Руководство для сельских пастырей
1907. Т. 2. № 18–34

Православное богослужение отличается всеобъемлющим характером: запросы, тревоги и волнения верующей души, нужды общехристианского характера находят здесь глубокое и художественное выражение в боговдохновенных псалмах, гимнах и молитвах. В этом и главное условие объединяющего характера православного богослужения, так как оно касается общих всем нам струн верующей души, ее нужд и запросов. Говоря так о богослужении, разумеем не только службы круга суточного, но и чины требника.

Кроме нужд, общих всем христианам, как у отдельных христиан, так и у целых групп, в различные моменты могут являться такие частные нужды, которые требуют нарочитого выражения, специальных, так сказать, молитвенных обращений¹ к Господу и святым Его, а иногда и целых отдельных чиноположений. В церковно-богослужебной практике Русской Церкви существует немало таких местных молений и даже целых чинов, которых не знает требник, и которые хотя не получили общего признания, но сохраняют местное значение. Так в некоторых епархиях, по примеру восточных церквей, в Великую субботу совершается таинство Елеосвящения; особенность его состоит в том, что оно совершается не над больными, а над здоровыми, присутствующими в храме. В некоторых северных губерниях, в „прощеный“ день, прощание пастыря с паствою совершается по определенному чину, с особыми, приуроченными ко дню прошениями молитвою. В московских приходах нередко приглашают священника для совершения обручения на дому у невесты, в день окончательного сговора брачующихся; при этом совершается особый чин обручения в разных, впрочем, редакциях². Немало встречается местных церковных обычаев и в наших южных епархиях; таковы, например, пассия, чин освящения кладбищ, освящения свеч, „печатание“ умерших и молитва при возливании на умершего елея, который сберегается после елеосвящения над больным до его смерти.

Предстоящий всероссийский собор, который не может не коснуться и нашей церковно-богослужебной практики, должен будет сказать свое авторитетное слово и об этих местных богослужебных чинах и вместе с тем, в случае их одобрения, ввиду того, что редакции таких местных молений различны, избрать из них более соответствующие своему назначению, более удачно составленные. Тем временем духовенство по епархиям должно бы заняться на страницах епархиальных органов приведением в известность, собиранием местных обычаев. Собранный таким образом материал через местных депутатов, членов предстоящего собора, мог бы быть представлен для окончательного суждения вниманию предстоящего собора. Одобренные и признанные собором местные чины в одной исправленной и дополненной редакции должны быть напечатаны, как местное (русское) дополнение к требнику.

Такая мера была бы полезна в двух отношениях: 1) она содействовала бы распространению некоторых чинов, а чрез них и благотворного воздействия на народ, по всей православной Руси; такое благотворное влияние могли бы оказывать, напр., пассия, чин Прощения пред Великим постом. 2) Та же мера внесла бы единство в местные обычаи; в настоящее время, при отсутствии в местных обычаях общих определенных руководств, замечается большое разнообразие в них (обычаях) даже в соседних приходах.

Заслуживает внимания предстоящего собора и другой, более частный, вопрос церковно-богослужебной практики.

Кроме местных обычаев и нужд, у каждого христианина бывают особые положения, свои частные личные нужды, радость, горе, в которых он прибегает с молитвою к Богу; и чем больше растет и осложняется наша общественная жизнь, влияющая на жизнь частную, тем разнообразнее и сложнее мотивы и поводы, в которых христианин обращается за помощью к Богу; посредником в такой молитве он просит быть священника. В таких случаях православный человек любит совершать молебное пение. У святых мощей, чудотворных икон перебывают десятки тысяч богомольцев; месяцами, а иногда и годами, собирается скудная лепта на то, чтобы иметь возможность побывать у мощей угодника, помолиться, отговеть и непременно совершить молебен. Каждому священнику, а особенно тем из нас, которые свой пастырский труд несут у знаменитых святынь, приходилось наблюдать, какую массу нужд самых разнородных несет к святыне православный народ и ищет себе удовлетворения, утешения и отрады в молебне. Записки, какие подаются на молебны, нередко поражают своею наивностью, непосредственной простотою, безысходным горем. Встречались пишущему эти строки молебные записки на такие темы: „от соблазна“, „чтоб муж не бил“, „за коровы“, „за огород“, „против запоя“ и др. – „За коровы“ – как будто наивно, а на самом деле сколько трагизма оказалось в двух этих словах. Все состояние и источник содержания бедной женщины составляли две коровы, и вдруг они перестали давать молоко – прекратился единственный источник пропитания для вдовой семьи, и вот свою нужду она стремится излить в молитве к Богу.

„Среди русского народа широко распространено верование, что тот или другой святой является преимущественным помощником и ходатаем за нас пред Богом в каких-нибудь известных и определенных случаях – болезнях, несчастиях и нуждах. В силу этого верования, народ обращается преимущественно к одним святым с молитвами об исцелении болезней, к другим – об избавлении от известных бед и несчастий; к одним он прибегает в нуждах телесных и духовных; других считает нарочитыми покровителями известной отрасли человеческой деятельности и т.п. В этом случае земная жизнь того или другого святого является основанием, почему к нему именно обращаются с молитвами о помощи в известном случае³. В народе весьма распространено „сказание, каким святым каковые благодати во исцелении от Бога даны и когда память их“.

Молебные пения ко святым построены все по одному общему типу, и в них нет прямого отношения к настроению, горю, нужде молящегося. В самом деле, слушая молебен, можно ли сказать, о чем молится тот, кто просил отслужить его? А между тем молитвенное настроение еще выше поднималось бы у молящегося, если бы он слышал, что Церковь не пренебрегла и его личным, собственным горем, радостью или нуждою. В болезнях, напр., народ обращается к разным святым, но, по нашим наблюдениям, особенное впечатление производит на молящегося больного, если к молебному пению святому присоединяются прошения из молебна об исцелении недужных. Этим стремлением стать ближе к нужде и состоянию молящегося, думаем, объясняется широкое распространение на Юго-Западе молебных прошений из униатского требника. Прошений такого частного характера на необъятном пространстве православной Руси существует не мало; весьма важно было бы все их собрать, исправить, объединить и напечатать. Этим достигалось бы и то, что эта область религиозной жизни народа была бы очищена от примеси суеверий и предрассудков.

Предстоящий собор должен бы заняться составлением новых прошений и молитв по самым разнообразным случаям в жизни православных христиан, – разумеется, по тем случаям, которых не предвидит наш требник. Что это возможно и что это может входить в компетенцию собора, видно хотя бы из того, что в одной из предсоборных комиссий было составлено несколько (примерных) отлучений от Церкви сектантов и еретиков для произнесения их в храмах. Есть несчастия на Руси, которые приобрели эпидемический характер, но доселе не нашли себе надлежащего выражения в церковных молитвах. Расстройство семьи и семейных начал, пьянство приняли у нас грандиозные размеры, – это главнейшие поводы, по которым обращаются к священнику обиженные и униженные с просьбой отслужить молебен. Для пастырей было бы весьма полезно иметь молитвы и прошения, в которых нашло бы себе выражение горе обездоленных, помощи Божией требующих; пусть эти последние имеют возможность в храме со священником выплакать свое горе и испросить помощи у Бога.

Трудно пересказать, а тем более трудно предвидеть все случаи в жизни, в которых обращаются к священнику за молитвой в доме ли просителей, или же в храме. При поразительной смене событий в русской жизни, священнику немало может встретиться и в общественной жизни таких явлений, на которые он должен ответить молитвой и притом молитвой не своей личной, а общественной, при народе. Не следовало ли бы расширить право священника в таких случаях своими слабыми устами, при помощи Божией, выразить вслух общее настроение и общее желание в прошении к Богу или молитве? О покойном о. Рождественском, так много потрудившемся над отрезвлением петербургских рабочих, очевидцы рассказывают, что он тысячам трезвенников, давшим обет воздержания от вина, совершал молебны, читал при этом молитвы и прошения, им самим составленные, и они производили на молящихся сильное впечатление, потрясали души, вызывали слезы. Как смотреть на это явление, – допустимо ли оно и в каких пределах? Вопрос важный, заслуживающий самого серьезного внимания…

Священник В. Пестряков

(Набросок с натуры)

– Я так и знал… Так и знал… Как только увидел ваше лицо, ваш взгляд, так сейчас же и понял – быть оскорблениям. Знаю уже таких… Присмотрелся… И вы, конечно, думали обидеть меня? сделать мне больно? Но вот что скажу я вам: оскорбить вы меня оскорбили, но больно сделать мне не могли. Да… Я уже так привык к этим оскорблениям, так привык, что и не чувствую от них боли. Закалился…

О. Василий повернулся к окну и уставился глазами в черное звездное небо.

В грязном купе третьего класса кроме о. Василия было еще три человека. На верхних скамьях усталым, мертвым сном спали два мужика.

– Тра-та-тах… Тра-та-тах… – гремел вагон, покачиваясь то в одну, то в другую сторону. В такт с вагоном покачивались и сонные тела мужиков, и можно было подумать, что они совсем неживые. Только когда раздавался пронзительный свисток локомотива, или поезд останавливался на разъездах, мужики чуть-чуть приподнимались и иногда сквозь сон спрашивали:

– А? Што?

И сейчас же опять грузно опускались и начинали громко храпеть.

В углу на нижней скамье против о. Василия сидел молодой человек лет двадцати трех в высокой бараньей шапке и ватном чистом пальто. Лицо у молодого человека было интеллигентное, нервное и бледное. Из-под тонких, дугообразных бровей зорко смотрели маленькие, острые и блестящие глаза и как бы фиксировали о. Василия.

– А он сильно говорит, – думал молодой человек об о. Василии и хотел было что-то сказать, но о. Василий быстрым движением повернулся к нему от окна и продолжал:

– Когда-то раньше… Виноват… Когда-то раньше и мне было больно от этих оскорблений. Очень было больно. Случалось даже, что от боли своей – как это ни странно и ни дико – от боли я забывал и о священстве своем, озлоблялся на все вокруг, на себя переставал походить. Знаете? Иногда случалось, что мне хотелось нарочно выставить себя на оскорбления, на позор. Бейте, мол, бейте. Издевайтесь. Но тогда, – думал я, – тогда я уже и на деле буду таким, каким вы меня на словах представляете. Я паразит? пиявка? враг народный? Хорошо. Бейте. Но знайте, что я и буду таким, каким вы хотите. Буду паразитом, пиявкой. Да. Сниму с себя рясу и тогда… увидим.

О. Василий бросил взгляд на мужиков.

Они спали, и тела их покачивались, как мертвые.

– Бейте, думалось мне иногда раньше. Я буду только радоваться. Зло буду радоваться, потому что я буду мстить. Вот как! Вот что может быть от ваших оскорблений! Они человека бесчеловечным делают, в исступление его приводят; они погубить человека могут. И только Бог, милость Его, благодать спасают. Я, конечно, всегда гнал от себя безумные, дикие мысли и желания, боролся с ними, подавлял их. Но они были. Робко, воровски они в душу входили. Это факт. Мимолетный, может быть, но факт. И, согласитесь, естественный. Ведь да? да?

– Позвольте, – возразил собеседник: – это было бы естественно, если бы вас оскорбляли незаслуженно, беспричинно…

Лицо молодого человека чуть-чуть насмешливо улыбалось, а тон у него был такой, как будто каждое его слово становилось достоянием истории.

– А заслуженно это делается? – вспыхнул о. Василий! – по прич… по достаточным основаниям? Ну, скажите по совести, положа руку на сердце, – скажите: я враг народный? Боже, как это смело! Как это страшно смело! Враг народный!... Но что же? Я, как хулиган, хожу по своей деревне с дубиной и бью всякого, кто говорит о народном благе, народном счастье? Не желаю я народу хорошего житья, достатка? Не хочу, чтобы вот эти мужики сытно ели, жили в просторных и светлых домах, хорошо и красиво одевались, были образованными, трезвыми? Не хочу я этого? Почему вы думаете, почему вы можете думать, что я этого не хочу? Вы видите душу мою? Сердце мое видите?... Вы смеетесь… Но почему вы подозреваете мою искренность? Если вы не верите мне только потому, что не хотите, то ведь и я вам могу не поверить, и я вам могу сказать: все, что вы ни говорите о своей любви к народу, – все это ложь, фальшь. Вы не друг, а враг народный, и до народа вам столько же дела, сколько до прошлогоднего снега. Вы знаете только себя. Свои только цели преследуете. Да. И я могу сказать…

– Но видите ли, – улыбнулся своей насмешливой улыбкой собеседник: – деятельность-то ваша говорит не в вашу…

– Деятельность? А какая моя деятельность? Вы знаете? Вся моя деятельность в том, что я учу, проповедую: „не нужно делать зла, нужно делать только добро“. Богослужением, словом, жизнью я проповедую это. Я говорю, всю жизнь вкладываю в то, чтобы люди, вот эти темные люди были добрыми, хорошими. Видите? Я, очевидно, служу культуре. Высшей, духовной культуре, без которой невозможна никакая другая культура. Народный враг! Конечно, конечно, я никого не учу добиваться счастья дурными средствами. Конечно, я никого не учу бить, жечь и грабить. И именно потому, что это зло, что это портит душу, подавляет в ней лучшее, благородное, потому что это деморализует, развращает. Коротко говоря – потому, что это некультурно… Опять смеетесь? Хорошо, хорошо… Только я вам вот что скажу. Я проповедую в деревне по-своему, проповедую добро в целях и средствах, и видите, что из этого получается? Вот рядом с вами мои ученики, мои питомцы. Не мои лично, а вообще – церковные. Учившиеся только в церкви и около нее. Мы с вами сидим рядом с ними и ничего не боимся. Мы спокойны. У вас есть револьвер? Нет? У меня тоже нет. Видите? Положим, они сейчас спят, но они проснутся, а мы все же будем спокойны. Мы знаем, что это люди, а не звери, что им совсем не чужда культура и что к нашим добрым целям они могут идти с нами рука об руку, как братья. Да. А скажите, что бы могло быть без моей, без нашей христианской проповеди? Что было бы, если бы мы прекратили свою проповедь добра, мира и любви и стали бы говорить: бейте, жгите. Знаете что? Вот что: мы с вами дрожали бы за свой костюм, за свою жизнь. Мы с вами сидели бы здесь и все время держались бы за револьвер. Мы имели бы дело с варварами, с дикарями. Может быть, тогда мы и не ездили бы по железным дорогам. Слышали? В некоторых местах крестьяне останавливали поезда, разрушали рельсы и прочее. Это культурно? А теперь вот послушайте, что было у меня в деревне, где я служу. Когда стали распространяться в народе все эти прокламации с обещаниями всяческих благ, что начали было поговаривать мужики? Знаете вы? Смотрите: вот это лучшая моя ряса. Видите? Она вся выцвела, в пятнах. А мужики говорили мне:

– Уж больно нарядно. Все из фабрики. Зря шибко барствуете. Собрать бы со всех бар всякие эти наряды да нам на онучи.

И поверьте, после первых вспышек нашей революции я немалое время принужден был ходить почти в лохмотьях. На каникулы приезжали из города дети, и все мы боялись хоть чем-нибудь обращать на себя внимание крестьян во внешности. Один сын только что поступил в семинарию. Сделали ему кое-какую форму. Всего-то стоит одиннадцать с чем-то рублей. Но синие канты, светлые пуговицы – все это, конечно, занимало мальчишку. Но разве он мог одеться в форму в деревне? Боже сохрани! Это было страшно… Интересно, как бы чувствовали себя в деревне разные эти цилиндры да бобровые воротники… Уверяю вас, мы стеснялись готовить что-нибудь получше на кухне. А вдруг увидят? Вдруг увидят жареную телятину или баранину, не особенно постную? Ведь это раздражает. Не потому, что этого у мужиков нет, а потому, что этого не должно быть у священника. У священника ровно ничего не должно быть. Священник все должен отдавать другим. Так писалось в прокламациях. А мужики прокламации читали. Да. Такую пору мы пережили в деревне… Но я вам не все еще рассказал. Главного не рассказал. Один мужик говорит мне раз:

– Сколько ты за сына-то платишь в семинарии?

– Семьдесят рублей, – говорю.

– Семьдесят рублей! – ахнул мужик: – ведь это две коровы! А вот с нас берешь шестьдесят копеек за обедню и прочее такое. Брал бы по двугривенному, а сына-то не учил бы. Зачем это? Грамоте знает, – и ладно. Обедню прочитать может, – вот нам и поп. Какая там еще семинария?

Слышите, молодой человек? Сына-то, говорит, не учил бы. Знал бы грамоту, – вот нам и образованный. Культурно это?

– А зачем, – говорит еще мужик: – газету выписываешь? Вон она, бают, шесть рублев стоит. Целая овца. А что в ней, в газетине-то этой… Так только… Для ради своего удовольствия.

А? Каково, молодой человек? Вы требуете, чтобы я во всем стоял с веком наравне, а мне мужики даже дешевой газетки не дают читать. Почему не дают? Да вы же требуете от них. Вы требуете, чтобы мужики грабили и жгли все, что есть в деревне более или менее культурного, чтобы они гнали от себя все, что служит их образованию и просвещению, а прежде всего ополчались бы на „попа“, ибо „поп“ враг народный, паразит… Да… И мне долгое время приходилось стесняться книг и газет. Что, если бы и всем так пришлось? И в городах, и в редакциях? Пожалуй, многим и многое бы в другом свете представилось! Многие бы, пожалуй, сказали, что для того, чтобы подняться на высшую ступень культуры, вовсе не нужно стараться сделать народ некультурным. А меня, вот, за то, что я держусь такого убеждения, все считают долгом поносить, оскорблять. Ну, и что же? Бейте. Бейте. Уже привык. Обтерпелся… Вот, и сейчас на вокзале. Сижу в третьем классе, спрашиваю соседа мужика, куда он едет. Мужик говорит, что в Сибирь. Я рассказываю ему, как ездили в Сибирь мужики из села, где служу я, какие места там находили, как устраивались и подобн… Проходят мимо, направляясь к залу второго класса, два гимназиста. Один – рослый такой, – элегантный, в золотом пенсне, с лихо закрученными усами – говорит другому, тоже нарядному и красивому. – Вон, – говорит, – долговолосый… – Народ на евреев натравляет. Да. Ну, что же, думаю себе. Бейте, мол, бейте… Смотрю, напротив меня сидит какой-то священник. Вгляделся – мой портрет. Такая же ряса, такой же серый, печальный и согбенный и смотрит на меня такими спокойными, уже застывшими на выражении скорби глазами. Видно было, что и он такой же гонимый, но обтерпевшийся, как и я.

– Да и не все ли мы такие? – пришла мне в голову мысль.

И показалось мне, что от мысли этой я буду еще равнодушнее ко всем этим оскорблениям и нападкам.

– На людях, мол, и смерть красна.

Встал и ради любопытства заглянул в зал второго класса. Здесь было совсем не так, как в третьем классе. Мужиков не было. Публика все чистая, опрятная, одетая красиво. Блестящие господа, дамы, студенты в великолепных синих мундирах прохаживались по залу, мужчины курили хороший табак, сигары, непринужденно разговаривали. Многие из пассажиров сидели за столом и, закрыв грудь белоснежными салфетками, ели что-то вкусное и ароматное. Конечно, я не знаю, что именно, но во всяком случае не баранину по три с половиной копейки за фунт. И там и здесь в руках пассажиров были только что полученные на станции столичные газеты, иллюстрированные юмористические журналы по 25 коп. номер, и никто никого не стеснялся. Все чувствовали себя бодро и весело. Я, тихо ступая, прошелся по залу. От моей худой рясы и свалявшихся в дороге волос все как будто брезгливо сторонились. Я чувствовал на себе насмешливые взгляды и все ждал каких-нибудь ядовитых слов, ждал с покорностью, совершенно готовый ко всему. Да. Ко всему. Пусть, мол, их пусть… Все в руках Господа… А я уж… я потерплю.

– Тра-та-тах… Тра-та-тах… – гремел вагон. Мужики храпели и все покачивались, как неживые. Заправленная в разбитый фонарь свеча догорала и порывисто вспыхивала. Оба собеседника неподвижными глазами смотрели на нее и молчали.

– А поздно уже? – спросил о. Василий: – как вы думаете!

Собеседник зажег спичку и посмотрел на часы.

– Половина четвертого.

– Вот как уже! Это, пожалуй, пора и соснуть немного.

– Да не мешает.

Молодой человек вынул портсигар и предложил о. Василию покурить.

– Благодарю вас. Я не курю.

Молодой человек конфузливо крякнул.

– Вот освежиться немного надо, – проговорил о. Василий и вышел на площадку вагона.

Когда он вернулся, молодой человек уже лежал на своей скамье спиной к скамье о. Василия.

– Уже? – тихо спросил о. Василий.

Ответа не было.

Но молодой человек не спал. Его прежние собственные думы во многих местах путались с мыслями о. Василия, и ему было досадно.

А о. Василий уже не думал о нанесенных ему оскорблениях, а, лежа на своей скамье, во второй, в третий раз высчитывал, можно ли будет в губернском городе заказать сыну пальто и купить домой ребятишкам обуви, если смотритель пансиона не согласится еще месяца два подождать десять рублей за содержание сына.

– О, Господи! – глубоко вздохнул о. Василий.

– Фарисействует, – мелькнула было мысль в голове молодого человека, но сейчас же эта мысль показалась ему нехорошей, он почувствовал себя как-то неловко и стал поправлять свою подушку.

Николай К-в

Тяжел был для России истекший год. Революционная волна с яростью ринулась на нашу несчастную родину, захватила ее и начала жестоко бить о подводные камни в безбрежном море лукавых обещаний и несбыточных надежд.

К прискорбию, надо признать, что революционное движение отразилось и на некоторой части духовенства. Епархиальные съезды прошлого года отмечаются исключительно нервною приподнятостью депутатов, выбранных, в большинстве случаев, из так называемой передовой или прогрессивной части духовенства, а постановления, выработанные на съездах, носят весьма заметную, своеобразную печать свободолюбивого духа времени. Как продиктованные бурно вскипевшим чувством недовольства существующими епархиальными порядками и не пропущенные через фильтр холодного рассудка, эти постановления охарактеризовались малой приспособленностью к обстоятельствам и условиям наличной действительности. В стремлении „раскрепоститься“, депутаты совсем забыли вообще о формах ограничения, которым подчинено несовершенное бытие, и выносили свои резолюции, созерцая людей в том их состоянии, когда, по достижении совершенства, люди освободятся от обязательств принудительного внешнего закона и станут свободно, без принуждения, творить добро и ему одному поклоняться. „Не хотим над собою начальственной опеки, не нуждаемся и в указаниях буквы закона; мы – сами себе закон“, – вот основной и общий мотив симфоний, или верней – какофоний, разыгранных на прошлогодних епархиальных съездах, – по крайней мере, на большинстве из них.

Не закрывая глаз пред этой печальной действительностью с ее мрачными сторонами, не будем намеренно удалять с поля зрения, а остановим внимание и на светлых точках, рассыпанных по сумрачному фону картины; если внимательнее поприсмотреться к картине, то таких светлых точек найдется немало, и они, взятые вместе, значительно сгладят первоначальное горькое впечатление от тяжелой картины нестроений среди тех, которые должны были бы ревновать о поддержании порядка в своей среде особенно в то время, когда вокруг все зыблется, мятется и приходит в разрушение. Мы не намерены обозревать всех проявлений доброго духа порядка и созидательной деятельности в среде духовенства за истекший год; мы остановимся на одном факте, которому нельзя не придать большого значения. Это – личные беседы харьковского архиепископа Арсения с депутатами, съехавшимися в Харьков на общеепархиальный съезд в сентябре месяце 1906г.⁴

В страдные дни лихолетья естественно лицам, служащим одному и тому же делу, теснее сближаться друг с другом, совместно выяснить трудные положения и в общем единении почерпать силу противостать врагу. Связь пастырей с епископом должна в это время стать особенно живою. При этой связи епископ, как кормчий в бурю, управляет церковным кораблем и ведет его вперед смело и безбоязненно, так как, сам, зная путь, не сомневается в верности соработников, готовых вовремя принять меры предосторожности против аварий и произвести необходимые исправления в случае порчи отдельных частей корабля. В союзе живого единения епископ и пастыри, при помощи Божией, успешно исполняют дело свое и, спасаясь сами, спасают и души верующих.

Харьковский архиепископ имел шесть собеседований с депутатами съезда в промежуток от 3 по 10 сентября. Он заблаговременно наметил ряд вопросов, по которым захотел обменяться мыслями с приезжим духовенством, к которому присоединились лица из городского духовенства, а также и некоторые из светских лиц. Беседы велись в вечерние часы, так как утром депутаты были заняты очередными делами съезда. Местом для собеседований избрана была домашняя церковь архиепископа; иконостас церкви в продолжение беседы закрывался завесою.

Беседы имели оживленный характер. Это объясняется тем, что они касались вопросов современности, близкой каждому депутату съезда, а также и тем, что архиепископ сумел освободить собеседников от излишней в данном случае официальности, явившись перед сельскими пастырями не столько в образе начальника и администратора, сколько в образе отца, почитаемого и любимого детьми. Вообще надо сказать, на читателя производят самое отрадное впечатление полные святой простоты и взаимного доверия отношения харьковского владыки и депутатов съезда. Когда депутаты явились в последний раз к преосвященному, чтобы, по окончании съезда, выразить „сыновнее чувство признательности и благодарности за ту любовь и заботу, которыми были проникнуты беседы, обращенные к духовенству, и за глубоконазидательное утешение, вынесенное из серии собеседований по общим важнейшим вопросам из жизни духовенства“ (стр. 156), владыка ответил, что со своей стороны он не нашел ничего предосудительного в деяниях депутатов съезда и нежелательного в их постановлениях, – а что было неудобно в беседах, прибавил прямодушный архипастырь, я сейчас же останавливал (ibid.). Последнее уже потому одному не могло больно задевать самолюбия, что исходило от архипастыря – старца, умудренного житейским опытом и, притом, заявившего себя тою добротою и попечительностью в отношении к духовенству, которая превосходила самые смелые ожидания⁵.

Беседы начались с обмена мыслями по поводу известного письма митрополита Антония касательно участия духовенства в политической деятельности⁶. Может ли духовенство примкнуть к одной из правых партий, или лучше ему оставаться беспартийным, разделяя однако же идеалы тех политических деятелей, которые не отрицаются царя православного, веры истинной и крепко стоят за целость отечества? – Голоса присутствующих разделились. Одни доказывали необходимость для духовенства присоединиться к той или иной партии и, в частности, – к Русскому Собранию⁷, а другие стояли за беспартийность и видели в этом залог успеха участия духовенства вообще в устроении государственного дела. – „Вы знаете“, сказал владыка, когда окончился обмен мыслей между присутствующими: „я сам состою членом Русского Собрания. Но, вполне сочувствуя благим целям Собрания, я убежден, что задача духовенства всем сердцем принадлежать к союзу Христову. Духовенству всего более приличествует беспартийность⁸; оно не должно преследовать каких-либо целей; его цели должны быть общегосударственными, общехристианскими. Это скорее послужит верным залогом успеха на поле общественной деятельности. Вообще же ему нужно быть „мудрым яко змии и целым якоже голубие“. Своим авторитетом, жизнью и примером духовенство должно побуждать прихожан жить также по-христиански. „Ибо такова есть воля Божия“, говорит св. апостол: чтобы мы, делая добро, заграждали уста невежеству безумных людей, как свободные: не как употребляющие свободу для прикрытия зла, но как рабы Божии (1Пет.2:15–16). Во имя любви к Богу, во имя правды Христовой, мы должны выбирать лучших людей и в члены Государственной Думы. Внушая другим, мы и сами должны подавать свой голос только за тех, кто предан вере, царю и отечеству, кто по своей жизни – добрый христианин и хороший гражданин, кто одушевлен любовию и готов служить миру, порядку и благоустроению родины“. Возможно, что придется нам и пострадать за свои убеждения и активное участие в политической жизни нашего отечества. Но что делать?! Будем помнить, что терпение благочестивого не останется тщетным“ (Сир.16:14), и что вся летопись земли нашей полна подвигов многих и многих достопамятных служителей алтаря Господня“ (стр. 25–26)⁹.

Вопрос о введении выборного начала, поднятый одним из депутатов съезда, вызвал со стороны преосв. Арсения следующие разъяснения. „На выборное начало возлагают теперь почему-то большие надежды. Это начало кладут в основание оживления деятельности приходского духовенства. Исходя из того положения, что отличительною чертою Православной Церкви является соборность, сторонники выборного начала убеждены, что оно есть именно необходимый и естественный результат соборности… Добрые стороны выборного начала неоспоримы. По идее выборное лицо должно быть, как говорится, на своем месте. И в умственном, и в нравственном и в других отношениях оно должно вполне соответствовать должности, на которую избрано. Но в том-то и беда, что нередко получается – идея сама по себе, а осуществление ее само по себе… Выборное начало введено было повсеместно в России около 1870 года. Составлены были тогда и надлежащие правила. Однако, в полном виде не долго существовало оно. Уже в 1881г. издан был указ Св. Синода, коим предоставлено было право епархиальным архиереям избирать благочинных „по личному внимательному своему выбору“. С тех пор выборное начало значительно сократилось. Что за причины были этого сокращения? Да несомненно, главнейшей причиной был именно выбор малодостойных и даже вовсе недостойных кандидатов… А можно ли в настоящее время дать право прихожанам выбирать себе священника? Едва ли. Пастыри могут очутиться в таких условиях, что созидательная работа на пользу Церкви будет для них весьма затруднительна… Лично я не противник выборного начала. Как сами видите, участники настоящего собрания являются не одни о.о. благочинные, но и выборные. Готов я и на будущее время, в потребных случаях, удовлетворять желание духовенства иметь выборных. Но провести это начало повсюду невозможно, по крайней мере – до всероссийского собора… Не будем забывать, что при выборном начале избранными часто оказываются, повторяю, лица совсем малодостойные. Мне кажется, что обдуманность, осторожность, а не выборное начало, скорее могут принести пользу (стр. 30–31).

Обсуждение мер к устранению недостатков в богослужении, замечаемых по разным местам Харьковской епархии, привело собеседников к принципиальному заключению о настоятельной необходимости держаться определенного порядка в церковных службах и внимательно следить за их благообразием. „Я вообще не сторонник отступлений от устава“, сказал владыка, „и прошу о.о. благочинных подать пример и наблюдать, чтобы духовенство совершало богослужения по уставу. Если же, ввиду слабости человеческой, допустимы сокращения (если без сокращения нельзя уже обойтись, стр. 81), то они должны быть непременно с ведома настоятеля, а не по желанию о.о. диаконов или псаломщиков, и ни в каком случае не искажать смысла устава и характера богослужения“ (стр. 76). Небрежность и беспорядки при наших службах являются одной из причин уклонения православных в раскол и сектантство, где богослужения совершаются гораздо строже, чем у нас, а также являются немаловажным тормозом к переходу раскольников и сектантов в лоно Православной Церкви (стр. 87).

Сделав несколько замечаний по части недостатков в чтении (поспешность и неразборчивость) и настаивая на осмысленности и выразительности чтения, при каковых служба обращается для богомольцев не в тяжесть, а в высокое духовное наслаждение (стр. 76 и 78), владыка перешел к вопросу о лучшей постановке пения в церквах. „Продолжаю держаться прежнего убеждения, сказал он: что нужно принять все меры к тому, чтобы развивалось у нас пение именно обиходное. Последнее, мне кажется, имеет преимущество пред вычурным партесным пением. Стройно исполненное, наше простое обиходное пение гораздо трогательнее и несравненно лучше располагает душу присутствующих в храме к молитве, более умиляет их, чем пение партесное с несоответствующими характеру православного богослужения мотивами… О.о. благочинные должны следить, чтобы руководители сельских хоров не брали примера, как это нередко бывает, с плохих городских регентов. Нужно усваивать приемы только хороших регентов“ (стр. 78–79).

Большого внимания требует теперь от пастыря церковная проповедь. К проповеди надо усердно готовиться. „Заранее или накануне праздничного дня“, говорит владыка, „священник должен прочитать Евангелие или историю праздника и дать себе отчет, что́ именно он хочет сказать в церкви; ему необходимо наметить главные пункты проповеди и все тщательно продумать. Я до сих пор сам“, прибавил владыка, „всегда готовлюсь к произношению проповеди, пишу программу слова, стараюсь воспроизвести ее, повторяю намеченные пункты“ (стр. 88). Рассматривая причины, которыми отговариваются некоторые пастыри, когда их спрашивают, почему они не произносят поучений, владыка нашел эти причины не основательными. Указывают, напр., что народ предпочитает концерты проповедям, и как только вместо концерта начнется проповедь, народ уходит из храма. „Печально, сказал на это владыка, „но мне кажется, что хорошую проповедь народ выслушает с неменьшим вниманием, как и концерт“. Нередко, далее, причиною отсутствия проповеди за богослужением служит необходимость младшему священнику иметь согласие на проповедание от настоятеля, а бывают и такие факты, что младший хочет произнести проповедь, а настоятель ему не дозволяет. „Прискорбно“, ответил владыка: „что доселе встречаются еще примеры несогласия между священнослужителями. Во всяком случае, самолюбие младших священников нисколько не пострадает, если им придется испросить согласия на проповедь у настоятеля. Неприятностей не должно быть. Священники, если их несколько при храме, могут условиться, кому и в какое время проповедовать. Старшие и получившие высшее, сравнительно и с другими иереями, образование должны руководить младшими и малообразованными. Но, конечно, о.о. настоятели не должны злоупотреблять своими правами. Нужно всегда поддерживать братские отношения и всячески стараться, чтобы раздоры не мешали святому делу проповеди“. Цензура, говорят еще, является формой, отягчающей совесть проповедника; это своего рода трибунал, устрашающий многих проповедников. – „Едва ли справедливо“, возразил на это владыка, „представлять себе цензуру в виде трибунала. Не следует забывать прежде всего, что цензуре подлежат собственно так называемые очередные проповеди, которые должны быть особенно тщательно отделаны. Что же касается других проповедей, то они не представляются цензору. Но о.о. настоятели обязаны тщательно наблюдать, чтобы все проповеди отличались добрым направлением. Не всегда и не все можно произносить с церковной кафедры; бывают проповеди слишком длинные, тягучие, маложизненные. Бывают, к сожалению, и такие проповеди, в которых проводят взгляды нежелательные. Нельзя же пропускать такие проповеди без предварительного цензорского или настоятельского просмотра“ (стр. 88–90). „От всей души желаю“, закончил владыка, „чтобы проповедничество процветало у нас в епархии. Пусть пастыри Церкви пользуются каждым благоприятным случаем, чтобы сказать своим духовным чадам простое, благочестивое слово, приготовляя из них добрых христиан и честных граждан“ (стр. 91).

При рассуждении о том, чем лучше достигается забота о поднятии падающей в последнее время церковной дисциплины среди прихожан, владыка настаивал на применении строгих мер взыскания к упорным нарушителям церковных правил, не останавливаясь даже пред лишением на время трапезы Господней. „Пастыри обязаны, сказал владыка, „действовать властно на волю своих духовных чад. К числу мер взыскания, доступных священнику, соответственно характера его служения, должно отнести, прежде всего, пастырские внушения. Замечая распространение какого-либо порока среди прихожан, пастырь должен вовремя явиться с духовным врачевством и нещадно (Тит.1:13), со всяким повелением (Тит.2:15) обличать уклоняющегося от истинного пути. Помните, что если пастырь, наблюдающий среди пасомых уклонения от здравой веры или распространение какого-либо порока, будет смотреть на это равнодушно, то он явится ослушником заветов Самого Спасителя (Мф.17:15–16)… Обличение согрешающих нужно делать, конечно, соразмеряясь со степенью виновности человека, и с осмотрительностью в выборе места и времени. – Если пастырь Церкви замечает, что словесное вразумление согрешающих его духовных чад не исправляет последних, то может употреблять и строгую меру воздействия, именно – может лишить на некоторое время трапезы Господней, т.е. не допустить их до причастия Тела и Крови Христовой. Но к этой мере пастырской попечительности можно прибегать только в исключительных случаях“ (стр. 97). Один из депутатов спросил владыку: можно ли допустить к причастию лицо, осужденное епархиальным начальством, ранее истечения положенного срока наказания, видя искреннее раскаяние впавшего в тяжкий грех? – Владыка ответил, что это можно сделать, но только непременно – с ведома епархиальной власти (стр. 98).

Н. Пальмов

(Окончание следует)

Христианская вера, прошедшая по земле, как величественный, могучий поток, чудно, внезапно разлитый невидимою рукою над странами мира, учит, что уже в самом акте творения Бог вложил отображение Своего вечного Духа в смертную природу человека и тем открыл как бесконечную любовь Свою, так и Божественную Свою силу. Движимый тою же любовью к падшему человеку, Бог дал миру Своего Сына. Это высочайшая степень любви, какую только можно себе представить. „Слово стало плотию“, и с этого мгновения всякая плоть прониклась Божественной жизнью, конечное вступило в общение с бесконечным, временное с вечным. Богочеловек возвысил до Себя того, кто живет впечатлениями минуты и часто является рабом своих страстей, сообщил ему высокое достоинство и свет вечной красоты. Облагодатствованный человек-христианин совершает свой жизненный путь, от рождения до смерти, с глубокой верой, что без воли Отца Небесного ничто не совершается в его жизни, как бы ни казалась эта жизнь малоценной в глазах людей. Сознание высокой ценности человеческой жизни и личности, которая, по выражению св. Афанасия, чрез воплощение Бога „обожилась“, глубокое убеждение, что Бог никогда не оставляет и возрожденного человека без Своего любвеобильного промышления, естественно наполняет сердце верующего самыми высокими чувствами. Вместе с св. Григорием Назианзиным христианин вправе сказать о себе: „я мал и в то же время велик, ничтожен и высок, смертен и бессмертен, земной и небесный! Я должен наследовать Христу и быть сыном Божиим и даже самим Богом“! И в этой высоте облагороженной во Христе человеческой природы лежит коренное начало и движущая сила, которые создали всю нашу цивилизацию, с ее высочайшими благами гуманности и свободы.

Христианское воззрение на жизнь человека и на отношение Творца к лучшему из Своих творений – человеку, под влиянием которого воспитались и воспитываются миллионы людей, не исключая гениев, мыслителей, поэтов и величайших ученых, является для современного человека, рвущегося точно в горячечном бреду к ничем несдерживаемой свободе, устаревшим и маложизненным. Гордый успехами своего знания, преувеличенно оценивающий слабые по существу свои силы, человек в самообольщении без Бога хочет стать богом и собственными усилиями думает ковать свое счастье, создать свою жизнь без всякого стороннего вмешательства. Для него кажется нестерпимым вмешательство в его жизнь даже Верховного Существа, являющегося, по его представлению, созданием старых народов, пережитком старого мира. И христианская религия, зовущая людей к поклонению Триединому Богу, к жизни под сенью Откровения и Церкви Христовой, – это, говорят в настоящее время, „старая песня“, когда-то сладко убаюкивавшая детство народов, но устарелые напевы которой не могут уже усыплять взрослое человечество… Отношения человека к Богу должны определяться самим же человеком, вне всяких сторонних влияний, советов и указаний. Эти идеи, проникающие в такой или иной форме, с самыми разнообразными оттенками, в жизнь современного общества, постепенно производят разрушительное действие в области народных религиозных верований и, конечно, не дадут человеку счастье и внутренний мир. От них веет холодом могилы. „Старая“ колыбельная песня сменяется песнями плача, неутешного горя и могильными рыданиями человека, похоронившего в бурном потоке неверия, сомнения и разрушения лучшие движения и чаяния своей бессмертной души и оставшегося в одиночестве с душевною пустотой и тугами сердечными.

Такое именно непосредственное впечатление беспросветной тьмы получается после прочтения „Жизни человека“, написанной талантливым беллетристом для сцены. Л. Андреев хочет показать людям, что жизнь человека течет по какому-то случайному, трудно предугадываемому пути, мало зависимому от его личной воли, при полном равнодушии к его судьбе того Неведомого Существа, Которое, по учению христианства, своею любовью обнимает все человечество. Андреев почему-то отказывается назвать это могучее существо его настоящим именем – Богом, а называет „Неизвестным“. В одном месте Человек обращается к Неизвестному с такими словами: „Эй ты, как тебя там зовут: Рок, дьявол или жизнь, я бросаю тебе перчатку, зову тебя на бой! Малодушные люди преклоняются пред твоею загадочною властью… А я смел и силен и зову тебя на бой“ (239 стр.). В пьесе Андреева христианский Бог теряет Свои отличительные свойства и совершенства, которые в сознании человека представляются неотъемлемо присущими ему: в Нем нет ни любви и милосердия к страждущему человечеству, той любви, которая привела Богочеловека ради человека к Голгофе; ни грозной, карающей правды, одним лишь легким прикосновением к человеку приводящей его в трепет и страх. С полным равнодушием и беспристрастием взирает Неизвестный на людские страдания и скорби. Чтобы ярче оттенить безразличное отношение Его к горю человека, Л. Андреев мастерски рисует картину несчастий, обрушившихся на Человека, когда-то богатого, сильного, красивого и счастливого, а потом обедневшего и забытого всеми. Чаша его страданий переполнена болезнью сына. Положение безвыходное. И вот гордый человек сгибает колени и молится, но как молится? „Вот я молюсь, видишь Ты? Согнул старые колени, в прах разостлался пред Тобой, землю целую – видишь? Быть может, когда-нибудь я оскорбил Тебя, так Ты прости меня, прости… А если хочешь, если такая Твоя воля, накажи, но только сына моего оставь. Оставь, я прошу Тебя. Не о милосердии я Тебя прошу, не о жалости, нет – только о справедливости. Ты – старик и я ведь тоже старик. Ты скорее меня поймешь“… (271 стр.). Обольщенный надеждами, крепко и радостно уснул Человек. Тем ужаснее было его пробуждение: Сын умер… Обращаясь в угол, где равнодушно стоит Некто, Человек грозно говорит: „Ты женщину обидел, негодяй! Ты мальчика убил“!.. „Ты, я не знаю, кто ты, Бог, дьявол, рок или жизнь – я проклинаю тебя!“ Из уст обезумевшего от горя Человека слышатся ужасные проклятия. „Я проклинаю все, данное тобою“, говорит он, грозно протягивая руку к Неизвестному. Проклинаю день, в который я родился, проклинаю день, в который я умру. Проклинаю всю жизнь мою, радости и горе. Проклинаю себя!.. Проклинаю мое сердце, мою голову – и все бросаю назад в твое жестокое лицо, безумная судьба. Будь проклята, будь проклята во веки! И проклятием я побеждаю тебя. Что можешь еще сделать ты со мною?.. Бери мой труп, грызи его как собака, возись с ним в темноте – меня в нем нет“… (278 стр.). Картина при чтении производит удручающее впечатление. На сцене еще хуже… Сатанински гордый человек, в дни счастья не утруждавший, по его словам, слуха Неизвестного „ни славословиями, ни просьбами“, в минуты невзгод обращается с требованиями к Верховному Существу, стремится подчинить на служение себе Его могущество, волю…, не получает удовлетворения и, оскорбленный, разражается самыми грубыми и страшными проклятиями, которые нравственно порядочный человек не станет произносить даже по адресу своих врагов, как бы тяжко ни оскорбили его. Между тем, психология Человека вполне может быть понята нами, если мы всмотримся в слепоту нашего духа, в слабость и непостоянство воли, в силу необузданных страстей и в бездну той злобы, на какую способен человек, вычеркнувший из своей жизни и совести одно только слово: „Бог“, и поставивший в центре своей жизни и отношений к людям свое эгоистическое, животное „я“. Проклятие, ненависть и смерть всему тому, что служит помехою этому „я“, не подчиняется его капризам и велениям!..

„Неизвестный“ по внутренней сущности, Верховное Существо по внешнему образу называется в „Жизни человека“ – „Некто в сером“. Что значит это странное на первый взгляд название? Не случайно ли оно! Конечно, нет. Оно вполне уместно в художественном замысле автора. С каждым цветом мы привыкли соединять известные представления, которые и выражаем в обычном словоупотреблении. Белый цвет – символ невинности, чистоты; черный цвет – знак печали; розовый цвет – цвет юности, розовых надежд, не рассеянных еще жизненным опытом; красный цвет служит выражением ярких чувств, желаний и ясно выраженных стремлений… А серый цвет? Серые, не бьющие в глаза, малозаметные краски, серенькие лица, мимо которых пройдешь и сейчас же забудешь, – так в них все бледно и безжизненно. „Неизвестный“, „Некто“ и должен быть в сером и только в сером, так как это существо, по изображению Л. Андреева, лишено ярких внутренних движений и жизни; бесстрастно взирает оно на быстротечную жизнь человека с ее скорбями и радостями; его лицо неподвижно, серо и каменно; его голос – холодный, твердый, лишенный волнения и страсти; даже свет, где живет оно, также сер, однообразен, одноцветен и прозрачен.

М. Григоревский

(Окончание следует)

I.

Кто знавал Евгению Павловну молоденькой девушкой, только что вышедшей из епархиального училища, когда она, в качестве единственной баловницы-дочери, проживала на вольной волюшке у своего вдового родителя, о. Павла Зарецкого, – тот, наверное, не узнал бы ее сразу теперь, через пятнадцать лет, в лице матушки о. Алексея Кудряшева, священника маленького села „Пчелиной Заимки“. Время и житейские обстоятельства наложили свою неизгладимую печать на внешность и на внутренний душевный склад молодой женщины, изменив их до неузнаваемости.

Казалось бы, во всем местечке „Обрывах“, где много лет священствовал о. Павел Зарецкий, пользуясь расположением небольшого местного общества, не было девушки более жизнерадостной, свободолюбивой, как Евгения Павловна. Восемнадцатилетняя поповна Женя, благодаря своему милому, общительному характеру, бойкому недюжинному уму и привлекательной наружности, была положительно душою маленького кружка интеллигентной заводской молодежи, к которому иногда присоединялись молодые люди из ближних сел. Особенно оживлялась Женя и беззаботно пользовалась радостями молодой жизни в праздничное время, вроде святок, масляной, пасхи, когда заводская молодежь устраивала общие дружные развлечения и увеселения. Подвижная, умевшая отдаваться беззаветно всякому делу, черноокая красавица Женя играла не последнюю роль в придумывании и организации этих праздничных развлечений. Задумывалась ли когда-нибудь в это счастливое время беспечная по виду и жизнерадостная девушка глубоко и серьезно над своей будущей судьбой, строила ли на счет ее какие-нибудь положительные планы, – неизвестно; вернее будет предположить, что на первых порах, выпорхнув на волю из тесной школьной клетки, она, подобно птичке, просто и беззаветно упивалась счастьем здоровой светлой молодости.

Такое отношение к жизни со стороны Жени было вполне естественно, несмотря на ее природный недюжинный ум. Женская духовная школа не сообщила серьезного направления этому любознательному и светлому уму; а привольная, сытая жизнь у родителя, который не чаял души в своей единственной дочке и готов был доставить ей все доступные удовольствия, еще менее способствовала ее умственному пробуждению. Притом же, как назло, среди полуинтеллигентной заводской молодежи не нашлось ни одного человека, который сумел бы расшевелить в молодой душе высшие жизненные запросы, дать первый толчок физически расцветшей жизни к соответствующему духовному расцвету – развитию. Так, по воле судьбы, суждено было Евгении Павловне наивно и бессознательно подвигаться по проторенному жизненному пути к заурядной цели, какая ждала и ждет в жизни большинство девушек духовной среды. Судя по всему, можно было безошибочно предсказать, что теперешняя беспечная резвушка Жена рано или поздно превратится в заурядную матушку.

О. Павел Зарецкий, беззаветно любивший и баловавший без конца свою дочь, не мог и не думал с своей стороны сделать что-нибудь для изменения предстоящей жизненной судьбы Евгении Павловны. Правда, он не чуждался современных взглядов на жизнь и ее задачи, его нельзя было обвинить в тупом обскурантизме: знавал и видал о. Павел, как девушки другого положения, других общественных кругов устраивают по-новому свою жизнь, стремятся к высшему образованию, к самостоятельному труду… Но направить по тому же новому, широкому жизненному пути родное детище ему ни разу не приходило в голову. К чему, в самом деле, было без нужды тревожить молодой девичий ум дочери опасными и рискованными, на взгляд осторожного родителя, мечтаниями и житейскими планами? Девушка на его глазах всегда обнаруживала полное довольство своим положением и своей жизнью: ясно, – что не будет она роптать и тогда, когда устроится ее судьба обычным порядком. Променять, хотя и маленькое, но зато верное, благополучие на сомнительное и полное всяких опасений счастье, – казалось о. Павлу делом легкомысленным и совершенно не родительским. Бог с ней, – мирно и успокоительно думал о. Павел, любуясь на свою красавицу дочь, или слушая ее беспечную полудетскую болтовню: – грех было бы смущать и тревожить до времени эту ангельски-чистую, кристальную душу. Пусть отдохнет без забот после училищной жизни, заправится здоровьем, а там – видно будет, что делать. Не обойдут же достойные молодые люди из нашей духовной среды такой невесты, заканчивал, не без самодовольства, свою родительскую думу заботливый отец: придет время – явятся, и тогда избирай, дорогая дочка, свободно достойного спутника жизни по сердцу!..

II.

Родительские предположения, как и можно было ожидать, исполнились скоро. Не успела молодая девушка еще достаточно насладиться своей послешкольной свободой, как ее судьба была решена уже на всю жизнь. Представилась как раз выгодная и приличная партия в лице Алексея Иваныча Кудряшева, достойного, на взгляд родителя, жениха, окончившего полный курс семинарских наук. Безропотно, без рассуждений отнеслась Женя к решительному шагу в своей жизни, и в один прекрасный день превратилась в матушку глухого заброшенного села „Пчелиной Заимки“. Немного, всего каких-нибудь пятнадцать лет прошло с той поры, но какие резкие перемены произвела беспощадная суровая проза жизни с цветущей здоровьем и счастьем молодой девушкой! Когда-то чудные, глубокие, полные жизни, черные глаза Евгении Павловны приняли теперь покорное, как бы умоляющее, скорее – молитвенное выражение. Не осталось в этих чудных глазах и следов прежнего молодого задора и жизнерадостности. В поредевших, когда-то черных, как смоль, волосах пестреют седые пряди; на бледном, худом лице редко-редко заметна улыбка, обнаруживающая недостаток зубов; сгорбившийся несколько стан, отчего матушка кажется ниже прежнего роста; совсем скромное, теплое платье без претензии на моду – вот что по внешности являет теперь из себя прежняя красавица Женя! Покорностью, кроткой нотой звучит речь Евгении Павловны; в ее разговорах нет уже былого оживления, не просвечивают, как яркие огоньки, блестки молодого ума; безжизненно, словно по нужде, выжимая из себя каждое слово, ведет она теперь свою речь. Видно по всему, не даром и не легко достается жизнь матушке; невольно всякому, кто знал ее раньше в Обрывах, хочется найти разгадку и объяснение такой печальной, роковой перемены.

А между тем, эта самая перемена и настоящее положение в жизни лично самой матушке не кажутся как будто ни тягостными, ни роковыми. Она наружно умеет хранить спокойный, равнодушный вид, ни перед кем не выражая душевной пытки или недовольства жизнью. Когда кто-нибудь из прежних хороших знакомых, при случайной встрече с Евгенией Павловной, вздумает выразить ей свое сожаление и удивление по поводу резкой перемены в ее наружности, она чаще всего отвечает в таких случаях с холодной и равнодушной полуулыбкой одно и то же:

– Что же вас удивляет? Не все же быть молодой и беспечной, как раньше; годы и замужняя жизнь делают свое дело: поневоле изменишься и состаришься. Но, ведь, это же бывает со всеми, и пожаловаться мне не на что. Слава Богу, живем с мужем, как и прочие люди! Да и то сказать: с хозяйством и детьми, – а их у меня семеро, – думать о себе много не приходится. Живешь заботами о муже, о детях – вот, глядишь, время и занято…

Была ли в подобных словах матушки одна только правда, или она намеренно прикрывала ими от постороннего любопытного взора глубокие внутренние недочеты в своей жизни, – угадать было трудно. Но, судя по внешности, как слагалась жизнь Евгении Павловны, и в самом деле – во всем этом не было чего-нибудь необыкновенного, насильственного, чтобы совершилось вопреки ее воли и желания. И первое знакомство с Алексеем Ивановичем Кудряшевым, и последовавшее затем сватовство, и самая свадьба – все это произошло просто и обычным порядком. Вмешалась тут в дело и „счастливая“ случайность, как выражался о. Павел Зарецкий, было и родительское влияние, но принуждения не было.

Жених Евгении Павловны, только что окончивший курс, застенчивый, неуклюже-робкий семинарист Кудряшев появился в Обрывах летом чрез год по выходе Жени из епархиального училища. Он приходился братом недавно переведенному в местную больницу доктору и теперь приехал к нему погостить, отдохнуть на свободе после шестилетнего пребывания в семинарии. Братья Кудряшевы были круглые сироты, дети давно уже умершего бедного причетника; во время учения пришлось им близко узнать горькую сиротскую долю. Старший брат, благодаря своей личной энергии, сумел выбиться в доктора; Алексей Иваныч оказался более слабым, и должен был ограничиться семинарией, рассчитывая теперь на место священника.

– Сегодня я, Женя, совсем случайно познакомился у нашего доктора с новой личностью, удивительно прекрасным, достойным молодым человеком. Это для тебя, Женичка, должно быть приятной, интересной новостью: ты же невеста, и, кто знает, что скажет нам будущее… Представь себе, – забегаю сегодня к доктору на минутку и вдруг вижу незнакомого молодого человека. Поздоровались. Оказалось, это родной брат нашего доктора, зовут его Алексеем Ивановичем, и он только нынче кончил семинарию, а теперь будет жить лето у брата. Из разговоров с ним я сразу убедился, какой это славный, умный и притом не легкомысленный человек. Приехал он к нам еще недавно, третьего дня, и обещал мне побывать непременно у нас, продолжить начатое знакомство.

В таких чертах представил о. Павел своей дочери на первых же порах молодого Кудряшева; это были для девушки первые сведения об ее будущем женихе, которые невольно заставили ее мечтательно задуматься, пробудили в ней естественное любопытство и желание лично увидеть нового, интересного человека. Ждать долго не пришлось: Алексей Иваныч вместе с братом скоро сделал визит о. Павлу Зарецкому, своей скромностью и разговором еще более укрепив в батюшке лестное мнение о себе.

С той поры обычным порядком расширялось и крепло знакомство между молодыми людьми, приятное для Алексея Иваныча, и только интересное своей новизной для молодой девушки. По правде, для бойкой и отчасти светски-легкомысленной Жени многое не могло нравиться в молодом семинаристе: его застенчивость, слишком тяжеловесные взгляды и суждения, серьезные предметы его обычных разговоров. Но все же и сквозь грубоватую оболочку семинариста просвечивала порой молодая душа, и в угловатых, книжных речах сказывалось юное сердце: общая молодость сближала, таким образом, незаметно молодых людей, хотя и не пробудила прочного, глубокого чувства. И никто в Обрывах не удивлялся тому, что в ту же осень, когда Алексей Иваныч получил желанное место в Пчелиной Заимке, Евгения Павловна стала с ним под венец там же, в обрывинской церкви.

– Истинно Сам Бог устроил счастье моей дорогой Жене! – говорил ее вполне довольный родитель.

III.

Неприглядно началась молодая жизнь супругов Кудряшевых в глухом однопричтном селе. „Пчелиная Заимка“ больше напоминала кладбищенский погост, чем оживленное, средней руки, русское село: невысокая, потемневшая деревянная церковка, в саженях десяти от нее такой же невзрачный дом священника, где поселились Кудряшевы, да через дорогу два небольшие домика-избушки для псаломщика и просвирни, наконец, неуклюжего вида двухэтажное здание церковной школы – вот что представляло собою село, где пришлось знакомиться с прозой жизни мечтательной Жене. Между Обрывами и Заимкой была целая пропасть, и бедной Жене казалось, что ее молодое сердце оборвалось и сразу упало в эту темную пропасть. Молодая женщина поняла теперь только, какой она сделала решительный и необдуманный шаг, но возврата, казалось ей, не было. Главное, Алексей Иваныч, ее муж, теперь, когда осталась она с ним наедине и когда увидела она его в новом сане, в рясе и подряснике, представлялся ей совсем в другом свете, иным человеком, далеким, чужим, которого она только что не боялась.

Теплое светлое чувство и инстинктивная близость, зарождавшаяся, было, там в Обрывах, вместо того, чтобы крепнуть, развиваться, сделаться сознательными, теперь куда-то спрятались, если не исчезли совсем. Молодой о. Алексей с своей стороны еще помогал укрепляться этому отчуждению, хотя, конечно, ненамеренно. Он не считал нужным посвящать молодую женщину в свои пастырские дела, в свое служение, делая из этого для нее как бы некоторую запретную область, хозяином которой был только он один.

Так, с самого начала, по собственному недомыслию лишили себя молодые супруги самой плодотворной почвы для взаимного умственного и нравственного сближения. Оставалась еще у них область практических жизненных интересов да небогатое содержанием прожитое ими прошлое; но здесь было совсем мало оснований и поводов к тому, чтобы развиться между ними глубокому, серьезному чувству и выразиться взаимному пониманию. Не могли, на первых порах, занять молодую непрактическую матушку грубые хозяйственные интересы и заботы; и здесь о. Алексей, изведавший бедность и нужду, оставался один искренно заинтересованным лицом, скоро сделавшись практичным хозяином. И опять Евгении Павловне сама собою выпадала незавидная доля стоять в стороне и безучастно смотреть на непонятное для нее хозяйственное увлечение мужа.

И росло, таким образом, в сердце Евгении Павловны тяжелое чувство одиночества; сиротливой, покинутой сознавала она себя, и беспредметная тоска до слез больно мучила порой молодую душу, так и неизведавшую в жизни светлого, творческого чувства любви. Горько становилось молодой женщине из-за тех неудачных попыток, какие она делала с целью сближения с мужем, стараясь завести с ним простой разговор, вызвать его на откровенную сердечную беседу. Обыкновенно, ничего не получалось из всех ее стараний и усилий: разговор не клеился, выходил до смешного глупым, бессодержательным; Алексей Иваныч, с своей стороны, вовсе не показывал расположения к болтливости, задушевным речам. Заводили, бывало, они разговор, за чаем или за обедом, о прошлом, о школьных годах: рассказывала Евгения Павловна о какой-нибудь не любимой всеми классной даме, – как над ней издевались вострушки-воспитанницы, и тут же замечала скучающее выражение на лице Алексея Ивановича; он пробовал иногда рассказать про какую-нибудь проказу товарищей или про торжественный архиерейский приезд в семинарию, – и, в свою очередь, улавливал явную невнимательность, а иногда прямо скорбное выражение на лице матушки.

После такого неудачного начала супружеской жизни, трудно было ожидать светлого и радостного ее продолжения. Так оно и было на деле. Жизнь для молодой женщины стала казаться какой-то серой, однообразной дорогой, без конца тянущейся куда-то в темную, холодную даль.

„Хотя бы детей Господь дал!“ – мелькало иногда в голове молодой женщины инстинктивное желание, когда она особенно сильно сознавала свое одиночество: „все же была бы цель в жизни, было бы кого воспитывать, любить и ласково прижимать к материнскому сердцу“. Затаенное желание матушки, к ее великому утешению, исполнилось скоро: через два года родился здоровый, крепкий мальчик, который и в самом деле примирил с жизнью Евгению Павловну, заставил испытать материнское счастье. В этом святом, теплом, согревающем сердце, чувстве открылся для молодой женщины новый, радостный мир; оно же соединило, сблизило ее с о. Алексеем особенной нравственной связью, как с родителем ее дорогого Павлуши. Павлуша, – так назван был мальчик по дедушке, – явился прочным связующим звеном между супругами, и общее чувство к сыну, любовь к нему сглаживала теперь прежнюю отчужденность, делала их совместную жизнь возможною. За первенцем не замедлили последовать и другие дети; всего их было теперь пять сыновей и две, самые младшие, дочери. Унылый и молчаливый, дом Кудряшевых превратился теперь в оживленный улей, где кипела шумная детская жизнь: дом батюшки как бы оправдывал название села и тоже казался своего рода „пчелиной заимкой“. В детях, в их воспитании находит теперь утешение Евгения Павловна: им отдает она все свое сердце, всю нетронутую раньше любовь. Есть и другое высокое нравственное утешение в жизни пчелинской матушки: это – ее глубокая, искренняя вера, которая успела укрепиться и расцвесть в ее сердце среди малоотрадной жизненной обстановки, среди постоянных материнских забот. Любит Евгения Павловна ходить в убогую пчелинскую церковь, и молится там горячо и искренно. Теперь не ропщет уже она на свою жизнь, отдавшись заботам о детях, попечениям об их отце, своем муже, и благодарна Богу за все.

Свящ. А. В-ий

Не имея возможности вдаваться в подробности, мы не будем передавать полных жизненности наставлений харьковского архипастыря о том, как духовенству установить добрые отношения к прихожанам и членам причта – друг к другу (стр. 93, 106), и переходим к вопросу об оживлении прихода, – вопросу, вызвавшему интересный обмен мыслей между участниками собрания. Одним из средств, содействующих возрождению прихода, являются церковно-приходские попечительства с целями благотворительности, исполненной духовной силы. Особенно в сельских приходах эти попечительства могут принести большую пользу. „Пастырь добрый, сотворив молитву, сам без всякого принуждения, пойдет по прихожанам. Он на месте узнает все нужды своих пасомых. Помогая посильно сам, он в то же время поведает о замеченных им нуждах и всему приходу. И, нет сомнения, все прихожане, возбужденные любовью и личным примером любимого пастыря, последуют его зову и окажут помощь нуждающимся братьям. Тогда же они, без всякого начальственного давления, а единственно по любви к своему пастырю и собратиям, могут разрешать и все практические вопросы прихода“ (слова архиеп. Арсения, стр. 107). Один из членов собрания, указав на сравнительно слабое развитие деятельности попечительств, усматривал причину этого в „положении“ о них. Благотворительный вопрос поставлен в уставе попечительств на последнем месте вместо того, чтобы стоять на первом… На это владыка заметил, что возрождение прихода не следует сводить к одной материальной помощи нуждающимся, а с другой стороны – добрый пастырь постарается уладить всякие недоразумения при применении правил к жизни в том духе любви и кротости, который обеспечивает успех всякого дела.

Другое, существенно важное средство к возрождению прихода – церковные советы. Против них существуют различные предубеждения. Смотрят на них, напр., как на посягательство на деятельность церковных старост, и опасаются, что последние будут отказываться от должностей, так как не захотят очутиться под контролем советов. Все подобного рода взгляды, сказал преосв. Арсений, совершенно ложны. Нужно проникнуться убеждением, что только в единении с прихожанами возможно в нынешнее время оживление прихода. Конечно, есть пастыри, которые и единолично очень успешно действуют. Но эти пастыри – исключительные, избранники Божии, и их деятельность отнюдь не свидетельствует против справедливости того положения, что церковно-приходская жизнь может правильно развиваться при условии совместной и дружной работы пастыря и пасомых. Не зная прихожан, не имея с ними единения, пастырю трудно руководить пасомыми, как трудно указать все их скорби и нужды. Трудно пастырю без единения с прихожанами выработать и наилучшие способы, как провести в приходскую общину стремление к соблюдению заповедей Божиих и церковных постановлений, к истинному просвещению, к искоренению замеченных среди них пороков… Взгляд некоторых старост на советы, как на излишний контроль над ними, неоснователен. Приходские советы, конечно, могут ознакомляться с церковными сбережениями, как и вообще с церковным хозяйством, тем более, что, по последнему определению Св. Синода, члены приходских советов могут быть даже и нарочито приглашаемы к участию в заведывании церковным хозяйством, но члены совета, вероятно, никогда не выйдут из границ дозволенного законом и не забудут, что церковный староста с своими двумя представителями имеет свои законные права и полномочия, нарушать которые другим нельзя безнаказанно. По определению Св. Синода, в состав совета входят из мирян не больше двенадцати человек. „Но это“, рассуждал владыка, „вовсе не исключает возможности и всем прихожанам, достигшим совершеннолетия, принять участие в религиозно-нравственной и хозяйственной жизни прихода. Всем таким лицам, за исключением подвергшихся ограничению в правах по суду церковному и гражданскому, людей явно порочных и сектантов, можно предоставить участие в приходских собраниях“ (стр. 109).

Наконец, в деле оживления православного прихода и повышения нравственного уровня членов его немаловажное значение имеют разные братства, содружества и общества. Существующие в Харьковской епархии учреждения этого рода достаточно доказали, говорил владыка, свою пользу для населения. Усердием их в местное население проникают десятки тысяч хороших книг и тысячи икон правильного письма, безмездно снабжаются книгами и письменными принадлежностями некоторые из беднейших церковных школ, неустанно проповедуется Слово Божие, рассеиваются ложные учения, верующие наставляются на истинный путь спасения, в их жизни воплощается трезвость, как такая христианская добродетель, которая состоит в исповедовании трезвых, здравых и чистых религиозных убеждений, в соблюдении богобоязненных правил жизни и в удалении от всего непристойного, разлагающего добрые христианские нравы.

За последнее время, как заметно, стараются придать братствам, содружествам и обществам новый характер, благотворительно–хозяйственный. Как смотреть на это? Надо ли с сочувствием отнестись к новому явлению, пойти ему навстречу с поддержкой и обеспечить существование, или на него надо смотреть как на случайное, не коренящееся в потребностях сельской жизни, явление, побуждающее, с тем вместе, к особой бдительности сельское духовенство? Большой материал по этому вопросу предложил собранию член харьковской дух. консистории свящ. П. Фомин. В течение нескольких лет близко знакомясь с отчетами благочинных, о П. Фомин сделал наблюдение, что так называемые попечительства со специальной целью заботиться о благоустройстве храма и причтовых помещений широкого развития не имеют и держатся недолго, пока, напр., строится храм, или возводятся причтовые дома. По удовлетворении подобных нужд, деятельность попечительства постепенно ослабевает и, наконец, совершенно замирает. Между тем, благотворительные попечительства, широко развивающие свою деятельность во время народных бедствий, как то: пожара, неурожая, эпидемической болезни, падежа скота и пр., имеют широкий успех и пользуются популярностью в народе. „Мне думается“, говорил докладчик, „что сама жизнь указывает направление, по которому должны идти наши церковно-приходские попечительства“. „Но… эти приходские попечительства и братства в настоящее время стремятся принять направление хозяйственно-трудовое. Есть ли это явление самобытное, действительно вызываемое жизнью приходскою, жизнью крестьянскою, или же это явление наносное со стороны, под влиянием известных трудовых общин Неплюева в Черниговской губернии, – вот вопрос, который, мне кажется, могли бы выяснить именно представители сельского духовенства“. В Харьковской епархии существуют приходские трудовые братства, как напр., братство в сл. Лютовке, Богодухов. у. Оно – первое по времени возникновения в пределах Харьковской епархии и обязано своим рождением почину гр. Клейнмихеля. Оно имеет устав, утвержденный епархиальной властью, а деятельность его сводится к следующему. На благотворительных началах составляется фонд, из которого выдается помощь населению: в виде покупки сельскохозяйственных орудий, племенного скота, особых зерен для посева, также устройства чтений касательно улучшения хозяйства по всем отраслям и распространения соответствующих брошюр, в виде также единовременных денежных и вещевых пособий, когда окажется в том настоятельная нужда. Деятельность братства зиждется на мысли, что церковь и духовенство готовы идти навстречу обыденным и насущным нуждам населения. В Старобельском уезде, когда там были обнародованы правила о церковных советах и стали открываться эти советы, деятельность их сейчас же приняла благотворительный характер. Они поставили себе, помимо общих церковно-просветительных задач, еще такие цели, как: оказание населению юридической помощи, устранение недоразумений и споров по имущественным делам и делам следственным и судебным, помощь торгово-экономическая в виде устройства потребительской лавки и ссудо-сберегательного товарищества¹¹.

По поводу выслушанного доклада (стр. 110–117), прот. И.Х. Пичета заметил, что он лично склонен видеть только пользу в той постановке церковно-приходских советов, какая дана, напр., совету при Рождество-Богородицкой ц. сл. Шелестовой. Здесь благотворительная и просветительная задачи объединяются, а это не может не содействовать оживлению приходской жизни. Преосв. Евгений высказался в том смысле, что, на его взгляд, возрождение и обновление приходской жизни зависит не столько от того или иного устава попечительств, советов, братств, содружеств и т.п. учреждений, сколько от авторитета пастыря, от забот последнего о своих пасомых, от его умения настоять, запретить, умолить, от его желания объединить и воодушевить прихожан непостыдною верою и нелицемерною любовию к Богу и ближним. Свящ. И. Филевский, настаивая на мысли, что главною задачею всех братств должна быть именно благотворительность, а затем уже проповедничество, высказал, однако, опасение, как бы проектируемая в определенных пределах известного прихода благотворительность, создающая территориальность, не затемнила сознания единства церковного авторитета. Архиеп. Арсений объединил высказанное таким образом: „В церковно-приходской общине, сказал владыка, важны и благотворительные и просветительные цели. Трудно сказать, какие из них должны быть поставлены на первом плане. Территориальные разделения приходов неизбежны даже с благотворительной точки зрения. „Своя рубашка ближе к телу“, говорит народная мудрость. Вполне естественно прихожанам позаботиться прежде всего о помощи своим собратиям по приходу. Но это, конечно, вовсе не исключает возможности делать добро и за пределами прихода. Нужно только так вести дело, чтобы к пастырям шли добровольно, а не по принуждению. Тогда только, при истинном единении пастырей Церкви и всего клира церковного с прихожанами, явится прочный залог оживления православного прихода и приобщения его к высокой христианской церковной культуре“ (стр. 117–118).

Заканчивая беседу о приходе, который в недалеком будущем (на соборе) получит новую организацию, и высказывая пожелания, чтобы новая организация действительно возродила и возвысила религиозно-нравственную жизнь русского народа, владыка прибавил: „во всяком случае не следует забывать, что одним изменением форм приходской жизни невозможно еще уничтожить ненормальности, замечаемые ныне в приходской общине. Одни формы не помогут. Нужно прежде всего воспламенить в себе христианский дух. Нужно восстать, воскреснуть для борьбы со злом внутренним и внешним, порвать старые оковы обыденщины. На вас, отцы и братие, лежит великий долг; нужно проститься с равнодушием и чутко прислушиваться к запросам времени, сбросить с себя недостатки и на деле показать, что мы можем быть искренними руководителями в религиозно-нравственной жизни народа. Нужно проникнуться великой христианской добродетелью – любовью к ближнему, отрешиться от своих личных интересов, нужна особенная бдительность и осмотрительность. При таких только условиях возможно надеяться на обновление и возрождение приходов“ (стр. 120–121).

Оставляя в стороне рассуждения о миссионерстве, имеющие в значительной степени местный интерес, познакомимся с воззрением владыки на один из предметов последней беседы, на монастыри.

Мысли архиеп. Арсения о современном значении монастырей сводятся к следующему. Монастыри как в прежние времена, так и теперь, были и должны быть местами высших духовных подвигов отрекшихся от мира. В монастырях православно-русский народ обновляется духовно, перерождается нравственно, получает утешение в несчастно-сложившихся обстоятельствах жизни и подкрепление в оскудевающей вере. Но, кроме этого, монастыри должны, по возможности, и практически осуществлять заповедь Господню о любви к ближним. Давая обеты нестяжания и послушания, иноки могут приходить на помощь народу в отношении христианского милосердия и благотворительности: могут поддерживать и вновь учреждать школы, приюты, больницы, амбулатории, богадельни. Найдутся еще многие и иные способы благотворительно-просветительного влияния на народ, где монастыри могут обнаружить силу религиозно-настроенного и любвеобильного духа, вроде, напр., отправки летучих врачебных отрядов из приспособленных к делу монахов в места эпидемии, посылки продуктов в места, пострадавшие от недорода и пожаров и т.п. Просветительная деятельность монастырей требует в наши дни усиления. Иноки должны не только руководить и наставлять новоначальных собратий своих, но – преподавать назидание и мирянам, посещающим святые обители. Монашествующие обязаны произносить поучения, хотя бы и печатные. Весьма желательно, чтобы обители имели достойных проповедников. Если предвидится особенный наплыв богомольцев, а в монастыре чувствуется недостаток в проповедниках, то следует приглашать в такие дни сторонних, особенно известных и талантливых проповедников, как это было, напр., в Саровской обители при открытии мощей преподобного Серафима. Монастырские библиотеки должны быть предметом особенного внимания настоятелей. Библиотеки должны удовлетворять религиозно-нравственные потребности не только насельников монастыря, но и приходящих из мира. Целям духовно-нравственного просвещения служит, наконец, и издание религиозно-просветительных книг, брошюр и листков. Сергиева Лавра, Киево-Печерская Лавра, Почаевская Лавра, Афонский монастырь и др. стяжали себе и в этом отношении большую славу. Дай Бог, закончил владыка, чтобы и прочие обители поревновали примеру этих монастырей в издании листков и брошюр доброго содержания, или хотя бы только в распространении их среди богомольцев (стр. 147–155).

Мы передали наиболее интересные пункты бесед архиеп. Арсения с духовенством Харьковской епархии и, в заключение, ставим вопрос: чем объяснить ту оживленность и непринужденность, с какими трактовались предметы бесед присутствовавшими на собраниях? Нам представляется, что главнейшею причиною в этом случае была личность самого председателя. Помимо замечательно чуткого отношения харьковского архиепископа Арсения к явлениям, запросам и нуждам времени, удивительного умения практически-целесообразно разрешать трудные положения, в какие ставит служителей Церкви современная действительность, нельзя не отметить в духовном образе владыки той прямоты, которая, в связи с глубокой, сердечной добротой, не останавливается и пред резким, горьким словом правды, но немедленно прелагает гнев на милость, лишь заметит первые проблески исправления и добра, и которая создает между ним и окружающими как бы родственные отношения. Среди собеседников он – отец, убеленный сединами, много видевший в жизни и умудренный ее опытами. Он простирает слово свое к собравшимся пастырям, и те внимают ему, доверчиво открывая сердце свое и предлагая, как дети на суд отца, свои недоумения и смущения. Устанавливается живое взаимообщение мыслей на почве духовно-родственной близости.

„Благодарю вас“, сказал владыка, когда по окончании съезда депутаты в последний раз пред отъездом пришли к нему и выразили признательность за любовь, заботливость и утешение, – „благодарю вас, и как встречал вас с искреннею любовью и радостью, так и провожаю вас с тою же моею отеческою любовью к вам и сердечным расположением. Призываю на вас и на все ваши семейства Божие благословение“. – Трогательно звучат слова владыки, обращенные к харьковскому духовенству, и хочется пожелать, чтобы союз взаимной любви, доверия и простоты отношений связывал теснее и теснее русских архипастырей с пастырями в наши лукавые дни, когда отовсюду духовенству грозит беда – и от мнимых друзей и от явных врагов. В единении, ведь, сила и спасение!

Н. Пальмов

1.

Наша русская жизнь, выведенная за последние два–три года из спокойного, сонного русла событиями необычайной политической и общественной важности, продолжает идти небывало ускоренным темпом. Факты, явления глубочайшего смысла и значения, самые жизненные и неотложные вопросы, нагромождаясь непрерывно целою массою друг на друга, уподобляют течение современной русской жизни бурному внешнему потоку, который захватывает невольно каждого мыслящего человека, заставляя так или иначе отзываться на совершающиеся вокруг него факты, решать для себя назревшие неотложные вопросы. При пестрой и быстрой смене проходящих мимо нас жизненных явлений нелегко относиться к каждому из них систематически-вдумчиво и рассудочно-беспристрастно. Пробужденная русская жизнь, держа постоянно ум и сердце в напряженном состоянии, оставляет на душе человека глубокие следы, и она вынуждена отзываться тотчас же на явления действительности. Понятно само собой, все подобные отклики должны носить отрывочный, субъективный характер; но, тем не менее, они представляют значительную ценность, как показатели действительного, живого отношения мыслящих, любящих свою родину современников к переживаемым теперь историческим моментам величайшей важности и значения. В этом смысле, быть может, окажутся не лишенными некоторого интереса и предлагаемые ниже отрывочные заметки, вызванные проходившими пред скромным их автором вопросами и фактами русской жизни. Эти заметки являются не более, как именно отзвуками действительности, которыми реагировали на нее в свое время мысль и сердце пишущего эти строки…

2.

Начавшееся у нас общественное и политическое пробуждение умов невольно заставляет задуматься над нашим прошлым и подумать о том, что нам обещает будущее… Что остается у нас в прошлом, позади, и на что можем мы рассчитывать в будущем, впереди?..

Позади – разочарование в прошлом, у многих – разочарование в состоятельности основных принципов, которыми жили русские люди. Да. Принципы хороши, основы прочны, и живут они еще в народной жизни, но чистота их загрязнена, красота изуродована. Православие… не факт ли действительности упадок веры, ограничивающейся подчас бездушной обрядностью, а наряду – безбожие и сектантство. Самодержавие… оно оказалось обессиленным, оторванным от народа своевольной бюрократией. Народность… закралось сомнение в исторической мощи, силе и культурной миссии русского народа; на поверку оказалось, что русские больше услаждались самолюбивой мечтой, чем делали дело. Неудача культурной миссии на Дальнем Востоке. Слабость русского влияния на народности, входящие в состав России. В политическом, военном, экономическом отношениях – слабость, отсталость: раскрыла это несчастная война. Внутри внешне поддерживаемое мирное благоденствие, при смене обстоятельств, перешедшее в известных общественных слоях в анархию, слепые, страшные разгромы, еще более омрачившие прошлое, заслонившие его собой…

Прошлое, оказывается таким образом, обесценено; так продолжать жить нельзя. Неизбежно должна начаться новая жизнь; ее нам даст будущее; и ее уже ждут с радостными надеждами, и уже готовы новые начала для нее; свобода всех видов, права, законность… Но можно ли думать легкомысленно, что новая жизнь сразу сменит нехорошее прошлое, будет на него не похожа, всех удовлетворит, утешит?.. Можно ли ожидать, что новое здание народной жизни будет прочно, уютно? Есть основание опасаться, что обманут светлые надежды на новый план и новые основы (свобода, права и проч.)…

Ведь и старые основы были сами по себе прочны, но не удержали здания потому, что строители и жители мало думали о должном содержании, поддержке их. Что, если так же отнесутся к новым основам, не введут их в жизнь, а только легкомысленно станут твердить громкие слова о них, да злоупотреблять ими? Тут нужна созидательная работа, и смогут ли ее выполнить только что бывшие разрушители? Вообще, едва ли наше поколение, выросшее среди презрения ко всему святому, мятежное, недисциплинированное, выполнит, как должно, предстоящий труд. Выйдут ли, например, мирные труженики-учители и руководители народа из деморализованных масс студенчества, и вообще – учащихся? Вот вопрос…

Однако, верить и надеяться надо. Оживет наша родина, заживут ее раны, и чувство самосохранения, усилия лучших людей выведут Русь из гибельной анархии. Посмотрите, что делают муравьи, когда разрушена часть муравейника, – пчелы, когда взят у них запас меда. Начинается деятельное восстановление разрушенного. То же бывает и с человеческим обществом. Опасность гибели неизбежна лишь тогда, когда разрушения непоправимо глубоки. От совсем раскиданного муравейника отступаются муравьи; покидают ограбленный улей пчелы. Но не в таком же еще положении наша родина, и зиждительная сила стомиллионного народа дружно направится к воссозданию своего положения и воссоздаст так, как требуют народные национальные свойства, как бы неискусные строители ни коверкали по-своему дела. Вот в чем наша надежда и светлое упование: ими мы и будем ободрять, одушевлять себя!

3.

Несмотря на широкий размах и глубину, наше современное движение нельзя пока назвать ни общенародным, ни патриотичным. Оно не народно и непатриотично, потому что в действиях наших политических партий повсюду с самого начала видны были: презрение к общественному благу родины, ее силе, славе, могуществу и благосостоянию (во время войны), пользование для своих целей ошибками, слабостями правящих лиц и даже нарочитое ослабление национального могущества (помехой, напр., военно-заводской деятельности) для тех же личных целей. Тот же характер имели все забастовки, как способы – вырвать у власти нужные себе права и прерогативы, потому что в основе их – безнравственный расчет: чем больше вреда государству причинит забастовка, тем лучше, так как власть, ради сохранения блага государства, должна непременно будет дать то, что требуют они. Здесь прямо-таки, против воли, выражают руководители движения, что истинный интерес и общее благо родины дороже для существующей власти, чем им. Программы и цели партий дороги и желательны для них, а общее, народное, что, главным образом, нужно народу – отодвигается на второй план, или вовсе отсутствует. У них эгоистичен и способ достижения себе прав по трупам и крови простых, наущенных рабочих, а потом – лицемерное чествование убитых, „защитников“ их прав! Как это возмутительно… Что же даст конец? Каждая партия с торжеством будет похваляться и пользоваться своими свободами; эти же партии дадут из себя заправил государственного корабля; а народ, 80% населения, вернее всего не получат удовлетворения в главном и останется с свободами, которые ему собственно пока ни к чему. Если же скажет народ: а мы-то как же? Им ответят сверху ехидно: а вы что же сплоховали и не вырвали у прежней власти, что нужно; ведь каждый за себя, мы и то поделились великодушно с тобой, что себе добыли. Остальное уж свое сами добывайте!.. И останется народ опять носителем тяготы государственной, и опять будет работать на новых попечителей, и своим кровным трудом заглаживать великое разорение родины, которое причинили славные борцы свободы. Что ж? Ведь народ терпелив, – таким он будет и в новой свободной России!..

4.

При общей опасности чувство самосохранения побуждает всех людей однородных интересов и общественного положения сплотиться, соединиться в отдельные группы, чтобы отстоять себе права на существование, не погибнуть в общей смуте. Отсюда у нас теперь масса союзов, обществ, комитетов, съездов разных единомышленных партий. Это явление – ясно, понятно и объяснимо. Но что за все это время представляло наше духовенство, чем оно проявило свое чувство самосохранения, что сделало, чтобы сохранить, отстоять среди других групп и союзов особое самостоятельное положение, показать, что и оно имеет право на существование? Ведь надо же решить: в чем наша жизненная правоспособность; есть ли, наконец, она, и в каком отношении должно стоять наше главное дело к делам, целям и задачам всех других групп. Или же духовенству быть так: с купеческой группой – купцом, с крестьянином – крестьянином, с политиком – политиком. Но это не будет ли значить, что само по себе духовенство не представляет самодовлеющей группы, что оно может равно работать любому господину? Не лучше ли нам образовать свою сплоченную группу среди других, выбрать свой независимый путь; но это возможно тогда, когда мы убежденно будем сознавать безусловную необходимость и нужность нашего дела, а, следовательно, и существования своего в общем строе народно-государственного организма, в какую бы политическую форму он ни вылился. И у нас доселе этого нет!

Впрочем, оказывается, что о нашей нужде начинают заботиться другие и хотят пристроить нас к делу. В одном местном органе напечатана статья: „Как быть?“, указывающая нам путь спасения. Статья, отметив преступную бездеятельность духовенства и пресмыкательство пред властию в прошлом, настойчиво призывает его загладить старый грех: примкнуть всецело к освободительному движению и работать плодотворно в рядах его деятелей. Тогда духовенство может быть спокойно за себя, и в обновленной России найдет себе место. Это значит: духовные лица должны выступить деятельными борцами и работниками в осуществлении всех социальных, политических и экономических вожделений передовых вождей освободительного движения и в этом смысле организовать и доводить до сознательности находящиеся под влиянием их темные массы прихожан. Тогда-то мы возвратим себе доверие и народа, и интеллигенции и займем почетное место.

Кажется, чего проще: выход для нас простой и ясный, но на деле – призрачный и гибельный. Отдавшись движению, став в ряды его борцов, мы тем самым сделаемся всем, чем угодно, только не пастырями-священниками. Такой поворот с нашей стороны будет открытым признанием бесплодности, безжизненности своего служения. И не произнесем ли мы, таким образом, сами над собой, над своим правом на особое самостоятельное существование, как необходимой и полезной силы в государственном организме, смертного приговора? Ведь призывающие нас слиться в работе с деятелями освободительного движения только что не говорят: „бросьте вы возиться с вашим бесполезным священством, а делайте наше истинно полезное дело!“ Утверждать, что можно совместить и то, и другое, было бы лицемерием: как явится священник приятным и угодным соработником нашим передовым деятелям освобождения, не замалчивая, не скрывая совсем или не извращая дерзновенно святейшие истины веры Христовой! Не говоря уже о политике, экономических вопросах, даже в области просвещения народных масс оставаясь стойким сторонником господства религиозного начала (а иначе как?), священник едва ли явится persona grata, удобоприемлемой личностью. Недаром же старались всяческими средствами привлечь к себе внимание и заслужить благоволение большинства некоторые наши представители в Думе, и только их душа да совесть знают, что они, бедные, вытерпели от своих славолюбивых хозяев!

5.

Нет, не спасительный выход найдем мы для себя в настоящем положении, если, очертя голову, перевалим на сторону передовых и сознательных деятелей обновления, станем в их ряды; а в конечном результате, когда пройдут теперешние горячка и угар, заслуженный позор и осуждение со стороны народа получат не устоявшие против соблазна. И теперь те из нас, которые пытаются открыто выступить с позаимствованными со стороны передовыми взглядами и суждениями, едва ли являют достойное зрелище и скорее заставляют всякий раз смущаться и краснеть за свои вольные речи своих же собратий и соблазняться истинно-верующих мирян. Впрочем, Бог с ними! Еще Господь сказал: „блажен, кто не соблазнится обо Мне“…

Но что же нам противопоставить соблазнительным призывам, не дающим ни настоящего дела, ни настоящего выхода (оспаривать серьезность минуты, не видеть критического положения своего нельзя)? Неотложно следует выйти и нам на работу, на скорую самоотверженную помощь погибающей родине. Только нам даже нечего искать выхода и нужной работы: пред нами – не только выход, а ясный и верный путь Христов, пред нами одна настоящая работа – пастырское делание: насаждение в сердцах людей веры Христовой, обличение беззаконий, ратование за правду Божию, попираемую, самоотверженное дело христианской любви. Неужели это – все не настоящее дело, дело всей жизни пастыря, которое именно теперь и нужнее и дороже всего страдалице родине?

Ведь для нас-то, священников, чем должны представляться все современные бедствия и страдания родины, как не днями гнева Божия за общий давний грех всей земли, всего народа, забывшего Бога, веру, суд и правду и предавшегося всякому беззаконию? И что нужнее может быть теперь и целительнее пророческого, покаянного призыва с нашей стороны ко всем: „покайтеся, обратитеся и живы будете!“ Вот в чем наша задача в настоящие грозные дни – всем соделаться в некотором роде пророками, воспламениться ревностью по Богу и Его правде, вдохновиться любовью к погибающим! И это не слова, это именно и есть наше настоящее прямое дело. Видеть во всех бедствиях, вместе с другими, одни только естественные исторические, политические причины и не признавать главной, религиозно-нравственного разложения и упадка русского общества, – это должно быть несовместимо с миросозерцанием и убеждением истинного пастыря Православной Церкви Христовой.

Иначе нам в лицо могут сказать те русские люди, которые не успели еще изменить родине: нет, не стремление спасать православные души, народ, родину от грозной гибели, не трепет и страх за эту грозящую гибель поднял вам дух, заставил смущенно биться сердца, – нет, вы испугались за себя, вы бросились спасать себя самих. Не самоотвержение, а самозащита – вот что подняло вас, вывело из апатии. И начали вы отстаивать, выискивать прежде всего свои права, свободы, самостоятельность – совсем похоже на другие сословия, которые вырывали у власти силой всякие льготы. Боялись и вы остаться обделенными. Да и тут подпали незаметно под влияние и произвольную команду лиц, которые и раньше владели вами и теперь не хотели выпустить своего господства над вами. Только переменили тактику.

Если хотите выхода из скверного положения, дайте миру то, чего он от вас сначала ожидал, когда вы зашевелились, и не перестает ждать теперь. Обратитесь к расточенным стадам своим, оглядитесь внимательно и с Богом – за созидательный труд…

С. В-ий

(Продолжение следует).

В последнее время в литературе как духовной, так и светской очень часто приходится наталкиваться на вопрос о материальном обеспечении православного духовенства. Да позволено будет и мне – мирянину сказать свое скромное слово по данному вопросу: ввиду предстоящей всесторонней церковной реформы и ожидаемого поместного собора Российской Церкви, вопрос этот является настолько важным и серьезным, что от удовлетворительного разрешения его в значительной степени зависит самое благо и процветание нашей святой Православной Церкви, и потому, чем больше будет высказано в литературе разнообразных мнений по этому предмету, тем больше будет выбора для составления чего-нибудь единого; чем больше будет подготовлено, так сказать, сырого материала, тем больше получится средств для удовлетворительной разработки данного вопроса, дальнейшее игнорирование которого, по нашему мнению, угрожает многими опасностями для Церкви; важнейшею из них нужно считать окончательную утрату благотворного влияния священнослужителей на народ (и в особенности на нашу совершенно индифферентную по отношению к Церкви интеллигенцию); неуважение как к служителям Церкви, так и к служению их со стороны народа, и как конечный результат того и другого – неуважение и полное равнодушие к самой Церкви.

Всякая деятельность тогда только будет плодотворна и достигать своей цели, когда лица, посвятившие себя этой деятельности, будут вполне обеспечены во всех необходимых потребностях жизни; при этом, чем менее реальны, внешне ощутительны результаты данной деятельности, чем менее они поддаются материальной оценке и учету, тем более необходимо обеспечение лиц отдавших себя этой деятельности, и самая сумма обеспечения должна быть уравнена для всех этих деятелей с тою целью, чтобы избавить их от слишком субъективной и очень часто несправедливой оценки каждого отдельного случая их труда со стороны частных лиц или общества, которому они служат.

Что служение священническое и результаты его (возрождение и воспитание в жизнь духовную целых сонмов православных христиан) не только не материальны, но прямо духовны, против этого, надеемся, нечего возразить; следовательно, православное духовенство в отношении материальном должно быть обеспечено во всем необходимом настолько, чтобы в каждом отдельном случае его служебной деятельности ему не было нужды каким-нибудь, хотя бы едва уловимым, намеком напоминать о вознаграждении и через это унижать как свое личное достоинство, так и высокую идею и цель своего служения. Верность этой мысли лучше всего доказывается фактом обеспечения нашего монашества. Всякий твердо верующий православный христианин, глубоко почитает идею монашества, с беспредельным благоговением относится к подвижникам, осуществителям этой идеи в жизни; а, между прочим, каждый, даже простой, необразованный инок, едва поступит в монастырь, как уже обеспечен помещением, одеждою, и пищею, – правда, не изысканного, но вполне достаточного для поддержания здоровья и жизни. Цель такого обеспечения, конечно, та, чтобы инок имел возможность свободно, не погружаясь в мелкие заботы о насущном хлебе, о завтрашнем дне, отдаться тому высокому идеалу, который и привел инока в монастырь, и так же свободно исполнять возложенный на инока монастырским послушанием труд. Если так обеспечен подвижник личного спасения, то тем более должен быть обеспечен материально служитель спасения тысяч душ. Между тем в каком положении в настоящее время стоит наш труженик – православный священник в громадном большинстве наших сел и деревень, в какой-нибудь Олонецкой, Вологодской, или Вятской губернии, обремененный семей, при частых за последнее время голодовках и неурожаях, лишенный иногда самых примитивных, жизненных удобств и при всем этом обязанный вводить в Царство Небесное вверенную ему паству, исполнять свое служение так, чтобы на предстоящем суде иметь дерзновение без стыда, указуя на своих духовных чад сказать: „Се аз и дети, яже ми даде Бог“ (Ис.8:18).

Могут на эту мысль возразить – служение священническое так высоко, что он постоянно должен подавать своим пасомым пример твердой веры и не заботиться о завтрашнем дне; могут сослаться даже на слова Спасителя: „Воззрите на птицы небесныя, яко не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы“ и пр. (Мф.6:26–34). Но, во-первых, священник – все же человек, и можно ли запрещать ему желания чисто человеческие, конечно, не противоречащие его священству; во-вторых, на такую высоту веры способна, может быть, одна только вера Авраама, не усумнившегося, по повелению Божию, немедленно принести в жертву единственного своего сына – Исаака. Сам Иисус Христос всегда снисходительно относился к человеческому несовершенству в деле веры; напр., пред воскрешением Лазаря, беседуя с Марфою, Он внушительно вещает: „Воскреснет брат твой“. Марфа же, несмотря на явный намек на предстоящее чудо, со скорбью отвечает: „Знаю что воскреснет в воскресение, в последний день“. И хотя из продолжения беседы можно заключить, что Господь остался, по-видимому, не совсем доволен (Иннокентий, архиепископ херсонский – „Последние дни земной жизни Иисуса Христа“. Глава 2-я) ответом Марфы, однако же не высказал никакого неудовольствия за то, что сестры Лазаревы, при всей любви их к Божественному Учителю, еще не достигли высоты Авраамовой веры. Наконец, если указанное место из Евангелия от Матфея обязательно для священника, как руководство в жизни, то оно тем более обязательно для инока, не имеющего семейства и ищущего личного спасения; однако же в деле обеспечения в необходимых потребностях жизни от инока, как видели, не требуется Авраамовой веры.

Предпослав соображения нравственного характера, посмотрим теперь, насколько существующий способ обеспечения духовенства соответствует высокой идее служения священника. При этом заранее прошу – пусть простит меня страдалец, православный сельский священник за ту правду, которую я сейчас скажу; пусть верит тому, что эту горькую правду принужден сказать его искренний друг, глубоко понимающий его нужды, соболезнующий им; пусть верит тому, что это говорит сердобольный врач, который прежде, чем перевязать рану, должен сначала снять прежнюю нередко присохшую повязку, должен хирургическими инструментами очистить рану, а, следовательно, до известной степени разбередить ее.

Так как способы обеспечения духовенства сводятся, главным образом, к двум формам – так называемому доходу и земледелию, то нужно проанализировать обе эти формы.

I. Доход. Если бы дали премию придумать что-нибудь такое, чем бы более унизить, опозорить духовенство, из высокого и чудного служения сделать чуть не ремесло, то, верно, никто не придумал бы лучшего средства, как тот способ обеспечения, который называется доходом. В самом деле, священник отслужит молебен и тянет руку за подаянием; проводит на вечный покой умершего – тоже; нужно венчать свадьбу – принужден торговаться, и хотя бы ходил в Рождество и Пасху по приходу с прекрасною целью – внести в жилища верующих радостную весть о рождении и воскресении нашего Искупителя, все-таки подавляющее большинство прихожан убеждено, что он ходит с целью собирать деньги. При таком печальном положении, в какое поставлено наше не только сельское, но даже и городское (мелких городов) духовенство, невозможно, с одной стороны, и самому бескорыстному священнику не обнадеживать себя заранее мыслью о получении денег и иногда невольно, каким-нибудь тонким намеком не обнаружить этой мысли пред прихожанами; с другой стороны, и самый непредубежденный прихожанин с трудом может не заподозрить священника в той же затаенной мысли. Словом, что ни делает священник, во всем у него (по мнению большинства прихожан) одна цель – деньги. Пройдите из конца в конец всю Россию и прислушайтесь, как из-за этих проклятых доходов честят наше духовенство, начиная от великолепных гостиных и до курных изб. Какая же после этого польза от всего служения священника? Какое нравственное влияние может иметь он на прихожан, если они составили себе раз навсегда предвзятое убеждение относительно главной цели всех его действий? А без нравственного влияния что же он за пастырь и на что его пастырство?

Говоря о доходах, умолчим о встречающихся злоупотреблениях, потому что истинному сыну Православной Церкви говорить об этом слишком тяжело и слишком грустно: и без злоупотреблений каждый верующий принужден горько сожалеть о подобном порядке вещей в Православной Церкви. Скажем только одно, что как бы ни возмущали душу злоупотребления, всякий беспристрастный наблюдатель над бытом священника не осмелится не простить их ему, а тем более не имеет нравственного права бросить в него камнем. Злоупотребления могут не простить разве только те, которые, облекаясь в порфиру и виссон и веселяся на вся дни светло (Лк.16:19), в то же время не замечают лежащих у ворот их голодных и гнойных Лазарей и в лучшем случае холодно и безучастно советуют другим молиться да надеяться на Промысл Божий, т.е. связывают бремена тяжкие и неудобоносимые, а сами и перстом не хотят двинуть их (Мф.23:4).

II. Земледелие. Где земля хороша и священник обрабатывает ее собственными руками¹², там она служит хорошим подспорьем; священник не только сыт с семейством, но при хорошем урожае еще и продает кое-что. Зато посмотрите на этого священника – похож ли он на священника. Вот он на пашне в старом кафтанишке по колена, или вот он подсушивает овин; возможно ли в нем узнать служителя Бога Вышнего? Возможно ли к нему, пропитанному навозом, подойти под благословение? Занятый уходом за скотом, свое прямое назначение он готов считать чем-то посторонним, чем-то только мешающим главному делу. Случится требование в приходе, особенно в рабочую пору; с неудовольствием отрывается он от своих хозяйственных занятий, спешит исправить кое-как, лишь бы поскорее возвратиться к своему делу, и проч. Такое положение есть прямое унижение не только служителя Церкви, но и самой Церкви, вызывающее со стороны неверующих или маловерующих прихожан крайнее неуважение к ней и кощунство над уставами ее, а со стороны верующих – глубокую скорбь.

Если же священник почему-либо не может обрабатывать землю сам, не имеет средств нанять рабочих и не найдет арендатора на землю, тогда он принужден обрабатывать ее (во многих местах великой России) так называемою „помочью“! Собрать помочь – значит собрать более или менее значительное число прихожан на ту или другую работу. Как тяжела для священника бывает по местам эта работа „помочью“! С каким унижением для священника сопряжено собирание помочи! Ни для кого не секрет, что крестьянин наш любит поломаться, когда в нем есть нужда, поэтому священник принужден каждого просить, каждому кланяться. Помочь всегда сопряжена с угощением водкою; тут две беды: не напоить крестьянина – с досады он работает дурно; напоить – работает дурно, потому что пьяный уже не может работать хорошо. Кроме того, сколько случайностей, уничтожающих всякую производительность работы помочью; напр., после обедни в воскресенье крестьяне собрались на помочь; они напоены и накормлены, но… набежала туча с грозою и ливнем, и пропало угощение и работа; нужно ожидать следующего воскресенья, но что значит неделя в летних работах? Нередко одна неделя обусловливает будущий урожай или неурожай.

Но – что главнее всего – такой способ обработки земли имеет самые вредные нравственные последствия для прихожан. Работа помочью производится почти всегда по праздникам, потому что в будни крестьянин ни за что не оставит своей работы и не пойдет на работу к священнику. Какой же пример своим прихожанам принужден подавать священник? Как он может требовать от прихожан, чтобы они седьмой день посвящали Господу? Как он может требовать от них воздержной жизни, когда из собственных рук принужден угощать их водкой почти допьяна и проч.? Так настоящие способы обеспечения приносят священнику много унижений, а его пастырству непоправимого вреда.

Да и по существу, скажите, уважаемый читатель: до агрономии ли священнику, (предполагаю священника по идее – иерея благоговейного), когда, с одной стороны, нужно совершать богослужение с необходимыми приготовлениями к нему (пред литургиею), с другой – наблюдать за церковною школою; здесь приготовить умирающего к отходу в иную неувядающую жизнь, там примирить ссорящихся; сегодня приготовить поучение, а завтра, всегда и везде иметь неусыпное наблюдение за нравственностью прихожан, быть готову дать ответ на все их сомнения по вопросам религии и сектантства? При занятии земледелием будет все это делать священник и в то же время сокрушаться и о том, что вовремя дождь не пошел, или сено не убрано, или хлеб на корню перестоял, а рабочих нет и проч. И вот рисуется священнику картина угнетающей нищеты и голода на целый год, до нового урожая, если только он еще будет? – Нет, не дело священника – земледелие, и потому для нравственного успеха служения священника его необходимо раз навсегда избавить от земли, чтобы он ничем посторонним и так тревожно хлопотливым, как земледелие, не развлекался, а знал только свое дело – служение иерейское.

Правда, что в Малороссии, Новороссии, на Дону и на Кубани, благодаря плодородной почве, теплому климату и отчасти меньшему числу церквей и многочисленности приходов, земледелие гораздо лучше обеспечивает священника в материальном отношении, и хотя обработка помочью в этих местностях встречается крайне редко, но нравственные последствия земледелия одинаковы для всей России.

Отставн. доктор 12 кав. див. Вас. Николаев

(Продолжение следует).

Лишенный внутреннего общения с своим Творцом и Промыслителем, отдавшим для спасения человечества Единородного Сына, а вместе с этим и спасительной веры в то, что И. Христос Своей Божественной природой покрыл наготу и глубокие раны человечества и сделал, таким образом, незаметными его пороки, безумие и убожество, человек естественно теряет основу своей жизни, ее цель и смысл. Таким является он и в изображении Андреева. Его жизнь с ее повседневными явлениями представляет какую-то бессмыслицу; в смене одних явлений другими, радостных печальными и наоборот, человек не может усмотреть ничего иного, кроме пошлости и бесцельности их. И вывести несчастного и жалкого человека из лабиринта ужасающей пошлости никто не может: нить ариаднина клубка утеряна. У самого человека нет сил. В сторонней помощи Неведомого Существа он не особенно и нуждается, так как это Существо представляется ему не живою личностью, пред которою он может излить свои чувства, а чем-то далеким, абстрактным и даже враждебным. И так впереди у человека ни света, ни радости: все серо и бесцветно.

Желая показать пошлость повседневной жизни, Л. Андреев мастерски изображает в пяти картинах главные моменты жизни человека: рождение, любовь и бедность, счастье и несчастье человека, и наконец, смерть его. Остановимся на рождении человека. По христианскому учению, человек есть как бы микрокосм, в котором совмещаются все разнообразные виды и все низшие ступени чувственного мира. С каждым новым рождением человека, природа торжествует свое единение с духом и свое призвание к участию в духовной жизни. Во мраке слепых и бессознательно творящих сил сияет, так. об., луч духовного света. Поэтому Церковь с появлением человека в мир Божий принимает его под свой матерний покров и не оставляет его во все время земной жизни своими молитвами. Для христианина вполне понятны и объяснимы те муки, которыми сопровождается рождение нового существа, а равно и действительно великое значение события, каким является появление на свет младенца. Совершенно иное мы видим у Л. Андреева. Могучими штрихами своего художественного слова он сразу же вводит читателя в ту атмосферу пошлости, которая окружает постель матери. Беседы старух, слова отца, доктора и родственников намеренно подобраны в пьесе так, чтобы обесценить всю важность момента рождения человека.

Старухи перебрасываются словами, которые показывают, что им безразличны все страдания рожениц.

Отец. Мне всегда хотелось, чтобы у меня родился мальчик и был похож на меня. Вы видели: у него такой нос, как мой, не правда ли?

Доктор. Да, нос и глаза.

Отец. И глаза? Это так хорошо! Я вам заплачу больше, чем назначил.

Доктор. Вы должны мне заплатить еще особо за щипцы, которые я накладывал.

Родственники. Вы знаете, сколько стоило для ребенка белье? – Скажите, пожалуйста, я давно хотела у вас спросить, как выводятся жирные пятна со светлой материи. С шерстяной? Нет, с шелковой,

– Скажите, пожалуйста, можно здесь курить? Как странно!

На похоронах, я знаю, курить неприлично, но тут...

– Какие пустяки! Конечно, можно. Только курение табаку вообще очень дурная привычка... и т.д. и т.д.

Не меньше пошлости окружает человека и в другие моменты его жизни, как бы он ни был богато одаренным и, по-видимому, счастливым. От нее он не свободен даже в предсмертные минуты, когда Человеку слышится все тот же аккомпанемент пошлостей, который раздавался в течение всей его жизни на земле. Он, обедневший и жалкий в предсмертной агонии..., а недалеко от него беседуют старухи.

– А вы полежали на кровати, где умерла его жена? Не правда ли, какая мягкая!

– И кроватка детская такая милая. В ней крысы теперь завели свое гнездо и выводят детей.

– Таких миленьких голеньких крысяток.

– Но неужели вы не были в зале, где давался бал? Там так весело.

– Да я была там, но представьте, что я увидела! Темно, стекла выбиты, ветер шуршит обоями…

– А у стен, в темноте, на корточках сидят гости, но в каком виде, если б вы знали!

– Как богато! Как пышно! Как светло!

А могучий некогда Человек, с благородными порывами, смелыми идеями и речами в прошлом, страдал в предсмертных муках. Свеча его жизни догорала. Пред ним, как живые, проносятся картины его безмятежного детства, счастливой юности, любви, ему хочется жить, но не в его силах изменить таинственную и безжалостную волю, пресекающую его жизнь. В Человеке происходит последняя борьба с надвигающейся смертью. Голосом, полным тоски и гнева, он кричит:

– Где мой оруженосец? Где мой меч? Где мой щит? Я безоружен! Скорее ко мне! Скорее ко мне! Скорее! Будь прокля… Падает и умирает.

Некто в сером. Тише! Человек умер!

Закрылась последняя страница скорбной жизни Человека, но тяжелое чувство, навеянное талантливою пьесою Л. Андреева, долго остается еще в душе читателя. Это и вполне понятно. „Жизнь Человека“ от начала до конца проникнута пессимизмом и сознанием невозможности выйти человеку из заколдованного жизненного круга. „Смотрите и слушайте“, говорит Некто в сером, читающий книгу Судеб… Вот пройдет пред вами вся жизнь человека с ее темным началом и темным концом. Доселе небывший, таинственно схороненный в безразличности времен, не мыслимый, не чувствуемый, не знаемый никем, – он таинственно нарушит затворы небытия и криком возвестит о начале своей короткой жизни… Родившись, он приимет образ и имя человека и во всем станет подобен другим людям, уже живущим на земле. Их жестокая судьба станет его судьбою… Ограниченный знанием, он никогда не будет знать, что несет ему грядущий час – минута. И в слепом неведении своем, томимый предчувствиями, волнуемый надеждами и страхом, он покорно совершит круг железного предначертания.

Что же, неужели человек создан – только для горя и скорби и, как покорный раб, должен безропотно свершить „круг железного предначертания? Может быть прав Софокл, когда восклицал: „самое лучшее не родиться“? Нет. Если человек проникнется всецело тем взглядом на жизнь, который так художественно выражен Л. Андреевым, то для него впереди остается только нравственная смерть. Всякая радость жизни и действия исчезает, всякое благородное воодушевление, всякая нравственная борьба, всякое самоотвержение в деятельности представляются не имеющими ни цели, ни ценности.

Нравственную бодрость вливает в человека только вера; она одна в состоянии предохранить его от крушения духа. „Ты“, скажем словами блаж. Августина, „создал нас для Себя, и сердце наше дотоле не спокойно, доколе не успокоится в Тебе“. Человек должен помнить, что он – создание Божие, падшее чрез грех и возрожденное чрез крестную смерть Богочеловека, – не какой-либо затерянный атом, но ученик в царстве Отца. Недаром величайший мыслитель XVIII в. Кант искал в истории Бога примирения и разрешения того конфликта, какой он находил между „я“ и миром, между „чистым“ и „практическим разумом“. Пессимизм – дитя неверия. Он представляет собою модное поколение после периода жизни без дисциплины, жизни, исполненной одних наслаждений. Он – модная болезнь материалистического времени¹⁴. Только при свете веры человек может выйти из состояния равнодушия и тоски при виде пошлости повседневной жизни. Вера призывает нас любить этот мир, как дом Отца, любить и друг друга, так как все люди божественного рода. Она наконец возвышает христианина над всеми горестями и борениями, неизбежными в земной жизни. Этой веры не знал и не хотел знать гордый Человек Л. Андреева и поэтому его уму, отравленному мыслью, что „жестокая судьба людей станет его судьбою и его жестокою судьбою станет судьбою всех людей“, вся жизнь, все ее главнейшие моменты, представляется с теневой стороны: вся жизнь – пошлость, бесцельное прозябание, игрушка в руках властного „Некто в сером“. Под этот унылый и тоскливый мотив танцуют юные Человек и его жена; под звуки его веселятся гости на балу у богатого и счастливого Человека. Неудивительно поэтому, что в изображении Андреевым человеческого веселья чувствуется, что этого-то веселья, жизнерадостного и бодрящего, совсем у людей нет: они движутся точно манекены по чьей-то сторонней воле, которой они послушны, как малые дети. Андре́евский Человек – жалок по существу и потому именно, что он не имеет в своей жизни точки опоры – Бога и той мирорадостной веры в Него, которою препобеждается мир. Припоминаются нам слова знаменитого анатома И. Гиртля: „не должен ли был Бесконечный Дух, который предугадал свою волю повсюду в ясных чертах, вложить в наше сердце опасность безнадежного томления, которое никогда не могло бы удовлетвориться? Вера здесь вступает в свои священные права… Погасите этот небесный свет, и это самоубийство вашей души сделает из вас – гордого владыки мира – не более, как кучку безазотистого навоза для полей“¹⁵. Нам кажется что Человек Л. Андреева, и похож на такого „гордого владыку мира“….

М. Григоревский

а) Что говорят за границей о нашей церковной жизни

В большом зале берлинской военной академии прочитан недавно пастором Дальтоном доклад на тему: „русская государственная церковь и ее доля вины в настоящем положении империи“. Докладчик отрекомендовал себя многочисленной публике, привлеченной громким названием реферата, знатоком России, которая в течение более чем тридцатилетнего труда там стала его второй родиной. Докладчик стал распространяться об особенностях Православной Церкви, ее внутренней и внешней жизни, положении ее служителей и отношении к ним населения, отличительных свойствах в сравнении с лютеранской церковью и ее организацией и проч. На русских, – докладывал пастор, – уже одно присутствие в церкви оказывает могучее действие, и им безразлично, понимают ли они язык священника, или нет, их религиозную потребность они удовлетворяют совершением того или другого символического обряда, тем, напр., что перекрестятся. С большой похвалой он отозвался затем о великолепии православного богослужения, особенно ее вокальной стороне, осуждая, однако, замечающийся в этом отношении спорт и преувеличения. Удивил докладчик своих слушателей описанием устройства наших монастырей и жизни в них, особенно же их баснословного богатства. Далее он распространяется о нашем сектантстве, об удивительных причинах и поводах возникновения порой новых сект, особенно же много о преследованиях, „вопиющей к небу жестокости“, каким те подвергались не десятки, а прямо сотни лет. Затем пастор Дальтон перешел к описанию положения народного просвещения, которое Церковью почти совсем игнорировалось. „Теперь этим упущением служителей государственной Церкви широко пользуются социалисты и нигилисты“.

b) Отрадное явление (Заметка сельского священника)

В одном из №№ Вятских епархиальных ведомостей за 1906 год я обратил внимание на примечание Редакции: „желающие иметь в церковной библиотеке брошюры о вреде пьянства могут обращаться в Губернский Комитет Попечительства о народной трезвости, откуда они высылаются бесплатно“. Так как в библиотеке нашей церкви не было ни одной книги на эту тему, я попросил Губернский Комитет послать нам книг и брошюр о вреде пьянства. Скоро я получаю.

В первое же воскресение эти книги разбираются прихожанами все.

– „Ну, что прочитал?“ спрашиваю в следующее воскресение крестьянина, который принес сдавать книгу: „Пить до-дна – не видать добра“.

– „Как же, как же, бачко, четыре раза всю прочитал, а некоторые статейки пожалуй до десятка раз; уж очень хорошо: ровнышко про нас написано!.. Нет ли еще такой книжки?“

Я беру у него книгу и хочу положить в шкаф. „Вот что, бачко, продолжает крестьянин: покаюсь, листочек я попортил“. Видно, изорвал либо запачкал, думаю я. Евсигней открывает книгу и показывает: „не утерпел, написал!“ Смотрю, на первой странице написано карандашом: „1907г. февраля 6-го. Кр. дер. Пермяков Евсигней Матвеев Белослудцев дал от себя подпись, что боле впредь не буду пить вина разве во время болезни потому что оно мне вредно и для здоровья“. (Орфография сохранена).

Комментарии излишни. Вят. епарх. вед. №№ 16–17.

Священник Филарет Домрачев

Может ли быть какая-либо религия в общепринятом смысле этого слова у представителей этого учения, когда они открыто заявляют себя врагами всякой религии, на религию смотрят как на опиум, которым представители власти и духовенство отравляют и усыпляют сознание народа, чтоб не дать ему „прозреть“ в истину правильного распределения благ на земле? В обществе будущих великих и сильных людей, дружно борющихся за разрешение величайших проблем, не найдется места для религии. Из всех посылок социализма становится ясным, что религия является продуктом несовершенства жизненного строя. Эти несовершенства вызывают потребность в иллюзии будущего, загробного счастья и в представлениях о сверхъестественных деятелях, которыми можно пользоваться для устроения своих дел здесь, на земле, или за гробом („Будущее общество“ Бебеля, „Сущность социализма“ Шэфле с прим. П. Лаврова). Так как двигателем цивилизации является знание, главным образом, естественнонаучное, и религия, по мнению социалистов, враждебна этому знанию, то она враждебна и цивилизации. Так как истинная нравственность возможна только при свободной мысли и при свободном сознании, а религия будто бы враждебна им, то она, следовательно, враждебна и нравственности. Религия – это предрассудок, это „поэзия глупости“; следовательно, она не может ничего дать обществу, кроме вреда („Сущность социализма“).

Отвергши религию с мистическими верованиями в сверхъестественное, социализм останавливается только на связи форм труда с религиозными верованиями народа, ставя религию в зависимость от экономических отношений¹⁷. Впрочем, чтобы не приписывать социализму того, что несвойственно ему, надо различать, так сказать, нейтральный социализм и собственно социализм, как религию. Если представители социализма возмущаются угнетением и порабощением слабого в обществе, эксплуатацией его труда, жестокостью и бесчеловечностью капиталистов, то это только почва, на которой могут далее вырасти самые разнообразные плоды. Когда же речь заходит не об установлении только экономической целесообразности, не об уменьшении рабочего дня или об увеличении заработной платы, то социализм становится вероучением, решением вопроса о смысле жизни, о цели истории; историю, мораль, философию, науку и искусство он оценивает под своим углом зрения, подчиняет все эти проявления духа хлебу насущному, небесный хлеб заменяет хлебом земным. Тогда он начинает обоготворять грядущее человечество, становится самообоготворением, жаждет устроить этот мир не только помимо Бога, но и против Него. Марксизм и представляет собою законченную форму социализма религиозного. Социал-демократия жаждет рая земного и ненавидит рай небесный. Она проповедует, что религия есть частное дело, что религия ее не касается, но это хитрость, это только чисто формальное утверждение свободы совести. В действительности же социал-демократии есть очень большое дело до религии, так как она сама хочет быть религией. Для нее религия не частное дело, для нее всякая религия есть ложь и зло, мешающее устроить земной рай, дурманом поддерживающее эксплуатацию трудящихся классов. Лишь по тактическим, оппортунистским соображениям социал-демократия, как политическая партия, не касается религиозных вопросов, не ведет антирелигиозной пропаганды и даже допускает в число своих членов людей религиозных. А свободу совести разве признает социал-демократия? Если признает, то разве только на словах: дух этого учения не имеет вкуса к свободе совести и вообще к свободе; на деле оно отменит свободу слова, если это понадобится в интересах пролетариата, социализма и революции. Соц.-демократия хотела бы изнасиловать человеческую совесть во имя счастья людей, во имя земного рая, принудить хотела бы человечество к мыслям и чувствам, избавляющим от мучений, связанных с вопросом о смысле и цели жизни, о вечности… Бог должен быть устранен во имя счастья людей, во имя освобождения пролетариата от всех ценностей, чтобы сделать его самого высшей ценностью.

Маркс ненавидел самую мысль о Боге, о которой богоборец Иван Карамазов сказал: „до того она свята, до того трогательна, до того премудра и до того она делает честь человеку“. Богоборчество Маркса совсем иной природы: это – волевое и сердечное отвращение к смыслу мира, страстное стремление устроить мир и человеческую жизнь по своему субъективному, выдуманному смыслу. Маркс полагает, что злоба есть единственный источник добра, что нужно раздувать, усиливать зло, чтобы правда явилась в мире. Он не видел положительно источника добра в мире, не понимал доброй стихии. Капитализм есть зло, и зло это есть единственная надежда жаждущих социалистического рая. Распадение общества на классы, классовые антагонизмы есть зло, но только от разжигания классовой ненависти и злой классовой борьбы может явиться в мире социалистическое добро. Нужно злобой и ненавистью пропитать пролетариат, и тогда от него произойдет грядущее совершенное человечество. Отношение марксизма к человеческой личности беспощадно и по своей жестокости может сравниться лишь с отношением старого абсолютного государства. Личность никогда не является целью, всегда – средством; личность сама по себе не обладает ценностью и оценивается лишь по полезности ее для завоевания пролетарско-социалистического рая; по отношению к личности все дозволено во имя благих целей социализма: можно лишить личность свободы и прав ее, можно не уважать ее достоинства, можно давить ее, если это понадобится для справедливых общественных целей. Нигде так не проявляется злое начало марксизма, справедливо замечает г. Бердяев, как в этом безбожном и бесчеловечном отношении к лицу человеческому, к индивидуальности, и сам Маркс прегрешил более всех в этом отношении.

Где же и в чем бог социалистической религии? Социалистическая религия ни в прошлом, ни в настоящем не видит ничего самоценного; теперь для нее никто и ничто не есть цель, все – лишь средство для будущего. Не только живая личность и антисоциалистически настроенные классы общества являются средством, – сам пролетариат, обожествляемый пролетариат – тоже средство для будущего, для завоевания социалистического общества. Но и всякий последующий миг человеческого существования будет мыслиться не как цель сама в себе, не как ценность, которую нужно глубоко пережить, а как средство для дальнейшего будущего. Когда же цель будет достигнута, когда народится новое поколение, которое будет само жить, а не унавоживать почву для жизни будущих поколений? Социалистическая религия не знает святыни высшей, чем человечество, чем человеческое благо; она обоготворяет человеческое и отвергает все сверхчеловеческое. Почему же она так жестока к человечеству и человеку? Тайна здесь в том, что обоготворение пролетариата, социалистического общества, грядущего человечества, земного совершенного человеческого состояния есть устремление к новому земному богу, который явится в конце прогресса и во имя которого все и само человечество превращается в средство. Социалистическая религия хочет осчастливить людей, презирая людей, Предвечно сущего небесного Бога подменить богом земным, последним сверхчеловеческим воплощением мировой вражды к истинному Богу, – вот к чему она с жаром стремится. К чудовищному земному богу, вырастающему на груде человеческих трупов, на развалинах вечных ценностей, ведет тот дух, который отрицает абсолютное значение личности и связь ее с абсолютным источником бытия. Поистине ужасна по своей жестокости теория прогресса, доведенная марксизмом до крайнего выражения. Будущее общество, будущее человеческое поколение, совершенное и благое состояние, к которому ведет прогресс, это – какое-то чудовище, пьющее кровь поколений былых и современных, истязающее каждую живую личность во имя свое, во имя своей отвлеченности. И происходит погоня за призраком, каждое новое поколение оказывается таким же средством для будущих, как и все предшествовавшие; все не являются те счастливы, для которых уготовано царство мира сего.

Богоподобные человеки грезятся марксистскому социализму, новая порода, но последний конечный предел есть одна богоподобная сила, единое воплощение земной власти, отвернувшейся от цели мироздания. Но ведь скажут: соц.-демократы прежде всего хотят сделать всех людей богоподобными, всех уравнять, а не одного возвеличить. Однако, это оказывается самообманом. Равенство людей тогда только было бы справедливым и праведным, если бы установить равенство абсолютно всех людей, всех живых лиц, когда-либо существовавших на земле, а не только грядущих, всех человеческих поколений, если бы равное право на счастье и благо было установлено. Соц.-демократия начинает с того, что признает преимущественное право на счастье за поколениями будущими, и этим устанавливает аристократизм. Затем, устанавливает преимущество пролетариата пред остальным человечеством: только пролетариату открывается истина, и только эта новая аристократия может быть носителем добра. Наконец, соц.-демократия устанавливает преимущества общественно-полезных и приспособленных людей и обрекает на гибель бесполезных и неприспособленных. О вселенском братстве тут не может быть и речи. Жить для только человеческого в других людях, для других времен и для призрака временного будущего – вот жестокий и несправедливый завет религии грядущей земной силы. Жить для сверхчеловеческого в себе, для всего живущего в мире во все времена и для вечности – вот завет истинной вселенской религии.

Чрезвычайно остроумно проводится аналогия между терминами религии марксизма и терминологией христиански-религиозною. Марксисты ожидают всемирной социальной катастрофы, невиданной социальной революции, после которой наступит социалистический земной рай. Эта теория катастрофы, читаем у г. Бердяева, не наука и не философия, а религия, религиозное упование, это – эсхатология, учение о социалистическом конце истории и о страшном социалистическом суде. В социалистической вере в социальную катастрофу и наступление социалистического рая на земле возрождается хилиазм на новой почве, хилиазм, противоположный христианскому. Верующие социалисты ждут нового Иерусалима, тысячелетнего земного царства, но не Христа, а иного бога. Марксистская теория социальной катастрофы не выдерживает научной критики и может считаться вполне опровергнутой; теория эта ничего не может дать для реальной политики и отброшена практическим социал-демократическим движением в Германии, но она полна религиозных надежд сердца, религиозных предчувствий грядущего в мир земного бога.

Социалистическое общество для верующего социал-демократа есть как бы конец истории, переход к процессу сверхисторическому, в котором все будет по иному, наступят абсолютное добро, совершенное земное состояние, совершится страшный суд над злом. Для социалистической религии, формулированной марксизмом, до социальной катастрофы „мир во зле лежал“, вся культура покоилась на грехопадении, на экономической эксплуатации трудящихся классов общества, вся история сводилась к злой борьбе классов. После социальной катастрофы мир делается добрым, эксплуатация прекращается, борьба классов и самое их существование упраздняется, и наступает царство правды. До переворота царствовала в мире лишь злая необходимость, после него будет царствовать лишь добрая свобода. Это ли не мистика, это ли не чудо! Таким образом эсхатология марксизма и религиозного социализма противоположна христианской: она провидит иной конец, хочет закрепления навеки этого испорченного мира и царства князя его, а не преображения этого мира, не свержения безбожного царства.

В религии социал-демократии нет никакого положительного, творческого содержания. Весь ее пафос отрицательный, обращен на отрицание прошлого. Злоба к тому, что называется „буржуазной“ культурой, есть самое сильное соц.-демократическое чувство; этой злобой живет и дышит революционный социализм, и к ней присоединяется лишь отрицательное чувство зависти к „буржуазным“ богатствам. Что же ожидается в будущем? Люди будут счастливы, мечтают соц.-демократы, зло былого насилия и угнетения исчезнет, но… ничего не будет, не для чего будет жить, новым ужасом небытия будут охвачены миллионы счастливцев. По глубоко верному заключению Вл. Соловьева, ложь социализма не в том, что он так много требует для рабочих в материальном отношении, а в том, что так мало требует для них в духовном отношении.

Революционная социал-демократия окончательно превращает всякую человеческую личность в средство; безличная стихия насилия и властвования достигает своего высшего выражения, и уподобляется революции по духу своему и по приемам борьбы той консервативно-реакционной силе, против которой направлена, власть которой жаждет свергнуть. Просыпается зверь политики, взаимного истребления, зверь, не знающий пощады… Революционное восстание против насилия над личностью слишком часто само превращает личность в средство, смотрит на современное положение, как на удобрение почвы для поколений будущих.

Соц.-демократия хочет насильственно, путем внешней необходимости соединить людей, создать механизм, а не организм, стадо, а не человечество. Ей чуждо соединяющее начало любви… Не из свободной любви рождается механизм социалистической общественности, а из горькой необходимости, вынужденно создается из страха гибели.¹⁸

Каково будет устройство социалистического общества? Самый верующий социалист затруднится ответить на основные вопросы о грядущем соединении людей. Социалистическое общество мыслилось до сих пор социалистическими мыслителями исключительно экономически. Государственно-правовая теория социализма до сих пор не выяснена. Некоторые социалисты пытаются утверждать, что в будущем не будет государства, что насилия не будет, что все договоры будут свободно выполняться, но сами, кажется, плохо верят в этот наивный утопизм. Грядущее экономическое общество будет принудительным и насильственным союзом людей, будет государством и государством полноправным, неограниченным, обожествленным. Социал-демократы менее всего анархисты, хотя тактически иногда стоят за анархию; они мечтают о сильной власти, о диктатуре временно пролетариата, вечно народа-человечества, о принудительной организованности. Права личности, ее значение, ее свобода зависят от вне личности лежащего центра жизни, от собранной в государственную власть народной воли. Свобода совести, слова и всякая иная свобода будут оцениваться по утилитарным соображениям государственной власти. В восточных деспотиях не было такой безграничной и сильной государственной власти, какая мыслится в государстве социалистическом, устранившем все формы гражданских прав личности.

Не ощущая и не понимая личности, религия социализма совершенно неверно толкует равенство в смысле уравнения, смешения индивидуальностей, обезличения в однородной массе. Религия социализма посягает на внутреннюю сущность личности, на естественную иерархию человеческих душ, на индивидуальное предназначение каждого лица в мировой гармонии. Всех хотят уравнять в назначении и назначением этим признать однородную общественную пользу, обязательную службу земному процветанию рода человеческого. Призвание мыслителя и поэта, мудреца и художника не будет меняться, творчество не будет цениться особенно, и великие книги и картины не сделаются предметом народной гордости и поклонения; люди высшего призвания и особого положения в божественной иерархии индивидуальностей будут рассматриваться лишь как общественно-полезные единицы и не более. В социалистическом обществе не мыслится существование пророков и мудрецов, великих учителей жизни, творцов и гениев, царей в царстве духа. И социалистическая религия, пропитанная завистью и самолюбием, принимает меры к тому, чтобы в будущем обществе не было ничего слишком великого, способного вызвать к себе слишком большое уважение, а потому и зависть.

Такова ужасающая перспектива, которая должна вырисоваться всякому последователю социализма, отвергающему все сверхъестественное, вместо Бога христианского ставящего своего земного бога – счастливое человечество весьма далекого будущего.

К.

Не отрицая других способов религиозного воспитания (из них на первом месте личный пример, добрая жизнь духовенства), скажем несколько слов о том, что может сделать духовенство для религиозного просвещения народа путем книжным, при помощи печатного слова. Способ этот приобретает в последнее время существенное значение; и естественно: по широте влияния книга несомненно превосходит устное слово (напр., проповедь). В настоящее время, особенно в городах, человек кипит как в котле; немало есть таких профессий и занятий, в которых человек не видит света Божьего, в церкви бывает раз в год. Спрашивается, как может влиять церковь на таких редких гостей, что тут может сделать проповедь? Между тем почитать человек все же урвет минутку и хорошо, если бы книга-то попалась добрая и дельная! Книга хороша еще тем, что ее можно не только читать, но и перечитывать, продумать. Ведь теперь читатель нарождается пытливый, ищущий, любящий и себе и другим задать вопросы: „зачем“ и „почему“. И здесь книга несомненно преимуществует перед устным словом, которое в силу ограниченности человеческой памяти не может всегда и во всех крепко засесть.

Что же может дать народу духовенство в книжном отношении?

Повышение писательской производительности духовенства и всех лиц, прикосновенных к целям религиозного просвещения, особенно в интересах среднего читателя и низшего, пробавляющегося лубочными изданиями, – вот первое наше пожелание в этом отношении. Догматические истины православного вероучения народу мало известны, тем менее ему известны основания этих истин; а между тем много ли у нас издано книжек (не дорогих, конечно, и не обширных по объему) по этим вопросам? Русский человек задним умом крепок; издаются у нас книжки по этим вопросам, но уже с миссионерским оттенком, т.е. для тех лиц, которые, вследствие незнания своей веры, сбиты с толку непризванными учителями. Не лучше ли просвещать народ в своей вере заблаговременно?

Необходимо духовенству усилить издание религиозно-назидательных листков для народа. Эта форма или средство научения народа элементарным истинам христианского учения, как восполнение научения устного, всеми признана и теперь довольно распространена; пожалеть только приходится, что имеет она место, главным образом, в городах, в соборах, монастырях, религиозно-просветительных обществах и мало распространяется на деревню, между тем в деревне такие листки будут желанными гостями: грамотность пустила там уже прочные корни. – „Нам газет покупать не нужно, заявил нам житель захолустной деревни, – каждый день мы даром узнаем все новости“. Оказалось, что почти каждый день возле каждой хаты можно найти прокламацию. Политическая пропаганда и там ведется уже широко. А между тем, как выяснилось из беседы, означенная деревня в глаза не видела ни одного листка религиозного содержания. Там, где раздача таких листков приняла широкие размеры, народ интересуется ими, читает и перечитывает их, собирает и потом переплетает в книги – Духовенству нельзя игнорировать этого дела: есть признаки, что и этим средством воспользуются враги Церкви не в ее интересах; появились уже листки или воззвания вновь образованного „Христианского братства борьбы“ „к епископам“, „к войскам“, „к крестьянам“.

Плохо обстоит у нас дело с библиотеками; даже больше можно сказать: они у нас почти совсем отсутствуют. Деревенский читатель жаждет книги и не имеет ее, поистине испытывает книжный голод, и как не жалеть о том, что духовенство не идет навстречу этой потребности. А ведь, кажется, могло бы идти, могло бы мало-помалу заводить библиотеки. Фундамент для приходских библиотек есть в каждом приходе – в церковной библиотеке; средства, хотя небогатые, пусть гроши на первых порах, но их можно найти…

Наши церковные школы… Сколько сил и энергии берут они у духовенства; сколько надежд на них возлагалось; какие блестящие перспективы религиозно-нравственного подъема и улучшения рисовались… И много ли сбылось из этих надежд?.. И думаем, зависит это от того, что в нашей школе заботились не о воспитании, а только о выучке, и те религиозно-нравственные семена, какие закладывались в детские души в школе, затем мало поддерживались. Как бы ни была хорошо поставлена народная школа, она никогда не может наперед определить характер и направление человека в будущем; учиться человек должен всю жизнь. Поэтому и духовенству нужно думать не только о школьном, но и о внешнем образовании народа и прежде всего нужно позаботиться об открытии при церковно-приходских школах библиотек и читален.

Вековою инертностью нашею объясняется то, что духовенство мало пользовалось печатным словом в целях религиозно-просветительных, и не пора ли нам в этом отношении учиться у интеллигенции, которая уложила такую массу энергии и сил в книжное дело, на распространение книги в народе. Вот обычная картина. Роскошно обставленный народный дом с библиотекой, читальным залом, книжной торговлей-лавкой, тут же чтения, лекции. Рядом – богатейшая по доходности церковь с двухчленным причтом. Первый снаружи украшают витрины, киоски с книгами; возле второй только и видна кружка с надписью: „на построение храма“. В первом каждый день жизнь бьет ключом, толпятся люди; во втором они собираются только в воскресенье да в праздник. Не пора ли нам присмотреться к тому, как растет читатель, какую массу печатного материала он поглощает, и с своей стороны дать ему материал для чтения, открыть библиотеки, читальни? Для деревни это будет благодеяние, которого не забудет народ.

Давно пора подумать нам и еще об одном вопросе капитального значения – об учреждении по епархиям самостоятельных типографий или, по крайней мере, по одной типографии на несколько епархий. Дело издания книг, брошюр, листков религиозно-нравственного характера только тогда возможно будет поставить широко, когда духовенство в типографском отношении будет совершенно самостоятельно и ни от кого независимо. Возможно было учреждение типографий три века тому назад в Юго-Западных братствах, и типографии эти сослужили народу великую службу в эпоху борьбы православия с польщизной и католичеством. Отчего же не может быть того же и в настоящее время? Есть у нас в настоящее время несколько типографий – синодальные, монастырские; но к ним духовенство как-то мало имеет касательства. Теперь же необходимы такие типографии, где духовенство чувствовало бы себя полным хозяином, где было бы сосредоточено печатание всех религиозно-нравственных изданий. Такие типографии должны преследовать не коммерческие цели и барыши, а именно цели религиозно-просветительные. Удобство состояло бы и в том, что сосредоточение всех религиозно-просветительных изданий в одних руках дало бы возможность некоторые произведения печатать бесплатно, для раздачи народу, бесплатной рассылки в школы и библиотеки.

Мы не признаем за печатным словом и книгой значения первого орудия и средства в деле религиозного просвещения; есть средства более важные и орудия более действительные для той же цели (личный пример священника, богослужение и др.), но и за печатным словом, как средством просвещения, есть свои большие преимущества и достоинства, и духовенство должно использовать его, насколько можно, больше в интересах веры и Церкви.

Свящ. В. Пестряков

Мы видели, что обе формы обеспечения духовенства – и доход и земледелие унижают священника и наносят вред его пастырству, а в конце всего и самой Церкви. Если так, то какую же форму обеспечения нужно установить для духовенства? Ответ один: назначить жалованье подобно тому, как оно установлено для служащих всех ведомств. Вопрос только в том, какое назначить жалованье? Для уяснения ответа на данный вопрос необходимо на философско-экономических основаниях исчислить сумму, необходимую для удовлетворения жизненных потребностей культурного человека вообще.

Так как служение священническое преследует высшие, духовные цели – нравственное усовершенствование паствы и руководство ее ко спасению, то, следовательно, и работники этого служения должны быть поставлены в такое материальное положение, при котором они имели бы возможность всецело отдаться своему специальному труду, помня, что они обеспечены в необходимых потребностях жизни; были бы способны как к личному нравственному усовершенствованию, так и к научному прогрессу, необходимому для духовенства настолько же, как и для других общественных деятелей. Но как определить границу необходимости, и где начинается роскошь? Для обстоятельного ответа на этот вопрос предпошлем следующие философско-экономические положения.

I. Человек только тогда способен к нравственному усовершенствованию и научному прогрессу, когда удовлетворяются его насущные потребности; когда он настолько подчинил себе окружающую природу, что не имеет нужды вести постоянную борьбу с нею; когда, будучи обеспечен во всем необходимом, он имеет излишек свободного времени для труда умственного. У самоедов, эскимосов и других таких же дикарей усовершенствования не может быть прежде всего потому, что физическое существование их не обеспечено, и они должны каждый день изощряться, как бы вырвать из рук суровой природы пищу себе; поэтому у них в ущерб умственным способностям развиваются только такие, которые имеют целью добывание пищи и потому приближают их к хищным животным. (Бокль. Истор. Цивилиз. в Англии).

II. Под именем необходимых потребностей разумеются такие, которые выработаны цивилизацией и историческими привычками народа; чем выше цивилизован человек, тем обширнее для него количество таких потребностей, которые считаются необходимыми, и лишение которых действует на человека угнетающим образом; а для того, чтобы образованный семейный человек мог безбедно существовать, ему необходимо 2000 талеров, или же на наши деньги 1800 рублей; цифра дохода, меньшая против указанной, есть состояние страдания и лишения. (Лассаль – Сочин. Том 1-й; Флеровский – „Положение рабочего класса в России“).

Исходя из первого положения, заключаем, что если человек, при неудовлетворении своих насущных потребностей, не способен даже к примитивному, зачаточному прогрессу, то каким же образом, при подобных условиях, человек может быть способен к усовершенствованию высшему, нравственному, духовному, и даже тем более человек, обязанный духовно и нравственно возвышать вверенную ему паству? Исходя из второго положения, приходим к тому выводу, что если потребности, выработанные цивилизацией и историческими привычками народа, играют такую великую роль в деле духовного усовершенствования, то имеем ли право ставить человека в такое положение, при котором он не может удовлетворять своим историческим привычкам и чрез это причинять ему вред? Напр., до Петра Великого в России пили сбитень, а со времен этого государя начали пить чай, и он вытеснил сбитень и стал теперь историческою привычкою русского народа; и потому, лишив возможности русского купца пить чай, англичанина есть бифштекс или ростбиф, немца пить пиво, турка курить табак, и наконец русского старообрядца курить ладаном, мы тем самым деморализируем этих лиц, действуем на них репрессивно и ставим в состояние лишения и страдания, парализующее духовное усовершенствование и научный прогресс.

III. Самое интересное и важное для нас суждение по рассматриваемому вопросу высказывает немецкий экономист, Доктор Энгель, в своем сочинении „Der preis der arbeit“ (оценка труда), изданном еще в 1866 году, в Берлине, под редакцией Рудольфа Вирхова и Фридриха Гольцендорфа. Вот что он говорит: „Так как труд не есть понятие простое, а сложное, заключающее в себе как личный труд, так и капитал, потраченный на образование работника, то и оценка труда не может быть простою; в состав ее точно так же должны входить те же элементы, из которых слагается самый труд, т.е. оценка эта должна заключать в себе: средства для возвращения капитала, потраченного на образование работника; средства для сохранения рабочей силы в период работы и средства для сохранения жизни в период старости; если оценка труда настолько низка, что не заключает в себе этих трех элементов, тогда труд работника продается дешевле, нежели самому стоит, и в результате получается неизбежное банкротство; подобно тому, как фабрика, или торговое заведение, продающие свой товар ниже его стоимости, неизбежно должны обанкротиться и погибнуть, так и человек, получивший специальное образование, подготовлявшийся к исключительной деятельности и затем убедившийся на практике, что специальность его не обеспечивает, неизбежно должен умственно обанкротиться, т.е. охладеть к своему делу, погрузиться в рутину и апатию, исполнять свою службу формально и механически и окончательно измельчать“.

Так как специальная деятельность священника, в особенности в настоящее время, требует от него самых разносторонних сведений, то и образование его необходимо нужно отнести к дорогим, а следовательно и потребности лиц, получивших такое образование, должны быть шире и разнообразнее.

Ввиду того, что по каноническим правилам, согласным с естественным назначением человека, православный священник предполагается всегда семейным, и так как, по медицинской статистике, среднее число детей на каждую брачную чету исчисляется четыре, то, следовательно, среднее семейство священника нужно предполагать состоящим из шести душ, а при таком семействе нужно иметь две прислуги: одну пожилую женщину, которая будет кухарка, прачка и проч., и одну горничную; итого – восемь человек.

Предпославши такие соображения, исчислим стоимость требований священника. Надеемся, что эти требования не покажутся прихотливыми. Предметы расходов назначим только необходимые; потребление и ценность потребляемых вещей означим minimum, но вместе с тем берем предметы, выработанные цивилизацией и историческими привычками народа.

Так как распределение постных и скоромных дней зависит от времени Пасхи, празднуемой с 22 марта по 25 апреля, то, принимая в расчет средний день Пасхи (8 апреля), получим, отбросив 5 дней в году:

Всего 360 дней, а пять дней отбрасываем для округления цифр; при этом за постные дни принимаем 46 дней Великого поста (кроме Благовещения и Вербного), 13 дней Успенского поста (кроме Преображения), все среды и пятницы в Рождественском и Петровом постах, пять дней с 20 по 24 декабря, потом 5 января, 29 августа, и 14 сентября. Рыбными днями считаем: среды и пятницы в мясоедах и все дни Рождественского и Петрова постов, (кроме среды и пятницы – дни всегда постные), затем 25 марта, Вербное и 6 августа. Прочие все дни и Сырную неделю принимаем за скоромные.

Хотя здравая гигиена для хорошего питания полагает 1½ фунта мяса на человека в сутки, но мы

На водку, вино и табак не полагаем ничего, не считая их необходимыми²¹.

Одежда:

1) Для священника.

2) Для жены

За работу платьев не полагаем: жены у священников, всегда труженицы.

Хотя священнику, как человеку развитому, следовало бы назначить известную цифру для развлечений, тем более, что лучшие публицисты признают необходимость их даже для рабочего, но так как сан священника не позволяет никаких общественных развлечений, то и мы не полагаем ему никаких расходов на этот предмет, но не смеем отказать ему в удовлетворении потребностей умственной, духовной жизни, напр., чтения серьезных книг, для чего необходимо назначить:

Итого 1423 р. 25 к.

Но мы ничего еще не положили на воспитание четырех детей в будущем; поэтому к исчисленной цифре необходимо прибавить еще по 10 коп. в день на каждое дитя, считая со дня рождения, итого 36 рублей на одного, а на четырех 144 рубл. Может быть, пока дети малы и живут при родителях, на них не издержится столько, но зато с 10-летнего возраста детей такой суммы едва ли будет доставать, а с 16 или 17 лет, когда приблизится время высшего образования, в особенности для сына, потребуется втрое больше; следовательно, в первые годы и будет сберегаться для последующих дефицитов сумма.

Итак, по самой строгой справедливости, не давая возможности священнику прибегать к роскоши и не лишая его потребностей, выработанных цивилизацией и историческими привычками народа, ему необходимо назначить содержание в год 1567 рублей 25 копеек.

Исчисленная нами цифра настолько скромна, что даже на 230 рублей ниже цифры необходимости, установленной Лассалем и Флеровским, не даст избытка и сбережения и потому не удовлетворяет экономическим требованиям, изложенным в сочинении Энгеля „Оценка труда“ (См. выше.). В силу этого добровольные вознаграждения со стороны прихожан не должно быть запрещаемо подобно тому, как оно не запрещается и для врачей, как бы ни было велико их жалованье.

Отставн. доктор 12 кав. див. Вас. Николаев

(Продолжение следует).

а) Училище для глухонемых мальчиков

1906 года Высокопреосвященнейшим митрополитом Московским Владимиром было совершено торжественное открытие училища для глухонемых мальчиков в Николо-Перервинском монастыре. Училище имеет целью воспитание и обучение глухонемых детей мужского пола, преимущественно епархиального и иноепархиального духовенства, а затем недостаточных из других сословий. Возраст поступающих в училище определен в 8–9 лет. Курс обучения 6-летний. Открытие этого училища для России очень ценно и полезно, так как такие училища требуют очень больших средств на свое содержание, почему в России ощущается в них крайний недостаток. (Москов. Церков. Ведом. №46).

b) Школьные помещения и народные чтения в Донской епархии

В Донской епархии для того, чтобы сделать церковно-школьные помещения удобными для ведения народных чтений, принято за правило при сооружении новых школьных зданий устраивать классные комнаты так, чтобы они отделялись одна от другой раздвижной перегородкой. При таком устройстве, в случае надобности, классные комнаты легко превращаются в сравнительно просторные аудитории для народных чтений („Народ. Образ.“ педаг. жур., сент. 1906г., стр. 287).

В настоящее время нередко можно слышать речи о том, будто вера оскудевает в русском народе, даже более – будто православие стало чуждо русскому народу. Не особенно давно мы получили письмо, автор которого и утверждает именно, что православие стало чуждо русскому народу. Мы познакомим читателей с главными мыслями письма.

Автор письма, духовное лицо, в недавнее время проехал в разных направлениях по железным дорогам „милую“ Россию и всюду встречал со стороны мужиков только насмешки, оскорбительные замечания и плевки. Монахиню, вошедшую в вагон для сбора пожертвований на монастырь, встречают, по наблюдению автора письма, тоже антипатией и „благодушными“ насмешками. Отсюда автор делает, надо сказать – поспешно и преувеличенно, вывод, что „православие стало чуждо русскому народу… Отпадение народа от церковной жизни, продолжает он, – это не облако, а туча, затянувшая все небо, это величайшее несчастие“. Средство борьбы с этим несчастием автор письма не видит в тех реформах, какие намечены теперь в Русской Церкви, не исключая и созвания собора, и учреждения патриаршества, и развития и обновления церковной проповеди и т.п. „Вопросу: „что делать“, по мнению автора письма, – нужно дать практическую постановку: за что взяться, с чего начать?“. На такой вопрос автор письма не дает прямого, положительного ответа. „Я лично, говорит он, только и могу сделать, что пожать плечами и растеряться. Ветер дышит, где хочет, и не знаешь, откуда приходит. Духовная живая жизнь, и личная и церковная, тоже начинается с чего-то неуловимого, с чего-то глубоко утаенного в недрах человеческого духа. Из всего стороннего там может иметь успех (и то далеко не всегда) только искренняя мольба, благожелательность, любовь. Но как выработать мольбу, благожелательность и любовь?“ По-видимому, по мысли автора оживление церковной жизни, веры православной каждый должен начать с себя самого, с своего нравственного совершенствования. Живой человеческий дух – источник оживления церковной жизни.

Таковы мысли письма. Что сказать в ответ на него?

На тяжелые размышления наводит письмо. Страшно подумать: „Православие стало чуждо русскому народу“. Положительно не хочется соглашаться с таким утверждением. Однако, мы не станем решительно и настойчиво утверждать противное. Хотелось бы только указать на некоторые факты, свидетельствующие о религиозно-церковном укладе жизни русского народа.

„Православие стало чуждо русскому народу“… А паломничество в Св. Землю? Ведь русских паломников чуть ли не больше всех других в Иерусалиме. А хождения по своим, русским святыням и монастырям? О чем говорят десятки, сотни тысяч богомольцев в лаврах Киево-Печерской, Почаевской, Троицкой? Взгляните на Киев весной, особенно на улицы, прилегающие и ведущие к Лавре. На них – два непрерывных течения: одно – богомольцы, идущие в Лавру; другое – богомольцы, возвращающиеся из нее. А если порасспрашиваете, откуда приплелись эти сермяги с котомками за плечами, то услышите название далеких, далеких от Лавры и отдаленных друг от друга уголков „милой России“. А любовь и стремление народа к „старцам“, подвижникам монастырским? Почитайте хотя бы про старца Амвросия Оптинского. Вам живо представится „хибарка“ старца, целый день осаждаемая толпой народа, жаждущего видеть старца, принять от него благословение, прямо с благоговением припасть к его благословляющей деснице и покрыть ее самыми горячими поцелуями. Ту же картину можно наблюдать у келий и других известных старцев. Не проявляется ли во всех этих случаях, можно сказать, стихийная религиозность православного народа! Не показывают ли эти факты, куда тяготеет сердце русского селянина, какие влечения сокрыты в тайниках народной души!

Припоминается нам родная великорусская деревня. Там хранится еще святость молитвы, постов и других предписаний церковных. Там священник занимает еще должное место. Прихожанин, желая закрепить за собою паек землицы больной, почти умирающей старухи, обещаясь при этом кормить ее до смерти, зовет священника в свидетели сделки: он уверен, что, если батюшка – свидетель, то земля, без всякого сомнения, будет его. Там, в деревне, не знают о плевках и насмешках при виде священника. Напротив, проходит священник улицей, сидящие около домов на „завалинках“²³ непременно встают и „отдают поклон“ и приветствие. С плевками, с обходами от идущего навстречу духовного лица да с оскорбительными замечаниями по его адресу я познакомился только в городе.

Пред нами, таким образом, два положения: одно – православие чуждо народу; другое – факты, свидетельствующие о религиозности его. Как же быть? Как относиться к этим противоположностям?

Мы склонны думать так. Великорусская деревня, простая, не оторвавшаяся от земли, верна православию, хранит в недрах своих веру и уважение к священному сану. Оторвавшиеся от сохи деревенские слои, фабричные, заводские, „просвещенные“, особенно за последнее время появившимися благодетелями народа, ездящие по железным дорогам – в этих трудно искать православия; в их душах дали всходы другие семена, приносящие плоды вроде плевков и издевательств над священником. Отсюда мы делаем такое заключение: нашему сельскому духовенству надо зорко следить за деревней, тщательно охранять ее от вторжения современных „просветителей“, всеми мерами поддерживать, а если можно, и раздувать огонек преданности православной вере и Церкви. Духовенству фабричному, заводскому необходимо добиваться того, чтобы фабрики и заводы, эти вертепы пьянства и разврата в настоящее время, превратились в трудовые братства, действительно просветительные учреждения. Вопрос о средствах – другой; мы намечаем только цели.

Останавливает наше внимание в письме вопрос: „С чего начать“. В этой части мы вполне разделяем мысли автора письма. С чего начать оживление церковной жизни? Это – такой вопрос, пред которым скорее всего пожмешь плечами и растеряешься в недоумении. Впрочем, сам же автор письма и указывает основную мысль для решения поставленного вопроса. Не внешние реформы, не „артикулы“ и законы оживят церковную жизнь, а живой человеческий дух. В нем – источник духовного возрождения; в тайниках его зачинается духовное обновление. Носители живого духа – вот обновители церковной жизни. Павел с несравнимою любовью, Иеремия с огнем палящим в сердце, старцы Амвросий, Иона²⁴ – вот возродители душ. Дайте таких пастырей приходам, и не замрет церковная жизнь. Одушевленный пастырь – вот источник оживления, обновления церковной жизни прихода. Без него – мало толку в реформах, новых законах, иных учреждениях. Конечно, все это имеет свое значение, как обстановка, как условия деятельности. Но все же это – только кости и плоть. Необходим дух жизни, чтобы ожили они.

Таким образом, вопрос – „С чего начать“ превращается в более частный: „Где взять одушевленных пастырей для прихода?“ Вернее всего мы ответим на этот вопрос, если припомним слова Спасителя: „Жатва многа, деятелей же мало. Молитеся убо Господину жатвы, яко да изведет делатели на жатву свою (Мф.9:37–38)“. Может быть, этих делателей надо искать в добрых, благочестивых семьях, а после семьи воспитывать в церковной атмосфере немноголюдных церковных школ с ежедневным, по возможности, участием в отправлении богослужения, не редкой исповедью и приступанием к Чаши Христовой, вливающей жизнь в души причащающихся ей и т.п.

К. А.

С 10 по 18 февраля в Киевском кружке штундо-баптистов заметно было большое оживление по поводу приезда и проповедей известного пионера баптизма в России, тифлисского проповедника Вас. Гр-ча Павлова. По рассказам местных штундистов, брат их Павлов посетил Киев проездом из Петербурга, где он был на съезде руководителей штундового движения в России, имевшем главною целью выяснить правовое положение у нас штундо-баптизма, ввиду новых государственных законов, вытекающих из начал веротерпимости и свободы совести. Штундисты прямо заявляют, что по новым законам они имеют право не только свободно исповедовать свое учение, но и обращать к нему православных. В связи с переменой правительственной точки зрения на штунду для последней впереди открывается, по-видимому, более широкая перспектива. С приездом г. Павлова здесь стали говорить о предположении штундо-баптистов открыть на юге России специальную семинарию для приготовления их миссионеров и общинных проповедников (пресвитеров). Кажется, этот слух имеет серьезное основание. Едва ли и приезд Павлова в Киев был делом случайным. Этот проповедник пока еще, кажется, единственный из пропагандистов штундо-баптизма русский, получивший школьную, специально-миссионерскую подготовку в Гамбургской баптистской семинарии. Штундисты говорят о его учености, о его знании шести языков (древних и новых) и т.п. Притом он давно работает в России на поприще штундовой пропаганды, о чем и сам с апломбом заявляет, сравнивая себя, как нам передавали, с апостолом Павлом. Понятно, что проповедь такого лица заинтересовала многих в нашем киевском обществе. За время пребывания г. Павлова в Киеве почти каждый день (кроме маленького промежутка, 15 и 16 февр.) происходили собрания штундистов в главной их молельне, и каждый раз помещение этой молельни было битком набито публикой: не только скамьи и стулья, но и углы и проходы заняты были слушателями (до 1000 человек). В составе посетителей преобладала публика серая: рабочие и служащие в разных учреждениях или просто домашняя прислуга; но среди нее пестрели и лица, принадлежащие к местной интеллигенции, мужчины и дамы и учащаяся молодежь. Собрания происходили большею частью вечером. Только в воскресные дни собраний было два: одно дневное, в 12 час. дня, а другое в обычные вечерние часы; но по своему характеру и порядку они все были почти одинаковы. Обыкновенно вечерние собрания начинались в 7 и заканчивались в 9 часов. Руководил собраниями местный главарь штунды, именуемый пресвитером Дементий Правоверов. Это – человек еще молодой (лет 30-ти), мягкий и корректный в обращении с другими; учился, кажется, в низшей народной школе; по ремеслу, говорят, сапожник. Собрания обыкновенно открывались чтением и объяснением „пресвитером“ какого-нибудь места из Св. Писания Ветхого или Нового Завета. Г. Правоверов всходил на кафедру и объявлял братьям, о чем намерен сегодня побеседовать, напр., о проповеди Иисуса Христа в синагоге Назаретской (Лк.4:14–30) и др. Объяснения его просты, не глубоки, но не лишены сердечной теплоты и желания дать посильный урок из прочитанного. Его чтение и объяснения занимали немного времени. Далее следовало пение одного или двух стихотворений из сборника духовных стихов. Пресвитер приглашал „дорогих братьев“ пропеть такой-то N стихотворений и читал из него два первых стиха или один стих вслух; тотчас прочитанное исполнялось хором, состоящим из дискантов – молодых женщин, альтов – мальчиков и басов – мужчин. Напевы стихотворений разнообразны, довольно красивы и трогательны. Один раз стихотворение исполнялось напевом 1-го гласа на „Бог Господь“. Вообще пение штундистов производит сильное впечатление не только содержанием стихов, но и красотою, простотою и доступностью мелодий, а иногда одушевленным исполнением. По окончании пения всходит на кафедру тифлисский гость – брат Павел и говорил проповедь. Говорит он живо, свободно, большею частью с одушевлением, иногда с меланхолическим оттенком в голосе, с частыми жестами. Медленно перелистывая Библию, он останавливается на избранном месте и объявляет, о чем намерен читать и беседовать. Затем следовало чтение избранного отдела постепенно, но с такими объяснениями каждого стиха и промежуточными между ними замечаниями, что как будто выходило не чтение текста, а свободное изложение самим проповедником содержания текста. Вторую половину речи составляла беседа г. Павлова к слушателям по поводу прочитанного и частично объясненного. Здесь указывалась сначала общая или главная мысль; последняя иногда делилась на более частные, и каждая развивалась проповедником отдельно в живом приложении к состоянию слушателей. За проповедью следовала импровизированная молитва по поводу сказанного, произносившаяся самим проповедником с кафедры, а потом каждым из присутствующих братом или сестрой, по желанию, с коленопреклонением. Затем пресвитер произносил с кафедры: „Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любовь Бога Отца, и общение Св. Духа со всеми вами“ (2Кор.13:13), и собрание объявлялось закрытым.

Из бесед г. Павлова мы слышали несколько. Каждая из этих бесед длилась не менее часа и однако слушалась присутствовавшими с напряженным вниманием. По нашему мнению, это последнее зависит от особых свойств беседы, делающих ее особенно близкою сознанию каждого, помимо даже ее направления. Нужно сказать, что каждая из бесед представляла полное, цельное и законченное раскрытие мысли данного отдела в главном и частях. Нам даже казалось, что избранные проповедником отделы для объяснения принадлежат к числу им особенно любимых и ему прекрасно знакомых. По крайней мере иное говорилось им так, как будто это было повторяемо уже много раз. Проповедник отличается способностью приблизить библейский рассказ к душевному состоянию слушателей. Средством к этому у него служит психологический анализ состояния библейских лиц, сопровождающийся живым картинным представлением данного события. И то и другое непосредственно опирается на текст Св. Писания, что сообщает речи больше убедительности. Особенно удачно было раскрыто учение о наследственной греховности людей и великой жертве за нас, принесенной Господом нашим Иисусом Христом для примирения нас с Богом, на текст: зная, что не тленным серебром или золотом искуплены вы от суетной жизни, преданной вам от отцов, но драгоценною кровию Христа, как непорочного и чистого агнца и пр. (1Пет.1:18–20). Речь, проникнутая теплым чувством, сопровождавшаяся и слезами, произвела видимое впечатление и на публику. Такой же успех имела и беседа о блудном сыне. Кроме широкого применения психологического анализа и пользования параллельными местами Св. Писания, проповедник обставлял свою речь подходящими историческими примерами и сравнениями, взятыми из обыденной жизни. Напр., в беседе об искуплении нас бесценною кровию Иисуса Христа (1Пет.1:18–20) г. Павлов рассказал один замечательный случай из жизни знаменитого графа Николая Цинцендорфа, как он, застигнутый в дороге одним недобрым человеком, принужден был отдать ему свой кошелек, но при этом просил его об одном: „когда поведут тебя, сказал он разбойнику, на виселицу, то вспомни, что ты искуплен бесценною кровию Иисуса Христа“. Эти слова так поразили разбойника, что он потом исправился и при встрече с Цинцендорфом благодарил его за свое обращение. В беседе о примирении с Богом, Который дарует человеку, без всяких заслуг его, единственно по Своей бесконечной благости, новую одежду святости, спасающую его от конечной погибели, оратор привел рассказ о том, как спас себя от расстрела один приговоренный к смерти испанец, закутавшийся перед казнью в одежду, сшитую из тканей трех национальных цветов – испанского, английского и Североамериканских Штатов. Так и Христос закрывает нас Своею одеждою, чистою, светлою, не имеющей никакого пятна и изъяна, омытою в крови Агнца Божия. В Откровении говорится о великом множестве людей, которого никто не мог перечесть, из всех племен и колен и народов и языков. Они стояли перед престолом Божиим и перед Агнцем в белых одеждах с пальмовыми ветвями в руках и восклицали громким голосом: „спасение Богу нашему, сидящему на престоле, и Агнцу!“ Они омыли одежды свои и убелили их кровию Агнца. За это они пребывают пред престолом Бога и служат ему день и ночь в храме его, и Сидящий на престоле будет обитать в них (Откр.7:9–15). О друзья! все мы нечисты… Ничто не в состоянии смыть с нас эту греховную скверну: ни слезы, ни покаяние, ни дела, а лишь одна кровь Агнца Божия! без всяких заслуг с нашей стороны Бог предал за нас Сына Своего. Вот высочайшая к нам любовь Божия! И ныне Он говорит к нам: „за что же вы Меня оскорбляете? почему вы Мне не верите?.. ведь Я все сделал, чтобы вы не погибли“. Вот я, сказал оратор, читал одну трогательную повесть. У одного отца и матери был сын. Отец любил его, но сын не поладил с ним; дело зашло так далеко, что отец удалил его из дома. Мать старалась помирить отца с сыном, но сын не думал смиряться, а отец не мог его простить. Вот отец лежит на смертном одре. Мать телеграфирует сыну: „приезжай, – отец при смерти“… Сын приехал. Вот он стоит у смертного одра отца. Здесь же и мать. Она обращает умоляющий взор к отцу и говорит: прости, прости его, хоть он и не заслужил этого… Она берет их руки и соединяет. Отец простил и благословил непокорного сына. О, друзья! нет пределов милосердия и любви Отца небесного. Приди же к Нему, и Он возрадуется, прострет к тебе Свои объятия и скажет: дайте сыну моему лучшие одежды, наденьте кольцо на руку его и введите в дом Мой!.. Обращаюсь и я к вам, сказал оратор, с последним словом. Быть может, мне больше не придется встретиться с вами в сей жизни. Но мы можем встретиться там, у престола Божия! О, какая будет нам тогда радость! И что от вас для этого требуется? Одно только: приди к Нему и верь, что Он с радостью примет тебя…

Баптистский проповедник любит касаться и современности. Так, в одной беседе (о милосердом самарянине) он призывал всех оказывать ближнему любовь, не обращая внимания на вероисповедные и племенные отличия. При этом он коснулся армяно-татарской распри на Кавказе в последнее время. Христос сказал: во всем как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними… (Мф.7:12). А так ли мы поступаем на самом деле? Здесь он ярко изобразил неправомерные отношения между господами и прислугою, хозяевами и работниками, как причину современных смут.

Разумеется, в беседах г. Павлова не обходилось без сектаторской тенденциозности, но она не выдавалась слишком резко. Более всего она выступила в беседе на Ин.3, затронувшей кардинальный вопрос баптистов об условии духовного возрождения человека. В силу баптистской тенденциозности и сектантского ригоризма, г. Павлов, не отличаясь в данном случае от заурядного штундистского проповедника, отвергал крещение младенцев, как не обладающих вполне раскрывшимся сознанием, и воду в 5 ст. Ин.3, т.е. воду крещения, понимал в переносном смысле. Он думает, что слово вода здесь употреблено для обозначения особых свойств действия Св. Духа, различающего и оплодотворяющего душу человека, подобно тому, как вода размягчает почву и сообщает ей плодородие (при этом привел пример того, что сделала вода, проведенная по каналам в одну пустынную местность в окрестностях Тифлиса). Интересно было бы услышать от г. Павлова, как бы он стал толковать воду в сказании о крещении евнуха Филиппом (Деян.9:36–39).\

В среду, 14 февраля после обычного вечернего собрания, часов около 9, пресвитер Дементий Правоверов заявил обыкновенное собрание закрытым и предложил публике уходить, остаться же только тем, кто желает принять участие в молитве или – чтобы о нем молились. Это собрание, следов., должно было иметь частный характер: ²/₃ собравшихся посторонних тотчас оставили молельню. Остались лишь штундисты и некоторые посторонние. Сначала хор пропел какое-то духовное стихотворение, ничем не отличавшееся от других. Затем взошел на кафедру г. Павлов и произнес речь, основанием которой было пророчество Иоиля об излиянии от Св. Духа на всякую плоть (Иоил.2:28–32) и исполнение этого пророчества, совершившееся в юной Церкви Христовой в праздник 50-цы. Проповедник сказал, что для действия Св. Духа нет предела ни времени, ни места, и что неразумно было бы нам пренебрегать получением дара, который обещан всем верующим во Христа еще в Ветхом Завете чрез пр. Иоиля. Нужно молиться, чтобы Господь немедленно, здесь же излиял от Духа Св. на нас. Затем он обратился с молитвой об этом к Богу. После него начали молиться о том же самом и другие. Со всех сторон в зале слышались воззвания и причитывания на разные голоса. Получалось странное впечатление: слышались только отдельные возгласы. Каждый говорил, как будто не замечая другого. Иногда возгласы прекращались, наступало затишье, затем опять слышался где-нибудь голос молящегося. Особенно выделялся своею многогоречивостью какой-то мужчина, вспоминавший о том, что было в Иерусалиме в празд. 50-цы и моливший, чтобы и теперь совершилось то же. Какая-то женщина говорила о черноте души своей и просила очистить, убелить ее… В разных местах слышны были всхлипыванья. Последней долго говорила какая-то полная дама. Наконец, г. Павлов предложил присутствовавшим вступить между собою в братскую, мирную беседу. Сам он стал беседовать то с тем, то с другим. Обыкновенно начинал вопросом: „ну, как Ваше душевное состояние?“ В некоторых случаях разговор шел вполголоса. Иногда же он скоро прекращал разговор словами: „веруйте в Господа Иисуса Христа, веруйте, что Вы спасены Его кровию“, или: „помните, что спасение наше совершается верою, а не делами“. Мы не думали вступать тогда в разговор с сектантами, не желая давать повода им к упрекам в нарушении их мирного настроения, но они сами (в том числе и г. Павлов) втянули нас в разговоры и споры своими нелепыми инсинуациями и нападками на нашу Правосл. Церковь, духовенство, богослужение, храмы, путешествия богомольцев на поклонение, употребление в домах лампадок пред иконами и пр. Беседуя с ними, мы заметили, что наши совопросники далеко не так мирно и любовно настроены, как мы ожидали: пришлось нам с их стороны слышать колкости и насмешки.

Последнее собрание штундо-баптистов, при участии г. Павлова, вечером в воскресенье, 18 февраля, кроме своей обычной программы, заключало и выражение благодарных чувств от штундо-баптистской общины проповеднику г. Павлову. Пресвитер Правоверов благодарил брата Павлова за труды и то утешение, которое он доставил местной общине своими беседами. Братия благодарили Бога, что слышали здесь из уст брата Павлова так много хорошего, и молились о нем, чтобы он еще долго служил благовествованию, а регент высказал ему благодарность от лица своего хора и просил приветствовать от его певчих хор Тифлисских братий.

Filius Ecclesiae

(Окончание следует).

По поводу сделанных вычислений могут говорить, что, получая такую порядочную сумму, священник скорее начнет злоупотреблять своими обязанностями. Хотя, конечно, нельзя отрицать подобных печальных явлений, но все-таки это возражение не выдерживает критики и разбивается о следующее мудрое правило: нужно сначала обеспечить от нищеты всякого общественного деятеля и необходимого работника, а тогда уже преследовать его за злоупотребления; кроме того, много есть примеров злоупотреблений служащих в других ведомствах и получающих 3, 4 и 5 тысяч, однако же никто не рекомендует уменьшать такого рода служащим жалованье с целью предупреждения могущих быть с их стороны злоупотреблений; настоящее же материальное положение священника само служит почти единственною причиною встречающихся среди духовенства злоупотреблений.

Мы, пожалуй, услышим другое возражение: „А посмотрите, как живут священники в столицах и больших городах, напр., в Киеве, Одессе, Харькове, Ростове на Дону и проч.“ Не отрицаем, что там священник живет богаче некоторых служащих других ведомств, но таких священников не больше пяти на сто, и они составляют счастливое исключение; мы же ратуем за положение 95 из 100 священников, вечных тружеников, служащих нашему бедному крестьянству, и по материальным условиям своей жизни ничем от него не отличающихся, в особенности на севере России (губернии: Костромская, Вятская, Вологодская, Олонецкая, Новгородская и проч.), где крестьянство само нередко страдает от голодовок; такие же губернии, как Витебская и Псковская, по словам нашего отечествоведа Семенова (см. его отечествоведение) чуть не каждый год поддерживаются субсидиями со стороны правительства. Исключения нельзя возводить в общее правило. Врачи столичных и университетских городов зарабатывают до 100 рублей в сутки, а народные труженики – уездные, городовые и земские врачи, живущие в деревне и получающие 1200–1500 рублей в год (высшая цифра), очень часто голодают и после смерти нередко оставляют семейство в буквальной нищете, чему нередко можно найти примеры в литературе.

Приходится слышать и такую избитую фразу: „попы берут с живого и с мертвого“. Это порицание духовенства – положительно общее для всей России и основано на том, что форма вознаграждения духовенства всегда бросается в глаза окружающим, потому что после совершения каждой требы духовенство вознаграждается при свидетелях, а кроме того при крещении, напр., младенцев, при панихидах и проч. нередко дается хлеб, яйца и даже (исключительно при крещении) живая птица²⁶; вот это-то видимое вознаграждение и бросается в глаза окружающим, близоруким наблюдателям и дает повод к огульному обвинению духовенства в том, что оно берет с живого и с мертвого; но никто из наблюдателей не потрудится перевести это вознаграждение на деньги, и если бы перевел, то не только не осуждал бы священника, а скорбел бы вместе с ним. Я служил по земству четыре года и при объезде участка очень часто останавливался у священников и что же видел? Правда, крестьянин, напр., при крещении, принесет живую курицу или десяток яиц и один или два серых хлеба, но деньгами дает 10, в лучшем случае 20 коп., и это в богатой Малороссии (я служил в Полтавской губернии); сосчитайте и получите: деньгами 20 коп. (maximum); курица (не всегда) 40 коп.; хлеб 5 коп.; итого 65–70 к., из которых нужно дать причетнику 15 коп. и сторожу, прислуживающему при крещении 10 коп.; следовательно, священнику остается 35–40 коп.

Для характеристики материального обеспечения духовенства путем взиманий не могу умолчать об одном факте, имевшем место в Донской области. В одной из маленьких и беднейших станиц служил идеально честный и бескорыстный священник, мой хороший знакомый и вообще откровенно рассказывавший о своем положении; в момент описываемого случая у него уже было трое маленьких детей; дело было так. Присватался за девушку (красивую) его прихода состоятельный купец армяно-григорианского исповедания. „Я знал, говорит священник, что венчаться он должен у меня; и вот, приходит ко мне с заявлением о браке в пятницу утром пред Сырной неделей, конечно, не зная правила Православной Церкви, что на масленице не венчают. Я, увидя его в окно, поспешно наложил на письменный стол много казенных бумаг и сел заниматься письменной работой; когда жених, войдя в комнату, стал просить меня повенчать его, то я сослался на целую груду срочных консисторских предписаний, а главным образом на то, что уже венчать теперь нельзя. Жених удивился и говорил, что Великий пост наступит еще через 9 дней; я ему объяснил, что на масленице венчать нельзя и что теперь уже поздно делать оглашения и обыск; поэтому нужно оставить дело до Пасхи. Тогда жених предложил мне 25 рублей с тем, чтобы обвенчать его в воскресенье утром (неделя Мясопустная) после обедни. Я объявил, что венчать накануне масленицы – большой риск для священника, но при этом не торговался и никаким намеком не показал, что желаю большей платы. После этого жених начал прибавлять сам сначала 5 рублей, потом 10 и наконец еще раз 10, и после этого взялся за шапку; тогда я ему говорю: ну, так и быть уж; если и придется отвечать пред начальством, по крайней мере не даром. Согласился, сделал три оглашения: в субботу и в воскресенье два – на утрени и на обедне, а около 10 часов утра обвенчал за 50 рублей и после этого месяца два не спал спокойно, боясь доноса в консисторию“. Что это такое, читатель? Неужели смех? Да, поступок священника комичен, но, как я сказал, у него было уже трое детей, и сам он – идеально честный человек. Если вдуматься, то выйдет, что поступок священника только по наружности комичен, но в сущности глубоко трагичен. В этом поступке, по словам Гоголя, заключается „видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы“. Поступок этот доказывает только, как нищета способна, если не совершенно портить людей, то заставлять вступать их в компромиссы с своею совестью, а затем „страха ради иудейска“ не спать спокойно по целым месяцам. В подобных случаях к нашему многострадальному духовенству вполне применима русская пословица: „Все видят, как скачешь, но никто не видит, как плачешь“.

„Но, скажут, наконец, – ведь духовенству назначено недавно жалованье!“ – Да, назначено, скажем и мы, но сколько? Если не ошибаюсь, протоиерей городского собора получает 400 руб., а сельский священник 300 руб. Что же это такое, как не вливание молодого вина в мехи ветхие и совершенное игнорирование того, что и вино прольется и мехи пропадут (Мф.9:9–17).

Теперь несколько слов об обеспечении диаконов и псаломщиков.

Чтобы понять материальное положение диакона и псаломщика, нужно опять, как и раньше, при определении цифры необходимости для священника, посмотреть, что говорит нам наука.

„Для безбедного существования работника в Пруссии (теперь Германии), с семейством около шести душ, для такого существования, при котором он мог бы удовлетворять своим историческим привычкам, ему необходимо 400 талеров, или 360 рублей в год“ (Лассаль).

„Для безбедного существования работника в России, с семейством около шести душ, ему необходимо 300 рублей“ (Флеровский).

Но, во-первых, эти авторы писали свои сочинения в конце 60-х годов прошлого столетия, т.е. более 35 лет назад, а, во-вторых, псаломщика, а тем более диакона, как священнослужителя, по потребностям, нельзя сравнивать с грубым, механическим работником, для которого введены показанные две цифры; да и по правам диакон и псаломщик пользуются потомственным почетным гражданством, а потому, на основании вышеизложенных экономических законов, диакону нужно назначить жалованье – 900 руб., а псаломщику 500 рублей, при казенных квартирах, а где их нет, выдавать квартирные деньги отдельно, согласно местным ценам на квартиры.

Общее резюме всего сказанного будет следующее:

1) Необходимо как священника, так и диакона и весь причт совершенно освободить от земли.

2) Назначить жалованье: священнику 1600 руб., диакону 900 руб.; псаломщику 500 руб., при казенных квартирах, или же выдавать особо квартирные деньги.

3) Не запрещать добровольного вознаграждения за требы со стороны прихожан подобно тому, как оно не запрещается и врачам, получающим жалованье и состоящим на казенной, частной или общественной службе.

Пенсию священнику и причту нужно назначить в размере двух третей жалованья, получаемого на службе, т.е.:

1) Священнику из жалованья 1600 руб. пенсии будет причитаться 1066 руб., или 88 руб. в месяц.

2) Диакону из жалованья 900 руб. пенсии – 600 руб. в год, или 50 руб. в месяц.

3) Псаломщику из оклада 500 руб. пенсии 332 руб., или 27 руб. 70 коп. в месяц.

Срок службы должен быть для полной пенсии не свыше 35 лет. Надеемся, что эта пенсия не превышает скромных требований; наоборот, при настоящей дороговизне жизни увеличение ее в будущем безусловно необходимо.

4) Только после такого обеспечения строго требовать от духовенства, чтобы оно не уклонялось от цели своего служения, а в случае злоупотреблений применять к нему приговоры беспристрастного правосудия. Предвидим еще одно возражение, – в селах каждодневной службы не бывает, и потому труд духовенства не соответствует поставленной оценке, которая для многих, слепо почивающих на букве закона, видимо убивающей, может показаться весьма высокою. На это отвечаем: „Экономическая наука, в лице лучших представителей ее, оценивает труд не по количеству самого труда, а по потребностям, выработанным для труженика цивилизацией и историческими привычками народа“ (см. выше). Даже и по простому здравому смыслу можно рассудить, что велик ли, мал ли мой труд, потребности мои от этого не уменьшаются; при всяком количестве труда я должен жить в том же числе комнат, одинаково их отапливать, одинаковое количество денег истрачивать на пищу, одежду и воспитание детей; другим же трудом я заняться все равно не могу. Так оценивает труд преимущественно доктор Энгель в своем сочинении – „Der preis der arbeit“ (оценка труда).

Без сомнения, вопрос о материальном обеспечении духовенства будет затронут на предстоящем соборе. В чем выразится отношение государственной и церковной власти к этому вопросу, мы не знаем и не беремся предрешать его, но находим необходимым высказать одну мысль.

Духовенство нужно в государстве или нет? Не нужно? Уничтожим его, и чем скорее, тем лучше; в обществе, как и в организме человека, все ненужное вредно, а следовательно, чтобы организм был здоров и общество было построено на прочных основаниях, все вредное должно быть изгнано и уничтожено. Нужно? Так определим меру и степень необходимости в нем. Затем ясно, точно и положительно определим условия его существования, а главное – дадим ему возможность достигать той цели, с которою оно установлено в государстве, и устроить все это нужно немедленно; зло не то, что добро; зло растет и развивается быстро, а потому нужно спешить с мерами врачевания его, в особенности теперь, когда дарована свобода вероисповедания, когда духовенству приходится защищать превосходство православия пред инославием, иноверием и сектантством, заботиться о достоинстве, чести и славе Церкви, охранять православных христиан от уклонения в инославные исповедания и сектантство, и все это совершать собственными силами, не полагаясь на поддержку государственной власти.

Положительно необходимо немедленное материальное обеспечение духовенства. Может ли быть место для идеализма пастырского при настоящих материальных условиях, в какие поставлено наше духовенство? Позволительно ли в настоящее, страшно тревожное время, для Церкви и государства, ставить священника в такое положение, при котором он должен торговаться за свадьбу с крестьянами, или же придумывать трагикомические комбинации, подобно описанной выше; когда, возрождая в жизнь духовную будущих чад Церкви, при совершении таинства крещения, священник принужден принимать от родителей или восприемников десяток яиц или живую курицу (одно из двух, – того и другого не дают); когда он принужден унижаться пред крестьянами и ставить им по праздникам могарычи, чтобы собрать „помочь“ для уборки хлеба (в Великой России), или же, собравши хлеб, входить в сделки с евреями, с целью выгодной продажи его, как это нередко делается в Западной и Юго-Западной России, а в случае неурожая разделять общую участь с голодающими прихожанами?

При подобных условиях нет места для идеализма в деятельности священника; при таких условиях как может быть обеспечен успех делания приходского пастыря? В „Слове к священникам“, помещенном в „Церковно-общественной Жизни“, автор обличает пастырей, что они только смиренных и обездоленных учат смирению и терпению („Странник“, январь, 1907г., отдел „известия и заметки“) и безропотному несению креста и проч., и в то же время изгибаются пред насильниками и капиталистами, льстят им, как холопы, и что народ, видя такое раболепство, не верит слову священника; автор даже приводит такой случай, когда молодой священник, узнавши о незаконных сожительствах в среде крестьян, возмутился и начал громить прелюбодеев с церковной кафедры; крестьяне долго терпели и, наконец, спросили у батюшки, почему же он не вразумит помещика, живущего открыто с блудницею? В заключение автор советует священнику идти со словом обличения не в лачуги бедняков, а в хоромы упитанных сластолюбцев, которые о комнатной собачке заботятся больше, нежели о своих кормильцах – рабочих; здесь нужно огненное слово; довольно раболепства пред сильными мира сего; пора пастырям сделаться владыками над человеческими душами“ и проч. Бесспорно, много правды в этом воззвании, но мы, если не для совершенного оправдания, то для смягчения вины пастырей, скажем следующее. Во-первых, из самого воззвания видно, что автор более снисходителен к виновности бедняков, нежели к закоренелым порокам богачей.

В этом суждении он безусловно прав; а если так, то пусть же будет снисходителен и к невольной вине священника, который не восстанет против пороков своих прихожан – богачей: он не может восстать, находясь в полной материальной зависимости от такой группы прихожан. Во-вторых и больше всего, невозможно пастырю завладеть душами пасомых, когда все наши пастыри, чуть не со времен князя Владимира, всецело зависят не только в материальном, но даже и в нравственном отношении от своих пасомых, и чем выше, подобно фарисею, мнит о себе пасомый, тем больше он убежден, что в нем не заключается ничего, что бы вызывало нравственное воздействие со стороны священника; и если бы пастырь решился восстать против пороков подобного прихожанина, то он (пастырь) рисковал бы потерять приход вследствие испорченных отношений, за „неуживчивость“.

Да, необходимо спешить с материальным обеспечением духовенства; нужно торопиться с врачебною помощью для исцеления недугов среди него. Если в физических болезнях нередко час определяет жить или не жить больному, то нечто подобное бывает и в недугах нравственных, и в них как будто есть кризис; не поспела вовремя благодетельная рука – все погибло.

Отставн. доктор 12 кав. див. Вас. Николаев

В Вятских еп. ведомостях анонимным автором проводится новая мысль о привлечении женщин духовной среды к активному участию в решении вопросов, касающихся женского воспитания и образования. Кому, спрашивает автор, всего ближе дело воспитания и образования дочерей духовенства, как не матерям, женам духовных лиц? – и потому, следует заключение, „было бы весьма не бесполезно, чтобы на собраниях и съездах духовенства (благочиннических и епархиальных) при обсуждении вопросов относительно епархиальных училищ непременно участвовали жены духовенства, матери обучающихся“. Присутствие жен духовенства на съездах необходимо для более глубокого, всестороннего обсуждения означенных вопросов, потому что, при решении их одними мужчинами, как мало посвященными в это дело, неизбежно может быть допущена односторонность и даже некоторая поверхностность. Между тем жены духовенства, сами прошедшие ту же школу и знакомые опытно с ее светлыми и темными сторонами, могут дать верный, безошибочный совет в вопросах, касающихся улучшения воспитательной и образовательной стороны женских училищ. И с внешней, юридической стороны автор не видит препятствий к деятельному участию и присутствию на съездах женщин духовной среды. Допускались на наши съезды и раньше выборные посторонние лица из разных учреждений в качестве представителей интересов последних; почему же не допустить жен духовенства, как представительниц интересов собственных детей? А ныне присутствие на съездах духовенства посторонних лиц, напр. мирян, стало явлением обыкновенным. Наконец, отказывать женщинам духовной среды в праве присутствия и голоса на пастырских собраниях было бы и вообще странным по настоящему времени, когда женщинам дают места почти на всех поприщах жизни: учебно-воспитательном, врачебном, чиновничьем, в общественных учреждениях.

Веяния времени не могут не отражаться на особенностях направления философской мысли, которая должна все постигнуть и объяснить, а следовательно и эти веяния времени, как продукт известного характера миросозерцания; но в то же время верно и обратное: мировоззрение отдельных мыслителей, выдающихся своими дарованиями над массою обыкновенных смертных, импонирующим образом действуют на них, побуждают их усвоить эти мысли, как бы он ни были односторонни и даже ложны, и проводить их в практическую жизнь. В лице небезызвестного читателям философа Ницше так называемый индивидуализм и материализм достиг своего, казалось, высшего апогея. Теперь оказывается, что возможно и дальнейшее движение в том же направлении. В числе книг, недавно вышедших на русском языке, благодаря изменившимся цензурным условиям, читатели могли заметить такую с довольно странным на первый взгляд заглавием: „Единственный и его собственность“. Автор ее – Макс Штирнер²⁷. Справедливо называют этого автора родоначальником современного индивидуалистического анархизма.

Штирнер начинает свою книгу с разрушения всех кумиров и идеалов человечества. Ему необходима основательная разрушительная работа, чтобы очистить почву для сооружения нового учения о человеке и его задачах. Он является врагом и отрицателем всего того, что ему представляется нереальным элементом господствующего мировоззрения; он ведет смертельный бой с массой привидений, сущностей, абстракций, в рабство которых, по его мнению, до сих пор постоянно отдавались люди. Каждая историческая эпоха имеет своих поработителей в виде таких „абстракций“. Истинная ошибка человечества состояла именно в том, что оно постоянно служило абстракциям, идеям и ставило их выше того, что составляет единственную реальность, – человеческого индивида, как он есть, со всеми его свойствами и конкретными особенностями. „Чего-чего только не считают моим делом. Прежде всего доброе дело, затем – дело Божие, дело человечества, истину, свободу, гуманность, справедливость, далее – дело моего народа, моего государя, моей отчизны; дело духа и многое множество иных дел. Только мое собственное дело никогда не должно быть моим делом: „долой эгоиста, помышляющего только о себе“.

Штирнер проводит резкую грань между людьми старого времени, куда он относит мир дохристианский, и людьми нового времени, где останавливается в особом отделе на людях „свободных“, как на новейшей группе людей нового времени. В древности люди постоянно зависели от внешнего, чувственного мира и искали истинного наслаждения, подлинной житейской услады, а в конечном счете – истинной жизни. Но много времени спустя они поняли, что истинная жизнь есть не та жизнь, которую они проводят в борьбе против вещей мира, а духовная, от вещей отрекающаяся жизнь, и когда они это сознали, они стали христианами, т.е. людьми „новыми“ и новаторами относительно людей старого времени. Но жизнь, отрекающаяся от вещей, или духовная жизнь, питается уже, по словам Штирнера, не соками природы, она „живет идеей“, и потому является уже не „жизнью“, и „мышлением“. Христианство создало для личности новое рабство: оно объявило личность под господством „духа“. Штирнер считает дух абстракцией, которая ничего общего не имеет с единственной признаваемой им реальностью: телесным человеком со всеми его конкретными свойствами. Он называет монгольством эпоху, поставившую людей в зависимость от рефлексии, эпоху христианскую, и видит историческое назначение кавказской расы в борьбе с „небом“, в окончательном уничтожении „неба“. Религия ему представляется кабалой в применении ко мне: я закабален, я несвободен; свободой религия оказывается только в применении к духу: дух свободен или обладает свободой духа. Но и еще этим не закончена борьба. Современный либерализм представляется Штирнеру насквозь пропитанным религиозными веяниями. Правда, либералы и атеисты отказываются от христианского Бога; но они создают новых богов, отдают человека в рабство другим абстракциям, идеям, привидениям. Политический либерализм со времен французской революции толкует о свободе. Но эта свобода сводится только к уничтожению произвола отдельных лиц и к отдаче личности в рабство закона. Свободным оказывается исключительно государство, т.е. в глазах Штирнера, абстракция, привидение; личность же продолжает оставаться вполне несвободной. При таких условиях мы, по словам Штирнера, обращаемся в рабов на законном основании. Поэтому в сущности „всякое государство есть деспотия, независимо от того, сколько в нем есть деспотов: один ли только, или много, или в нем, как в республике, государствуют все поголовно, причем один деспотизирует другого, Республика есть также абсолютная монархия. Еще в большей степени несвободными грозят сделать нас коммунисты и социалисты; политический либерализм оставляет личности, по крайней мере, частную собственность; коммунизм и социализм отнимают у нее и это достояние, так как владеть собственностью может только общество.

Штирнер отрицает не только все абстракции, но и самую истину, как нечто обязательное. „Для меня совершенно все равно, кто победит, бог или истина; прежде всего и паче всего победить желаю я“. Истиной в его глазах является все то, что ему в каждый момент нравится, доставляет усладу“; каждый момент он волен отступиться от прежнего образа мыслей, и он называет такое отношение господством над своими мыслями.

Устранив с своего пути все те предрассудки, которые до сих пор загромождали дорогу свободному развитию человека, Штирнер сооружает свое собственное учение. Он считает необходимым изменить самый фундамент сооружаемого здания. „И Бог, и человечество обосновали свое дело ни на чем, т.е. только на самих себе. Попробую и я обосновать свое дело на самом себе, ибо, подобно Богу, тоже представляю отрицание всего остального, я тоже составлю все мое, я тоже – Единственный“. В противовес понятию свободы, которой, как мы знаем, Штирнер не признает для личности, он выдвигает понятия „самобытности“. Он так рисует самобытную личность. Самим собою я бываю не тогда, когда мною завладевает чувственность или что-либо иное (бог, человечество, начальство, закон, государство, церковь и т.д.), а тогда, когда я сам собою овладеваю; что только полезно мне, лицу самобытному и себе самому принадлежащему, того и добивается мое своекорыстие“. Только телесно-реальное существо, отдельная конкретная личность представляется ему действительностью, и эта личность не должна себя ничем ограничивать. Ни общество, ни государство не составляют авторитета для такой личности. Она знает только свою волю и пользуется силой для ее удовлетворения. Самобытное я называет своею собственностью то, что оно может захватить и собственность эта продолжается до тех пор, хватает сил, чтобы ее отстоять. Нет необходимости уважать других людей, их дело – стоять за себя и заставлять считаться с их собственностью. Признается только „захватное право“; даже духовных святынь не существует: никто не обязан считаться с тем, что дорого другому.

Итак, эгоист стоит выше всего мира; мир для него – объект его господства. Мое отношение к миру сводится к тому, что я „потребляю“ его и пользуюсь им в целях самонаслаждения, а всякое общение с людьми сводится к использованию мира и служит мне для самонаслаждения. Эта общая мысль проводится в полной последовательности. Например, Штирнер не отрицает любви: я могу любить людей; но при этом я люблю их только, как объект моего наслаждения. Эгоист не отвергает и науки; но он ценит науку лишь настолько, насколько может ею пользоваться для увеличения своей мощи.

Как же можно достигнуть такого состояния, когда явится царство самобытных личностей? Единственным путем к этому Штирнер считает восстание личности, сознавшей себя, против всех абстракций и привидений, лишивших ее самобытности. Это не есть революция; с понятием революции связано стремление к усовершенствованию государства; это есть полное восстание самобытной личности против общества и государства в принципе: Если на себе Единственном я утвердил свое дело, заканчивает Штирнер: тогда оно покоится на своем бренном и смертном творце, который сам же себя и „пожирает“, и я могу заявить: ничто – вот на чем я утвердил мое дело. „Таким образом проповедник „Единственного и его собственности“ в сущности приходит к полнейшему нигилизму.

Итак, Штирнер идет далее Ницше; последнего нельзя причислить к анархистам. Говоря о самобытной личности, Ницше делает оговорку, что этот принцип применим только к сильным, аристократическим натурам, что его учение предназначено не для всех: слабым остается только подчинение; имморализм его таким образом не проведен строго во всех следствиях. Штирнер в этом отношении последовательнее: он не признает ни для кого иного положения, кроме руководства в своих поступках произволом и отвергает всякие объективные нормы поведения. Проповедуя „войну всех против всех“ он выступает защитником полнейшего и радикальнейшего имморализма. Каждый человек является Единственным обладателем мира, как предмета своей эгоистической эксплуатации, как своей собственности. Штирнер отрицает всякий внешний авторитет, всякую власть, исходящую извне; границами права каждого являются пределы его собственной силы. Хотя он заявляет, что человек не должен становиться рабом „необузданной чувственности“, но должен удовлетворять ей по своему произволу“, но совершенно ясно, что никаких директив для этого произвола не существует и в сущности нет никакой разницы между рабом своей чувственности и человеком, руководящимся только своим произволом.

Нетрудно понять те практические выводы, к которым могло бы повести осуществление этих положений в жизни. Учение Штирнера прежде всего оказывается полнейшим солипсизмом (solus – ipse). Если я – Единственный, то, следовательно, весь окружающий мир есть не более, как фантасмагория, создание моего воображения. Тогда привидениями окажутся не только государство, общество, право, нравственность, дух, но и другие люди; я не буду вправе видеть в них таких же мыслящих и чувствующих существ, как я, потому что тогда трудно будет говорить обо мне, как Единственном, как о творце мира. Однако, Штирнер постоянно говорит о других людях, об отношении к ним, о государстве и обществе, объявленных им привидениями, – говорит о них, как о реальных силах.

Отрицая истины и враждебно относясь к предписаниям разума, Штирнер однако производит сравнительную оценку людей по их умственным дарованиям, находя, что тупицы составляют бесспорно наиболее многочисленные разряды людей. Если Штирнер, с одной стороны, проповедует „войну всех против всех“, и считает в ней допустимыми всякие средства, а с другой – считает людей различными по силам и свойствам, то кто же победит в этой борьбе? Конечно, наиболее сильные физически, наиболее умные и ловкие окажутся господами положения, и слабейшие попадут под их владычество и вынуждены будут повиноваться их указаниям. Неминуемо пред нами становится столь ненавистный Штирнеру призрак принуждения, господства сильных над слабыми, откуда легко дойти до юридического и государственного принуждения.

Штирнер, правда, не отрицает вполне общественности: для самобытных личностей он допускает „союзы эгоистов“. Эти союзы, по его проекту, не стеснят личной свободы, ибо каждый, кто не доволен своим союзом, или считает пребывание в нем для себя невыгодным, всегда может выйти из союза. Но ведь союз и сам может извергнуть из своей среды того, против которого восстанет большинство его членов. Отдельные же союзы тоже могут воевать друг против друга; может остаться победителем наиболее внутренне сплоченный и может эксплуатировать результаты своей победы, может ввести принудительный порядок взаимоотношений.

В отдельном лице идеалы Штирнера также не обеспечивают душевной свободы; Штирнер, как мы видим, отвергает всякие директивы в поведении самобытной личности. Он не признает владычества разума, ибо разум есть свод законов, изданных в противовес эгоизму; он хочет быть свободным от мысли и отстаивает бессмыслие вместо свободы мысли. В таком случае человек становится в полнейшую зависимость от своих моментальных влечений и побуждений; он не знает сегодня, чего он будет хотеть завтра. Хотя Штирнер думает, что поручив человека его произволу, он поставил его „выше чувственного и выше истинного“, но в сущности нет никакой разницы между человеком, руководящимся своим произволом, и тем, которого мы с полным основанием называем рабом своих страстей и своей чувственной природы.

Как относится к истине Штирнер? Истины не существует для меня, ибо я выше всего ценою себя, заявляет он. С другой стороны, он однако допускает, что эгоист не отказывается от пользования науками и знанием, если они увеличивают его мозг. Как возможно примирение непримиримого, на это ответа напрасно стали бы мы искать у Штирнера.

В такие дебри заводят философов поиски „личной“ свободы, ничем не сдерживаемой, никакими идеалами и принципами не руководимой, переходящей в дикий необузданный произвол; и к чему приведет такое резкое противопоставление личности и общества, доводящее до необходимости восстания, революций против общества и всех тех норм, которыми должно руководиться оно? Но ведь индивидуум без общества не мыслим, и потому не восставать бы следовало против него, а стремиться к гармоническому сочетанию, примирению этих двух величин. И не произвол личности нужно выставлять последним началом его деятельности, а нравственное самосознание, руководимое высокими религиозными и философскими (Кант) идеалами. Общая расшатанность мысли и нравственности, жестокий черствый эгоизм, не разбирающий средств к обнаружению себя в деятельности, смотрящий на весь мир, как на громадный питательный кусок, которым насыщается он, совершенно не признающий высокого достоинства других личностей – вот та атмосфера современная – индивидуальная и социальная, на которой вырастают и плодятся теории подобных „Единственных“ Штирнера.

К.

С изданием закона о свободе совести для южной России вновь возникает вопрос о защите православия против воинствующего католицизма. Если прежде государство так или иначе защищало православие от католической пропаганды, то теперь Православной Церкви придется бороться с нею своими средствами, средствами проповеди и убеждения. Нельзя признать ее положение в этом отношении выгодным, ибо ее противник действует не только этими чисто церковными средствами, но и широко применяет средства политики. Средства эти православию мало известны, у католиков же они являются не только совершенно обычными и привычными, но и применяются под руководством таких замечательных дипломатов, какими издавна славится римская курия. При постоянстве римской политики можно быть уверенным, что она и впредь будет применять те же приемы, какие применялись ею и прежде, и что изменения будут лишь изменения по форме, а не по существу. Для всякого православного пастыря обязательно поэтому хорошенько познакомиться с историей киевской митрополии и в особенности с историей унии не только в общих чертах, но и в деталях.

В общем эта история довольно разработана, как в духовной, так и в светской литературе. Но первая попытка унии, введенной на Флорентийском соборе 1438г. и поддерживавшейся митр. Исидором, пока еще далеко не ясна. Между тем именно в ней-то римская курия и доказала свои дипломатические способности. Особенно темна одна весьма важная для понимания папской политики деталь этой попытки; это – вопрос о легатуре м. Исидора для Москвы. К этому вопросу мы и обратимся.

Был ли м. Исидор назначен папским легатом a latere для Москвы, или нет? На этот вопрос общепринятое мнение историков отвечает утвердительно, но, как кажется, без достаточных оснований. Оно и a priori в высшей степени невероятно, да не подтверждается и историческими данными.

Стоит только обратить внимание на положение вещей во время после Флорентинской унии, чтобы сразу увидеть, что обращение патриаршего экзарха м. Исидора в папского легата от ребра апостольского для русских было бы беспримерною бестактностью со стороны римской курии по отношению к патриарху Константинопольскому. Курия не могла не понимать, что уния Греков с Римом в высшей степени непрочна, и что только при помощи константинопольского патриарха можно было надеяться постепенно укрепить эту унию. Уже одно это соображение должно было заставить курию всячески щадить не только интересы, но и самолюбие патриарха. Что же вместо того она делает? Она будто бы обращает экзарха константинопольского патриарха, русского митрополита в папского легата, т.е. непосредственно подчиняет Русскую Церковь папе. Такой поступок являлся бы прежде всего грубейшим нарушением условий только что заключенной унии, в силу которых юрисдикция патриарха была оставлена в прежних ее размерах. В то же время он весьма чувствительно задевал бы не только самолюбие, но и материальные интересы патриарха. Русская митрополия была в это время не только наибольшею из подчиненных Константинопольскому престолу митрополий, но и составляла наиболее доходную статью патриаршей казны. Уже по этому одному патриарх должен был бы опротестовать такой акт Рима, как обращение России в апостолическую легатуру. Если мы такого протеста не находим, то мы вправе заключить, что действия Рима не имели того характера, какой им приписывают.

Такое заключение вполне подтверждается и историческими документами. Их по отношению к занимаемому нас вопросу о титуле м. Исидора можно разделить по степени важности на три разряда. В первый важнейший следует отнести официальные акты Курии, какова булла папы Евгения вел. кн. Василию Васильевичу и официальные акты м. Исидора, каково его пастырское послание. В них мы находим подлинный титул м. Исидора после Флорентинской унии. Во второй разряд отойдут официальные же акты Московского правительства по делу м. Исидора, каково послание вел. кн. Василия Васильевича к императору Константину Палеологу. Наконец, в третий разряд следует отнести известия наших летописей, в общем довольно смутные и неясные.

Обратимся прежде всего к грамоте папы Евгения и грамоте самого Исидора и посмотрим, насколько они подтверждают предположение о легатуре Исидора для Московии.

В грамоте папы м. Исидор действительно называется послом (легатом) от апостольского престола без определения той территории, на которую распространялась эта легатура²⁸.

Но из других документов видно, что легатура Исидора имела строго определенные и территориальные и личные границы, и что Московия в эти границы не входила.

Уже грамота м. Исидора содержит совершенно определенные указания на эти границы. Там м. Исидор титулует себя:

Воскр. – Исидор милостию Божиею преосвященный архиепископ Киевский и всея Руси…

Соф. II. – Милостию Божиею Сидор преосвященный архиепископ всея Руси…

Никон. – Исидор милостию Божиею преосвященный митрополит Киевский и всея Руси…

(далее во всех трех летописях одинаково) „легатос и от ребра апостольскаго седалища Ляцкаго и Литовскаго и Немецкаго“.

Если поставить запятую после слова „легатос“, то действительно можно обратить м. Исидора во всея Руси легата (Исидор Митрополит Киевский и всея Руси легатос), но зато весь конец титула („и от ребра апостольского“ и так далее) утрачивает всякий смысл. Правильна, очевидно, другая интерпункция, принятая во всех наших летописях: „легатос и от ребра апостольского“. Несомненно, что грамота Исидора на славянском языке является переводом или с греческого, или с латинского.

По всей вероятности, оригинальным текстом грамоты был именно латинский. Для грека Исидора, как гуманиста, латинский язык был знаком превосходно. Грамота была обращена не к грекам, а ближайшим образом к православному и католическому населению западной России; для католиков же латинский язык был и богослужебным и официальным церковным языком. Наконец, самый славянский текст грамоты „легатос от ребра апостольскаго“ доказывает, что переводчик имел перед глазами латинский текст a latere apostolicο, а не греческий ἀπὸ πλευρᾶς ἀποστολικῆς, который он должен был бы перевести „от бедра апостольскаго“.

Если же подлинным текстом грамоты был латинский, то титул м. Исидора в ней гласил приблизительно следующее: Isidorus Dei gratia archiepiscopus Kioviensis et totius Russiæ, legatus que a latere apostolico и т.д. Русский переводчик перевел legatus que через „легатос и“, тогда как согласно русскому синтаксису следовало бы перевести „и легат“. В грамоте папы Евгения так мы и находим: „Исидора митрополита Киевского и всея Руси и от апостольского престола посла“ (Воскр. и Никон.). В православном современном переводе титул м. Исидора был бы: „Митрополит Киевский и всея Руси и легат от ребра апостольского кафедр Гальской, Литовской и Ливонской“. Исидор легат прямо противополагается Исидору митрополиту Киевскому и всея Руси. В качестве последнего Исидор считает себя не папским легатом, а лицом непосредственно подчиненным константинопольскому патриарху. Как истый грек, он даже подчеркивает эту непосредственную зависимость от вселенской кафедры не только русских, но и других православных греческой национальности в том же самом своем послании. „Вси же христоименитие людие, как Латыне, так Грекове, и тии вси иже подлежат соборней церкви Константинопольстей еже суть Руси, Сербе Вляхи“ (Соф. II). Легатом от ребра апостольского Исидор считает себя лишь по отношению к трем перечисленным в грамоте „седалищам“: Ляцкому, Литовскому и Немецкому (Ливонскому). Нетрудно догадаться, о каких седалищах он говорит. Он, очевидно, имеет в виду лишь три католические провинции, находившиеся на территории его православного митрополитанского округа. Совершенно ясно, что при таком понимании легатуры Исидор не мог считать себя папским легатом по отношению к Московии, которая не входила в пределы ни одной из этих католических провинций, и где не было не только католических диэцезов, но не было и католиков. Но в таком случае он не мог пользоваться в Москве внешними отличиями папского легата. На чем же основано в таком случае мнение, будто бы Исидор вошел в Москву с преднесением легатского креста и трех серебряных палиц.

Если мы обратимся к официальной грамоте Василия Васильевича, то увидим, что она нисколько не подтверждает этого мнения. Василий Васильевич пишет императору²⁹:

а) „Принесе же к нам от Римскаго папы писание, в нем же о св. Дусе два началы Латына утвердиша в своей их Церкви исповедовавши…

б) Сам же убо Исидор во своих ему грамотах идеже посылая писаше нарицаа себе легатоса от ребра апостольска седалища Ляцкаго и Литовскаго и Немецкаго и запечатлеяше писания своя домовыми запечатленми и пред собою повелеваше распятие Латынски изваяно носити… по всему латынские обычаи

в) Еще же в две церкви нашия убо православныя и Латынския еже в Ляцкой земле и в Литовской и в Немецкой от папы благословение прият рече учителем и настоятелем себе называше злочестивне двоеженствуя.

г) Еще же и поминовение папина имене в святей нашей соборней и велицей церкви в служении своем сотвори.

д) К сему же подда и поработи нас под отлученную многих ради ересей… Римскую церковь и Римскаго папу“ (Соф. II).

Московское правительство совершенно ясно указывает (в), что м. Исидор после Флорентинской унии кроме прежде принадлежавшей ему власти митрополита над православными приобрел еще с благословения папы власть над латынянами в землях Лятской, Литовской и Немецкой и именовал себя их учителем и настоятелем. На каком же титуле состоялось это приобретение власти? Титул этот совершенно ясно указан в титуле митрополита Исидора (б.) „легатос от ребра апостольска седалища Ляцкаго, Литовскаго и Немецкаго“. Таким образом, по сознанию самого московского правительства, легатура м. Исидора распространялась только на католиков и была территориально ограничена, причем Москва в границы легатуры не входила.

Проф. Пл. Соколов

(Продолжение следует).

Многолюдные собрания на штундовых молениях по случаю приезда г. Павлова были, разумеется, приятны гостю, и он часто выражал свое удовольствие по поводу этого обстоятельства. Он видел в этом утешительный признак, что местное общество дорожит спасением своей души, ищет истины, жаждет слышать Слово Божие; он заявлял также, что вообще русский народ гораздо серьезнее относится к вопросам веры, чем другие народы (на Западе, или, напр., в Болгарии, где он также занимался раньше пропагандой), и вместе с тем выражал надежду, что его слово для них не будет бесплодно. Мы не станем возражать против мнения о религиозности нашего народа. Суждено ли будет исполниться надеждам на него со стороны г. Павлова, покажут обстоятельства. Мы замечали в публике различные отношения к его проповедям. Нам приходилось слышать здесь различные толки о штундовых песнях, о молитвенных импровизациях и проповеди, слышали также замечания и о том, что дает нашему народу Правосл. Церковь. Нам кажется, что заключения эти не следует игнорировать, тем более, что принадлежат они часто лицам, глубоко преданным нашей Правосл. Церкви. Вот, напр., некоторые из них. У штундистов, говорят, все, что читается и поется, понятно, доступно каждому. У штундистов поют хорошо, не так хитро, как у нас, но зато красиво и доступно всякому. У штундистов, наконец, живая проповедь… Ввиду таких замечаний, а также ввиду нежелательного влияния на чад Правосл. Церкви со стороны штунды, мы считаем нужным высказать здесь и с своей стороны некоторые pia desideria по отношению к нашей Церкви, которые, по нашему мнению, могли бы значительно ослабить силу штундовой пропаганды.

1) Желательно, чтобы в нашем богослужении и духовной литературе давалось по возможности больше места понятному для всех русскому языку, вместо устаревшего церковно-славянского. Если бы это пожелание не могло быть теперь же исполнено, то следует дать по крайней мере хорошо исправленный текст Библии и богослужебных книг на славянском языке. Уже давно слышны всюду сетования на непонятный текст славянской Библии, равно как и наших богослужебных книг. Почему бы не обратить, наконец, внимания на эти заявления? Ведь ни для кого не секрет, что в нашей славянской Библии есть места очень трудные для понимания как по устарелости языка, так и по неудачному переводу. Как важна для нас псалтирь, а между тем ни одна св. книга Библии (кроме разве еще кн. Иова) не представляет такой трудности для понимания, как эта. А в наших богослужебных книгах какое богатство и глубина Божией премудрости сокрыта под покровом непонятного языка и своеобразной греческой конструкции фраз! Даже хорошо свыкшемуся с языками богослужебных книг часто приходится по нескольку раз прочитать тропарь или стихиру служб в честь святых или праздников годовых, чтобы понять их смысл. Признавать пользу и необходимость „некоторой прикровенности Слова Божия“ – странно: зачем скрывать то, что открыто Богом для нашего спасения? Тем более, что мы ведь сами упрекали католическую Церковь за ее латинский язык в богослужении… Странно также желание сохранить букву старых переводов во имя их священного достоинства и неприкосновенности традиций. Всякий язык может быть священным; но для богослужения важно, чтоб он был и понятным для молящихся. Во времена апостолов были случаи употребления при богослужении незнакомого языка, но ап. Павел советует христианам молить Бога о даре истолкования, ибо, говорит он, когда я молюсь на незнакомом языке, то хотя дух мой и молится, но ум мой остается без плода (1Кор.14:13–14). Ведь язык дан для людей, а не наоборот. И что было бы преступного в том, если бы богослужение стали совершать на русском языке? Никакой профанации св. истин и оскорбления религиозному чувству не было бы. Русский язык столь же приличен и богат для выражения св. истин, как и древнеславянский. Доказательство налицо: русский перевод Библии. Чем он ниже по достоинству перевода славянского? Страх нового раскола в Русской Церкви также напрасен. Русский православный народ уважает голос пастырей Церкви, да и сам он не может не понять пользы перемены богослужебного языка. Немногие почитатели старины и ревнители буквы могут быть оставлены при старо-славянщине. Боятся упреков со стороны раскольников, которые тогда уже (после введения в богослужение русского языка) будут совсем потеряны для Церкви. Но нам кажется, что лучше было бы подумать об удовлетворении настоятельной духовной потребности своих действительных чад, чем ожидать обращения упорных отступников. Слышно, что католическое духовенство в юго-западной России собирается открыть богослужение на русском языке для совращенных в католицизм³¹. Вот извольте тогда справиться с новой приманкой для нашего народа! Мы, наконец, имеем пред собою уже и довольно внушительный пример. В Церкви греческой некоторые богослужебные чины уже переведены с древнегреческого на новогреческий, и споров из-за этого не было. Волнения по поводу издания Библии на новогреческом языке в Афинах происходили, кажется, вследствие недоверия к издателю. Нужно при этом иметь в виду то, что разница между русским языком и церковно-славянским гораздо большая, чем между новогреческим и древнегреческим!

2) Желательно улучшение в исполнении нашего богослужебного чина. В совершении нашего богослужения ныне существует явный произвол со стороны чтецов и певцов, допускаемый о. настоятелями. Сокращение богослужения стало у нас почти повсюду законом. А между тем как много потеряло наше богослужение от неразумного и нелепого сокращения и часто изменения богослужебного устава. Прекрасные стихиры праздничные и воскресные на „Господи, воззвах“, „на стиховне“, „на хвалитех“ почти везде читаются, а не поются, да и читаются они спешно, небрежно, обрываясь обыкновенно на полуслове первой или второй стихиры пением хористов „слава и ныне…“; каноны читаются невнятно; кафизмы сузились до начальных стихов каждой „славы“, в которых псалмопевец еще только приступает к выражению своих молитвенных мыслей и чувств. Какой смысл также начальных слов церковных стихир (напр., „Господи, воззвах“ и др.), произвольно обрываемых певцами или священнослужителями ради следующего чтения или пения? На каком основании совсем пропускаются такие содержательные песнопения, как „блаженны“, утренние антифоны, аксапостиларии или светильны? Вообще вследствие произвола в отношении к церковному уставу со стороны псаломщиков и особенно – регентов хоров, в богослужении нашем происходит иной раз такое неблагочиние, что на душе невольно жутко станет: „при таком богослужении, говорят, и молитва на ум не пойдет“³². Богослужение нашей Церкви имеет глубокое воспитательное значение, но только тогда, если оно совершается с благочинием, – ясно, внятно, торжественно и разумно. Богослужение, совершаемое с должным уважением к уставности, несомненно будет больше возгревать усердия православных к своей вере, привязывать их к Церкви и предохранять от совращения в ересь. При чинном, благоговейном, разумном и благолепном совершении нашего богослужения менее будет соблазна нашему народу со стороны штундовых собраний с их стройным и одушевленным пением, с их импровизированными молитвами, связанными с проповедью, с их немногими тощими обрядами (преломление хлеба, крещение, брак, погребение…). „Кроме улучшения в исполнении церковного богослужения, необходимо бы обратить самое серьезное внимание на повсеместное учреждение и надлежащую постановку внебогослужебных собраний, в видах более близкого и специального воздействия пастырским словом на жизнь пасомых. Здесь же должно быть дано широкое применение назиданию собравшихся всенародным пением, кроме церковных песнопений, также и других церковных песней, напр., св. Димитрия Ростовского, архим. Макария Глухарева и т.п. Эти внебогослужебные собрания послужили бы мощным противовесом противоцерковным собраниям сектантов.“

Оставляя здесь речь об улучшении других сторон нашей церковной жизни, имеющих более или менее важное значение в данном отношении (как напр., воспитание подрастающего поколения в духе веры и благочестия чрез школу, правильная постановка нашей духовной школы, как института, имеющего специальным назначением приготовление достойных пастырей для народа, развитие дела внутренней миссии и пр.), мы выскажемся здесь лишь об одном настоятельно необходимом учреждении – живой, регулярной церковной проповеди. Проповедь пастыря должна бы стать существенной принадлежностью каждого дневного богослужения (особ. литургии). Притом она должна быть живою, изустною, а не книжною, либо писанною, часто сухою и искусственною. Пора давно сдать в архив неосновательное мнение о том, будто богослужение может обычно обходиться и без проповеди, будто живое слово составляет удел лишь очень редких счастливцев, будто нашему православному народу совершенно достаточно слушать в церкви то, что читается и поется, и тем назидаться и т.п. Нам кажется, что проповедь всегда должна быть тем, что выражает это слово, изустной всенародной беседой, а не чтением по книге или по тетрадке. Если бы кому-либо захотелось защищать доселешний способ пастырской проповеди – по книге или по тетрадке, то самая жизнь его опровергает. – „Смотрите, говорят нам другие: как орудуют проповедью сектанты! Как живо, свободно и одушевленно говорят их вожаки в собраниях! И их проповедь не безуспешна. А теперь вот зашевелились в юго-западной России и ксендзы, и, чтобы сбить с толку русский народ, стали писать и даже проповедовать ему по-русски. Ужели еще и теперь пастыри наши будут безмолвствовать и слушать в то время, когда враги со всех сторон нападают и расхищают овец их? Ужели они не способны противопоставить свое одушевленное и веское всенародное слово лживому мудрованию сектантов?!“… – Нам было бы не так досадно, если бы у нас не было средств удовлетворить этой назревшей потребности. Совершенно напротив, все у нас для этого есть: и школа, и научная разработка гомилетики, и лучшие образцы проповеди. Однако, вот уже полвека усердно толкуют в духовной печати и твердят в епархиальных распоряжениях о живой проповеди, а дело подвинулось вперед мало. Нельзя отрицать некоторых препятствий к постоянной проповеди во внешнем положении приходского пастыря (напр., в сложных обязанностях его по приходу), однако, главную роль здесь играет, думаем, недостаточная рачительность пастырей о живой проповеди, что теперь особенно неуместно, ввиду надвигающейся опасности для нашей Церкви со стороны сектантства и иноверия.

Желательно, чтобы священник проповедовал не только при дневном богослужении (на литургии), но и при некоторых частных службах, особенно, при крещении, бракосочетании и погребении. В выборе предметов проповеди у наших проповедников большею частию господствует случайность и отрывочность. Желательно, чтобы частные предметы веры и жизни в проповеди всегда возводились к главным и основным началам нашей веры: Голгофской жертве, идее Церкви или царства Божия на земле, высокого значения и назначения нашего в мире, жизни во Христе и пр. Раскрытие истин веры должно утверждаться на Св. Писании и Св. Предании, но – так, чтобы ссылка на Св. Предание являлась лишь в виде разъяснения и дополнения Св. Писания. Наконец, желательно, чтобы церковная проповедь заняла в дневном богослужении на литургии то место, которое она занимала в древности, именно, на литургии верных, непосредственно после Апостола и Евангелия. Ввиду же необходимости иногда, по обстоятельствам, брать материи для проповеди из других отделов Нового Завета, кроме положенных на известный день или праздник под зачалом, нельзя ли разрешить служащему священнику присоединять к дневным чтениям Апостола и Евангелия еще имеющие быть объясненными места из Нового Завета? Разумеется, это дело должно регулировать известным образом.

Высказывая эти пожелания, мы, однако, не думаем, чтобы их можно было осуществить только частным почином и усилиями. Мы полагаем, что только общим судом и решением Церкви может быть предпринято изменение вышеозначенных сторон церковной жизни. Мы высказали здесь свои пожелания лишь по чувству своего сыновнего долга пред нашей св. Церковью, ввиду грозящих ей испытаний от исконных врагов ее.

Filius Ecclesiae

В Чернигове известный деятель по народному образованию Н.Н. Неплюев прочел публичную лекцию на тему евангельского текста: „Потому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою“ (Ин.13:35). В предисловии к ней лектор указал тот путь, каким он дошел до сознания необходимости созидания жизни – личной, социальной и политической на началах христианской любви. Вот главные пункты этого процесса: а) религиозная настроенность лектора в детстве; b) охлаждение к вере во время прохождения курса наук в Петербургском университете и, по окончании его, в Лесной академии; с) жизнь за границею, в Мюнхене, при Императорском посольстве; d) сознание пустоты светской жизни и напрасное искание высшего смысла ее в философских системах; е) обращение к Библии, как книге, пред которою благоговейно преклоняли свои умы величайшие мыслители; f) духовное удовлетворение, полученное им при чтении Библии, при понимании одной основной идеи, проходящей чрез весь Ветхий и Новый Завет и той гармонии, какая существует между ними; i) признание лектором верховного закона любви к ближним, при свете любви Божией, как основного начала жизни и необходимости водворения царства Божия в сердцах людей; g) оставление службы при посольстве и посвящение себя делу школьного воспитания детей простого народа в сознательной вере во Христа и сознательной любви к Нему; h) применение изучаемых детьми правил христианской веры и нравственности в их школьной жизни; i) образование в школе товарищеских кружков, имеющих целью, во исполнение закона любви, помощь и руководство нуждающимся в последних ученикам; к) учреждение Трудового Братства для оканчивающих курс учеников, которые пожелали бы устроить свою жизнь по заветам Христа в единомыслии и единодушии братского общения. Затем, говоря о необходимости деятельной любви, как основного начала, на котором должна быть построена и жизнь каждой приходской общины, лектор познакомил слушателей с выдающимися организациями, какие существуют в Западной Европе, посвящающими свою деятельность на помощь ближним и обращение порочных к доброй жизни.

Сущность самой лекции сводилась к следующим основным положениям: 1) Все зло жизни личной, социальной и политической происходит от того, что люди по складу своего ума, симпатиям и строю жизни совершенно чужды верховного закона христианской любви, не понимают жизненного значения его, не интересуются им и даже жизнь, построенную на основаниях этого закона, считают утопией; 2) Помочь горю можно только проповедью о христианской любви, как основном жизненном начале, выяснением его жизненной ценности и указанием громадного социального зла измены ему; проповедью покаяния в этой измене и сплочением всех добрых сил на святое дело упорядочения умов, сердец и в жизни любовью; 3) необходимость двух организаций, объединяющих добрые силы на дело мирного созидания лучшего будущего для церкви поместной и России: для людей верующих – церковное братство, для людей иного строя – партия мирного прогресса на началах добра, с проектом учреждения которой лектор и познакомил слушателей.

Лекция Н.Н. Неплюева, посвятившего свои силы и материальные средства служению известной идеи, много читавшего, думавшего, имевшего возможность обстоятельно наблюдать жизнь западно-европейских народов и опытного педагога, привлекла большое количество интеллигентной публики и была выслушана с полным вниманием. Нельзя не отдать лектору должного уважения, что он, будучи светским человеком, считает своим долгом всеми доступными ему средствами проводить в сознание современного общества ту мысль, что одни внешние государственные и общественные реформы без реформы самого человека, без обновления его по духу Христову, не дадут истинного блага людям. (Черниг. епарх. вед №3 1907г.).

9 ноября 1906 года издан был Высочайший указ об укреплении надельной земли из общинного владения в личную собственность. На днях Министерство Внутренних Дел, ввиду замеченных неправильностей при применении на практике Высочайшего указа, препроводило начальникам губерний циркуляр, в котором даются земским начальникам и сельским властям разъяснения и руководящие указания к правильному пониманию и применению приведенного указа. Так скоро последовавшее циркулярное разъяснение с несомненностью убеждает в том, что выход из крестьянской общины принял обширные размеры, и что приходы по местам начали уже дробиться на хуторные хозяйства.

При общинном владении землей, при частых, иногда даже ежегодных переделах, когда землепашец даже не знал, какой участок выпадет на следующий год на его долю, понятно, крестьянство скучивалось в села, деревни или местечки, причем надельные земли нередко отстояли от своих временных владельцев на десятки верст. С изданием нового закона картина меняется: за счет сел и деревень начнут расти мелкие хутора и разовьется хуторской способ ведения хозяйства. Поскольку указанное явление будет выгодно и полезно крестьянам – его нельзя не приветствовать, но с другой стороны – пастырский труд этим значительно расширяется, а потому со стороны духовенства новое явление заслуживает и внимания, и некоторой подготовки. Обычно, при выборе или перемене места, приходы с хуторами не пользуются вниманием духовенства: такие приходы обходят; и действительно, необходимо особое, так сказать, специальное мужество, чтобы идти на них. Хуторское население, удаленное от храма и приходской жизни, является часто далеко не лучшим элементом в приходе; постоянные разъезды, беспокойство, риск при этих разъездах во всякое время и при всякой погоде не только здоровьем, но подчас и жизнью ведет к тому, что молодые кандидаты священства, – не говорим уже о людях пожилых, – не без горечи и борьбы идут на такие приходы, а порою такие приходы подолгу остаются и совсем без священников.

Можно с уверенностью сказать, что не пройдет и десятка лет, как хутора появятся у нас если не во всех, то в большинстве сельских приходов. Следствия от этого явления предвидеть не трудно; работа духовенства удвоится, а возможность пастырского влияния на народ затруднится. Если в городах обычно народу препятствует посещать храм и богослужение неустанный труд и борьба за кусок хлеба, то в хуторах будет отрывать его от храма дальность расстояния и непроходимые по временам пути сообщения. Замечаемое в настоящее время бегство семинаристов от священства, оскудение в духовенстве усилится еще больше; а ведь и теперь уже многим епископам приходится задуматься над вопросом о том, кого ставить во священники?

Если принять во внимание любовь православного населения к храму, стремление его жить поближе к дому молитвы, то нетрудно предвидеть, что с развитием хуторов, значительно разовьется у нас храмоздание, открытие самостоятельных приходов; нужда в способных кандидатах священства усилится, и нужно серьезно подумать о том, как удовлетворить этой нужде. В настоящее время по местам дроблению приходов и открытию новых ставит препятствия епархиальная власть, требуя предварительного указания определенных средств для содержания причтов. Мера эта, лишь отчасти справедливая, может быть и вредной, если принять во внимание, что небольшие поселки, хутора, заимки, удаленные от храмов и школ, создают весьма благоприятные условия для распространения сект и раскола.

Расселение значительной части населения по хуторам потребует от духовенства немало забот и о развитии школьного дела. Мечты о всеобщем начальном образовании еще многие годы будут разбиваться о суровую действительность и бедность государственного кошелька. Церковно-приходской школе и школе грамоты – пусть ее ругают недруги – предстоит еще немалая работа на пользу народа.

Священник В. Пестряков

(I. Молитвы жене родильнице; II. чин наречения имени в 8-й день; III. чин воцерковления).

Последование, известное в нашем требнике с именем крещения, представляет из себя сочетание семи отдельных чинов: 1) молитвы жене родильнице, 2) молитвы при наречении имени младенцу в 8-й день, 3) чин воцерковления, 4) чин оглашения, 5) собственно крещение вместе с освящением воды, 6) миропомазание и 7) чин измовения в совокупности с пострижением власов. Предкрещальными собственно являются первые четыре чина, но ввиду того, что чин оглашения в настоящую пору никогда не отделяется от самого крещения, мы сочли за лучшее рассматривать в качестве предкрещальных только первые три из вышеуказанных чинов. Главное внимание обращаем на истолкование обрядовой стороны этих чинов.

I. Молитвы жене родильнице

Едва ли можно сомневаться в том, что молитвы жене родильнице отличаются поздним происхождением. В Евхологии Гоара мы еще не находим этого чина. Правда, некоторые (иером. Амвросий – Таинство св. крещения по чину Православной Церкви. Стран. 1864г. ч. I, стр. 10) склонны относить происхождение его к очень раннему времени (к IV веку), но для сего не представляют решительно никаких оснований. Ввиду этого мы почитаем себя вправе отнести данное заявление к предположениям только высказавшего его автора. Нижеследующие речи, смеем полагать, будут достаточно убедительны для того, чтобы считать исследуемый нами чин продуктом церковного творчества позднейшей эпохи христианства. Знакомство с составом крещального чина и его историческим развитием (это знакомство получено нами главным образом чрез изучение исследования проф. А.А. Дмитриевского: „Описание литургических рукописей, хранящихся в библиотеках православного востока т. II. Εὐχολόγια. Киев 1901г.) вполне уверило нас, что долгое время в качестве предкрещальных чинов были известны лишь чин наречения имени младенцу в 8-й день по рождении да чин воцерковления (τοῦ ἐκκλησιασθῆναι), или, как он называется иначе, всороковления (τοῦ σαραντῆσαι³³). Иногда к ним прибавляется еще чин оглашения, если он не соединяется непосредственно с крещением. Что же касается молитв жене родильнице, то первый раз они встречаются в евхологии Синайской библиотеки 1426г. С той поры они становятся уже явлением обычным и в рукописных и позднее в печатных евхологиях и требниках. Состав их в различных евхологиях заметно разнообразится. Во всяком случае в таком виде, в каком мы знаем данный чин по современному требнику, мы не встретим его очень долгое время. В настоящую пору весь чин состоит исключительно из трех молитв, содержащих в себе прошение об исцелении родильницы от послеродовых болезней, о сохранении невредимым младенца и об очищении всех, обитающих в одном доме с родильницею и служащих ей. В первоначальной редакции – Синайского евхология 1426г. (также и Син. евх. 1475г.) этот чин заключается в следующем. После обычного начала читается трисвятое, Отче наш, отпустительный дня или тропарь на день Рождества Христова или же Рождества Богородицы; затем две молитвы: а) Вседержителю Господи Боже наш“… и б) Боже Спасителю наш“… В дальнейших евхологиях состав молитв редко бывает тождественным. На протяжении двух веков (XV и XVI) мы насчитали в рукописных евхологиях 22 различные молитвы. Впрочем, здесь полагаем нужным сделать оговорку. В исследовании проф. А.А. Дмитриевского, которым мы все время пользовались, часто приводится не весь текст молитв, а только начальные их слова. Принимая во внимание лишь эти начала молитв, мы и насчитали их до 22. Но бесспорный факт, что одна и та же молитва может иметь варианты, и они встречаются в самом начале. Вполне допустимо, что и в нашем случае может встретиться нечто подобное. Тогда, само собой разумеется, и наше число должно будет в известной степени сократиться. – В меньшей мере, чем содержание молитв, изменчиво начало исследуемого чина, хотя и здесь все же можно отметить некоторые разновидности. В некоторых евхологиях после Отче наш положено чтение тропарей: „Помилуй нас Господи, помилуй нас“… В других (Афоно-Костамонитской библиотеки XVI) после Отче наш, Господи помилуй 12 раз, приидите поклонимся и символ веры. В русском Иосифовском потребнике 1642г. положено чтение тропаря дню, храму и прилучившегося святого. В иных (Евхол. Александрийской патриархии в Качере – XVI века) положено чтение тропаря священномуч. Елевферию: „И нравом причастник“… (и в читаемой за сим молитве призывается этот святой) и богородична: „Еже от века утаенное“… Обращения к священном. Елевферию, предполагаем, может допускать такое объяснение. Известно, что среди простого народа некоторые святые считаются врачевателями определенного рода болезней (Антипа – зубной врач, Ипатий возвращающий зрение). Ввиду этого на Елевферия мог быть перенесен взгляд, как на святого, который оказывает помощь родильницам. Может быть, в данном случае священномуч. Елевферий смешивается с другим Елевферием же, бывшим кубикуларием – постельничим при дворе Максимиана, память которого празднуется в один день со священномуч. Елевферием 15 декабря. Впрочем, это одни только предположения…

Говоря о молитвах жене родильнице, мы должны отметить, что они по содержанию разделяются на три разряда: 1) молитвы собственно родильнице εὐχαί, λεγόμεναι εἰς γυναῖκα, ὅταν γεννήσῃ παιδίον или: εὐχή, λεγομένη εἰς γυναῖκα λεχώ; 2) молитвы „бабам“, прилучившимся при рождении младенца εὐχὴ τῆς μαίας; εὐχή, λεγομένη εἰς τὰς εὑρεθούσας³⁴ γυναῖκας τῇ ὥρᾳ τῆς γεννήσεως; число их в некоторых требниках доходит до 7, и 3) наконец, молитва на очищение дома, где родилось дитя, и на очищение самого дитяти. Что касается наших современных молитв жене родильнице, то мы уже раньше заметили, что в полном теперешнем составе их долго нет в древних требниках. Поодиночке нам приходилось видеть их то в одном, то в другом греческом евхологии, но вместе мы встречаем их только первые две в Иосифовском потребнике 1642г., хотя на необычном месте. Они отнесены здесь в самый чин крещения и озаглавливаются: „молитвы баб, егда принесен будет младенец крестити до 40 дней“. Соответственно с таковым заголовком изменено в некоторых местах и самое содержание молитв („Сам и сию, иже днесь принесшую рабу твою сию бабу N исцели ю от грех…; во второй молитве: „сию бабу, принесшую сие отроча, помилуй…“).

Современный чин не указывает никаких обрядовых действий при чтении молитв жене родильнице. Однако это не значит, чтобы их никогда не было. Во времена Симеона Солунского чтение молитв сопровождалось знаменованием и благословением ребенка и окроплением дома св. водой (Пис. о.о. и учит. церкви, относящиеся к истолкованию православ. богослужения. Т. II, стр. 45). Каждение и кропление дома богоявленской водой указывается и греч. евхологием 1536 года. В нашем русском потребнике 1635–6 г. к этим действиям присоединяется еще окропление присутствующих. Чтение молитв заканчивалось многолетствованием прилучившихся в доме. Затем в XVII веке следовал обычай первого положения младенца в колыбель, что также сопровождалось молитвою священника. Молитва не представляет из себя оригинального явления. Это одна из вечерних: „Вседержителю, Слово Отче“,… хотя в одном из последующих 1635г. требников уже с изменением начала³⁵.

Мы описали состав чина молитв жене родильнице. Теперь сделаем свои замечания по поводу этого чина. Начинаем с вопроса: какие обстоятельства способствовали возникновению его? Общеизвестен факт, что женщина в послеродовой период почти у всех народов считалась нечистою. Этого мало. Нечистота родильницы, по воззрениям евреев, распространялась и на всех, кто прислуживал ей, а, по верованию браминов, и на самое помещение, где она находилась. Вот почему у последних вскоре после родин полагалось очищение дома посредством кропления св. водою. Это общее всем народам воззрение на нечистоту родильницы не могло не перейти и в христианство, потому что различные народности, вступая в него, приносили вместе с собою и нажитые вне Церкви представления и понятия. Таким образом почва для возникновения нашего чина была всегда в наличности. И если он так долго не являлся, то, может быть, потому, что его до некоторой степени заменял сродный ему чин воцерковления. Мы убеждены, что молитвы жене родильнице и выродились из молитвы воцерковления матери. Общий фон содержания их тождествен. В молитве воцерковления матери выражается моление, чтобы Господь очистил ее от всякого греха и от всякой скверны, дабы она могла неосужденно сподобиться причаститься св. Таин. В молитвах жене родильнице говорится также об очищении от грехов родильницы, дабы она могла „со страхом и любовию приходити святей церкви и приступати непорочным тайнам“ (Дмитриевский, стр. 455). Нет ничего удивительного в том, что с течением времени Церковь из этого заключительного чина очищения родильницы (говорим о воцерковлении) выделила особый чин, который совпадает… с началом послеродовых болезней и послеродовой нечистоты женщины. В то время, когда представители Церкви считали своей обязанностью входить в мельчайшие нужды не только общества, но и отдельных лиц, преподавать благословение и освящение даже в частных случаях житейского быта, в это время должен был сложиться и сложился и чин молитв жене родильнице.

Ив. Фигуровский

(Продолжение следует).

2. – С самого начала не было ни неба, ни земли, а была только тьма и вода, смешанная с землею так, как будто „кваша“, а Бог летал Святым Духом по-над водою, которая шумела пеною. Вот однажды Бог ходит по воде да и дохнул на ту пену, сказавши при этом: „Да будет ангел!“ И стал ангел, да только без крыльев. Бог дал ему два крыла и говорит: „Летай, как и я“. Ангел говорит: „Нельзя, Господи“. Бог дал ему еще два крыла и сказал: „Летай“. „Нельзя, Господи“, отвечает ангел. Бог дал ему еще два крыла. Вот, он и летает. Тогда сотворил Бог свет и дал ангелу меч. Во второй день Бог сотворил небо. В третий день Бог говорит шестокрылому серафиму: „Опустись глубоко в воду и достань оттуда Мне меленькую частичку земли на Мое имя: посеем ее, чтобы росла“. Сатанаил (так назывался тот серафим) нырнул в воду, отделил частицу земли – однако не на Божие имя, а на свое. Та земля, которую он отделил, рассыпалась у него в руке, и нельзя было принесть ее к Богу. Приходит Сатанаил к Богу да и говорит: „Нельзя отделить земли“.

Бог, конечно, знает, что Сатанаил отделял на свое имя; однако молчит про то и говорит ему: „Пойди снова и отделяй“. Тогда Сатанаил отделил маленькую частицу да взял да и спрятал себе немножко за губу. Когда он принес к Богу землю, то Бог тотчас же благословил ее и сказал, посеявши, чтобы она росла. Как стала земля расти, то начала расти и та, которая была у Сатанаила за губою. – „Господи, выручай меня из беды! – закричал он: – я украл немножко земли за губу, и она тоже растет за губою!“ – „Выплюй, говорит ему Бог.

Как начал Сатанаил плевать, да как начали изо рта такие, как он, вылетать, то летели до тех пор, пока он не выплевал всей земли. Когда выплевал уже всю землю, то плюнул и еще несколько раз чистою слюною. И начали вылетать один за другим ангелы еще прекраснее, чем он. „После этого Бог и говорит: Теперь немного отдохнем, да пойдем на небо“. Бог лег и как будто спит, а всевидящим оком Своим все хорошо видит. Спят и светлые ангелы, только не спит Сатанаил с первыми ангелами – темными и держит совет, чтобы Бога и светлых ангелов бросить в воду – утопить. Порешили на совете: „Как вбросим Бога и светлых ангелов в воду, то тогда сами на небе будем богами“.

Взял Сатанаил Бога на руки, а темные ангелы светлых ангелов, и понесли их бросать в воду. Вода сдается им и недалеко, да никак не могут до нее дойти. Носились они, носились, на все четыре стороны, а все-таки не донесли до воды и положили их опять на том же месте, откуда взяли, и сами заснули. А земля разрослась большая. Бог встал с верными ангелами, забрал всех тех, которые спали, да и побросал их в воду, а Сам пошел на небо вместе с светлыми ангелами. Одним дал по шести крыльев и назвал их серафимами; другим дал только по два, однако назвал их архистратигами и начальниками над ангелами. Одного назвал Гавриилом, другого Михаилом, – всем дал имена. На небе сотворил солнце, луну и звезды. Это было уже в четвертый день.

В пятый день сотворил две рыбы больших и две малых. Больших подложил под землю и повелел, чтобы они поддерживали ее; а малых пустил в воду, чтобы они разводились. Потом сотворил птиц и пустил их, чтобы они летали и плодились³⁷.

3. Когда задумал Господь сотворить мир, то сказал Своему старшему ангелу Сатанаилу „А что, – говорит, – архангел Мой, пойдем творить мир“. – „Пойдем, Господи“, отвечает Сатанаил. Вот они и пошли по-над морем. А море такое темное, сказано – бездонное! Бог и говорит: „Видишь, – говорит, – эту бездну?“ „– Вижу, Господи“. – „Иди же, – говорит, – в эту бездну на самое дно и достань Мне горсть песку. Да смотри, – говорит, – как будешь брать, то скажи про себя: „Беру тебя, земля, на имя Господне“. – „Хорошо, Господи“. И нырнул Сатанаил в бездну до самого песку; но при этом ему зазорно стало: – Нет, – говорит себе, – Господи, прибавлю я и свое имя: пусть будет вместе и Твое и мое. Вот берет он песок и говорит: „Беру тебя, земля, на имя Господне и свое!“ Пришлось выносить, а вода так и вымывает тот песок. Он изо всей силы затискивает горсть, – да где уж идти против Бога! Пока он вынырнул на поверхность моря, так того песку как и не было: весь вода вымыла вон. – „Не хитри, Сатанаил, – говорит Господь: – иди снова, да не прибавляй своего имени!“ Снова нырнул в море Сатанаил; но уж черт – чертом, – опять приговаривает: „Беру тебя, земля, на имя Господне и свое!“ – И снова песку не стало. Только уже за третьим разом сказал Сатанаил: „Беру тебя, земля, на имя Господне“! И вот несет он песок да и горсти уже не зажимает, так нарочно на раскрытой ладони и несет, чтобы вода смыла его; да и не тут-то было: как набрал полную горсть, так полную горсть и вынес к Богу.

Взял Господь тот песок, ходит по морю и рассевает; а Сатанаил давай облизывать руку: хоть немного – думает – спрячу для себя, а потом – думает себе – и сотворю землю. А Господь рассеял. – „А что, – говорит, – Сатанаил, нет больше песку“? – „Нет, Господи“. – „В таком случае нужно благословить!“ – говорит Господь. Да и благословил землю на все четыре стороны. И как только он благословил, так земля и начала расти.

Вот, растет земля: а та, что во рту у Сатанаила, и себе растет и, наконец, так разрослась, что и губу распирает. Бог и говорит: „Плюй, Сатанаил!“

Он и начал плевать и харкать. И где он плевал, там вырастали горы, а где харкал, там скалы. Вот почему у нас и земля неровная!.. Еще говорят, что будто бы то те скалы да горы Бог знает, до каких бы пор росли, да уже Петр и Павел как закляли их, так они больше и не растут. – Потом Господь говорит Сатанаилу: „Теперь, – говорит, – Сатанаил, только бы посвятить землю; впрочем, пусть она себе растет, а мы отдохнем“. – „Хорошо, Господи“, говорит Сатанаил. Прилегли они отдохнуть. Господь спит, а Сатанаил задумал утопить Бога, чтобы завладеть землею. Поднял он Его на руки и бежит к морю. Сперва бежит да и бежит на юг, – а моря нет; ударился он на север, – и там не видать. Бросался он на все четыре стороны света, – нигде нет моря: известное дело, земля уже так разрослась, что в самое небо уперлась краями, – где уж там-то море стало!.. Видит Сатанаил, что ничего не поделает, несет Бога на то место, откуда взял, да и сам около него ложится. Полежал немного, а затем и будит Бога: „Вставай, – говорит, – Боже, землю святить“! А Бог ему говорит: „Не горюй Сатанаил! земля Моя уже освящена: освятил Я ее этою ночью на все четыре стороны“³⁸.

4. Ехал однажды Господь Саваоф „на ковчеге“, а Лукавый вылез из воды да и смотрит. Вот Господь и спрашивает его: „Что́ ты такое?“ А Лукавый отвечает: „Я – Лукавый“. – „Будь Мне товарищем“, говорит Господь. – „Хорошо, буду“. – „Ну, так скажи Мне, что́ находится под водою?“ – спрашивает Господь. – „Земля“, отвечал Лукавый. – „Достань Мне земли“, говорит Господь. Дьявол полез в воду, достал Богу земли и себе набил ею рот, – думка такая: „Посмотрю, что́ будет Бог делать, то́ и я сделаю“. Бог взял землю и начал сеять ею по воде, – и стала земля. Лукавый никак не может удержать земли, которая была у него во рту, и говорит Богу: „Невмоготу мне: земля лезет изо рта!“ – „Рви“ – говорит ему Бог: – „и будут горы, долины и курганы. Лукавый стал рвать, – и вышли горы, долины и курганы“. Тогда говорит Бог Дьяволу: „Иди на небо; а как взойдешь, то умой руки и „трипни“ ими, – и у тебя явятся товарищи“. Лукавый так и сделал: умыл руки, „трепну́л“ ими, – и к нему явилось много лукавых.

Однажды Лукавый заспорил с Богом, что выпьет всю воду и вместе весь песок. Вот он и стал пить воду и жрать песок. Когда он напился воды и нажрался песку, его и раздуло. Стал он блевать, – и наблевал горы и болота³⁹.

В дополнение к этим легендам считаем не лишним привести еще легенду собственно о происхождении „гор крутых да высоких, яров длинных да глубоких“, рассказанную „старенькой, сгорбленной, тихомовной“, весьма религиозной „бабуней Марцей Оверчихой“⁴⁰.

Однажды сотворил Господь землю ровненькую, гладенькую, всю в садах да в цветах. А диаволу и себе захотелось сотворить такую же землю. Однако, сколько он ни возился, ничего не мог сделать. Вот он приходит к Господу да и просит: „Господоньку! помогите мне сотворить землю“. А Господь и говорит ему: „Лети ты, Сатана, на край света, нырни ты глубоко на дно морское, захвати в горсть земли с дна, а когда выйдешь из воды, то рассей ту землю по ветру да и говори при этом: „Расти, землю, на Божию славу“. Полетел диавол на край, нырнул на дно моря, захватил земли в горсть, и еще не вышел из воды, как уже проговорил: „Расти, земля, в мою славу, а не в Божию“. А земля и выскользнула вся из рук. Достал диавол земли в другой раз – выскользнула и та из рук; достал он и в третий раз, причем и в третий раз сказал то же: „Расти, земля, в мою славу“, – и земля в третий раз выскользнула у него из рук. Сообразил тогда диавол, как взять землю, чтобы не выскальзывала. Нырнул еще раз в море, „достал самого дна“ и захватил земли и песку в рот. Теперь уже не выскользнет земля изо рта. Вынырнул на поверхность да только-что проговорил: „Расти, земля, на славу диаволу“, а земля и начала расти: набила ему полную пасть и полное брюхо. Как стошнило его, раскрыл он пасть и начал блевать. Летит да блюет, летит да блюет; понаблевал он эти высокие горы, а где уже прямо колом подпирало грудь, и он падал на землю, качался брюхом, бился руками и ногами, то там повыбивал долины и глубокие овраги. – Так диавол всю прекрасную Божию землю испортил („спаскудив“) горами да оврагами.

По одной легенде, участником в сотворении мира, кроме Бога и Сатанаила, является еще и св. ап. Петр – впрочем, больше в роли советника. Очевидно, в космогоническую легенду эту⁴¹ он перенесен из „Обходов апостольских“, где св. ап. Петр является странствующим то самостоятельно, то – по большей части – вместе с Спасителем. А что действительно на нее оказали влияние в данном случае „Обходы апостольские“, это видно из того, что творцом мира в указанной легенде является Иисус Христос, а не Бог Отец. Легенда отличается большой наивностью и простодушием.

Однажды Иисус Христос и св. Петр, – говорит легенда, – не имея, что делать, сидели себе и томились. Вот св. Петр и говорит: „Боже, так как Тебе нечего делать, то хоть сотвори теперь свет. – Хорошо, – говорит Иисус Христос: – только надо, в таком случае, позвать Черта, чтобы достал из моря песку и синего камня; а то – как же я сам буду доставать?“ Позвали черта. Иисус Христос и говорит: „Лезь в воду да и говори: Не я беру, а Бог берет, – и доставай что́ попадется в руку“. Черт полез в воду; однако не сказал так, как велел Иисус Христос, а говорит: „Не Бог берет, а я беру“. И он ничего не достал. Лезет бедный черт в другой раз; но и опять он точно так же сказал – и не достал ничего. А как полез в третий раз, то уже послушался Иисуса Христа, сказал: „Не я беру, а Бог берет“, да и зацепил обеими лапами. Вылезши наверх, увидел черт, что у него в одной руке песок, а в другой – синий камень. Иисус Христос взял от него и то и другое, сотворил свет совсем, как надо, только осталось его еще перекрестить. – „Как бы то нам перекрестить свет?“ – говорит Иисус Христос. – „Я знаю как“, отозвался св. Петр. – „Ну, делай, как себе знаешь“. Св. Петр подозвал черта да и говорит ему: „Вези меня к той воде, которую видишь перед собою, а я тебе за это сделаю все, чего только ты захочешь“. – Хорошо, – говорит черт: – наделай мне помощников, потому что я сам не могу управиться на свете“. Св. Петр обещал ему наделать помощников, и черт взял его на плечи и потащил. Однако, вот они уже доехали до самого конца света, а воды нет. Вдруг вода показалась в той стороне, откуда они выехали. Черт повернул назад. Но, проехавши снова весь свет поперек, они опять-таки воды не нашли, а увидели ее вдруг на правой стороне света, черт не знает уже, что́ ему делать, – так измучился; однако должен ехать. Приехавши на правый край света, опять не нашли воды; только что-то белеет перед ними, будто вода. Черт снова идет. Когда они доехали до конца света, св. Петр и говорит: „Довольно, мы уже перекрестили свет. Теперь я скажу тебе, как ты можешь наделать себе помощников. Встань рано в субботу, возьми воды да и брызгай позади себя: сколько будет по-за тобою брызг, столько будет чертей. Черт так и поступил. И с той поры на свете делается все хуже и хуже, потому что чертей на свете становится все больше и больше.

А лучше всего сделал св. Петр, если бы обманул черта, потому что обмануть такую „погань“ – совсем нет греха⁴².

Все приведенные до сих пор легенды, с одной стороны, развивают первоосновной мотив обще-арийского мифа о мироздании, с другой – развивают, под влиянием местных условий и национальных особенностей, указанные выше апокрифы и апокрифические сказания. Так как те же источники легли и в основу великорусских легенд о сотворении мира, то нет ничего удивительного, что и украинские и великорусские легенды в некоторых пунктах и отдельных выражениях сходны от слова до слова⁴³; существенная разница только в том, что в украинских легендах шире полет фантазии, и они местами ярко блещут (в подлиннике, конечно) неподдельным, простодушным, захватывающим народным юмором. Гораздо любопытнее тот факт, что украинские легенды о мироздании имеют в общем, в основных чертах довольно близкое сходство с религиозно-мифическими представлениями американских индейцев Чиневаи и легендами корел Олонецкого края. По религиозно-мифическим представлениям Чиневаи, первоначально была только вода. Великий дух Виска приказал бобру опуститься в воду и принести со дна моря немного земли на поверхность. Бобр опустился, но земли не достал. Мускусная мышь (rat musqué обнаружила большую ловкость и принесла немного тины. Тогда Виска дохнул на эту тину, или ил, и последний разросся до громадных размеров. Таким образом от дыхания Виски произошла земля⁴⁴. – В этом космическом мифе Чиневаи, как видят читатели, место Бога и Сатанаила украинских космогонических легенд занимают Виска и бобр и мышь; общая же основа их одна и та же.

По корельской легенде, до создания мира наряду с Богом существовал и представитель злого начала – Кэпчо, или Кару. Он был весьма могуществен, и зло было глубоко вкоренено в его природе. Пытаясь стать наравне с Богом или даже выше Его, он хотел принять участие в творении мира. Но попытка эта не удалась ему. Господь послал Кару достать со дна моря земли, чтобы сотворить мир. Кару захватил ее полную горсть, только не сумел удержать: земля вся высыпалась сквозь пальцы, и Бог сотворил мир без его помощи. Однако Кару не успокоился и стал просить у Бога часть творения под свою власть. Бог дал ему такой маленький клочок земли, на котором можно было воткнуть только небольшой колышек. Но и этого клочка было достаточно для Кару. Он воткнул колышек, сделал, таким образом, отверстие, – и из этого отверстия поползли всевозможные гады. Вот почему гады находятся под особым покровительством Кару и, по его приказанию, бросаются даже на людей (корелы никогда не называют творения Каро по имени – мадо, а зовут просто „пагаччу“ что́ значит – худой, делающий зло). – Много гадов выползло из отверстия, сделанного Каро колышком, пока, наконец, Бог не запретил им⁴⁵.

Возможно, конечно, что космогонические мотивы апокрифических сказаний проникли к Чиневаи чрез миссионеров, а к корелам чрез ближайших русских поселенцев; но возможно также и то, что мы здесь имеем дело с одним из „странствующих“ сказаний, которое в известной местности получило меньше наслоений, в другой больше, осложнившись сказаниями апокрифическими и народной творческой фантазией. – От других сближений воздержимся, так как они сделаны уже в изложениях по фольклору.

Слишком уже человекообразное представление Бога в украинских космогонических легендах и детски-наивное изображение Его всемогущества в акте мироздания, способное часто вызвать в нас улыбку, нисколько не говорит о том, чтобы народ составил себе совершенно превратное представление о существе Божием и Божеских свойствах. Здесь мы имеем дело только с религиозною малоразвитостью народною, живым воображением украинца, общим народным невежеством и неизбежною на этой ступени вульгарностью изображения и представления библейских понятий и событий, с чем придется нам встречаться и считаться и во всех последующих украинских легендах. Космогоническая, напр., легенда, записанная в слободе Кабаньей, Харьковской губ., Купянского уезда, при всей грубости невежественности представления акта мироздания, заключает в себе резкий протест против своеобразно понятых слов Библии. и почи (Бог) в день седмый от дел Своих („почити“, „опочити“ по-малорусски значит: отдыхать после работы, вызвавшей усталость, – что́, конечно, совершенно несовместимо с понятием о всемогуществе Божием). – Сперва, „изначала“ ничего не было, – говорит легенда: – ни Бога (единственный случай отрицания в украинских легендах предвечности Божией), ни людей, ни ангелов; не было ни земли, ни неба, а было темно-темно. В это-то самое время явился Бог, и живет на воздухе. Вот Бог и задумал сотворить небо и землю. Сперва сотворил небо, а после того слез с неба вниз и сотворил землю. Тогда стал из тела творить людей, птиц и зверей; потом начал садить деревья и траву. Наконец, полез на небо сотворил ангелов. Сел на престоле и стал царствовать. Бог творил людей каждый день понемногу; творил он их четыре дня, – и наполнилась людьми вся земля. Землю по краям привязал веревками. – Бог сотворил небо, землю, людей, весь мир – и не утомился. Хотя в книге и сказано, что Он отдыхал, но это говорят неправду: Господь не утомится, хоть что будет делать, – на то Он и Бог⁴⁶.

Г. Булашев

Раннею весною текущего года я был приглашен в гости к племяннику моему, командиру Донского казачьего №15 полка, расположенного в г. Томашове, Люблинской губернии, куда и приехал 27 апреля, в пятницу на Светлой неделе. В тот же день вечером оба мы были приглашены начальником уезда за 35 верст, в село Наброж в качестве гостей на освящение вновь построенного православного храма; освящение должно было совершиться 29 апреля (Фомино воскресенье) преосвященным Евлогием, епископом холмским и люблинским, с особенною торжественностью в присутствии многочисленного окрестного духовенства. Мы не только с особенною благодарностью приняли лестное для нас приглашение, а для торжественной встречи преосвященного племянник мой отправил полковой оркестр музыки, который обязан был играть гимн „Коль славен“ как во время встречи владыки, так и при крестном ходе вперемежку с церковными песнопениями. Приехали мы в названное село 28 апреля ко времени совершения всенощного бдения, и так как в оба дня 28 и 29 апреля была превосходная, теплая и тихая весенняя погода, то ко времени приезда епископа, имевшего ночлег в восьми верстах от места освящения, прибыли крестные ходы из всех ближайших церквей. Когда собрались все крестные ходы, то образовался общий многочисленный крестный ход, который в 8½ часов утра 29 апреля направился по дороге навстречу почетнейшему гостю и архипастырю епископу Евлогию и расположился прямо линиею по улице, ведущей в село, причем глава хода выходила за край села; в таком положении с хоругвями, крестами, иконами и многочисленными свечами в руках все участвующие в ходе стали ожидать приезда владыки, который и прибыл приблизительно через полчаса. Все были настроены мирно, благодушно; чувствовалось, что все в то время объединены были одними мыслями и чувствами; у некоторых заметны были на глазах слезы умиления. Вдруг, среди всеобщей тишины и напряженного ожидания, в заднем конце стоявшего крестного хода послышался сильный шум, вслед за которым с быстротою молнии прорвалась через крестный ход повозка с пассажирами, один из которых (погонщик), размахивая длинным бичом во все стороны, зацепил им дьякона, так что он едва не свалился на землю. Никто не был подготовлен к этой неожиданности и потому первая повозка не могла быть задержана, но вторые две повозки удалось задержать.

Оказалось, что это ехал за невестою католический жених с поезжанами – католиками, прихожанами местного костела, так как свадьба (шлюб) предполагалась „по мше свянтой“ (после обедни).

Оправившись от первого впечатления, племянник мой и начальник уезда послали верховых казаков и стражников догнать прорвавшуюся повозку, которая и была скоро настигнута, и помещавшиеся в ней пассажиры задержаны впредь до окончания освящения храма и надлежащего расследования; предполагавшийся же „шлюб“ в данный день не состоялся.

Когда, после освящения церкви, епископ Евлогий, сопровождаемый духовенством и гостями, шел в обширный полковой офицерский шатер на обед, навстречу ему вышли „четыре пана“ и, не подходя под благословение, начали усиленно просить его освободить задержанных и не мешать „шлюбу“ (свадьбе). Его преосвященство ответил, что, хотя по своему званию и христианскому долгу он готов простить нанесенную нам религиозную и национальную обиду, но освободить задержанных он не считает себя вправе, так как это дело местной администрации. Тогда „паны“ обратились к начальнику уезда с такими же усиленными и неотступными просьбами, задерживали епископа и гостей на пути, несмотря на то, что было три часа пополудни, и никто из служившего духовенства ничего не ел. Видя их неотступность, начальник уезда и преосвященный предложили обратиться к мнению окружающего многочисленного православного народа. Нужно было видеть, как народ восстал, как один человек; послышались возгласы: „не согласны“, – „нам житья нет от них“, – „это не настоящие католики; это изменники, бывшие прихожане нашего прихода, которые после 17 апреля перешли в католичество; мы знаем их фамилии“ и проч. (при этом были названы фамилии). После такого ответа народа паны отправились восвояси, а мы все с епископом во главе – в шатер на радушную трапезу, гостеприимно предложенную нам начальником уезда.

Оскорбительный для нашего религиозного чувства и национальной чести и достоинства случай служил за обедом главной темой общего разговора, причем местный волостной старшина (гминный войт) и представители от православных прихожан – крестьян высказали столько горьких истин, что русскому и православному человеку невозможно без глубокого негодования слушать их; так, напр., местные помещики (католики – паны) и шляхта, владеющие землею в большем количестве сравнительно с православными, не принимают последних на работу, не дают крестьянам православным в аренду ни за какую плату ни полей, ни лугов; при переходе из православия в католичество ксендзы не довольствуются одним присоединением, а требуют отречения от русской национальности, настаивая чтобы присоединяющиеся считали себя поляками; в смешанных семействах католики, их родные и даже соседи разными оскорблениями, насилиями и даже побоями делают то, что для православных стала совершенно невозможною совместная жизнь с католиками; я слышал от одного священника (за достоверность факта не ручаюсь), как в одном семействе жена католичка, ее братья и соседи побоями заставили мужа перейти в католицизм, причем новый сын католической церкви в первую же ночь заперся в своей хате и сжег ее вместе с собою.

Таковы страдания православных русских людей в Холмской Руси, в этой искони русской области. Просто кровью обливается сердце от всего виденного и слышанного. Не пора ли нашему правительству обуздать подобные дерзости и вырвать с корнем горькие плоды злоупотребления свободами.

Я прогостил в Томашове две недели, и, прощаясь с начальником уезда, узнал от него, что по произведенному расследованию признан виновным только погонщик, погнавший лошадей во весь дух и размахивавший направо и налево длинным бичом, не щадя лиц участников крестного хода; погонщик один и заключен под стражу впредь до распоряжения губернатора, которому, согласно правилам, донесено через 14 дней после происшествия и от распоряжения которого зависит дальнейшее направление этого дела.

Очевидец Василий Николаев

В редакцию „Руководства“ прислано прошение следующего содержания: „Богу угодно было подряд два года тяжело наказать наше злосчастное село. В 1905 году хлеба и травы были убиты градом. В 1906 году – жары спалили на тло. Крестьянское хозяйство подрезано под корень. Население живо только правительственной и общественной помощью. Недоедание общее. Особенно тяжело детям, престарелым и больным. 156 детей от ½ года до 7 лет не имеют молока.

Просим покорно добрых людей посильно пожертвовать на открываемый в селе „Детский молочный пункт“. Жертвовать можно детским бельем, одеждой, обувью для бедняков детской столовой и чаем, сахаром или иными продуктами для раздачи престарелым и больным.

Адрес пожертвований: „Г. Бузулук Самарской губ. Село Лабазы, Председателю Попечительства Священнику Евгению Панормову.

Председатель Попечительства: Священник Евгений Панормов.

Члены: Гаврил Емков, Михаил Карчин.“

– Для подготовки празднования юбилея дня кончины св. Иоанна Златоуста в Риме учрежден особый комитет во главе с ректором греческого коллегиума в Риме Гуго Афанасием Гессером. Комитет начал свою деятельность устройством чтений о Златоусте в большом зале папской академии Аркадия. Первое чтение состоялось 7 мая в присутствии многочисленной избранной публики. Гессер сказал речь о значении Златоуста, пожелав, чтобы готовящийся юбилей послужил дальнейшим шагом к столь необходимому воссоединению разделенных церквей. После речи Гессера воспитанники греческого коллегиума пропели несколько гимнов в честь Златоуста древне-византийским напевом. Затем немецкий археолог проф. Wuescher-Becchi прочитал доклад об иконографии Златоуста, сопровождавшийся туманными картинами.

Чтобы нанести окончательный удар религии, нужно пустить в ход богохульство (Либкнехт).

Одним из печальнейших явлений современной русской жизни и тревожных знамений времени является та в настоящее время уже открытая и ничем не стесняемая борьба, которая ведется теперь против Бога и религии. Глумление над верой и религиозное отрицание, в недавнем прошлом – печальная привилегия лишь некоторых „избранных“ элементов нашего общества, – в последнее время хлынули в широкую публику, в народ, и трудно предвидеть или предсказать, сколько простых душ они отравят, сколько отвратят от Церкви. Проповедь атеизма в последнее время завоевывает все новые сферы, на службу себе привлекает все новые средства, в широких размерах пользуясь рекомендованным одним из современных властителей дум средством – глумлением. Не так давно борьба с религией у нас велась более или менее скрыто, путем печатного слова, литературно-художественных и quasi-научных произведений, помощью бесед и лекций философски-материалистического направления. В последнее время проповедь неверия сделала новое завоевание и на службу себе, своей разрушительной и гибельной работе, привлекает театр. Характерным в этом смысле явлением нужно признать новую пьесу Леонида Андреева: „Жизнь человека“. Пьеса обратила на себя всеобщее внимание; по сообщению газет, она ставится несколько раз подряд во многих городах и дает полный сбор, яд своего отрицания и неверия сеет в тысячах душ. – Можно с разных сторон освещать и рассматривать эту пьесу, но одно качество в ней остается несомненным – кощунственный ее характер, как раз соответствующий вышеприведенному откровенному признанию Либкнехта. В нашем журнале указанная пьеса уже разбиралась. Даже для того, кто не читал полностью этой пьесы, по одним выдержкам очевидно, что пьеса, где по адресу Бога посылаются всякие проклятия, есть пьеса антирелигиозная, направленная против веры. Цель пьесы ясна: борьба с тем, что для верующего христианина должно быть всего дороже – с верой, поругание и оскорбление Того Существа, в Котором объективируется эта вера. Не успела еще сойти со сцены указанная пьеса, как появилась в таком же роде другая, Шелома Аша – „Бог мести“, с тем же богоборческим и ругательным духом, с той лишь разницей, что ругателем и отрицателем является не отвлеченный „Человек“, олицетворяющий в себе все человечество, а простой еврей, занимающийся самым гнусным промыслом.

Мы уверены, что авторы указанных модных пьес переживут „славу“ и шум, какие наделали их пьесы; лишенные внутреннего глубокого содержания, не отмеченные печатью крупного таланта, какого нельзя отрицать у Андреева в других его произведениях, пьесы эти будут мрачным метеором, быстро промчавшимся по нашему небосклону. Но указанные пьесы имеют симптоматическое значение, являются ласточкой, за которой налетит целая туча таких же богоборных и ругательных изделий драматического характера.

Опасность и вред „нового“ направления в театре для веры и Церкви ясны сами собою. Жажда зрелищ, по крайней мере в городах, растет у нас с поразительной силой; театр теперь не роскошь, не развлечение, а потребность, привычка, которой удовлетворяют с жертвами за счет других более высоких и чистых не только потребностей, а прямо обязанностей человека: семейных, общественных и научных, не говорим уже религиозных, так как театр давно уже конкурирует с храмом. Бывали случаи, что общественные учреждения, урезывая и сокращая свои расходы на народное образование, особенно если дело касалось церковно-приходских школ, тратили и тратят большие деньги на театры и поддержку им. Среди учащейся молодежи весьма распространенный теперь тип маньяка – театрала, который голодает, не досыпает, и уж, конечно, плохо учится, но зато без театра жить не может⁴⁷.

Из больших городских центров вкус к театральным зрелищам широкой волной пошел по провинции. Кучка интеллигентов, случайно попавшая в какой-нибудь медвежий угол, скучающие летом от безделья учащиеся первое, чем угощают провинцию, это театральным представлением – „кумедией“, как выражаются малороссы, безразлично, каково содержание поставленной пьесы. Так называемых любителей по провинции расплодилось теперь как грибов после дождя; от их возни, хлопот, навязывания билетов обывателю скоро житья не будет. Было время, когда театр считался „храмом искусства, школой добродетели, учителем истины, хранителем красоты“; для таких высоких целей от артистов требовалась долгая, трудная школа, а самое главное – талант. Теперь талант заменяет содержание пьесы: было бы оно модное, позабористее. Естественно, что в провинцию, минуя лучшие классические произведения, на сцену попадает самая гниль, а с умножением у нас атеистических и антирелигиозных пьес, их скоро узнает и надышится их ядом и невзыскательная провинция.

Развитие театрального дела с одной стороны, с другой – умножение антирелигиозных и атеистических пьес заслуживают серьезного внимания со стороны духовенства и особенно правящей Церкви.

Слова: „духовенство и театр“ в последнее время в печати нередко стояли рядом; более юркие и бедовые из нашей же духовной среды, благожелатели из мирян весьма скорбели и скорбят о том, что духовенство, по церковным канонам, лишено возможности бывать в театре; в обществе весьма часто приходится выслушивать сожаление о том, что духовенство, по силе мертвой буквы закона, лишено возможности пользоваться театральными зрелищами; многие считают нас почти несчастными через это лишение. Возражения против „окаменелых правил мрачных византийцев“, закрывших духовенству ход в театр, приводятся весьма убедительные: запретительные каноны писались ведь против языческих зрелищ, а потому и неприменимы де к созданиям нашего искусства, выросшего на почве христианства. Духовенству, далее, необходимо знать жизнь, а где же и учиться ей, как не в театре?.. Убедительность этих доводов очевидна сама собою – рассматривать их не будем. Но вот о чем приходится искренно пожалеть, – что со стороны Церкви совершенно не слышно авторитетного голоса о содержании новейших театральных изделий, а со стороны рядовых пастырей – освещения и разбора их. Скажем кратко: возможно ли, позволительно ли православному христианину посещать театр, когда в нем посылаются проклятия Богу, топчется и попирается все, что дорого христианину? Почивший архипастырь харьковский Амвросий немало говорил с церковной кафедры „об удовольствиях“, о театре. Теперь приспело время правящей Церкви сказать и об отдельных кощунственных пьесах свое авторитетное слово. Касаться такой деликатной темы, как театр, а особенно модной пьесы, отдельному лицу теперь далеко небезопасно; раскрой лишь рот сказать что-нибудь против них, как сейчас пронесут имя твое яко зло, с надлежащими эпитетами: „гасители, мракобесы, черносотенники“; но, с другой стороны, и молчать-то не приходится: ведь теперь даже те, кто дорожит еще верой и Церковью, начинают обнаруживать тревожное беспокойство, наблюдая наше молчание и какое-то озирание по сторонам. Кто имел возможность наблюдать так называемые консервативные элементы нашего общества en masse, тот наверно разделяет наши наблюдения, тому наверно приходилось слышать даже пожелание о самостоятельной христианской общине, наподобие единоверческой, во главе которой стояли бы мужественные, прямолинейные учительные пастыри, чуждые угодничества веку сему. Конечно, говорит в этих пожеланиях увлечение, порою обида, но нельзя не слышать здесь и скорби об умолкнувшей правде…

В частности, что касается рядового духовенства, то объяснением его молчания о театральных зрелищах часто служит запрет на них: трудно де говорить о том, чего не видел. Отговорка неосновательная; глашатаи новых истин и „великие“ драматурги – нужно правду сказать, – на руку охулки не кладут; вместе с постановкой на сцене, они свои изделия, предварительно закрепив за собою авторские права не только у нас в России, но и за границей, пускают десятками тысяч в отдельных выпусках в широкую публику. За рубль – полтину теперь можно прочесть любую пьесу, была бы охота…

Священник В. И.

Учт. Дети! Вот вы говорили мне, что будете учиться в школе: Богу молиться, читать, писать и считать. А я вам скажу, что мы будем учиться еще и петь.

Кто из вас слыхал пение?

Ты, Митя, где слыхал? – В церкви. А ты, В. – ? – Моя мама поет. А ты, С. – ? – Сестра моя поет.

Учт. Значит, вы все слыхали пение. А кто из вас умеет петь? – Никто. Вы и читать еще не умеете, а хотите выучиться, – и пению, если пожелаете, то выучитесь.

Слушайте, дети (Учитель читает молитву или песенку)! Что я сделал? Учен. – Прочитали! – Учит. Еще послушайте (поет ту же молитву или песенку). А теперь, что я сделал? Учен. – Пропели. (Хорошо было бы, чтобы ученик старшего отделения прочитал и пропел)!

Учт. А как это вы узнали, что я раньше прочитал, а потом пропел?

Учен. – Мы слышали! Учт. Чем мы слышали? Учен. Ушами! Учит. Хорошо. Вы все узнали, что я прежде читал, а потом пел, – но для того чтобы научиться петь, нужно иметь особый слух – певческий слух (музыкальный). Вот я сейчас и узнаю, кто из вас имеет певческий слух.

Ознакомление со слухом детей

Учт. Я скажу вам звук „а“, а теперь я пропою этот звук (поет на высоте фа или соль), слушайте хорошо, я еще повторяю. Теперь вы все пропойте этот звук со мною; разом все, начинайте: „а-а-а“! Ну еще раз: а-а-а⁴⁹. (Учитель ходит и прислушивается, неверно поющих заставляет вслушиваться).

Учт. Теперь я пропою этот звук иначе (поет в другом тоне). А кто из вас повторит этот звук сам? Ну, ты, В.; повтори. Ты еще, Петя, Сеня, Коля и т.д.

Учит. Теперь еще иначе я пропою этот звук. Слушайте (поет)! Сережа, ты повтори! Ваня, так он повторил? Учит. Так..

Учит. Все разом повторите этот звук. (Дети поют). – Так. Вот теперь я узнал, что вы все имеете певческий слух и можете научиться петь.

С первого урока трудно наверное сказать, что известный ученик не имеет музыкального слуха, ибо робкие будут стесняться, а сангвиники при пении в такой экстаз приходят, что часто от усердия берут не тот звук. Да нужно считаться и с тем, насколько дети приучены к вниманию, а сосредоточенность при пении весьма важное условие успеха. А потому, учитель пусть не объявляет ученику, что он не имеет музыкального слуха, да еще пред всем классом: этим он может отбить у ученика всякую охоту к пению.

Вторую половину урока нужно посвятить на разучивание легонькой песенки.

Учит. Саша! Ты нам говорил, что твоя сестра умеет петь? а скажешь ли ты нам, как она научилась петь? Саша. – Она прислушивалась, как ее подруги пели, и научилась от них. Учит. Слышите, дети, как сестра Саши научилась петь. Значит, кто имеет певческий слух, да внимательно прислушивается к умеющему петь, запоминает, как он пел, тот потом и сам повторит то, что слышал. Вот и мы так будем учиться петь, – по слуху, я буду петь, а вы будете прислушиваться, а потом и сами пропоете.

Прежде, чем приступать к пению, следует выучить текст. Учить сразу нужно немного, лишь бы хватило на одну мелодическую строчку. Потом можно изучать самую мелодию. Сначала нужно пропеть всю мелодию, какая предназначена на урок, чтобы получить известное впечатление. Петь следует на память, ритмически точно; каждый тон должен звучать ясно. Потом можно то же самое пропеть по частям, так чтобы получилось музыкальное предложение. Части мелодии следует повторять несколько раз. Затем нужно заставлять повторять весь класс. Когда данная часть выучена, следует таким образом изучить и следующую часть, связать ее с первой частью, и так продолжать, пока не будет изучена вся мелодия; наконец необходимо всю мелодию пропеть всем классом.

О музыкальных звуках

Учитель приходит на урок со скрипкой.

Учит. Дети! Что это у меня в руке? – Скрипка. Учит. Что делают на скрипке? – Играют. Учит. Митя! может быть, ты слыхал, что еще на чем-либо люди играют? – На гитаре. Учит. Павлуша! А еще на чем? – На гармонике, на балалайке и т.д. Учит. Когда вы слышите игру на скрипке или на гитаре, или на гармонике, то говорите, что слышите что? Учен. – Слышим музыку. Учит. Хорошо. Значит, игра на скрипке, гитаре, балалайке иначе называется еще музыка. Так как игра называется иначе – музыка, то и скрипка, гармоника, флейта, гитара будут называться музыкальными инструментами. Повторите, дети, как будут называться? Дети. – Музыкальными инструментами. Учит. Гриша! назови, какие ты знаешь музыкальные инструменты (ученик перечисляет).

Учит. Вот вы, дети, говорили, что слышали пение и музыку. Чем это вы слышали? Учен. – Ушами. Учит. А еще что можно слышать ушами? Ну, слушайте (учитель стучит по столу)! Что вы слышите? Учен. – Стук. Учит. Вася! в лесу, в саду, что можно слышать? – Шелест листьев, пение птичек. Учит. Сережа! а на дворе мы что можем слышать? – Лай собаки, мычание коровы, чириканье воробья. Учит. Хорошо. Слушайте, дети: все то, что мы слышим, называется звуком. Повтори, Ваня! (Ученик повторяет). Учит. Значит, пение человека, игра на скрипке или другом каком-нибудь музыкальном инструменте, шелест листьев, чириканье воробья, журчание ручья, грохот грома, завывание ветра и т.д. – все это мы будем называть звуком; но эти звуки будут различаться между собой. Вот послушайте (учитель играет на скрипке фа или соль). Как назвать то, что вы слышите? Ученики. – Звук. Учит. А пропойте этот самый звук (Ученики поют. Потом учитель дает ученикам какой-либо тон на звук а пропеть; ученики поют). Могу ли я этот звук проиграть на скрипке? Слушайте, я проиграю (играет). Такой я звук проиграл? Ученики. – Такой. Учит. Ну, а шелест листьев, грохот телеги можно ли пропеть человеческим голосом или проиграть на каком-либо инструменте? Учен. Нет, нельзя. Учит. Заметьте, дети! „Те звуки, которые можно пропеть человеческим голосом или проиграть на каком-либо музыкальном инструменте, называются музыкальными звуками, а которых нельзя пропеть или проиграть, – называются немузыкальными“. (Урок вкратце повторяется учениками).

Различие звуков по высоте

Учит. Дети! При чтении молитв часто вам встречается коротенькое слово „аминь“, а в церкви вы слыхали, что это слово и поют. Вот и мы пропоем это слово. Сначала слушайте, как я пропою. (Поет). Теперь вы пропойте. Но сначала вслушайтесь в тот звук, каким мы начинаем петь слово „аминь“, чтобы все одинаково пели. (Учитель дает тон на высоте фа). Заметили этот звук! Повторите! (Ученики повторяют на звук а). Таким звуком начинайте петь слово „аминь“ (Ученики поют, учитель тоже поет с ними или играет на скрипке). Повторите еще раз. – Хорошо. Вот вы, дети, пропели слово „аминь“, а теперь разделим это слово на слоги (на части). Сережа! сколько в этом слове отдельных слогов? – Два. Учит. Митя, скажи первый слог, а ты, Вася второй. – Так. Теперь мы пропоем это самое слово так, чтобы первый слог ясно отделялся от второго. (Учитель разделяет учеников на две части). Вот вы (первый ряд учеников) пропойте слог „а“, а вы (второй ряд) „минь“. Будем петь таким звуком (учитель дает тон). Теперь пойте вы первый слог (поет первый ряд); а вы пойте второй слог. (Поет второй ряд). Еще раз так повторите (ученики повторяют). – Прекрасно! Повторят то же самое Коля и Андрюша, а вы хорошо слушайте, так ли они пропоют. Сеня, повтори только второй слог; В., пропой первый. Вот мы пропели отдельно каждый слог и на каждый слог пришлось по одному музыкальному звуку. Значит, сколько всего нужно музыкальных звуков, чтобы пропеть слово „аминь“? Ученики. – Два. Учит. Есть разница между этими звуками, или эти звуки одинаковы? Ученики. – Одинаковы. Учитель. Пропоем еще одну коротенькую молитву „Господи помилуй“. Сначала разделим эту молитву на слоги (Ученики делят на слоги). Сколько слогов? Учен. – Шесть. Учит. Каждый слог мы пропоем отдельным звуком. Слушайте, я пропою. (Поет на одной ноте). Повторите вы. (Ученики поют). Сколько здесь отдельных звуков? Ученики. – Шесть. Учит. А одинаковы ли эти звуки или, может быть, наш голос на каком-либо слоге изменился? Ученики. – Одинаковы. – Хорошо. Теперь я пропою эту самую молитву „Господи помилуй“, только уже не так; а иначе, вы же замечайте, как я буду петь. (Учитель поет Господи помилуй на двух нотах с повышением на слогах „по“ и „ми“). Еще раз пропою. Так ли я пою, как и раньше мы пели? Ученики. – Нет, не так. Учит. Пропойте же вы так, как я пою. (Ученики поют с учителем, пока не заучат правильно мелодии). Тут все звуки одинаковы, или есть разница? Учен. Есть. Учит. Вот мы и постараемся найти различие звуков. Пропойте это самое „Господи помилуй“, только раздельно каждый слог (Ученики поют „Го-спо-ди“…). Довольно. Сколько тут звуков? Учен. – Три. Учитель. Есть различие между этими звуками? Учен. – Нет. Учит. Еще сначала пропойте, и дальше прибавим слоги „по-ми“. (Поют). Теперь сколько мы звуков пропели? Учен. – Пять. Учитель. А между этими звуками есть различие? Изменился ли наш голос? Учен. – Изменился. Учит. На каком слоге изменился? Учен. – На слоге „по“. Учит. Как изменился? что мы делаем голосом на слоге „по“? (Почти всегда ученики сумеют сказать, что на слоге „по“ голос повышается. Если же ученики не скажут, то учитель сам укажет различие между этими звуками). Теперь сравним звуки на слогах „по“ и „ми“. В этих звуках есть разница? Учен. – Нет: эти звуки одинаковы. Учит. Пропоем еще раз сначала и кончим – прибавим слог „луй“. (Ученики поют). Вот вы говорили, что на слове „по“ голос повышается, на – „ми“ такой же звук, как и на „по“; а на слоге „луй“? Как изменился голос? Ученики – На „луй“ голос опускается, понижается. Учит. Пропойте еще раз „Господи помилуй“. (Ученики поют). Каким звуком вы пели первый слог „го“? Пропойте его на звук „а“. (Учен. поют). А каким последний слог „луй“. Пропойте и этот звук на „а“. (Поют). Учит. Между первым и последним есть какое-нибудь различие в голосе? Учен. Нет, эти звуки одинаковы. Учит. Значит, мы на „луй“ сделали понижение голосом и возвратились в прежний звук. Вася! расскажи же, как мы пели „Господи помилуй“? В. – На слогах „Го-спо-ди“ одинаковые звуки, а на „по-ми“ звук повышается, на слоге „луй“ понижается. Учит. Саша! в чем же различие этих звуков! С. – В высоте. Учит. Заметьте, дети, что звуки не всегда бывают одинаковы, а различаются по высоте. (Для упражнения в различии высоты звуков учитель производит таким же образом анализ мелодии молитвы „Слава Тебе Господи, слава Тебе“, и др. молитв; можно просто давать отдельные ноты на звук „а“, дети будут отличать, где низкий звук, высокий или выше – ниже).

Д. Ф. С.

(Продолжение следует).

Украинские легенды о сотворении первого человека, являясь отголоском арийских сказаний, носят на себе слишком – как в общем, так и в некоторых подробностях – явные следы апокрифического сказания с довольно густой дуалистической окраской. Наибольшее влияние на них оказали – Палея и апокрифическое сказание: „Како сотвори Бог Адама“.

В Палее говорится, что Бог создал человека в земле Мадиамской, взявши от восьми частей: 1, от земли – тело, 2, от камня – кости, 3, от моря – кровь, 4, от солнца – очи, 5, от облака – мысли, 6, от света – свет, 7, от ветра – дыхание, 8, от огня – тепло. Когда Бог пошел взять от солнца очи, и Адам лежал на земле, то пришел к Адаму окаянный сатана и вымазал всего его грязью. Бог, возвратившись, хотел было вложить Адаму очи, и когда увидел его в грязи, то сильно разгневался на диавола и проклял его. Диавол исчез, как молния, сквозь землю. Господь, снявши с Адама „пакости сатанины“, сотворил из них собаку, которой и повелел стеречь Адама, а Сам отошел в горний Иерусалим за Адамовым дыханием. Сатана во второй раз пришел, чтобы навести на Адама „злую скверну“. Увидевши в ногах Адама собаку, которая начала на него лаять, он испугался и, взявши „дерево“, истыкал им всего Адама и сотворил в нем семьдесят недугов. Господь, возвратившись, снова отогнал диавола; но недуги вошли внутрь человека. – Затем Господь позаботился о том, чтобы дать соответствующее имя первозданному человеку. Для этого Он послал ангела Своего и повелел ему на востоке взять аз (А), а на западе – добро (Д), на севере и на юге – мыслете (М), – и человеку, таким образом, дано было имя Адам. Бог поставил его царем над всеми землями, и над птицами небесными, и над зверями земными, и над рыбами морскими, причем Бог дал ему „самовласть“. После того Господь насадил на востоке рай и поселил в нем Адама. – Еву Господь сотворил из ребра Адама, для чего навел на него сон.

Преследуя основную свою задачу – показать превосходство Нового Завета пред Ветхим, который был только сению первого, Палея дальше сбивается на символизацию и часто натянутое прообразовательное значение сплошь и рядом измышленных событий. – В том сне, который наведен был на Адама для сотворения Евы, Господь показал ему Свое распятие, смерть, воскресение и вознесение на небо за пол-шесты тысячи лет: увидел Адам Господа распятого, ходящего в Риме Петра, учащего народ в Дамаске Павла и т.д. Проснувшись в великом трепете, Адам сообщил Господу о своем видении. Господь сказал ему: „ради тебя подобает Мне сойти на землю, быть распятому и воскреснуть на третий день; а ты никому не поведай этого видения, пока не увидишь Меня в раю сидящим одесную Отца. И ты об этом поскорби“. – Адам пробыл в раю семь дней, и этим Господь прообразовал жизнь человеческую: „10 лет исполнится рождение, 20 лет – юноша, 30 лет – свершение, 40 лет – средовечие, 50 лет – седина, 60 лет – старость, 70 лет – скончание“. Эти же семь дней прообразовали и семь тысяч лет существования мира; „а восьмой тысяче нет конца“ – это будет век бесконечный.

В апокрифическом сказании – „Како сотвори Бог Адама“ – говорится: „…и поиде Господь Бог очи имати от солнца, и остави Адама единаго лежаща на земли, прииде же окаянный Сотона к Адаму и измаза его калом, и тиною, и возгрями. И прииде Господь к Адаму….. снем с него пакости Сотонины, и в том сотвори Господь собаку, и смесив со Адамовыми слезами и теслою (оставшеюся после сотворения Адама и соскобленною с него глиною), очисти его, яко зерцало, от всех скверн, и постави собаку, и повеле стрещи Адама, и Сам Господь отыде в горний Иерусалим по дыхание Адамово. И прииде вторые Сотона и восхоте на Адама напустити злую скверну…. Собака начала зло лаяти на дьявола. Окаянный же Сотона взем древо и истыка всего человека Адама, и сотвори ему в нем 70 недугов. И прииде Иисус из горнего Иерусалима и виде Адама древом исколота и милосердова о нем…. И отгна Господь дьявола….. и обороти вся недуги в него“ (внутрь).⁵¹

Украинские легенды варьируют на разные лады главным образом эти два апокрифические сказания, щедро разбавляя их различными подробностями в чисто народном духе, с целью осмыслить те или иные особенности человеческого организма, человеческой природы вообще, а также отчасти особенности мужского и женского интеллектов. Дуалистический элемент временами выступает в них реже, чем в апокрифических сказаниях; элемент библейских проявляется очень слабо.

В легенде, записанной в Купянском уезде, рассказывается, что Бог взял глины и стал лепить человека по образу Своему и подобию. Видя это, диавол и себе взял глины и также стал лепить фигуру по образу своему. Бог слепил человека, а диавол – козла.⁵² Бог вдунул в Свое творение душу, и человек ожил. Диавол ну и себе дуть на свою тварь: дул спереди, дул сзади, – не оживает, а только смердит.

– Господи, подуй и на мою тварь, – просит диавол.

Бог дунул, – и козел стал живой. Диавол обрадовался и ну плясать вокруг козла и хвастаться перед Богом, что его тварь лучше Божией. Господь и говорит диаволу:

– Почему же ты называешь ее своею тварью? ведь Я оживил ее: твоя глина, а козел Мой.

И заспорили.

– Хорошо, – сказал Бог: – если ты удержишь козла, пусть тогда он будет твой; а не удержишь – Мой.

Дьявол согласился. Но как ни подойдет к козлу, тот все на него рогами, все рогами. Рассердился дьявол, схватил козла за хвост, думает: „Теперь ты не уйдешь от меня!“ Не тут-то было: козел рванулся, – часть хвоста осталась у дьявола, а сам козел все-таки убежал⁵³. – Вот почему козлы и куцые.

Легенда, записанная в дер. Хорощанке, Луцкого уезда, повествует, что когда Бог сотворил человека, дьявол пожелал сделать и себе такого же. Принялся за работу, но у него вышел волк (один вариант рассказывает, что дьявол слепил своего человека из глины, но такого большого, что его пришлось острогать; из этих стружек понаделались шершни, оводы, мухи, комары). Чтобы оживить его, бес сказал: „Гужя („куси“, возьми) Бога!“ Но волк не двигался. Затем Бог сказал волку: „Гужя его!“ Волк тотчас сорвался и побежал за дьяволом, который бросился уходить и хотел влезть на дерево; но волк догнал его и схватил за ногу. Из раны потекла кровь и заструилась по стволу дерева, – а то дерево была ольха. Потому и теперь это дерево красно, а черти с тех пор стали без пят, причем волки гоняются за чертями и поедают их. Кабы не они и не гром, чертей расплодилось бы видимо-невидимо⁵⁴. – Такая же легенда встречается в Греции и Албании; эстонское предание сотворение волка тоже приписывает дьяволу.

В легенде, записанной в самом г. Купянске, рассказывается, что Бог слепил человека из глины, поставил его около тына сушиться и приказал собаке стеречь, а Сам полетел на небо за душою. Дьявол видел, что Бог что-то делал, и взяло его любопытство, что там такое стоит около тына. Крадется мимо собаки, а она ну рычать на него – не подпускает. Диавол подул на собаку. От его дуновения собака почувствовала страшный холод, стала дрожать; а диавол и говорит:

– Пусти меня посмотреть на дело Божьих рук, – я дам тебе за это шубу; а не пропустишь – совсем заморожу.

Собака прельстилась обещанною шубою, так как была без шерсти и смерзла, и пропустила диавола. Диавол покрыл собаку шерстью, а человека всего оплевал, охаркал. Видит Бог Свое творение покрытым нечистотою, и выворотил его так, что все нечистоты оказались внутри, а затем вдунул в него душу. И стал человек снаружи чист, а внутри полон всякой скверны⁵⁵.

Еще более оригинального, но вместе с тем и народно-вульгарного заключается в украинских легендах о сотворении Евы. Особенно характерными из них являются следующие: 1) записанная в г. Купянске, 2) записанная в Каневском уезде и 3) записанная в Радомысльском уезде.

1. Сотворивши Адама, Бог поселил его в раю. Пожил там Адам некоторое время, и стало ему скучно. Привел к нему Бог всех птиц небесных и всех зверей земных и сказал, чтобы он дал всем им имена; затем приказал им слушаться Адама. Видит Бог, что Адам все же скучает, и говорит Сам Себе: „Не добро быти человеку единому, сотворю ему жену по образу его. Из чего только ее сотворить? Из глины: не будут любить друг друга. Нет, возьму часть у Адама и создам из нее жену, чтобы они прилепились друг к другу, были одно тело. Из чего же взять? из головы? – будет очень умна, станет главою мужа. Из руки? – возьмет мужа в руки. Из ноги? – будет бегать от мужа. Возьму ребро с левой стороны от самого сердца, из-под руки, чтобы сердечно любила мужа и была у него под рукою. Навел Бог на Адама сон, взял у него с левой стороны, от сердца, ребро и поставил его к дереву на солнце сушиться. Бежит собака, увидела это ребро, схватила его и ну грызть. Ангел отнял у собаки уже надгрызенное ребро, подал его Богу, и Бог из недогрызка сотворил жену Адаму. – Вот почему жен на Украине бранят: „собачий недогрызок“, или „чертов хвост“⁵⁶.

По другому варианту, записанному в Купянском уезде, дело было так. Когда сотворил Бог Адама, т.е. слепил его и поставил сушить, собака тут и крадется к нему. Подкралась и вытащила у человека одно ребро. Бросился Бог – нет ребра. Пошел Он искать, и нашел в кустах собаку, а у нее в зубах ребро. Бог отнял его и принес к Адаму, – так звали первого человека. Прилаживал Он его, прилаживал – ничего не выходит, так как ребро было уже надгрызено. Тогда Бог с досады взял да и сотворил из того ребра жену Адаму и назвал ее Евою⁵⁷.

По некоторым легендам, ребро Адамово похищает не собака, а черт. Схваченный ангелом в тот момент, когда в райской ограде оставался уже один только его хвост, черт уносит ребро, но взамен того оставляет в руках ангела свой хвост, из которого Бог и творит Еву. Вот почему „все женщины хитры и лукавы, как черти“, а черти с того времени стали куцыми, тогда как сначала у них были длинные хвосты⁵⁸.

2. Человека (мужчину) Бог сотворил из земли, а жену из теста да и поставил их против солнышка, чтобы они высохли, а Михаилу повелел стеречь. Вот Михаил стерег, стерег, да ненароком и загляделся на что-то, а собака прибежала да и съела жену. Вложил Бог душу в человека⁵⁹ затем взял у него „одну кость из ребра“ (очевидно – одно ребро из всех ребер) и сотворил ему уже второй раз жену. Человека Бог назвал Адамом, а жену сам человек назвал Евою⁶⁰.

3. Бог сотворил Адама из пшеничного теста и поставил его на солнце, чтобы он высох; а собака и съела его. Тогда Бог вылепил Адама из глины, вдохнул в него ангельскую душу и дал ему роговое тело, чтобы оно никогда не сгнило и не боялось холоду. После того Бог наслал на Адама сон, и когда Адам заснул, Бог сотворил ему из ро́жи Alcea rosea, одинокая, немахровая мальва – любимый на Украине цветок) жену да положил ее около Адама; Адам проснулся, увидел, что жена не такая, как он, да и говорит Богу: „Не хочу я жены из цветка; если бы мне такая жена, как и я“. Тогда Бог снова навел на Адама еще более глубокий сон. Когда Адам заснул, Бог вынул из него одно ребро, сотворил из того ребра Еву и положил подле Адама. Адам проснулся, увидал, что жена его такая, как и он, и взял ее себе. Бог и спрашивает Адама: „Ну, что же, какая жена тебе больше нравится – та ли, которая из цветка, или та, которая из твоего ребра?“ – „Уж, конечно, мне больше нравится та, которая из моего ребра“, отвечало Адам. – „А на Мой взгляд, – сказал Бог, – та лучше, которая из цветка: Я ее дам Сыну Своему „за ма́тир“. Взял Бог ту жену, которая создана была из цветка, и отослал на небо; а Адаму и Еве сказал: „Ешьте все яблоки, какие есть в раю, не ешьте только с одного дерева; если же вкусите от него, то тотчас же умрете“⁶¹.

Хотя в сотворении Божией Матери Самим Богом из цветка – и притом прежде сотворения Евы – несомненно желание легенды возвеличить Пресв. Деву пред всеми земнородными, но должно заметить, что мотив о сотворении женщины из цветка известен космогоническим сказаниям и других арийских народов.

С некоторыми дополнительными подробностями, касающимися сотворения Адама, мы встретимся еще в легендах о грехопадении первых людей, к которым и перейдем теперь.

Г. Булашев

а) Постановление Могилевского епархиального собрания

На Могилевском епархиальном собрании обсуждались различные вопросы, касающиеся благоустроения приходской жизни. Отметим некоторые из них. По поводу возбужденного в собрании одним депутатом из мирян вопроса: „Возможно ли в устроении приходской жизни, напр., для организации какого-нибудь экономического или торгового учреждения, привлекать к участию инославных?“ – собрание после тщательного рассмотрения вопроса согласилось с мнением председателя, преосвященного Стефана, что „иноверцы могут быть допускаемы к пользованию просветительными и экономическими учреждениями прихода, но не к управлению тем или другим учреждением“. Вопрос о народном образовании собрание решило в том смысле, что приход имеет неотъемлемое право следить за религиозно-нравственным обучением и воспитанием православных детей в низших, средних и профессиональных школах, даже и в том случае, если они будут разноверные по составу учащихся. Относительно права приходского собрания производить братский суд над порочными членами общины, лишать права голоса в собраниях, выбора в приходские учреждения и присутствия за богослужением в храме, – в собрании постановлено в уяснение последнего средства: „в случае бесчинства этих порочных лиц в храме, или кощунства над церковными святынями, по примеру древней Церкви, с разрешения епископа, лишать их на известное время присутствия при богослужении“. По вопросу о праве участия в приходском собрании прихожан, мужчин и женщин, несмотря на заявление одного из членов собрания о том, что „мужчины и женщины равны пред Богом, что на страницах истории записано немало имен св. жен, потрудившихся на пользу церкви“, что, поэтому, он лично против ограничения участия женщин в приходском собрании дворохозяйками, собрание, заслушав заявление председателя – преосвященного, что „вопрос об участии женщин в приходском собрании подробно обсуждался на собраниях предсоборной комиссии и большинством членов был решен в положительном смысле только для дворохозяек“, – признало это право для прихожан, достигших 25-летнего возраста, и женщин дворохозяек.

В заключение собрания один из участников его прот. А. З. высказал, что он лично уносит самые светлые воспоминания о только что закончившемся собрании, и в повторении таких собраний в будущем видит залог установления самых лучших взаимных отношений духовенства с мирянами, и что при этом общении падет та стена, которая до сих пор разделяла духовенство с мирянами. О. протоиерей выразился, что он испытал в эти дни истинное наслаждение от того живого обмена мыслей представителей духовенства и мирян, который так поддерживал оживление собрания во все эти дни. „Дай Бог – закончил он свою речь, – чтобы собрания эти и на будущее время повторялись под мудрым руководством Его Преосвященства“.

b) Удивительные урожаи

В местечке Мурафе, Подольской губ., г. Морохович вычитал, как японцы культивируют пшеницу, и какой у них бывает урожай. Желая убедиться, применим ли их способ обработки земли и у нас с теми же последствиями, Морохович в сентябре 1905 года засадил (а не засеял) участок земли, изрыхлив предварительно таковую руками, по-японски, отборною рожью на расстоянии 4 вершков от одного зерна до другого. И что же теперь оказалось? Каждое зерно – дало куст в 10–35 стеблей с столькими же колосьями: в каждом из последних находится 30–40 зерен, т.е. средний урожай получился сам шестьсот! Чтобы наглядно убедить крестьян, особенно малоземельных, в великом преимуществе этого способа обработки (взрыхление земли, посадка на ней отборных зерен в 4-вершковом расстоянии одного от другого и все руками), г. Морохович выставил кусты вместе с землей, в которой они коренились, в 6 волостях, с предложением писарям и старшинам объяснить крестьянам, каким образом получились такие чудеса. Если на это обратит внимание хоть 1 проц. земледельческого населения на первое время, то неиспытанный до сих пор способ обработки окажет великое благодеяние: при нем не может быть, чтобы нижняя часть стебля выпрела (подгнила) от тесноты и пр.

Такими же опытами и исследованиями с научною обосновою много лет (около 10) занимается д-р Картамышев, живущий при ст. Перово Моск.-Каз. ж. д. (там его все знают), охотно делящийся своими опытами и наблюдениями со всеми приходящими к нему крестьянами и интеллигенцией. Сущность его метода: около Ильина дня он высевает семена озимых хлебных злаков на грядки, где они прорастают, и затем эти сеянцы (а не зерна) он рассаживает по культурной площади. Урожай до сам 900–1200. Количество стеблей в среднем 27. Г. Картамышев искренно предан этому делу, и думается, что он не откажет ответить, кто к нему обратится, тем более, что результаты его наблюдений сводятся в систему и печатаются в специальных изданиях (Земля).

с) Молитвенное поминовение К.П. Победоносцева на Востоке

– Православный Восток молитвенно помянул почившего деятеля Церкви русской, бывшего обер-прокурора Св. Синода К.П. Победоносцева, который оказал немалые услуги местным автокефальным церквам в их сношениях с русским правительством и российским Св. Синодом по вопросам общецерковного или частного значения, весьма живо интересовался течением церковных дел на Востоке, в высшей степени здраво понимал их и весьма метко характеризовал. Когда весть о кончине К.П. Победоносцева достигла Иерусалима, то патриарх Дамиан совершил на Голгофе заупокойную литургию и панихиду, а потом послал по телеграфу соболезнование супруге почившего. Молитвенное поминовение светлой души К. П.–ча было совершено также в Константинополе и Дамаске (Церк. Вестн. №22).

6.

Из всех нравственных недостатков, растлевающих народную жизнь, бьет в глаза в наше время один, это ложь, насквозь изъевшая русскую душу, народ, расшатавшая устои государственной и общественной жизни. Ложь всюду и везде исторически накоплялась, въедалась в организм русского человека, общества, государства. Ею привыкли мы жить, в самообмане искать покоя и нашли вместо него разрушение и смуту. Со лжи громадной, вопиющей начинается и предполагаемое наше возрождение, обновление, но только дождемся ли его? С первого шага до последнего лгут и обманывают и нас и народ вожди передовых партий. Откуда у них любовь к народу? Это и есть первая ложь и обман ради приобретения власти над народом. А потом бросят любовь эту, как ненужную тряпку и „товарищей“ – простых людей превратят в рабочий скот для себя: это затаенная и верная цель. Во лжи, в этом чудовище, которое как поганый спрут стиснуло всех нас, ищите главную причину бед и зол наших! Без правды нет нам спасения!

7.

Консерватизм, стремление удерживать и хранить приобретения предков, – условие и сила прогресса: только настраивая на готовых наслоениях культуры дальше и выше, мы двигаемся вперед. Иначе, начиная всегда с фундамента, едва ли дошли бы до крыши. А ныне хотят люди все нажитое раньше выбросить за борт государственного, церковного и житейского корабля, оставаясь ни с чем. И какое противоречие! те же люди не могли бы дойти и до этих безумных стремлений, если бы не руководствовались авторитетом подобных себе безумцев-мечтателей. Они еще первые и самые фанатичные поклонники авторитета без критики, без проверки!

При обнаружении разрушительных действий революции общество наше страшится больше всего за целость внешних приобретений культуры, за ее целость, – опасается гибели удобств и красоты внешней обстановки в жизни культурного человека. Но это не главное зло; главная беда, идущая с революцией, совсем не в том; она грозит с другого конца и делает уже свои опустошения. Надо опасаться гибели духовно-нравственных приобретений человека, затмения тонко развитых чувств чести, веры, долга и замены их грубыми животными инстинктами. Страшно то, что идет, выступает теперь на смену человека зоологический тип человекообразного животного и начинает уже откровенно и бесстыдно возвещать свою скотскую мораль и проводить ее в жизнь. Такие типы явились уж и в литературе. Вот где истинная беда, страшное горе – превратиться в зверя, скота, и до этого додумались, дошли наши социалисты-безбожники, развратив своим поганым учением золотые сердца юношества. Горе и погибель людям, ими же соблазн приходит!

8.

Если высшие проявления человеческого духа признаются свободными, например, искусство, литература, поэзия и работники в этой области ищут независимости и полной свободы, как служители „свободного“ искусства, то не тем более ли должен быть духовно свободен и чувствовать себя независимо служитель Бога, служитель, выразитель и проводник высшего проявления человеческого духа, его стремления к Творцу?

А мы… – кругом неключимые рабы. Между тем посмотрите на чудную общину Христову, на Него Самого и апостолов. Вот где наш идеал, наше чаяние, наши мечты. И только при условии подражания Спасителю и апостолам Его возможна живая вера, истинная религия – поклонение духом и истиною. И эта свобода достижима при отречении от прав, положения человеческой власти, житейских удобств. Мы же сами лезем в петлю, желая упрочить внешнее свое положение, обеспечить себе содержание, приобрести материальную независимость ценою морального порабощения обществу, человечеству. Подумать надо, какому обольщению мы предаемся. Нам Господь прямо говорит: „пусть у вас будет не тако, как в мире“, а мы именно и хотим организации мира. Но не умрет ли с этим дух жив, не превратится ли в бездушный протестантизм, если не в религию кесаря наша религия?

Родина человека и колыбель веры – Восток, и там человечество лучше понимало условия процветания религии; там совершеннее поняты ее значение и смысл.

Люди – нищие пред Богом, а служители Его должны быть по преимуществу нищие и телесно и духовно. Ради их убожества, лишений часто добровольных, Бог нас слышит. При таком порядке религия имела живую силу.

Но когда ее Запад огосударствил, регламентировал сначала язычество в лице кесарей (pontifex max.), а потом и христианство, – религия утратила свой жизненный нерв, стала как бы бесчувственной, безвлиятельной, безжизненной.

Наше русское христианство воплощалось калекой, убогим нищим, от которых мало отличался и официальный служитель алтаря. („В рабском виде Царь Небесный исходил Русь, благословляя“…) и это было истинное понятие христианства, близкое к идеалу Христа – бедного равви и апостолов. Но мы хотим отречься от своего высшего призвания, хотим прав, привилегий, влияния, строгой организации и это в конец нас погубит: уйдет от нас Христос.

Не забудем: Он не преклонялся пред славой мира, властью царств мира сего. Не забудем: мы должны быть по идее свободны, как ветер горных вершин, чужды земных интересов, как ангелы, бесстрастны, бескорыстны, как наш учитель Христос!..

Увлекаясь „красным“ мира сего, не потеряли бы мы бесценный бисер Христа, не утратили бы смысл и цель своего назначения и из соли не превратились бы в „грязь“, как уже и начинают величать нас в светской литературе.

9.

Чтобы мы сказали, если бы люди, считающие себя принадлежащими к ученому миру, но непосвященные в известные отрасли знания, незнакомые с известными научными основами, стали требовать устранения всего, что им неизвестно в науке, темно, недоступно? Долой все это: для нас оно ни мало не нужно, это лишний балласт!

Представим теперь, по сравнению, широкую область христианского Боговедения, все разнообразие культового проявления христианства и рядом наше христианское общество. Не естественно ли быть среди него людям, не одинаково и всесторонне посвященным во всю глубину этого откровенного знания? И что же, разве это дает действительное право отрицать и выкидывать каждому за борт то, что лично ему недоступно, чуждо, малопонятно, хотя бы целостность и богатство всей христианской системы и не пострадали оттого, не потерпели ущерба. Мирятся же ученые и образованные люди и признают то, что лично для них в науке и чуждо, и малополезно; и христианам следует подражать им, а не требовать удаления из области Боговедения, богослужения таких элементов, которые лично кажутся непонятными, лишними, но в целом необходимы и для других дороги, ценны, понятны и многополезны!

Ясное дело, что здесь о богослужении мыслится в крайне узких рамках понимания современного христианина, мало посвященного в глубины проявления религиозной жизни, не имеющего развитых потребностей для удовлетворения, чуждого духа церковности. Одним словом, здесь сказывается человек, у которого уже атрофированы, сведены до минимума религиозные запросы, и потому в этой области для него многое кажется лишним, ненужным, непонятным, обременительным, и он готов все это с легким сердцем выкинуть за борт. Что такому человеку до потребностей, навыка, нужд другого человека, даже целого православного народа? он смотрит на дело с своей просвещенной точки зрения; он требует оставить то, что ему только нужно, требует переустройства богослужения по своему вкусу, чтобы было коротко, ясно и понятно лишь ему!

И вот отсюда требования: на что ветхозаветный элемент, повторение, продолжительность, излишек торжественности, непонятные действия обрядов. Все это годно для монастырей. Так ли?

Богослужебные богатства – оборотный подвижной капитал из всей неисчерпаемой сокровищницы богатств нашей Православной Церкви. Обилию и разнообразию его надо радоваться, а не выбрасывать потому лишь, что сейчас, в данную минуту то или другое из него для отдельных лиц не требуется. Что из этого? – Другим требуется и после нужно будет!

10.

Кто у нас за последнее время не терзался, не чувствовал внутренней обиды от самых грубых, оскорбительных, не терпящих возражения нападок на Церковь, на веру Христову, на ее служителей? Эти нападки, полные яда, сыплются у нас, как из рога изобилия, из лагеря наших передовых свободомыслящих вождей и пророков свободо-революционного лагеря. И нет им границ, нет умеренности; это какая-то разнузданная „татарщина“ дикого, недисциплинированного ума, не выносящая чужого мнения, не уважающая самых дорогих убеждений в людях другого лагеря. О, как бы хорошо этим расходившимся „красным пророкам“ поучиться истинно гуманному отношению к религиозным проблемам, уважению к чужим мнениям хотя бы у своего же старого учителя, коммуниста-революционера, каким был, например, Виктор Гюго. Наудачу возьмем несколько мнений и взглядов его на религию, Церковь, молитву – для устыжения наших „лаятелей“. Вот подлинные речи старого вождя свободомыслия и революции:

„– Мы осуждаем Церковь лишь в том случае, когда она предается интригам; мы презираем ее жадность к благам мира, но мы всегда уважаем мыслящего человека“.

„– Мы преклоняемся пред тем, кто преклонил колени“.

„Вера… да ведь это главная потребность человека. Горе тому, кто ни во что не верит“.

„Погруженный в думы не есть праздный человек. Существует видимая работа и невидимая“.

„Созерцание – своего рода труд; думать – значит действовать“.

„Руки, скрещенные на груди, – работают; руки, сложенные молитвенно, трудятся. Взгляд, обращенный на небо, занят творчеством“.

„По нашему мнению монах не есть тунеядец и отшельник не есть лентяй“.

„Углубиться мыслью в неизвестное требует тяжелого усилия“.

„Надо же, чтобы одни люди молились за тех, которые никогда не молятся“.

„Весь вопрос в той силе мысли, которая примешивается к молитве“.

„Мы стоим за религию против религий“.

„Мы из числа тех, которых не трогают самые горячие проповеди, но искренняя молитва приводит нас в умиление“.

„Что касается того, как лучше молиться, то это безразлично; все способы моления хороши, при условии, что они искренни. Оставьте вашу книгу и отдайтесь бесконечности“.

„Мы знаем, что существуют философы, которые отрицают бесконечность. Но есть также философия, патологически обоснованная, которая отрицает солнце; эта философия называется слепотой“.

„Устанавливать понятие, не имея здравого источника для его выяснения, – на это способен лишь нахальный ум невежды, одержимый умственной слепотой“.

„Любопытно, с каким высокомерием и снисходительной небрежностью относится эта философия, идущая в потемках ощупью, к той философии, которая видит Бога. Нам кажется, что мы слышим голос крота, который кричит: „как мне их жаль, этих поклонников солнца!“

„Короче сказать, философия, которая все сводит к слову: нет, не может служить для развития мысли“.

„На слово: нет, есть только один ответ: да“.

„Нигилизм не имеет значения“.

„Ничто не существует. Ноль не существует. Все, что есть, существует. Ничто и есть ничто“.

„Человеку нужна вера, как нужен насущный хлеб“.

(Виктор Гюго „Несчастные“, кн. 7, страница 613–616).

11.

Составилась наконец и вторая Дума и успела уже заявить себя достаточно пред избирателями⁶³…

Но что замечательно, – в этой русской сплошной массе, имевшей одну цель – выбрать из среды себя верных, мудрых помощников Царю, немаловажное место занимало наше православное духовенство, всегда верное девизу: „за веру, царя и отечество“. Так было при выборах и разве нельзя было ожидать, что выберет русский народ в состав Думы истинных мужей совета, русских душою и сердцем, если не всех, то все же добрую часть! Однако оказалось то же, что и после наших роковых выборов в 1-ю Думу: произошло невероятное, неслыханное еще в летописях истории дело. Произошел на глазах у всех не просто оптический обман, а самое горькое внутреннее, глубокое разочарование и обольщение. С первых шагов, с первого дня своего существования Дума наша смело и дерзко заявила себя явной противницей тех великих заветных основ, в которые верил, которыми жил русский человек. Наших депутатов, представителей православной Руси, словно кто подменил: они устыдились своей веры, даже одного упоминания имени Божия; на привет царский ответили холодным, дерзновенным, упорным протестом; взамен охраны отечества сразу же изъявили готовность на его раздел и распадение⁶⁴. Но что особенно худо: вместе с другими неузнаваемы оказались и представители из духовенства: и отцы депутаты раскрыли здесь свои уста не в защиту православной веры своей и поруганной родины, а еще горше и паче других вопияли хульные дерзновенные глаголы, удивившие мир. Что же это, откуда и как могли явиться эти страшные люди? Разве их избрал народ наш с крестным знамением не на верную службу? Как совершился такой невероятный обман и подлог, прямо насмешка над великим народом?

Вот вопросы, на которые русское общество и доселе не ответило еще вдумчиво и беспристрастно. Думается, произошло это от отсутствия у нас настоящего зрелого общественного мнения и нашей политической невоспитанности. Будь у нас, как у других народов с установившейся цивилизацией, строго требовательное в нравственном и гражданском отношениях, общественное мнение – оно само собой указало бы нам на нужных лиц, выделило бы их своим судом из общей массы русских граждан. Неумолимое и в то же время справедливое мнение общества, его суд, не дали бы затеряться в массе общественной частным, выдающимся по своим силам и способностям членам этого общества. Но у нас, к великому горю нашему, лучшие люди из народа, из общества, выдающиеся нравственными качествами, гражданскими, политическими талантами, редко пользуются известностью и должным уважением; часто, живя с ними рядом, мы их совершенно не знаем. Взамен того у нас часто выдвигаются люди совершенно случайно и незаслуженно; один какой-нибудь факт в жизни создает иногда человеку громкую, непоколебимую репутацию; стоит, например, претерпеть человеку за свои убеждения ссылку или заключение в тюрьме, как он уже становится в глазах наших особенным избранником, способным на всякое дело. Создает у нас незаслуженную популярность известным лицам склонность нашего общества увлекаться, без критической проверки, ходячей молвой и модными, новейшими теориями и учениями. При таких условиях диво ли нам, русским людям, обмануться и разочароваться в своих избранниках почти тотчас же после избрания, как это и случилось на деле…

Св. В-ий

(Продолжение следует).

Предисловие

Предлагаемый вниманию наших читателей в переводе (а по местам в простом пересказе и извлечении) трактат американского духовного оратора Д.С. Кеннара: „о психической силе в проповеди“ посвящен глубоко интересному вопросу. В последнее время все чаще и чаще в гомилетической литературе начинают обращать внимание на психические условия влияния проповеди и стараются найти основания для уяснения этой стороны проповедничества в учении новейшей психологии о внушении. На этой почве стоит Кеннар в своих суждениях о христианской проповеди; но, как практический проповедник, одаренный прирожденным ораторским талантом и одушевленный горячим христианским чувством, он развивает свои мысли с такой широтой, силой и живостью, которые могут быть только результатом продолжительного личного опыта и глубокого изучения предмета.

Интересный и по широте и серьезности постановки дела, и по своеобразности и меткости языка, трактат Кеннара не может быть, однако, признан исчерпывающим предмет во всей полноте или разрешающим вопрос с полной достоверностью: психическая тайна действенного проповеднического слова, как и родственная ей тайна художественного творчества, еще не открыта в своей внутренней сущности. Но сочинение Кеннара, несомненно, многое освещает в этом вопросе, будит мысль, открывает ей новые горизонты и указывает новые пути в исследовании этого важного предмета. В этих видах мы и предлагаем нашим пастырям-проповедникам русский перевод сочинения Кеннара. Сообщим при этом краткие биографические сведения об авторе.

Джозеф Спенсер Кеннар родился в Филадельфии в 1833г. Он происходил из старинной английской фамилии, предки которой были в числе первых поселенцев в этой стране и занимают выдающееся место в начальной истории своего отечества. Отец его был пастором баптистской церкви в Филадельфии, которую (церковь) он основал и которой управлял в продолжение 33-х лет с выдающимся успехом. Д.С. Кеннар с детства отличался замечательным прилежанием к учению. Блестяще окончив Букнельский университет, он сначала избрал себе деятельность адвоката, к которой его влекло и прирожденное ораторское дарование и семейные влияния; но скоро он оставил адвокатуру, так как еще на студенческой скамье чувствовал призвание к евангельскому служению. Отказавшись от выгод, которые ему обещала адвокатура, Кеннар поступил в 1854г. в семинарию в Принсетоне для изучения богословия, а через два года, по окончании этого учебного заведения, принял место пастора при баптистской церкви в Бриджтоне (в Нью-Джерси), а еще через три года он получил пасторат в Вашингтоне. Служение Кеннара в Вашингтоне совпало с чрезвычайно тяжелыми обстоятельствами, которые переживала его страна. В это время в Америке происходила страшная междоусобная война северных штатов с южными из-за рабовладельческого вопроса. Хотя Вашингтон был в руках северян, но значительная часть жителей и в том числе наиболее влиятельные члены церковной общины Кеннара открыто или тайно были на стороне южан-рабовладельцев. Будучи горячим патриотом, Кеннар, несмотря на просьбы своих прихожан, вышел в отставку и затем на общественных собраниях и в частных беседах употреблял всю силу своего красноречия и все свое влияние в пользу правительства и освобождения рабов. Лишенный за это жалованья, он отправился в армию и на полях сражений подавал помощь и утешение больным и умирающим. Однажды он был принят за шпиона и захвачен в плен, во время которого переживал все ужасы войны. Нравственные страдания и другие бедствия, перенесенные за это время, настолько расстроили здоровье его, что он вынужден был удалиться на север и там принять пасторат в Вобурне (шт. Массачусет). Здесь Кеннар приобрел полную расположенность своих духовных детей и, несмотря на царившую тогда умственную смуту, возбудил в народе большое религиозное движение; его церковь приобрела значительное число новых членов.

Но страна переживала самое мрачное время своей истории. Сотни тысяч людей были убиты или ранены и не находилось больше охотников для замещения рядов армии. Поэтому правительство вынуждено было прибегнуть к обязательному рекрутскому набору, который встретил упорное сопротивление и вызывал иногда кровавые мятежи. Кеннар также подлежал взятию в ряды войск. Несмотря на протесты своих прихожан и многочисленные предложения заменить его, Кеннар не уклонился от своего патриотического долга и готов был умереть за свою родину. Но, к глубокой скорби его, ревизионный совет, по настоянию медицинского инспектора, отказал ему в приеме. Некоторое время спустя, после окончания войны, Кеннар был назначен преемником своего отца в Филадельфию. Благодаря его проповеди, Филадельфийская церковь быстро умножилась; но не оставляя чисто пастырских забот о своей церкви, Кеннар в это время отдался с особенной ревностью общественному делу улучшения положения несчастных и особенно пьяниц и нищих. Обращая их на путь лучшей жизни, он не присоединял их к своей приходской общине, а объединял на городских окраинах в так назыв. миссии, т.е. группы, зависимые от церкви и впоследствии образовавшие самостоятельные церковные общины; затем он устроял для них воскресные школы и проч.

Из Филадельфии Кеннар перешел в Нью-Йорк и здесь в известной церкви Пилигримов его проповедь также имела большой успех и способствовала значительному умножению числа членов ее. Во время этого пастората, именно в 1875г., Кеннар вступил в сотрудничество с известным народным проповедником Мудсем для устройства народных собраний в ипподроме. На этих грандиозных собраниях ему часто приходилось говорить более, чем к 800 слушателям, и его великолепный голос ясно был слышен во всех углах здания.

С течением времени д-р Кеннар все более и более чувствовал потребность оставлять чисто пастырские функции, чтобы всецело отдаваться делу проповеди евангелия; с 1887г. и до самой смерти в 1899г. он служил только этому делу. Отказавшись от домашних удобств, общества, семьи и даже обеспеченного содержания, он в продолжение 12 лет прошел с проповедью евангелия расстояние протяжением своим большее Европы, и имел счастье видеть тысячи обращенных им.

Сын Кеннара и его биограф так характеризует проповедничество своего отца: „почти всегда Кеннар проповедовал без письменных заметок; однако он не полагался на вдохновение минуты, но обрабатывал свои речи в размышлении и молитве, пока не достигал того, что они исполнены были ревности и силы. Самую глубокую мысль он умел выразить так просто, что самый ограниченный рабочий мог понимать ее и малые дети могли питаться чистым млеком слова“.

От перев. В. П.

Глава I. О необходимости для нашего времени сильной проповеди

Ни одна личность эпохи Итальянского Возрождения, не исключая и личности Лаврентия Великолепного, не выступает с таким величием, как личность Савонаролы, брата – проповедника. Мы представляем его на кафедре обширного Флорентийского собора, в городе, блистающем искусством и роскошью, но вместе и общественной испорченностью, пышной религией и языческой жизнью. Он был призван на эту кафедру слезными просьбами синьории и народа из своей уединенной кельи, в которую его привела явная несостоятельность его проповеди реформ. Он вышел из нее, чтобы проповедовать этой огромной толпе Флорентийцев голодных и уже дошедших до последней крайности, находившихся в осаде одновременно и от сильной неприятельской армии, и от моровой язвы, и от голода, и обнаруживавших признаки страдания и отчаяния. К этой-то плачущей и еще недавно враждебной ему толпе Савонарола заговорил, как посланник Божий. Он привел ее к покаянию, утешил обетованиями Божественного милосердия; и вдруг, в то время, когда он вел по улицам шествие людей, плачущих, смиренных, внезапно появился среди этой толпы вестник с криком: „настало избавление!“ И действительно, союзные корабли, гонимые бурей, которая рассеяла осаждающий флот, доставили жизненные припасы и подкрепления. Тогда толпа воскликнула: „проповедь монаха еще раз спасла нас!“ После этого наступили чудные годы, в продолжение которых проповедник успешно оспаривал у Медичи нравственное господство над Флоренцией. С одной стороны был Лаврентий, облеченный своей блестящей порочностью, а с другой – Савонарола, вооруженный скипетром истины и пламенной ревностью о славе Божией и спасении человека. И когда мы, наконец, видим его у смертного одра Лаврентия исполняющим свое служение в духе Илии, мы говорим: „вот сильный человек, – человек, в котором нуждалось его время“. Он преобразовал Флоренцию, по крайней мере на время; он буквально провозгласил Христа царем Флоренции и надписал Его титул „Царь царей и Господь господей“ на вратах палацо Berrio⁶⁵, где эта надпись и осталась во свидетельство того, что было время могущественной проповеди.

Прошло четыре века, но природа человеческая не изменилась. Свобода, закон, разум произвели в обществе такой огромный переворот, какой в те времена мог грезиться одним только поэтам, и занялась заря двадцатого века, чреватого историческими событиями, – века с более важными запросами и с моралью политической и общественной более высокой, чем в предшествующие эпохи. Никакое другое историческое время, как наше, не требует более настоятельно сильной проповеди, пророческого голоса, провозглашающего Того, Кто для человека, для народа и для века есть „Путь, Истина и Жизнь“.

В четырехсотую годовщину мученической смерти Савонаролы Флоренция с большой торжественностью праздновала его память. Цветы покрывали то место, где огонь пожрал его тело; с трибуны, воздвигнутой на пиацца Синьориа, на том самом месте, где возвышалась его виселица, красноречивые уста навеки провозгласили его проповедником и патриотом⁶⁶ „par excellence“. И в наши дни надежду Италии, Америки, Франции и всего человечества составляет служение, подобное этому по героической смелости и духовной силе.

20 лет тому назад один остроумный публицист спрашивал в „London Times“: „К чему проповеди? Зачем этот господин говорит нам? Почему нам не удовольствоваться одной молитвой, когда мы приходим в церковь?“ Около того же времени „Edinburgh Review“ высказывалось в более серьезном тоне: „священнослужение заканчивает свой еженедельный час важным и приятным произнесением ортодоксального собеседования, или жалко описывая тесный круг своих догматов, или ниспадая до низшего уровня детской морали, или наставляя в мистической фразеологии; но оно перестало пользоваться языком, подобным языку Златоуста или Бурдалу“. Эти мысли имели тогда более важное значение и находили больше отклика. Пастырство англиканской церкви несколько лет тому назад предприняло трудную задачу – доказать „банкротство кафедры“ и один американский духовный журнал требовал ответа на следующий вопрос: „будем ли мы продолжать проповедовать?“ Эти голоса, представляющие класс людей, которых вовсе нельзя признать легкомысленными, нельзя заставить молчать равнодушием или апологией. Коренное смелое исследование положения и функций проповеднических в настоящем двадцатом веке безусловно необходимо. Ни с точки зрения социальной или человеческой, патриотической или практической, нравственной или евангельской не следует опасаться, чтобы церковное проповедничество показалось или устаревшим или стоящим на пути к тому. Проповедник есть и должен остаться первостепенной силой в человеческом обществе. Правда, церковная кафедра уже более не управляет, как в те времена, когда, в силу связи с государством, она была первым источником знания и авторитета, когда один только проповедник ставил нравственные и социальные вопросы и разрешал их так, что никто не оспаривал его приговора, или когда семинария, дававшая проповедническое образование, считалась таинственной сокровищницей почти всех знаний. В настоящее время продолжающаяся волна исследования и сомнения во всем катится в популярной форме по всему миру и до всего доходит. Самые жизненные вопросы, касающиеся человека и его назначения, широко трактуются не только в книгах, но на всех трибунах, в духовных и светских журналах рядом с вопросами политическими и коммерческими. В наше время все все знают или думают, что все знают, и то глубокое уважение, которое кафедра некогда внушала, теперь уничтожилось. Однако же, говоря, что влияние кафедры, как учреждения, ослабело, мы никаким образом не хотели бы допустить, что вместе с ним ушла и сила проповедника; напротив, чем больше уменьшилось то особенное почтение, которое окружало функцию, тем более необходимо, чтобы сам человек, как сила, живущая среди людей и призванная к исключительному служению, приобретал и спокойно охранял личную силу без помощи государства или таинственного авторитета Церкви.

Самые лучшие и прочные элементы силы остаются одни и те же при всех изменениях времени и мало зависят от обстоятельств. Они достигают своего высшего превосходства тогда, когда бывают призваны побеждать без союза с благоприятными условиями. Если бы нужно было представить примеры этого, то достаточно было бы указать на карьеру человека, который в наше время разделял, вместе с самыми великими государственными людьми и государями, внимание своих современников, – именно на Ш.Г. Сиюржона. Благотворное и общепризнанное влияние Мудея на массы, Ф. Брукса или Мекчсерена – среди людей образованных могло бы служить доказательством того, что и этот деловой, гордый и материалистический век не менее, чем всякая другая предшествовавшая эпоха, отдает уважение силе проповедника. Даже более того; я признаю возможным доказать исторически и рационально, что эпохи просвещения и прогресса, как и настоящая, более благоприятствуют силе проповедника, более способны подчиняться ей, более плодоносны в отношении превосходных результатов, чем всякое другое время от начала христианства. Теперь могущество проповедника, в отношении благородства и прочности, настолько превосходнее силы Савонаролы или Джона Кнокса, насколько могущество современного электрика, биолога или государственного человека выше могущества алхимика, мага или феодального владетеля времен невежества и суеверия. „Является ли он врачом душ, он лучше может воздействовать на пациентов пробужденных, чем на тех, которые находятся еще в оцепенении. Является ли он апологетом, он лучше может защищать пред судом образованных людей, чем пред людьми темными. Если он обращается к человеческой воле, то к такой, которая не связана страхом, если – к совести, то не омраченной суеверием; а если – к сердцу, то к такому, которое никогда так сильно не желало покоя, жизни и любви“.

Философы не поэты говорят, что наше время лишено энтузиазма и героизма и что поверхностный материализм в своей дикой пляске угасил под своими ногами пламя души. В этом пессимистическом взгляде на вещи есть доля истины и много безумия. Этот взгляд проистекает из поверхностного скептицизма, обращающего внимание только на худшие явления эпохи, в которой, однако, можно видеть и христианскую деятельность на служение человечеству, богатую истинным героизмом и энтузиазмом. Но то, что есть справедливого в этом пессимизме, является наилучшим условием для полного раскрытия силы проповедника.

Если верно, что никогда прежде люди не были в такой степени „без Бога и без надежды“; если, по мнению поэтов отчаяния, материалистическая любознательность вскрыла одну за другой некогда прекрасные куклы этого мира, чтобы на опустошенной ею поверхности рассыпать мякину, наполняющую их, т.е., если материализм раскрыл пустоту духовных идеалов человечества, то без сомнения наступило время второго появления истинного Прометея, который бы принес свой тросник, полный небесного огня; пришло время, когда должен явиться герой, носитель благовестия жизни и бессмертия, – человек, видевший Бога лицом к лицу и получивший от него миссию – дать своему голосу звук, подобный звуку набата. Словом, если человек умеет проповедовать вечное Евангелие, если он сам является живым воплощением его неисчерпаемой силы и крепости, его жизни, мира и радости, если он является голосом, способным заставить понимать не только то, чему его научили в школе, но – любовь Спасителя, тогда никакое другое время не могло бы ему предоставить более широкого и более открытого поля, более признательного приема со стороны народа и большей надежды на успех в самом высоком смысле этого слова. Если же новейшая проповедь маловлиятельна, то в этом неповинен „дух нашего времени“. Проповедники апостольского века встретились с фарисейской гордостью, религиозным упорством, развращением нравов, порочностью и сильным эгоизмом, которым нет равных в наши дни; но они не убоялись и силою своего слова они победили. Если кафедре недостает силы, то в этом виновата она сама, а не общество. Народ, печать, общественное мнение (под какой бы формой оно не выражалось), будучи далеки от того, чтобы отвергать ее, с усердием приняли бы истинно сильную проповедь и даже настойчиво требуют ее. Никогда живой проповедник не имел столько помощи и благоприятных случаев; никогда сердца и домы не были более открыты для его благовестия, особенно, если он приходит к ним просто, как человек, посланный Богом, чтобы принести всем практическую помощь и известное упование.

Говоря это, я не хочу отрицать тех ощутительных причин, которые стремятся ослабить влияние кафедры. Одной из этих причин является общепринятый порядок богословского образования. Несмотря на высоту религиозного знания, развитие силы проповеди мало прогрессирует у наших молодых богословов. Обособление студентов, стоящих в продолжение 6–8 лет своего общего и специально-богословского приготовления вдали от действительной жизни этого делового мира, которому они должны будут некогда служить; тот факт, что в течение этого времени они имеют дело только с отвлеченной мыслью и дышат только в атмосфере учености, не располагают их к той „любви к народу“, которую аббат Мюлуа называет первым качеством, или к тому „сочувствию их нуждам“, которое Вине признает основой влияния проповедника. Весьма вероятно, что его слово будет учено, апологетично, догматично, правильно, – всем, чем угодно; но оно не будет иметь простоты, естественности, живости, энтузиазма, дружеского характера, пылкости, – словом не будет сильно.

Мы не можем также отрицать наклонности и стремления нашего времени к деятельности только чисто материальной и бедной нравственной энергией, богатой изобретениями, научными исследованиями, открытиями и предприятиями, но бедной жизнью духовной, – к деятельности, в которой все поверхностно, за исключением человеческого несчастья, действительно очень глубокого. Это эпоха странностей и насмешек над всем, начиная с закона и любви небесной и кончая загробными наказаниями. Жизнь как будто лишена своей торжественности и высоты; мозг и сердце людей уподобляются тавернам, где молодой век забавляется легкомыслием, вместо того, чтобы быть жилищами истины и добра. Велико искушение в такой среде приспособлять свое поучение к человеческим расположениям, заставлять Слово Божие только сверкать, а не светить и согревать, рассуждать больше о прихотях народа, чем о его потребностях, стараться быть популярным, а не сильным, плавать вверху не вследствие силы, дающей нам возможность преодолевать течение, но благодаря легкости, выносящей нас на поверхность. Проповедник может довести свою душу до бесчувствия, вследствие привычки, полученной им от своих сюжетов; он может также сделаться таким, что вид этого обольстительного мира, окружающего его, будет отвлекать его, наравне с остальным человечеством, от того существенного дела, которое он предпринял. Нужно ли после этого удивляться, что его влияние уменьшается, что он почти совершенно теряет свою любовь к человечеству и почти без угрызений совести созерцает исчезновение своего первого идеала?

Вот с этими-то деморализующими и ослабляющими влияниями проповеднику и нужно энергично бороться. К этому обязывает его благородство и требует этого его ответственность. Цели, к которым стремится проповедник, неизменно и непостижимо остаются выше всего. Бог, вечность, душа, все то, что касается долга человека здесь на земле и его будущего назначения, – вот предметы, которые не могут состариться так же, как небесная лазурь, и так же неисчерпаемы, как скорби и радости человечества. Какой силой нужно обладать человеку в присутствии слушателей, представляющих для него только бессмертные души, за которые он должен будет дать отчет, и притом в то самое время, как эти люди смотрят на него с сознательным уважением, будучи расположены подвергнуться доброму влиянию с его стороны, и в том месте, где молитва придает душе вдохновение и религиозная музыка – крылья! Он находится в самом торжественном положении, в каком только может оказаться человек по сю сторону гроба, он говорит, как небесный посланник, совести, сердцу, жизни каждого из находящихся пред его взором; он обильно изливает богатства Божественной любви, света и жизни на существа, терпящие искушения, печальные и изнемогшие в борьбе; он исследует глубины человеческой виновности и открывает блаженство спасения; он, наконец, исполняет эту работу в сознании, что он окружен силами мира грядущего. Какое обилие материалов находится в его распоряжении, чтобы ткать из них сети, в которые „ловец человеков“ должен уловлять души! Всей областью человеческих событий в истории, в современной жизни, областью царства природы, науки и искусства – всем этим он может пользоваться для уяснения и подкрепления уроков Слова Божия, которое и само изобилует одновременно разнообразием и высотой. Его Божественное призвание дает ему право призывать себе на помощь в качестве союзников все силы неба и земли, но главный элемент его успеха, при содействии Св. Духа, составляет его личная сила.

То, что сказал Лякордер в своей знаменитой защите о гении, может быть сказано, с некоторым видоизменением, о силе и вдохновении, в которых нуждается проповедник. „Гений образуется двумя причинами – Богом и уединением“. Если можно определить гений, как энергию, усиленную вдохновением, то мы могли бы также сказать, что та сила, которой мы побеждаем мир и покоряем его Кресту, есть произведение трех условий – Бога, уединения и любви к душам. Вооруженные с головы до ног школьной наукой и средствами цивилизации, мы находимся у самого источника всех символов и нравственных учений. Для всех предметов, о которых нам нужно трактовать, и для всякой работы, которую нам нужно сделать, мы имеем книги, журналы, беседы и примеры; чего же недостает, чтобы сделать наше служение сильным? Нам недостает Бога, уединенного размышления и любви, доходящей до самопожертвования. Мы ответственны за людей нашего поколения; небо ожидает их обращения; Бог потребует у нас отчета за их кровь! Наука не убедила нас в том, что они – потомки обезьяны; они не суть также и дети диавола. Многие – его рабы, но и они имеют нужды, потребности, страхи и надежды, которые так же глубоки и властны, как инстинкты, и делают их восприимчивыми к вере в Бога, если им представляют Его надлежащим образом. Но когда же им представляют Его таким образом? Мы предлагаем этим заблудшим братьям, которые, в надежде обрести Бога, ищут Его как бы ощупью, по одному слепому инстинкту, нуждаются в нем, боясь Его; мы предлагаем этим погибающим людям Бога какого-то отвлеченного, научного, рационального и, не имея успеха в своей проповеди, можем только сказать беззаботной и далекой от нас толпе: „мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам печальные песни, и вы не рыдали“ (Мф.11:16). Сам Иисус Христос, сказавший эти слова по поводу Своего собственного неуспеха, не мог заставить любить Себя и веровать, когда Он просто находился в теле – хотя и был полнотою воплощенного Божества. Увенчанный сиянием чудес и говоривший так, как никогда не говорил человек, Он проповедовал Бога, и однако закончил Свое служение таким горьким восклицанием: „сколько раз я хотел собрать вас, – но вы не захотели“ (Мф.23:37). Спустя несколько времени, это же самое иудейское простонародье оглашало воздух воплями раскаяния и тысячами обращалось к Богу. И вот основание этого факта: людям необходимо узреть Бога на кресте, чтобы быть привлеченными к Нему. „Когда Я буду взят от земли, я всех привлеку к Себе“.

Мир не будет привлечен ко кресту, но он будет привлечен к распятию. Картина страшного распинания, представленная в пламенных словах живого священнослужителя, всегда будет сильна для воздействия и обращения массы. Но нам нужно узреть Христа прежде, чем показывать Его другим. Нужно, чтобы наши души приучились к безмолвному созерцанию, так близкому и симпатичному Христу, Которого мы должны проповедовать; нужно нам преобразиться, при помощи Св. Духа; нужно, чтобы образ Спасителя соединялся со всеми нашими мыслями и чувствами: Его крест должен быть водружен в святилище нашего сердца для того, чтобы мы могли убеждать людей из его действительности. Мы можем проповедовать о Христе прекрасными словами, написанными в тетради, которую мы приносим на кафедру; но не можем проповедовать Христа, Который не обитает в нас в живом и светозарном присутствии, обладая нами, делая плодоносными, побуждая Своей красотой, Своей скорбью и неослабной любовью к действию всех способностей, при помощи которых мы представляем Его людям. Даже при нашей большой силе мы должны повторять жалобу Лякордера своему другу Монталамберу, когда этот красноречивый священник своими необыкновенными проповедями в Парижском Соборе возвращал к вере тысячи молодых людей: „как бессилен человек в отношении пользы своего ближнего! Из всех его несчастий это – самое большое!“ Мы обречены созерцать движение, жизнь человечества, рядом с нами, с его гордостью, его радостями и печалями, без надежды и без Бога; и в то время, как мы созерцаем, толпа уже исчезла! Но нам не следует при этом оставаться парализованными в своей вере и ослабленными в своей энергии. Пусть это зрелище повергает нас на колена и держит нас в таком положении до тех пор, пока мы не облечемся силою свыше. Нам нужно употребить немало времени для уединенного сосредоточения, для созерцания Христа и для молитвы. С уединенных высот молитвенного размышления и нисходят те, которые двигают мир. Душа человеческая, ищущая духовной силы и откровения, естественно увлекается пустыней. Она была таковой для Израильских пророков, для Фиваидских подвижников и для основателей религий таинственного востока; в ней приготовлялся к своей миссии Предтеча и Сын Человеческий – к евангелию и Кресту.

Посредством такого уединенного общения с Богом и изучения Библии Савонарола и приобрел эту личную гигантскую силу, эту энергию души, это повелевающее могущество воли, при помощи которых он управлял Флоренцией с своей кафедры в „Dôme “. У него было мало риторики, недостаточный голос и вначале неясный выговор; но его Библия и его Бог были ему близки; он любил свой народ и верил в свою миссию. Один из его биографов Бурламеччи говорит: „впечатление его проповеди на слушателей и на него самого было чудесно. Он доходил до экстаза и электризовал свою аудиторию как бы внезапными толчками. Однажды во время проповеди о потопе, когда он восходил на кафедру, народ заметил, что он находился в сильном волнении. Обводя своими взорами толпу, он произнес свой текст: „и вот я наведу потоп на землю“. Слова и его тон поразили всех ужасом. Пико Делямирандоль, присутствовавший при этом, рассказывает, что у него дрожь пробежала по всему телу и ему казалось, что его волосы поднялись на голове. И Савонарола признается, что он сам был взволнован не меньше своих слушателей. Таким образом пример Савонаролы показывает нам, что психическая сила имеет гораздо больше значения, чем всякий другой существенный элемент красноречия. Она заключалась не в его знании или логике, но в горячем чувстве его души и в сильном давлении его воли на сердца покоренных слушателей, посредством чего они подчинялись и велись к указанной ему Богом цели.

Цель моего небольшого сочинения – пролить некоторый свет на эту сторону приготовления проповеди и склонить кого-либо из моих братьев к развитию в себе и пользованию этой скрытой психической силой. Если это будет достигнуто, то этим будет сделано нечто для наступления Царства Божия, после чего сам автор будет позабыт.

В. П.

Обращаясь к содержанию исследуемого чина, мы должны подчеркнуть два явления: 1) что молитвы жене родильнице составлены не без влияния апокрифов и 2) что составители их имели ригористические воззрения на семейную жизнь. Несомненно апокрифический элемент проглядывает в следующих строках молитв: „и соблюди (родильницу) от всякого наития невидимых духов, ей Господи, от недуга и слабости, от ревности и зависти и от очес призора“…; „и от всякого потвора и от всякие льсти пустошные и от всякого блуждения и лихоимания“…; „очисти (дитя) от всякого мечтания и гада ядовитого, от всякого беззакония, от всякого потвора, от всякие язя“…; (и в греч. Евхологии: ἀπὸ πάσης τυραννίδος, ἀπὸ πάσης ζάλης, ἀπὸ πάσης φαρμακίας). Невозможно предполагать, чтобы вера в потворы и дурной глаз была порождением христианского сознания. Напротив, с этим поверьем, как с общераспространенным мнением, мы встречаемся во многих языческих религиях. Естественно, что через последние это поверье проникло в христианскую среду и в век падения богословствующей мысли отразилось даже на церковных молитвословиях (А. Дмитриевский. Труд. Киев. Акад. 1902г. Март). Есть в молитвах и легендарный элемент. В молитвах „бабам“ не однажды говорится, что у Пресв. Девы Марии во время рождения Господа прислуживала повивальная бабка, по имени Соломия. „Благословивый Соломию, бабу свою, приимшую Тя во исходе Твоем;… благословив пришедшую на уверение честнаго детства Соломию бабу;… бабою повитый пеленами“. Древние авторитетные памятники христианства ничего не говорят о повивальной бабке у св. Девы Марии и данное сообщение заимствовано, вероятно, из какого-либо апокрифа.

Влияние ригоризма в молитвах жене родильнице сказалось в молении о прощении жене за самый факт рождения. Нужно, впрочем, оговориться, что этот вопрос труден для разрешения и мало исследован. Его решение обусловливается таким или иным ответом на вопрос: можно ли считать грехом супружеское соитие в законном браке и как результат этого соития зачатие и рождение нового существа⁶⁸?

Задавшись целью решить этот вопрос, мы обратились к святоотеческой письменности и нашли, что вопрос решается не одинаково, по индивидуальным свойствам характера и воззрений того или иного отца. Для Григория Богослова „плотское рождение есть дело ночи, рабское и страстное“ (т. III, стр. 224). Для св. Златоуста, брак и брачная жизнь – святыня, несмотря на то, что брак, как союз плотской, явился после грехопадения (Толк. на Быт., 243). Св. Златоуст, по-видимому, склонен предполагать, что если бы грехопадения не совершилось, то брачная жизнь и не отлилась бы в такие формы, в каких мы наблюдаем ее теперь; что люди жили бы как ангелы Божии на небесах; что способ размножения людей мог бы быть иным. Но с этим предположением св. отца вряд ли можно согласиться. Читая Быт.1, мы видим, что заповедь о размножении дана человеку еще до грехопадения, что заповедь эта по своему выражению тожественна с таковой же заповедью всем другим земным существам. Это дает основание думать, что физиологические процессы размножения должны быть одинаковыми у всех живых существ, населяющих землю. Было бы непонятно, почему следует сделать исключение для человека. Но это, кажется, единственные места у св. Златоуста, которые говорят несколько не в пользу брака. Зато в остальных случаях он становится решительным защитником брака. Он исходит из того положения, что в „самой природе нашей есть какое-то страстное влечение, непонятное для нас, которое соединяет тело мужа и жены“ (Толк. на Ефес. 312). Подобная же мысль встречается и у св. Василия Великого. „Нельзя найти, говорит он, другого врожденного телесной природе вожделения, более сильного и стремительного, как вожделение в мужчинах к женскому полу, или в женщинах к мужскому, чему и быть надлежит, так как оно естественным образом устремлено к рождению детей. Брак, составляя одно из главных действований природы, должен влагать и сильнейшее стремление“ (Твор. ч. 5. М. 1847г., стр. 377). Однако, производя стремление в особях одного пола к другому, брак является нормирующим началом в супружеских отношениях; в том его и значение, что он умеряет похотливость и удерживает чувства в должных границах. „С законною женою совокупление, как беспрепятственное, ослабляет страсть и часто производит в муже пресыщение и укрощает неумеренную похоть“ (Злат. Твор. I, 246). Св. Златоуст не однажды свидетельствует, что брак обеспечивает целомудрие. „Почему брак честен? Потому что он сохраняет верующего в целомудрии“ (Тол. на Евр. 510). „Кто был целомудренным до брака, тот тем более останется таковым после брака (I Тим. 126). Брак дан для деторождения, а еще более для погашения естественного пламени“ (Твор. I, 307). „Главная цель брака – целомудрие“ (III, 209). Были обстоятельства, которые заставляли св. Златоуста нарочито выяснять значение и святость брака. В обществе стали распространяться ложные воззрения, порочившие брак, против чего так энергично высказывались еще отцы Гангрского собора. Были в ходу и представления иудеев, „которые считали брачное ложе скверным и говорили, что всякий, вставший с ложа, не чист“ (Толк. на Евр. 510). Против таковых то и восстает святитель. „Ты, увлекшись непомерным презрением к браку, пишет он одной женщине, оскорбила Божию премудрость и оклеветала все созданное“ (Твор. I, 296). „Браки ни Бог не осуждает, ни люди не укоряют“ (I, 275) „Не то скверно, что происходит от природы, но то, что от воли. Если брак честен, то он и чист; как же думаешь, что им человек оскверняется?“ (Евр. 510). Смотря столь возвышенно на самый брак, св. отец, разумеется, должен был здраво глядеть и на акт супружеского соития, не почитая его скверным и греховным. „Зачем ты гоняешься за удовольствием, которое ведет к осуждению (говорит о прелюбодеянии), производит гибель, наносит неизлечимую рану, тогда как можно получать удовольствие, не подвергаясь никакому злу? С свободною женою и удовольствие и безопасность, и покой, и честь, и красота, и добрая слава, а там великая горечь, великий вред, постоянное осуждение“ (Тв. III, 213). В другом месте св. отец выражается еще энергичнее, когда доказывает, что супружеские сношения сами по себе не зло и что они не могут служить большой помехой для религиозного чувства, совершенно парализуя его, как то хочется утверждать некоторым. „Можно и с женою совокупляться и молиться. Но при воздержании молитва бывает совершеннее… Брачное дело только отвлекает от этого, а не производит осквернения“ (Коринф. ч. I, 331). Если же брак честен и свят, если супружеское соитие вполне законно и не подлежит осуждению, то eo ipso и результат этого соития – рождение дитяти не может почитаться греховным актом. „Можно зачинать и рождать по заповедям Божиим“ (Тв. V, 86). Да, по воззрениям св. Златоуста, рождение и бывает, не как неизбежный результат брака, хотя и не без брака, а главным образом как результат заповеди Божией о размножении людей; „это доказывают те, которые, вступив в брак, не делались отцами“ (III, 209). „Потому-то и Ева рождение Каина приписывала не природе, но Богу „и приобрела я человека от Господа“ (Быт. 315). Вообще же безгрешность самого акта рождения была для св. отца фактом, не допускающим сомнения. „Если бракосочетание дело нечистое, то нечисты и все рождающиеся от него, чего я не сказал бы о природе человеческой“ (I, 296). В век св. отца было еще много смешанных браков – христиан с язычниками. Христиане часто смущались этим обстоятельством, почитая свой союз греховным. Св. Иоанн, следуя ап. Павлу, успокаивал таковых, доказывая законность и чистоту их брака. „В ином нечист идолослужитель, а в ином участвует с ним жена, в чем он не нечист; ибо в браке и совокуплении они взаимно участвуют“ (Кор. ч. I, 334). Посему „дабы жена не опасалась сделаться нечистою от сожития с неверным мужем, апостол говорит: святится бо муж неверен о жене верне“ (Ibid. 333). Нечистота заключается не в телах сочетавающихся, а в произволении и помыслах. Затем представляется и доказательство: если ты, будучи нечистою, рождаешь дитя, которое происходит не от одной тебя, то неужели оно нечисто, или чисто только наполовину? В настоящем случае оно не нечисто, иначе бо, продолжает апостол, чада ваша нечиста были бы; ныне же свята суть, т.е. не нечисты“ (Ibid. 335–6). Приведенных выдержек, полагаем, вполне достаточно, чтобы видеть, как св. Иоанн смотрел на супружеские отношения и на результат этих отношений – физическое рождение.

Итак, как же нужно смотреть на брак и связанные с ним супружеские отношения и физическое рождение? Нам кажется, что принцип Златоуста: „нечистота заключается не в телах сочетавающихся, а в произволении и помыслах“ – глубоко верен. С этой точки зрения супружеские отношения в браке могут быть и греховными и совершенно чистыми. Если человек видит в браке только средство для удовлетворения своей необузданной похотливости, то брак становится греховным; но законные удовлетворения полового чувства ни в каком случае не могут быть осуждаемы. Правда, и в них заключается непременно элемент страстности, но обвинять за это человека столь же неосновательно, как осуждать его в грехе чувственности, когда он получает удовольствие, вкушая пищу. Здравый смысл должен подсказать каждому, что брачные отношения нельзя рассматривать, как греховные. Иначе какую же цену имеет самый брак? Если совокупление с законною женою есть грех, то зачем тогда и жениться, связывать себя тяжелыми условиями на всю жизнь? „Не все ли равно грешить с своею женою, или с постороннею! Нет, идея христианского брака в том и состоит, что в браке нет места ни для какой мерзости, ни для какой скверны“ (В. Розанов. В мире неясного и нерешенного, стр. 181). Иной взгляд на брак и есть узко-ригористический, с каковым взглядом мы и встречаемся в молитвах жене родильнице, где совершенно ясно выражается моление о прощении жене за самый факт рождения, „сладострастный и нечистый“, как называет его Симеон Солунский (стр. 49).

Ив. Фигуровский

(Окончание следует).

Различие звуков по длительности

Учит. Прошлый раз, дети, вы научились различать музыкальные звуки по их высоте. А вот слушайте, я пропою „Господи помилуй“, а вы постарайтесь найти различие музыкальных звуков этой молитвы. Учитель поет „Господи помилуй“ на одной высоте (начальное), по одному удару на слогах: „Го-спо-ди по“, на слоге „ми“ два удара и „луй“ – четыре удара. Производит анализ этой мелодии примерно так:

Учит. Все ли слоги этой молитвы пелись одинаковыми звуками? Вероятнее всего, что дети обратят внимание исключительно на высоту звуков и на предложенный вопрос можно ожидать ответов нежелательных, или же дети не дадут никакого ответа. Тогда учитель должен повторить мелодию, как можно, отчетливее и ударами смычка или карандаша по столу обратить внимание учеников именно на длительность звуков.

Учит. В первый раз, дети, вы не сумели найти различие в пропетых звуках. Одинаковой ли высоты эти звуки? Учен. Одинаковой.

Учит. Так в чем же различие? Пойте со мною. Ученики поют. Учит. Ну, разобрали? Кто скажет? Внимательные ученики теперь скажут, – что различие между звуками есть. Учит. На каком слоге звук выделяется? Учен. На слогах „ми“ и „луй“ Учит. Чем же эти звуки выделяются от других звуков? Учен. На слоге „ми“ звук дольше тянется прежних звуков, а на „луй“ – самый долгий звук. Учит. Вот видите, дети, все музыкальные звуки различаются по их высоте и длительности. После этого учитель заставляет повторить, в чем состоит различие звуков. Этим и заканчивается урок.

Знаки музыкальных звуков (ноты)

Учит. Кто скажет, как различаются музыкальные звуки? Учен. Музыкальные звуки различаются по высоте и длительности. Учит. Теперь протяните голосом звук „а“ долго. (Учитель дает детям тон, но определенного времени длительности звука не показывает, дети тянут длительность звука произвольно, а потому многие из них вскоре отстанут и уставятся глазами на тех, которые еще будут продолжать тянуть). Ученики поют. Учит. Хорошо! Все ли вы разом начали петь? Учен. Все. Учит. А окончили этот звук все сразу или кто-нибудь тянул меньше, а кто – больше? Учен. Нет, окончили не разом. Учит. Ну, теперь пропойте этот звук короче. Ученики поют. Учитель предлагает пропеть еще короче. Ученики исполняют, и результат получается тот же, что и в первый раз. Учит. Вот вы получили звук „а“ и долго и коротко; но, как вы и сами говорите, не все разом оканчивали этот звук. Почему это так? Учен. Потому что мы не знали, сколько времени нужно тянуть. Учит. Вот видите, дети, чтобы разом начинать и разом оканчивать петь музыкальный звук, нужно всем условиться, сколько времени нужно петь указанный звук. Как же мы определим время? На часы смотреть неудобно во время пения, да не ясно часы и покажут звук короткого времени. Вот люди и придумали способ измерять время длительности звуков взмахами, ударами руки. Значит, если мы условимся с вами тянуть звук „а“ в один удар, в два, в три, или в четыре, то тогда все будем начинать и оканчивать разом? Учен. Все. Учит. Повтори же, Вася, чем измеряется длительность музыкальных звуков? Учен. Длительность звуков измеряется взмахами руки. Учит. Мы сначала научимся только считать удары руки. Слушайте, дети! За один удар считается время, пока рука движется вниз и поднимается вверх. Вот так. (Учитель ясно показывает движение руки вниз и вверх и считает протяжно ра-а-аз, ра-а-аз). Теперь вы, дети, сделайте так, как я, только следите за собой, начинайте и оканчивайте разом, тяните слово „раз“, пока рука движется вниз и вверх и так несколько раз, пока я не скажу довольно, да не стучите сильно о скамейки. Начинайте! Учен. Ра-а-аз, ра-а-аз, ра-а-аз… Учит. Довольно! Хорошо! А теперь вместо слова „раз“ мы пропоем звук „а“ в один удар и тоже несколько раз, каждый раз отдельно. (Можно на каждый раз, т.е. удар, менять звуки: а, о, е, и, у). Учитель дает тон; дети разом начинают. – А-а-а, á-а-а, á-а-а… Учит. Довольно! Теперь разом вы начинали и оканчивали? Учен. Разом. Учит. Саша! Почему это так у нас теперь выходило, что мы разом начали петь и оканчивали? Учен. Потому что мы условились петь каждый звук по одному только удару. Учит. Ну теперь, дети, мы постараемся пропеть звук „а“ в два удара, а для этого мы сначала научимся считать раз–два во время двух взмахов руки. Дети учатся считать во время движений руки: ра-а-аз, два-а-а… Потом учитель предлагает детям заменить счет раз–два пением звука „а“ в продолжение двух ударов руки. Ученики исполняют, и цель достигается вполне. Учит. Митя! Во сколько ударов мы пели этот звук? Учен. В два удара.

Таким же способом достигается счет при пении звуков в три и четыре удара.

Далее, повторив с учениками, чем измеряется длительность музыкальных звуков, учитель переходит к изображению звуков особыми знаками (нотами). Для этого он ведет приблизительно такую беседу. Учит. Как называются значки, которыми записываются звуки речи? Учен. Буквами. Учит. Да, буквами. А для записи музыкальных – (певческих) звуков существуют особые знаки, называемые нотами. Повтори, Сережа, – что мы будем называть нотами? Учен. Нотами мы будем называть музыкальные знаки. Учит. Так. Что же мы будем записывать нотами? Учен. Нотами мы будем записывать певческие звуки. Учит. Хорошо. Мы пели звуки по длительности во сколько ударов? Ученики. В два, три, один и четыре. Учит. Вот мы научимся записывать звуки по их длительности. Звук в четыре удара изображается в виде кружка (овала). (Учитель пишет на классной доске целую ноту). Звук, записанный этой нотой, нужно петь, пока мы не насчитаем рукой четыре удара. Звук такой будет называться звуком целого времени, а потому и нота эта будет называться целой нотой. Вася! Как называется эта нота? Учен. Целая нота. Учит. Сколько ударов в целой ноте? Учен. В целой ноте четыре удара. Учит. Петя! Расскажи, как эта нота изображается и пойди – напиши ее. (Ученик рассказывает и записывает). Учит. Пропойте эту ноту на звук „а“, а я буду считать удары. (Дети исполняют). Затем учитель пишет на доске рядом пять целых нот и подписывает под ними буквы: „а, о, е, и, у“ и заставляет детей пропеть эти ноты, называя каждую вышеозначенными звуками, по четыре удара отдельно каждую. (Ученики поют, а учитель в это время дает рукою счет, опуская руку сверху вниз и громко считает: раз, два, три, четыре…). Учит. Как называется звук в четыре удара? Учен. Звук целого времени. Учит. А если мы протянем звук только в два удара, – составит ли такой звук целое время? Учен. Нет. Учит. Два какую часть четырех составляет? Учен. Половину. Учит. Так. Вот если мы запишем звук в два удара, то такая нота будет называться половинная нота (полунота, половина). Изображается она в виде кружка с прибавлением к нему линии с левой стороны вниз или с правой стороны вверх. (Учитель пишет и рассказывает). Учит. Как называется этот знак? Учен. Полунотой. Учит. Сколько ударов в полуноте? Учен. В полуноте два удара. Учит. Коля! Расскажи, как эта нота изображается и пойди – запиши. (Ученик исполняет).

Потом пишется несколько нот по два удара и поется несколько раз со счетом по взмахам руки. Учит. По сколько ударов мы пели каждую ноту! Учен. По два удара. Учит. Теперь мы пропоем звук еще короче, в один удар. Как бы вы назвали такой звук? (Если дети не скажут, то учитель наводящими вопросами доведет учеников до названия этого звука – четвертью целого времени). Учит. Звук продолжительностью в один удар изображается точкой с прибавлением к ней линии вверх или вниз и называется четвертью. Учит. Пишет на доске. – Как называется этот знак? Учен. Четверть. Учит. Сколько ударов в четверти? Учен. В четверти – один удар. Далее идет письмо четверти учениками и упражнение в пении четвертей со счетом. Учит. Сейчас мы пели ноты по длительности во сколько ударов? Учен. В один удар. Учит. За один удар мы считаем какие движения руки? Учен. Движение рукою вниз и вверх. Учит. Хорошо. А можно ли пропеть звук в то время, когда рука движется только вниз? Учен. Можно. Учит. Споем такой звук. (Ученики поют, а учитель движением руки вниз обрывает их). Учит. За какое время мы пропели звук „а“? Учен. За пол удара? Учит. Значит, за целый удар таких звуков мы сколько можем пропеть? Учен. Два звука. Учит. А за два удара? Учен. Четыре. Учит. А за целых четыре удара? Учен. Восемь. Учит. Так. За четыре удара мы можем пропеть восемь звуков по пол удара каждый. А потому такой звук будет называться осьмой. Как называется такой звук? Учен. Осьмой. Учит. Сколько ударов в осьмой? Учен. Пол удара. Учит. Осьмая пишется, как и четверть, да еще к линии прибавляется такой крючечек. (Учитель пишет на доске осьмую с линией вверх и вниз). Письмо осьмой повторяют ученики, а потом идет упражнение в пении звуков „а, о, е, и, у“ осьмыми. Счет должен быть самый точный, т.е. движение руки вниз и вверх самое отчетливое.

Учит. Вот вы, дети, ознакомились с четырьмя нотными знаками. Кто мне их назовет? Ученики с веселым шумом подымают руки. Учитель предлагает в разбивку дать название каждой ноте и указать, сколько ударов в каждой. Для большего закрепления в памяти учеников нот различного изображения их длительности учитель раздает им карандаши и белую бумагу без линеек и заставляет их писать под диктовку, состоящую в том, что он диктует ритмическую стоимость нот. В заключение ученики поют и считают написанное.

Д. Ф. С.

(Окончание следует).

Нужен ли устав для церковно-приходских советов и пастырских собраний? Мероприятия по устройству этих учреждений в Орловской епархии. Религиозно-просветительная и практическая стороны деятельности этих учреждений. Оценка их. Мнения против этих организаций. – Общинные организации у древних христиан. К чему больше склоняется деятельность духовенства? – Кое-что о союзе иереев.

Определение С. Синода об учреждении церковно-приходских советов и пастырских собраний не сопровождалось, как известно, изданием особых правил и инструкций для их деятельности. Указывалось только общее направление, в каком они должны действовать. Когда указанное определение было проведено в жизнь, возник вопрос, нужен ли какой-либо устав для приходских советов. Некоторые решительно высказались против такого устава. Он был бы, по их словам, уставом пастырской живой идейной деятельности. Но есть вещи, которые нельзя регламентировать, никакой устав не вызовет их к жизни и только чуткое сердце способно это сделать. Можно пожалеть о тех приходских собраниях, которые вызваны будут к жизни путем издания определенных правил. Не устав тут нужен; уставы только в корне убивают всякое живое дело; от него и живые дела делаются мертвыми, а тут нужно чуткое сердце человека: оно лучше всяких уставов подскажет, как вдохнуть душу живу в то или другое дело (Киев. Епарх. Вед. №14).

Другие исходили из той мысли, что духовенство не привыкло к участию в общественной деятельности, к собраниям с мирянами и даже между собой для пастырской взаимопомощи, что и сказалось весьма рельефно на всех собраниях и съездах, особенно по уездам. Из практики выяснилось, что уездным пастырским собраниям с членами приходских советов необходимо для своей правильной организации образовать исполнительные советы, которые бы созывали собрания, рассылали предупредительные извещения участникам съездов, были в курсе всех дел, определяли предмет, место и время собраний, находились в сношениях с председателями собраний и приходских советов, собирали доклады на уездные пастырские съезды и т.д. На этом основании Орловский Преосвященный предписал образовать во всех уездах так называемые исполнительные советы, а чтобы сообщить приходским собраниям необходимую силу и энергию, а главное сделать их действительно полезными и работоспособными органами церковно-общественной жизни, предложил к исполнению особые правила для них, составленные одним орловским священником (Орлов. Е. Вед. №4). Правила эти похожи на всякие другие правила и имеют чисто формальный характер, определяя место, время и порядок собраний, права председателя и т.д. Наивно было бы думать, что они могут способствовать оживлению церковной приходской жизни. Здесь имеются, между прочим, такие §§: „желающие словесно высказать свои мнения по тому или иному вопросу должны предварительно записаться у председателя и говорить потом по очереди своей записи по приглашению его. Оратор, уклоняющийся в сторону от трактуемого вопроса, должен быть останавливаем в дальнейшем течении своей речи председателем. Общая продолжительность времени для отдельных речей не должна превышать 15 минут“ и пр. О существе же дела ни слова. Более действительную меру для оживления деятельности церковно-приходских советов предложил Елецкий исполнительный совет. Учреждены исполнительные советы в орловской епархии для объединения деятельности отдельных церковно-приходских советов, для выработки программы вопросов, подлежащих обсуждению на приходских советах, для общего руководства всею церковно-приходскою жизнью уезда и т. под. Ввиду важности такой задачи, по мнению Елецкого Совета, было бы в высшей степени полезным всем исполнительным советам епархии безотлагательно помещать на страницах Епархиальных Ведомостей возможно полные сведения о деятельности своих церковно-приходских советов, о возникающих в советах и на пастырских собраниях вопросах, о состоявшихся постановлениях, о возбуждающихся ходатайствах, о высказанных предположениях и т.п. Желательно бы печатать к общему сведению более или менее выдающиеся доклады по местным и общим вопросам церковно-приходской жизни и т.д. (Орлов. Епарх. Вед. №5). Мысль хотя и не новая, но заслуживающая полного внимания. Пока неизвестно только, как откликнулись на нее другие советы орловской епархии. Отозвался один протоиерей о. Лавров. Он предложил такую организацию церковно-приходского совета. Члены совета должны непременно распределить между собою дела, касающиеся прихода. Одни взяли бы на себя обязанность устраивать по местам собеседования, другие – завести библиотеки, третьи – сбор пожертвований. Имея в виду, что отсутствие материальных средств много вредит делу, необходимо особенно позаботиться о приобретении их, а для этого производить сбор в советскую кружку не только в церкви, но и везде по приходу при всяком удобном случае, напр., при отправлении общественных молебствий, при крестных ходах и пр. К учреждению такой кружки прихожане отнесутся сочувственно, потому, что она имеет задачею облегчить тяжелую участь вдов и сирот, о коих само общество, будучи погружено в собственные нужды и заботы, мало заботится. Члены этой комиссии должны начать немедленно помощь беднейшим, особенно малолетним сиротам. Два–три маленьких практически полезных дела поднимут престиж приходских выборных больше, чем десять красноречивейших проповедей. Четвертые из членов должны обратить внимание на существующие школы – церковно-приходские, разумеется – указать на их надобности и нужды и средства к устранению. Затем необходимо себе выяснить и помнить, какие требования должны быть предъявлены к каждой из означенных комиссий в отдельности, в соответствии с общим духом приходского совета – стремлением к практической деятельности. Деятельность каждого члена совета в его области должна иметь прежде всего в виду практический результат, дабы она могла вообще возбудить к себе внимание. Напр., в собеседованиях нужно говорить не о „птицах небесных“, а о „зарытых талантах“, не о том, что в светских книгах только соблазн, а о том, что хорошая светская книга научит, как при меньшей работе получить большой урожай. Не лишнее было бы затем организовать хотя один кружок, с периодическими собраниями, из людей, интересующихся вопросами религии; из них потом выйдут горячие защитники религии, более, может быть, умелые, чем проповедники по обязанности. Могут быть еще комиссии, которым дело всегда найдется. Напр., бесплатное распространение религиозно-нравственных листков, но не бессистемное, а напр., по членам Символа веры. В течение недели ведутся собеседования о первом члене, раздаются такие же листки и распространяются по селениям прихода; на второй неделе – второй член и т.д.; а там можно и весь Символ веры распространять в виде книжечки. (Орлов. Епарх. Вед. №17).

Достойно замечания, что во всех статьях о деятельности церковно-приходских советов обсуждается и выставляется более чисто практическая сторона дела, а не религиозно-просветительная, которая как-то ставится на втором плане. Один кишиневский священник мечтает, напр., об организации при помощи приходских советов всевозможных ремесл, об устройстве мастерских, столярных, слесарных, ткацких и т.д., об устройстве читальных зал с газетами, журналами, о заведении образцовых огородов, садов, домов трудолюбия, яслей, складов сельскохозяйственных, инструментов, семян, о роли совета в качестве комиссионера по закупке и доставке хлеба, и пр. и пр. (Кишин. Епар. В. №7).

Все это сельскому населению, конечно, очень нужно, но едва ли возможно для церковно-приходского совета. Такая широкая постановка выведет совет далеко из пределов его прямой задачи и отнимет у него характер церковности. К чему, напр., такие постановления некоторых советов: „возбудить чрез его преосвященство ходатайство пред губернским земством об устройстве постоянного моста на реке Оршне и ручье „Плоский колодезь“. „Имели суждение и постановили единогласно: ходатайствовать об открытии ярмарки при церкви на 30 августа и 2 февраля, а предварительно переговорить с крестьянами Архангельского общества относительно места под ярмарку и оформить это дело“ (Орлов. Е. В. №11). Последнее постановление об открытии ярмарки в праздничные дни и около церкви совсем уже не говорит в пользу совета, сделавшего такое постановление.

Не лишним будет отметить, что существуют мнения, направленные против учреждения церковно-приходских советов и вообще всех мер, принимаемых в настоящее время к оживлению приходской жизни. В Тульских Епарх. Вед. (№8) священник о. Нектаров высказывает такие мысли. Предлагаются различные меры поставить приход на должную высоту и возвратить ему ту живительную силу, которая одухотворяла членов прихода в древние времена, когда между пастырями и пасомыми было полное единение. Существующий строй прихода представляется ненормальным: верующие не имеют тяготения к определенному храму; сердца мирян не влечет благолепная церковная служба, и все это – в силу того, что миряне удалены, говорят, от приходских дел и что в настоящее время существует лишь внешняя связь мирян с храмом, но нет той внутренней связи, которая служила бы объединяющим и оживляющим началом в приходской жизни. Жаль, говорит свящ. Нектаров, что реформаторы не столь откровенны и больше ограничиваются упреками, но окончательно не высказываются, что собственно им желательно. Во всяком случае, указание на известные меры есть только гадание и не гарантирует еще действительно коренного исправления прихода. Допустим, что приходская жизнь ненормальна, но это еще не требует непременно отыскивания новых мер к упорядочению прихода; почему бы не взяться за исправление прихода, не ломая существующего строя его? Верно ли, на самом деле, сетование на устранение мирян от церковно-приходской жизни? не есть ли это намеренное замалчивание или, быть может, забвение того, что дано приходу или мирянам для проявления своего участия в делах церкви? Говорят, что приходской храм не привлекает своих прихожан. Неправда; неужели тот храм, где я получил благодатные дары Св. Духа, ничего не говорит моему сердцу? Неужели я в нем посторонний, когда за всеми общественными служениями возносится к престолу Вседержителя моление о братии святого храма сего и, конечно, за меня? Нет внутренней связи в приходе. Так, но куда же и как она утратилась? Тут, действительно, нужно глубже вникнуть в это явление. Если вспомнить первые века христианства и времена особого подъема христианского духа благочестия, то станет с очевидностью понятно, что дело внутренней связи прихода должно основываться и созидаться не из цемента человеческих мероприятий, но на божественном законе, заповедях Божиих. Если же один мирянин в приходе будет отвергать пост, другому не нравятся поклоны, иному обременительны праздники, то уже тут усиление мирского элемента в церковном управлении нисколько не поможет. Таким образом, ненормальности прихода и отчуждения мирян от церкви происходят от уклонения их самих от пути христианского благочестия, а не оттого, что для мирян исчезла внутренняя связь с клиром и церковью, какую можно было бы возвратить путем восстановления древнего прихода, устройства приходского совета и проч. К сказанному нужно присоединить еще то обстоятельство, что в настоящее время, т.е. при существующем строе приходов, не редкость и не исключение составляют те многие приходы, где между пастырем и приходом есть полное единение духа и христианской любви, где еще пастыри ходят впереди своего стада и овцы слышат их глас и по ним идут. И, стало быть, совершенно несправедливо то представление, будто миряне устранены от церковно-религиозной жизни; наоборот, участие их может проявляться довольно широко, если без предвзятых взглядов смотреть на это дело, да и самая внутренняя связь может быть очень глубока, если того пожелают сами миряне: братства, попечительства разве не представляют для мирян широкого поля деятельности благотворительной, просветительной и религиозной? Что же касается хозяйственной стороны в церкви, то и в этом случае прихожане не бесправны: самая инструкция церковным старостам показывает, какое положение в хозяйственных делах храма имеют прихожане. Ссылаться на злоупотребления в такого характера делах не значит, что известный порядок устарел, а показывается этим только то, что необходимо бороться с таким злом.

Отрицая новые меры оживления прихода, автор, однако, с своей стороны, не указывает, что нужно делать для поднятия церковно-приходской жизни и для восстановления внутренней связи между мирянами и церковью. Кто бы ни был виноват в утрате этой связи, все же нужно позаботиться о восстановлении ее. Церковно-приходские советы и могут здесь сослужить великую службу, если будут преследовать прежде всего религиозно-просветительные цели. В новых предлагаемых мерах для оживления приходской жизни нет никакой ломки существующего строя; все они представляют из себя восстановление и усиление прежнего. Разумеется, слишком смело было бы мечтать о повторении, а тем более скором и точном, первой христианской общины среди нашей смутной действительности, но всеми силами заботиться о подражании ей, о приближении к этому идеальному образцу необходимо, и оставить эти заботы значит отказаться от действительного оживления современного прихода. Было бы глубокою несправедливостью думать, что в жизни народа иссякла всякая почва для оживления прихода в духе древнехристианском. Загляните в праздник в храмы; среди тысяч богомольцев заметите много лиц, умиленных молитвой. Пойдите в св. обители, к подножию чудотворных икон, к гробницам св. угодников и убедитесь, сколько веры и любви к Богу еще приносит сюда русский человек! Множество фактов убеждают в том, что жив еще дух христианский в народе и нельзя обвинять этот народ в утере им внутренней религиозной связи с церковью. Дело обновления прихода, по мнению многих, нужно начинать с пастырей. Всех желательных результатов можно достигнуть лишь в том случае, если пастыри будут призванные, убежденные, а помощники их, ближайшие сослуживцы – родственны с ними по настроению. В этом – самый существенный нерв обновления прихода. Пока же значительный процент иереев будет служить из-за материальной нужды и под гнетом житейских обстоятельств, а существенным признаком многих диаконов и псаломщиков будет не религиозное настроение и преданность делу, до тех пор многие приходы обречены на мертвенное прозябание, и отдельные члены их, если будут гореть христианским огоньком, то порознь, одиноко (Москов. Церк. Вед. №6). С другой стороны нельзя не отметить того факта, что хотя среди духовенства и весьма заметно теперь некоторое оживление, но проявляется оно совершенно в другой сфере. Многие священники печатают свои мысли и желания в духовных органах печати. Собираются пастырские собрания, где ведутся разговоры, а часто и горячие прения. Священники выступили даже с организаторскими способностями: основывают подотделы политических партий (союз русских людей). Но все возбуждение, все эти статьи и речи большею частью относятся к политической сфере жизни. Как-то все внимание ушло на косвенную для священника деятельность политическую. В настоящее время каждый из священников в политике имеет определенное настроение, если не убеждение. К сожалению, нельзя того сказать о деятельности духовенства в области церковных вопросов. Здесь интересы совсем не оживленны: на пастырских собраниях возбуждаются по церковным вопросам темы слишком мелочно-практического характера: некоторые склонны понимать пользу и цель пастырских собраний исключительно в корпоративной защите узких личных интересов, думают создать сплоченную группу для какой-то борьбы. Общих забот о благе церкви не слышно. Журналы предсоборной комиссии, печатаемые в Церковных Ведомостях с специальною целью ознакомить всю Церковь с предстоящими преобразованиями, редко, редко кем из священников прочитываются, а об определенных убеждениях в этой области нечего и говорить (Кишин. Епарх. Вед. №10).

В заключение об одном союзе иереев. Идея свободной деятельности пастырей и свободы их собраний благословлена Св. Синодом и практически осуществлена определением о пастырских собраниях. Пастыри не медлят пользоваться предоставленной свободой. В разных епархиях по-разному осуществляется свобода. В Курской, например, епархии священники решили образовать „Союз иереев“. В августе 1906 года от шести пастырей курской епархии поступило ходатайство к епархиальному архиерею такого содержания: „Настоящее тревожное время требует от нас, пастырей, особенной бдительности и усиленного делания на ниве Христовой. Те или иные происходящие явления в жизни наших паств нельзя оставлять без особенного к ним нашего внимания, отклика и пастырского воздействия. Сознавая, что в единении сила и залог благоуспешности, прониклись мы мыслью объединиться для дружной совместной работы, включая в цели объединения и вообще поддержку друг другу в жизни. Покорнейше просим Ваше Преосвященство благословить наше братское объединение под названием „Союз иереев“. К ходатайству приложен проект оснований для образования союза, касающийся собраний союза, предметов обсуждения и прочее (Курск. Епарх. Вед. №12). К сожалению, неизвестно, чем кончилось ходатайство шести.

Е. Р.

Легенды о грехопадении первых людей и изгнании их из рая, вопреки заверениям проф. Сумцова⁷¹, заключают в себе весьма существенные отклонения от библейского сказания о том же предмете – частью под влиянием апокрифов, главным же образом потому, что в этих легендах дан довольно значительный простор фантазии, подчас слишком уж фривольной. Нужно заметить, что вообще украинские легенды, при всяком удобном и неудобном случае, любят отклоняться от Библии и впадать в игриво-вульгарный тон. Первое объясняется отчасти особым взглядом украинского народа на Библию, в которой „весь свет завья́заный и звья́заный; ее никак нельзя прочитать, и если кто и понатужится, захочет узнать все, что́ в ней есть, тот непременно с ума сойдет. Грамотным людям особенно нужно остерегаться Библии, потому что в ней есть такие слова, которые, действительно, можно читать; но промежду них есть и такие, которых никак не годится говорить“⁷². Отклонившись же от Библии и почувствовавши себя в сфере менее свободного апокрифа, легенда не прочь порою довольно легко и с народным юмором отнестись к тому или иному космогоническому или другому подобному серьезному вопросу и разрешить его даже в анекдотическом смысле. Из апокрифов наиболее сильное влияние на украинские легенды о грехопадении первых людей и изгнании их из рая оказали „Слово о Адаме“ и „Слово о исповедании Евине“, представляющие собою, собственно говоря, только две разные редакции одного и того же апокрифа⁷³.

Содержание „Слова о исповедании Евине“ в той части, которая имеет непосредственное отношение к грехопадению первых людей и изгнанию их из рая, может быть передано в следующих общих чертах (рассказ – исповедание ведется от лица Евы, которую попросили о том ее дети и внуки). Соблазняя первых людей, диавол пришел к ним в виде светлого ангела и на слова Адама и Евы, что Бог не велел вкушать от древа познания добра и зла, стал жалеть их: они, – говорил диавол, – этого не разумеют, потому что, если бы съели от того древа, то были бы, как боги. Когда затем соблазненная диаволом Ева вкусила от плода, то „сердце в ней возмутилось“. Она позвала Адама и сказала: „Приди ко мне и посмотри великое чудо: я отверзла уста, и язык мой сам во мне заговорил“. Адам, взявши от Евы, также съел плода. Тогда отверзлись очи их; Адам и Ева увидели свою наготу, и в сердце их явилась похоть. Листья со всех деревьев мгновенно осыпались, кроме одной смоковницы. Адам и Ева подошли под нее и сшили себе из ее листьев одеяние. Адам тотчас же почувствовал свой тяжкий грех и стал горячо молиться Богу: тем не менее Господь изгнал и его и Еву из рая.

Канва апокрифа весьма проста; рассказ ведется во всем согласно с Библией, исключая только возбуждения „в сердце“ Адама и Евы „похоти“, после того как они увидели наготу друг друга. Не то в легендах, обставленных, по всему прочему, еще и многими дополнительными подробностями, касающимися событий, предшествовавших грехопадению первых людей. Так, легенда, записанная в Купянском уезде, в м. Ново-Беленькой, начинается довольно подробным рассказом о низвержении Сатанаила с неба.

Господь – предвечный Дух, говорит легенда, – без времени витал и непостижимой троичности Своей ни в чем еще не проявлял. Он знал, что все будет так, как Им назначено давно: и Сын Его, и Мать, и сонмы ангелов святых, и часть отпадшая от них, и пространный мир, и малая земля, и смертный человек на ней. И вот явились духи-ангелы перед Ним. Первый ангел приступил к Нему, чтобы узнать волю Его. И слышит Данил-Умнил (так звать первого ангела) от Бога такое приказание: „Пойди и собери все свои полки, все воинство свое представь на смотр ты Сыну Моему“. Отошел Данил-Умнил с нахмуренным челом и думает: „Откуда взялся Сын? Был Бог да я один – глава всех ангелов Его, а теперь вот еще явился новый Повелитель“. – Разделил Данил-Умнил все ангельские полки на две части: одну составил он из однокрылатых ангелов и отдал Богу, другую – из шестикрылых – увлек на свою сторону и вступил с первыми в битву. Поставил Данил-Умнил престол свой выше Божьего, чтобы придать храбрости своей стороне. Три дня и три ночи шла на небе страшная битва; Господь дожидался их покаяния. Архангел Михаил был тогда еще Михою, а гордый Данил-Умнил носил великое имя Сатанаила. Из Михи Господь сделал Михаила-архистратига, дал ему копье и жезло и велел прогнать с неба Данила-Умнила с его шестикрылым воинством на тысячу лет в преисподнюю. – „Пойди, – сказал Бог, вручая архистратигу Михаилу копье и жезло, – пойди прогони его этим оружием с неба, почерни его, когти ему насади, хвост прицепи, рога наставь“. Архистратиг Михаил исполнил приказание Божие: свергнул Данила-Умнила с престола, когти ему на пальцы насадил, хвост к заду прицепил, рога на голову наставил и всего почернил да и загнал его в преисподнюю на тысячу лет, – а тысяча лет, как один день. Потом сотворил Бог солнце, луну и звезды, воду и землю, насадил рай; сотворил из земли Адама и Еву из ребра Адама, назначил семь ангелов – начальников (очевидно – в соответствие семи чинам ангельским) и распределил их по чину их. Вылетел Данил-Умнил на свет из преисподней, бросился к солнцу, чтобы сорвать его с неба; но солнце обожгло его. Тогда он побежал в рай. При виде блаженства первых людей, зависть стала терзать Данила-Умнила, и он влез в жабу и подполз под Еву, которая спала в тени райского дерева, помрачил ей ум, возбудил похоть. Потом вылез из жабы, вошел в змею, поползал по Адаму и Еве и, прельстивши их, увлек к греху. Видит, далее, Данил-Умнил запрещенное дерево, срывает с него красное яблочко, подает Еве и говорит: „Если хочешь быть богиней, съешь этого плода: отверзутся твои очи, познаешь ты добро и зло“. Ева вкусила яблоко и подала Адаму. Отверзлись у них очи: увидали они свою наготу; увидавши, застыдились и поспешили прикрыться листьями. Приходит Господь в рай и, не видя Адама, зовет:

– Адам, где ты?

– Я здесь, в раю.

– За то, что послушался своей жены и вкусил запрещенного плода, будешь работать до поту ты сам и весь твой род. А ты, Ева, будешь слушаться мужа и будешь в болезни рождать чад.

Затем Бог приказал архангелу Михаилу выгнать Адама и Еву кнутами из рая⁷⁴.

Скажем предварительно несколько слов об эпизоде о низвержении Сатанаила, чтобы более к нему уже не возвращаться⁷⁵. В приведенной легенде Сатанаил становится падшим ангелом вследствие своей непомерной гордыни. Относительно мотива возмущения Сатанаила против Бога нужно заметить, что он является не произведением народной фантазии или домыслом народа, а составляет, без сомнения, книжное заимствование, книжный отголосок. Так, в „Летописи иже во святых отца нашего Димитрия, митрополита Ростовского“⁷⁶ о причине падения части ангелов говорится следующее: „Вину тоя ангельския гордыни неции от богословцов сказуют быти сицевую: аки бы Господь Бог открыл бы ангелам тайну воплощения Слова, им же име соединитеся божество с человечеством в лице Христовом, Ему же все естество ангельское долженствует кланятися. Един убо от бо́льших ангел, глаголемый Светоносный рассмотряя высоту и славу естества своего ангельского, рассуждая же худость имевшаго быти бреннаго естества человеческаго, разгорделся и умысли не поклонитеся хотящему воплотитеся Богу Слову, и рече в себе: на небо взыду, и буду подобен Вышнему“. – По другим легендам, гордость Люцифера обнаружилась в том, что он отказался исполнить приказание Бога поклониться первому человеку. – „Я создан из света и пламени, – сказал Люцифер, – а он из земной грязи, – и я должен ему поклониться? Нет, не унижусь я перед земным прахом, который своими делами осквернит мать свою – землю!“ – Этот мотив отказа Люцифера поклониться Адаму мог быть внесен в украинские легенды из талмудических сказаний, перенесенных и в Аль-Коран. В последнем сказано: „Когда Мы рекли ангелам: „поклонитесь Адаму“, – они все ему поклонился, выключая Евлиса, который рек: „Поклонюся ли тому, которого Ты создал из глины“? И он рек: „Что Ты мыслиши о человеке, которого Ты предпочел мне? Воистину, если Ты потерпишь мне до дня воскресенья, я искореню все потомство его, выключая некиих“⁷⁷.

Что касается грехопадения первых людей, то началом его легенда признает помрачение ума вследствие возбуждения похоти сперва в Еве, для чего Сатанаил „влез в жабу и подполз под Еву, которая спала в тени райского дерева“, а затем в Адаме и Еве вместе, для чего Сатанаил „вошел в змею, поползал по Адаму и Еве и, прельстивши их, увлек к греху“. Этот мотив мог войти в легенду – 1) из Апокалипсиса, где в Откр.16:13 говорится: И видех из уст змия, и из уст зверя, и из уст лжаго пророка духи три нечистые, яко жабы исходящие; 2) из народного мировоззрения и непосредственного наблюдения. Лягушки (жабы) водятся в болотах, – и черти также водятся в болотах, стало быть, черти живут вместе с лягушками, близки к ним. Утопленницы (утопившиеся намеренно) превращаются, по народному поверью, в лягушек, в жаб и становятся подругами, сожительницами чертей. Кроме того, народом не могло быть не подмечено, что жабы в течение брачного периода, находясь в возбужденном состоянии, прыгают, как помраченные, на всякий брошенный им предмет и являются, таким образом, олицетворенным сладострастием. Отсюда уже понятно, почему в легенде Данил-Умнил вошел именно в жабу, чтобы помрачить ум Евы и возбудить в ней похоть.

Вопроса о низвержении Сатанаила, а также о сотворении Адама, Евы и нечистых духов касается и легенда, записанная в с. Хомутинцах, хотя главный предмет ее – грехопадение первых людей. В легенде этой есть черты, сходные с другими легендами, но есть и такие характерные подробности в чисто народном духе, которые встречаются только в ней одной. Приводим текст легенды по возможности в дословном переводе.

Человека, говорят, вылепил Господь из глины, причем дал ему совсем Свою святую „постать“. Только, на беду, осталась еще после этого горсть глины. Где ее подеть! Господь и прилепил эту глину между ногами человека, – и из нее сделалось „грешное тело“, которое и сгубило человека. Если бы не оно, жил бы себе Адам в раю припеваючи; а то – нет! Прожил день, да и затосковал: сказано – подошла „грешная думка“. Однако Господь все же не хочет дать ему жену. „Лучше, – думает Себе, – дам Я ему товарища; товарищ все же лучше, чем жена“. Вот Бог и говорит Адаму: „Не тоскуй, Адам: будет то, чего ты желаешь! Обмокни в росу мизинный палец да и стряхни перед собою, – и будет у тебя товарищ. Гляди же только, – прибавил Господь, – не стряхни позади себя“! А Адам позабыл ли, или что: обмокнул в росу всю руку, да как стряхнет назад, так и появилось пять чертей. Глянул Адам, да в ноги. А черти ну обмакивать в росу лапы да встряхивать позади себя. И столько их размножилось, что даже небо трещало.

Вот так и теперь жиды делают. Жид, „пся вира“ (собачья вера), ни за что не оботрет после мытья рук по-христиански, а непременно тряхнет сначала позади себя мокрыми руками⁷⁸.

Посмотрел Господь, какой беды натворил Адам, да и велел Своим ангелам всех чертей посгонять с неба. Как посыпались с неба черти, то где который помянул Бога, там и остался: который на небе – на небе остался, который на земле – на земле остался, а который в воздухе – в воздухе остался. Однако, черти всегда остаются чертями. Те, которые на земле, „подводят“ человека; те, которые под небом, „дразнятся“ с Богом, за что Господь и побивает их Своим громом. Бывает так, что черт прячется иногда за христианина; тогда Господь убивает громом и христианина, но зато отпускает ему грехи⁷⁹. А иногда черт прячется в землю; но громовая стрела убивает его и в земле, а через семь лет выходит из земли, и говорят, что она помогает от колик. Те же черти, которые остались на самом небе, каждый вечер зажигают там свои смоляные свечки; однако ангелы ходят спиною вперед („плечами“) да и сгоняют их с неба. И летит черт с неба, как светящаяся полоска (падающие звезды), и сколько раз христианин скажет: аминь, на столько сажень черт залезает в землю; а если иной раз никто не скажет, то он по земле так и разольется смолою.

Вот снова приходит Господь к Адаму да и говорит: „А что, Адам, по всему видно, тебе жену бы надо!“ Глянул Адам на Бога и только облиза́вся. „Ну, уж нечего с тобою делать! – говорит Господь: – нужно тебе и жену дать“. И наслал Господь на Адама сон, выломал у него левое ребро, – и из того ребра сделалась жена.

Радости Адама не было границ, когда увидал он жену, но он скоро убедился, что где черт сам не сможет, там пошлет жену. – В раю были в одном месте такие яблочки, которые Бог запретил есть. Жена, как взглянула на них, так и привязалась к мужу: дай да и дай. Адам говорит что нельзя; а она говорит: „Так-то ты, – говорит, – меня любишь, что жалеешь и яблочка для меня“. „Да ешь уже, – говорит Адам, – коли хочешь! только хоть меня не доведи до греха“. Ева, как только съела сама, тотчас же начала упрашивать и мужа. Как ни отговаривался Адам, не тут-то было. Вот уже ест и он; только что стал глотать, когда приходит Господь, – так то яблоко в горле и осталось, и теперь оно „на горле“ у всякого мужчины (кадык). Посмотрел Господь, дает Адаму заступ, лопату и горсть семян и говорит ему: „Так-то, Адам: не хотел ты хранить Моей заповеди, теперь иди кровавым потом добывай себе хлеб!“ Да и выгнал его из рая на землю⁸⁰.

Новое побуждение к соблазну Евы Сатанаилом указывает легенда, записанная в Радомысльском уезде. Когда Бог, – говорит легенда, – сотворивши Адама и Еву и поселивши их в раю, пошел на небо, Ева тотчас же пошла в сад прогуляться. А она была такая красавица, что тот ангел, которого Бог низвергнул с неба, сразу же влюбился в нее. Оборотился он в змею да и взлез на яблоню, на которой росли запрещенные Богом яблоки. Подходит туда Ева. Падший ангел и говорит ей: „Почему вы с этого дерева не рвете яблок? Они уже созрели“. Ева отвечает: „Нам Бог сказал, чтобы мы не ели с этого дерева яблок, иначе умрем“. „Бог для того так сказал, – заметила на это змея, – чтобы вы сами не сделались богами, потому что, если вы съедите хоть одно яблочко с этого дерева, то будете тоже богами“. Ева поверила и хотела было уже съесть яблоко с того дерева, когда идет Адам. „А ты и забыла, что этих яблок нельзя есть“? Ева говорит: „Мы сделаемся богами, если съедим хоть одно яблоко“. И съели Адам и Ева запрещенное яблоко. Как только они проглотили, тотчас же им стало стыдно и холодно. Они сшили листья из липы, закрылись да и спрятались, чтобы их не нашел Бог. Однако Бог дознался про все и изгнал их из рая, а около ворот поставил ангела, чтобы стерег его. Роговое тело Адама и Евы Бог тотчас же переменил на такое, какое у нас теперь, оставивши часть его только на конце пальцев⁸¹.

В этой легенде обращает на себя также внимание замечание о потере нашими прародителями после грехопадения рогового тела и замене его настоящим человеческим телом, причем народ добавляет, что остриженные ногти – остатки рогового тела – не следует бросать на землю, а нужно прятать их за пазуху, потому что а) из них дьявол шьет себе шапку-невидимку, и когда надевает эту шапку, то Бог не может попасть в него молнией; в) остриженные ногти нужно сохранять для того, чтобы после смерти можно было при их помощи вскарабкаться на высокую стеклянную гору рая⁸². Последние поверья встречаются у всех вообще славян и литовцев, вошли в Талмуд и Эдду и отличаются явно мифическим характером.

Совершенно особняком стоит легенда о сотворении Адама и Евы, их грехопадении и изгнании из рая, рассказанная упомянутой уже нами раньше „бабуней“, Марцей Оверчихой. К сожалению, легенда эта, помещенная в воспоминаниях „из детского мира деревенского мальчика“, осталась как-то незамеченной и не обратила на себя должного внимания серьезных фольклористов. Интересны в ней некоторые подробности сотворения первых людей, но интереснее всего взгляд на то, в чем именно состояло грехопадение их. Вот эта легенда.

Когда сотворили Господь небо и землю и осветили ее солнцем, то взяли в руки глины, стали месить ее, лепить – и вылепили мужа и жену да и положили их против солнца, чтобы они обсохли, а Сами пошли в рай немножко отдохнуть. А дьявол бродил себе в это время по свету да и наткнулся на людей. Глядит на них, – а они такие красивые, такие красивые с лица, как ангелы, – хоть воды с них напейся. Страшная зависть взяла дьявола, что они такие красивые, а он такой черный, безобразный; даже слезы выступили у него из глаз. Обошел он вокруг людей, посмотрел еще, скривился, да и взял и облевал их. Как раз на ту пору Господь подошли к людям.

Как глянули на людей, так даже руками всплеснули. „Ай! что же это ты наделал Сатана?“ „А зачем Ты их сотворил такими слишком уж красивыми?“.. – Тогда Господь взяли да и вывернули людей „нутром на верх, а лицем у середину“. – Так как люди теперь „вывернуты“, то они и не красивы, а безобразны; а так как их облевал дьявол, то внутри в них заключается смрад.

Нечего делать. Взяли Господь людей да и намочили их на семь недель в помоях, чтобы „выкисли из них грехи. Когда грехи выкисли, Господь просушили людей против солнца, а потом дунули на них, – и стали люди живыми. И „прозвали“ Господь мужа Адамом, а жену – Евою; и дали Адаму заступ и цеп, а Еве – кудель и веретено, чтобы они жили себе в раю и работали.

Однажды вышли Господь с Адамом пахать; Сами стали за „плугатора“, а Адама поставили „погоничем“. В полдень Господь остановили плуг и сказали: „Адам, выпряги волов из плуга „на полудень“: пусть пока попасутся, а Я тем временем немножко отдохну под деревом. Ты же смотри – не спи; пообедай сам, попаси, напой „худо́бу“ (скотину) и, когда солнце свертнет с полудня, разбуди Меня“. Адам плотно пообедал, походил немного „за худобою“, потом присел под кустом, склонился на руки, да и заснул. Господь проснулись, взглянули на небо, а солнце уже „геть-геть над вечер спустилося“; между тем, ни Адама, ни волов нет. – „Адам, ау!“ – зовут Господь. Да где уж там! И слуху нет! – Кинулись Господь к кустам, – а Адам улегся под кустом да и спит себе, „аж храпе“. Тогда Господь его „гистиком“ (лопаточка, которой очищают землю с плуга), „гистиком“ – раз, другой раз ударили да и говорят: „Проклятое же ты создание, опаскуженное дьяволом, такое же непослушное, как и он! не достойно ты жить со Мною в раю! Иди же себе к бесу!“.. Так и выгнали Господь из рая людей. – „Вот за что изгнали Господь людей из рая, – добавляет от себя рассказчица, – за непослушание; а что говорят, будто за яблочко, – так то – неправда“⁸³.

Без сомнения в легенде мы имеем дело с естественным стремлением пробудившегося народного сознания вполне осмыслить – на основах все того же легендарного предания – как некоторые недочеты в богосозданном человеке, так и образ жизни первых людей в раю, который они должны были, по заповеди Божией, возделывать и хранить. Равным образом, в легенде видно стремление осмыслить и самое грехопадение, сущность которого состоит не в том собственно, что Адам и Ева съели яблоко, которое само в себе и по себе не заключало решительно ничего особенного, а в том, что они преступили заповедь Божию, ослушались Господа. Грехопадение приписывается Адаму, по всей вероятности как главе; по крайней мере, мы нисколько не склонны видеть перенесения первой вины с Евы на Адама потому только, что легенда идет из уст женщины.

Но наш настоящий очерк был бы далеко не полным, если бы мы не привели еще здесь в высшей степени характерной „Вирши на Риздво“ (Рождество Христово), записанной в г. Купянске и необыкновенно колоритно с неподражаемым украинским народным юмором пародирующей грехопадение первых людей. Приводим „Виршу“ в подлиннике, так как 1) язык ее, надеемся, будет вполне понятен для всякого вообще русского человека, а 2) от перевода она слишком много потеряла бы⁸⁴.

Чи чу́ли ви, пано́ве, з ро́ду,

Що Бог яви́всь до нас аж Сам?

Та ще чого?! Щоб поби́ти пи́ку, мо́рду

И очи ви́колоть беса́м.

Бо ста́рший бис хотив спизна́ться з Богом:

Наду́всь як сич, аж о́чи лизут ро́гом.

А Бог ёму и ка́же: „А зась, пога́ный!

„Нема́ тоби тут миста з на́ми“.

Зайшо́в чорт з и́ншого тут краю:

Ада́ма в гости пригласи́в,

А сам мирщией удра́в до ра́ю,

Та Еву я́блуком скуси́в,

Тай Адама угости́в.

Очну́всь Адам, аж ба́че лихо:

Чорт соро́чку з ёго зняв.

Ада́м пита́е Еву ти́хо:

– „А с ким це вчо́ра я гуля́в,

„Що вин з ме́не соро́чку зняв?..

„А що, стара́, и у те́бе ии нема́!

„Не ви́купимось ми вид сорома́“!

Заду́мався Адам, сив у куто́чку, тай засну́в;

А Бог ёго́ збуди́в тай каже:

– „А де ти див свою соро́чку“?

– „Мене́, та́то, чорт обману́в“.

– „Пишо́в же геть, пога́ний, з ра́ю!

„Це ти так ра́ю доглядив,

„Що чорт з Евою вси я́блуки поив!..

„Иди и ти, поганко, з ра́ю пря́сти!

„Тебе́ Ада́м щоб догляда́в,

„Щоб бильш не смила я́блук кра́сти,

„Так я Ада́мови нага́йку дав…

„А йди и ти, прокля́тий чо́рте!

„Ти що с Ада́мом це зроби́в?

„Старо́го в го́сти пригласи́в,

„А з Евою вси я́блуки поив:

„Хозяина ра́я на вики погуби́в“!

Чорт гла́су Бо́жого зляка́вся,

Утик тай у пе́кло аж забра́вся.

А щоб Ада́ма й Еву одягти́,

Христо́с роди́всь. Адам гуля́е:

Е но́ва сви́та и кожух,

И Ева в пла́ти щеголяе,

И знов у всих радие дух.

Гуля́йте-же и ви, пано́ве, хоть що дня,

Бо й ви Ада́мова ридня́.

Так будьте з пра́здником здоро́ви!

Г. Булашев

а) Что задерживает обновление приходской жизни

На пастырском собрании Калужского епархиального духовенства 18 февраля сего года председателем собрания был предложен вопрос: „какие тормозы задерживают оживление приходской жизни?“ – Одним Калужским священником по этому вопросу заявлено было, что „для оживления приходской жизни священнику необходимо пользоваться влиянием, а этого как раз недостает: так, в Калуге духовенство находится в зависимости от церковных старост, пред которыми привыкло низкопоклонничать“. Владыка подтвердил, что это печальное явление, действительно, имеет место в Калуге и указал на то, что влиятельные в приходе лица вмешиваются в дела священника чисто пастырского характера. Так архипастырю известно, что некоторые торговцы дозволяют себе просить священника не говорить проповедей по воскресным дням, когда надо им спешить на базар, – и батюшки подчиняются этим просьбам. После того, другой священник указал, что „духовенство само разъединено, псаломщик плохо живет с священником, обижается на него пред прихожанами – и это вредно влияет на приход, посему надо обновиться самому духовенству“. Владыка заметил, что псаломщик не должен выносить на суд мира свое недовольство священником, но если где это явление существует, то там нельзя думать о призыве прихожан к единению и об оживлении приходской жизни вообще. – Калужский священник, начавший прения, продолжил развитие своей мысли, высказанной ранее и иллюстрировал ее примерами из своей приходской практики. Тогда один из священников выяснил, что при настоящем положении влияние духовенства, необходимое в деле оживления приходской жизни, понижается от сборов с церквей; „пока денег не касается, все идет хорошо, но как только коснется дело нового налога, то и косятся; это является причиной зависти, недоверия“. Другой священник (о. Залетаев) оговаривается, что „недоверие к священству есть и в других общинах, напр. у старообрядцев, стало быть, сборы – не единственное яблоко раздора, хотя и из главных“. После этого владыка заметил, что не одно только высказанное здесь понижает влияние священника в приходе. Часто сами иереи не имеют достаточной твердости противостоят влиянию церковных старость и прихожан и соглашаются на их требования, не всегда основательные. Так архипастырем замечено, что возбуждаются ходатайства о ремонтах церквей на крупные суммы, когда это не вызывается необходимостью. С другой стороны, по мнению владыки, не без значения для того или другого влияния священника в приходе бывает поведение его семьи: к сему внимательно присматриваются прихожане и плохо бывает для пастырского делания, когда это поведение не соответствует их ожиданиям. В общем, по заключению архипастыря, все зависит от того, как поставил себя священник в приходе. Если он приобрел надлежащий авторитет и полное доверие, то он сделает с прихожанами все, что нужно для пользы дела, и для него не страшны все те препятствия к оживлению приходской жизни, которые указаны в настоящем собрании. (Кал. Цер. Вест. №10).

b) О бесплатной раздаче прихожанам молитвословов и Евангелий

На пастырских собраниях духовенства Костромской епархии, 9-го благочиннического округа, в числе других вопросов, обсуждался вопрос о бесплатной раздаче прихожанам молитвословов и Евангелий на средства церковно-приходских советов, или, по крайней мере, распространении их чрез продажу при содействии же советов.

По последнему вопросу священником о. Соболевым было высказано, что в то время как христиане всех инославных исповеданий считают своим нравственным долгом и непременной обязанностью носить в своих карманах молитвенники, вследствие чего могут молиться разумно во всякое время, наши православные христиане не всегда имеют молитвенники и в домах для совершения молитв утренних и вечерних; если прежде не было грамотных, то теперь, когда почти в каждом приходе есть одна или две школы, в грамотеях недостатка нет, не хватает лишь книги. Поэтому желательно было бы, не откладывая этого дела, сейчас же по открытии приходских советов, поднять вопрос о необходимости иметь в каждом христианском семействе хотя бы краткий молитвослов издания св. Синода, для чтения каждый день, в присутствии всей семьи, утренних и вечерних молитв. Пусть священники озаботятся приобретением этих молитвенников на первый раз, хотя бы даже на средства церкви, и раздадут их по своим школам приходским каждому из учеников, приучив их сначала читать по этому молитвеннику утренние и вечерние молитвы в школах в своем присутствии, а потом внушать каждому из них – читать эти молитвы и в своих домах в присутствии семейных. Члены приходских советов также пусть будут в этом деле помощниками священнику и инициаторами дела в своих домах. Взявшись за это дело, можно будет в один год достигнуть желаемой цели – дать возможность каждой христианской семье, с ничтожными затратами на это дело, помолиться разумно – по-книжному. Надо верить, что многие из прихожан, особенно грамотные, не зная, как должно им молиться за живых и умерших, при чтении этих молитв по молитвослову, найдут для себя полное духовное удовлетворение. Пусть будет вопрос этот одним из первых на первых же приходских советах (Костр. Е. Вед. №8).

с) миссия церкви в борьбе с пропагандой атеизма

Этот, имеющий теперь и для нас существенное значение, вопрос рассматривается в февральской книге „Deutsche Revue“ в весьма дельной статье Карла Газе. В ней речь идет о католической и протестантской церкви, но опыт западных вероисповеданий, добытый в борьбе с все распространяющимся неверием, может быть с пользою применен и нашею Православною Церковью к обществу, в котором ложные воззрения о существе и требования свободы поколебали устои умственной и нравственной жизни.

Атеистическое мировоззрение проникает в широкие массы народа путем популяризации материалистического и механического миросозерцания и путем социалистической агитации. Что может церковь сделать против этого?

Она должна попытаться в большей мере, чем доселе, популярно и публично обсуждать перед этими массами, стремящимися теперь приобрести познание и образование, есть ли Библия слово Божие? Существует ли Бог? Существует ли жизнь после смерти?

Западная церковь, в сознании своей задачи, за последние десятилетия сделала весьма многое для спасения своих членов от неверия и для помощи заблуждающимся. Она установила детские богослужения, которые делают церковь милою детям, она основала детям союзы христианских молодых людей, обладающие спасительною и завлекающею силой; она учредила странноприимные дома, христианские пристанища и госпитали. Своим строем она возбуждает членов религиозной общины к сотрудничеству. Христианские журналы, брошюры и листки распространяются массами. Да, такая миссионерская служба, это великое слово любви верующей общины к своим страдающим, отверженным и заброшенным членам, сделалась значительною благодетельною силой. Более 45000 протестантских диаконис в Германии безмолвным странствием свидетельствуют о самоотверженности христианской любви. С ними сотрудничают с равною преданностью католические сестры милосердия и другие учреждения в области благотворительности.

Как ни велик вред, причиняемый атеизмом духовной жизни народа, церковь покоится на незыблемом фундаменте всеобщей вечной веры в Бога. Пастырство не должно падать духом, а сохранять мужество и на энергию безбожных агитаторов отвечать неусыпностью проповеди христианской истины. Плевелы враг сеет „нам же спящим“. Народ не может обойтись без христианской истины; он весь на стороне Бога и церкви.

В среду способов благотворного воздействия на душу человеческую христианская церковь приняла пение. От первых веков и до наших дней церковное пение служило наилучшим украшением богослужения. Наши предки, прежде, нежели постигли спасительность учения веры Христовой, были расположены в пользу принятия его слышанным ими в цареградском храме св. Софии Премудрости Божией ангелоподобным пением, сливавшим небо с землею – по их словам.

Признанная всеми музыкальность русского народа нашла себе применение и наиболее выразилась в церковном песнотворчестве сейчас же, как только народилось христианство в нашем отечестве. И в девять веков русские певцы создали множество дивных песен во славу Божию, в умиление и в усладу души человека.

Всегда и всеми любимое церковное пение и в наше время, теплотою вложенного в него чувства, глубиною мысли, высокою художественностью, одно единит в восторгах сердечных не только горячо верующих, но и равнодушных к вере людей. То торжественное, то умилительное, то скорбное оно находит отклик, оно будит добрые, высокие чувства и в душе праведника, и мытаря, и грешника. Дивные песни церковные и теперь действуют и всегда будут неотразимо властно действовать на бьющееся сердце человеческое.

Да, велико искусство нашего церковного пения, оттого-то и славно оно между людьми. – Но служители его – творцы и певцы святых песен – малы в наших глазах, и нет им чести по достоянию среди людей.

В этом кроется больше чем отсутствие логики…

Прискорбно это для церковного певца, и сугубее становится его боль сердечная, как подумает он, что в обиходе жизни „честь“ и „есть“ едино есть.

Дальше говорить – раны бередить. Да и не помочь делу сетованиями. Здесь надо так рассуждать: – Дело пева – святое дело. И если певец достойно совершает свое служение, то он должен стать выше всяких условностей существующего деления людей по общественному положению. Ибо не то важно – за кого тебя считают, а важно то – кто ты есть. Уверенность же в том, что дело певца – нужное всем дело, дает певцу право устроить свою жизнь возможно наилучшим образом. Вот уж именно – дело за себя говорит.

Но одно дело иметь право, и другое дело осуществить его.

Права на лучшую жизнь регенты давно, без сомнения, приобрели своим полезным трудом, но пользование правами до сих пор им почти не удавалось. Происходило и происходит это оттого, что регенты почти всегда не в силах защитить своих прав от попрания.

Разбросанные по городам и весям огромной России, лишенные какой-либо общественной организации, регенты в одиночку устраивают свою судьбу. Сильный характер, недюжинные способности и благоприятные обстоятельства позволяют, хотя и при постоянной борьбе, некоторым из этих тружеников завоевывать себе сколько-нибудь соответственное место в храмине общественного положения, получать свою законную долю от яствий жизненного стола. Большинство же – если не слабые, то весьма скромные – находятся вне этой храмины, с „обуреваемыми“ вменяются, подобно Лазарю лежат у врат, желая насытиться крошками, падающими со стола богатого. И все это случается оттого, что „один в поле не воин“, что „семь головней и в поле горят, а одна головня и в печи гаснет“.

Доколе регенты одиноки, доколе они не носят тяготы друг друга, не избыть им вольных бед жизни. Взаимопомощь во всех смыслах и видах, – только она может изменить к лучшему судьбу регентов. Только при сильной организации, при которой слабый (хотя бы временно) мог найти опору у сильного и с его поддержкой совершать свой жизненный путь; только при ней, говорю, для регентов исчезнет горечь настоящего и страх перед будущим. Взаимопомощь моральная и материальная совершенно необходимы для улучшения участия регентов.

Поэтому, как не порадоваться и всеми доступными средствами не помочь новооткрытому „Обществу взаимопомощи регентов церковных хоров“.

Братья-певцы! Возблагодарим Бога, что услышал Он молитвы наши, подавленные стоны наши вошли в уши Его и вложил Благий в сердца добрых людей желание прийти нам на помощь.

Теперь, слава Богу, от нас самих зависит, в нашей доброй воле разделить радости и горе наши с „присными“.

Думаю, – не один взор радости блеснет, не одно сердце дрогнет от благодарного умиления, видя занимающуюся над главами безвестных тружеников зарю светлого будущего и отходящий в прошлое мрак жизни обездоленных.

В добрый час! Помоги Господи!

Помогите и вы, кои пользуетесь трудами певцов, услаждаясь их искусством; вы, – которые при помощи пения надеетесь украсить Богослужение, и вы, которые возбуждаетесь к молитве, этому первому и лучшему подвигу перед Богом.

Иерей-регент

„Общество взаимопомощи регентов церковных хоров“, согласно в установленном порядке утвержденному уставу своему, имеет своею целью доставление средств к улучшению материального состояния своих членов. Действительными членами Общества могут быть лица обоего пола православного исповедания, занимающиеся регентским трудом, независимо от того, имеют ли они или нет звание регента. Общим собранием, состоявшимся 28 марта 1907г. в Москов. Синод. училище, определен ежегодный взнос для действ. членов 3 руб., а членов соревнователей не менее 1 руб., (взносы делаются единовременно – без рассрочки). Общее собрание поручило Правлению: –

1) Организовать справочное бюро для сношений между причтами церквей и регентами. (Сюда причты могут обращаться за указанием им лиц, могущих и желающих занимать должности регентов; равно и регенты – с предложением своих услуг. Об открытии действий бюро и об условиях пользования им будет своевременно сообщено всем членам Общества особыми письмами; причты же известятся об этом объявлением, напечатанным в местных епархиальных ведомостях).

2) Заготовить к следующему Собранию проект устава похоронной кассы.

Членами Правления состоят: Прокурор Москов. Святейш. Синода Конторы Ф.П. Степанов, Директор Синод. училища В.С. Орлов, Регент Синод. хора А.Д. Кастальский. Регент-хоросодержатель Л.С. Васильев, Редактор журнала „Музыкальный Труженик“ И.В. Липаев, Регент П.М. Копосов, Регент П.Г. Чесноков и Заведующий певческими хорами в Москве свящ. Д.В. Аллеманов. Председатель Правления Ф.П. Степанов, Казначей и секретарь Свящ. Д.В. Аллеманов. Взносы, пожертвования и всякие обращения в Общество адресуются: Москва, Каретная-Садовая, дом духовной семинарии, Свящ. Дим. Вас. Аллеманову. При высылке членского взноса Правление покорнейше просит добавлять 20 коп. на почтовые расходы по доставке денег, отсылке квитанции, высылке устава и проч. На ответы вообще прилагать марки.

В настоящее время переоценки всех ценностей, ярых и открытых нападений на все то, что доселе считалось дорогим и священным для православных людей, необходима самая крайняя осторожность со стороны писателей, касающихся вопросов религиозных, предметов веры; искание здесь „новых путей“ и новых слов нередко ведет к тому, что „теряется и затемняется смысл слов старых“, для всех ясных и понятных, вошедших в народную плоть и кровь. На такие мысли невольно наводит читателя статья: „О чудотворных иконах“, помещенная в 47 № „Воскресного Благовеста“ за 1906 год. Журнал, назначенный для широкого распространения среди только лишь грамотных людей, не должен вмещать в себе ничего двусмысленного, неясного, неопределенного. „Многие из икон, – пишет автор, – на которых изображен лик Пречистой, окружены особым почитанием со стороны православно-верующих христиан. Их называют чудотворными. Что это значит? Значит ли это, что какая-нибудь икона лучше другой, святее или выше? – Кто делает икону чудотворной? – Мы очень много сохранили или вновь приобрели и приобретаем языческого. Одно из языческих суеверий есть наше почитание чудотворных икон. Я говорю наше почитание, потому что не хочу возражать против почитания чудотворных икон вообще. Мы из святого и доброго сделали чисто языческое“. Происхождение и значение чудотворных икон автор объясняет так. Чудотворная икона – это такая икона, около которой исторически особенно сильно проявилась благодать Божия по обстоятельствам времени, по нуждам места. Бог всегда дает Свою помощь, но особенно ярко дает Он Свою помощь в те минуты, когда особенно сильно напряжено религиозное воодушевление, религиозный восторг. В минуты общественных бедствий люди особенно способны молитвенно подниматься до Бога… В ответ на эти просьбы Бог и приходит со Своею помощью. Так как именно перед известной иконой возносилась к Богу горячая, усердная молитва и именно пред мощами и чрез посредство данного святого угодника неслась эта молитва к престолу Божию, то и проявление Божественной помощи связывается с данной иконой или мощами св. угодника. Совершается чудо, по-видимому, чрез посредство чудотворной иконы, хотя в действительности это чудо совершается Богом по молитве того святого, пред иконой которого молились… Отсюда прямой вывод, что данная икона, конечно, по существу, ничем не может считаться святее и выше темной иконки, которая висит, положим, в углу вашего дома, вашей квартиры. Каждая икона может сделаться чудотворной. И ваш образок вы можете сделать чудотворным; для этого нужно только, чтобы ваша молитва была настолько сильной молитвой, чтобы могла совлечь и призвать Божественную помощь с неба“… Вопрос о том, отчего же чудеса творятся именно возле чудотворных икон, а не в каждой избе, автор считает… не легким… „Это значит только, что святые воспоминания, связанные с иконой, святая атмосфера молитв, которая окружает ее, более, чем где-нибудь около другой иконы, могут вызвать в вас молитвенное настроение, творящее чудеса от святых икон. Отсюда вы видите, что благоговейное уважение к некоторым иконам имеет свое оправдание, но только в некоторой степени. Не забывайте ни на минуту, что икона свята лишь потому, что это – лик святого, или лик Божией Матери; что все-таки Ею, а не Ее иконой совершено чудо. И этот лик одинаково свят на всякой иконе, где бы она ни была, и какая бы она ни была. Всякая икона свята, и всякая, во всякий момент может стать чудотворной, стоит только вам захотеть“.

Таково, в главнейшем, содержание указанной нами статьи. Автор ее задался целью разъяснить, как нужно правильно относиться к чудотворным иконам, как на них смотреть, и рядом с правильными мыслями высказал кое-что такое, что не может не вызывать сомнений, а среди простого люда – и прямо соблазна.

В самом деле, неужели наш народ, в массе, конечно, настолько наивен и глуп, что не знает того, что Богоматерь была и есть одна, а не несколько: Казанская, Тихвинская, Феодоровская. Нельзя думать и того, будто народ, молясь пред чудотворной иконой, от одной только иконы, от вещественного предмета, ждет себе помощи. С высоты своего интеллигентского величия мы слишком наивным, слишком простым иногда представляем себе простой народ и берем на себя смелость своими хитроумными речами и размышлениями разъяснять ему то, что он давно уже постиг сердцем и простым, незатуманенным рассудком. Автор из „Воскресного Благовеста“ происхождение чудотворных икон объясняет исключительно субъективным путем: возле какой иконы больше молятся, та скорее может стать чудотворной; хочешь свою собственную икону сделать чудотворной, тоже молись. Очень просто и ясно… Простой русский народ, сильный внутренней верою, далек от самомнения и гордости, особенно в деле религии, и первое место в чуде отдает всемогущему и благодеющему нам Богу. При открытии мощей он благодарит Бога и говорит: „Бог послал нам угодника“; и на чудотворную икону он смотрит тоже, как на дар Божий. Если мы вспомним историю наших отечественных святынь, то легко убедимся, что в явлении этих святынь действовал Промысл Божий, невидимо управляющий судьбами мира, – действовал часто независимо от людских молитв. Это доказывается явлением мощей таких угодников Божиих, о которых мало кто и знал из местного населения, явлением чудотворных икон, совершенно неожиданным для местного населения, а особенно нередкими случаями наказания кощунников и оскорбителей святынь. В людях разные степени святости; то же можно сказать и о предметах. Величайшая святыня духовно-вещественного характера есть Тело и Кровь Господа нашего; ниже этой святыни – Богоявленская вода (ἁγίασμα), – ее святые отцы советуют пить тем, кто лишен возможности приступать к чаше жизни. Свята икона, изображение святого или Богоматери, помещенные в книжке, в журнале; но иконою может стать только тот образ, который освящен особым священнодействием; еще выше, еще святее этой иконы будет та икона, чрез которую Бог видимым образом оказывал и оказывает милости и благодеяния Свои людям. Понимая это, народ наш, в существе своем религиозный, любит молиться и дома и в убогом сельском храме; но все же он десятками тысяч устремляется туда, где есть народные святыни, где земля освящена стопами Господа, апостолов и святых Его. И не стократ ли было бы полезнее вместо того, чтобы туманными рассуждениями сбивать простой народ с толку, расшатывать в нем простую детскую веру; напротив, простыми, ясными словами еще больше укреплять в нем любовь к христиански-народным святыням?

Священник В. Пестряков

II. Наречение имени младенцу. В настоящее время наречение имени положено уставом Церкви совершать в 8-й день по рождении младенца. Обращая внимание на последнее обстоятельство, проф. Алмазов (в соч.: „История чинопоследований крещения и миропомазания“) относит происхождение чина к VIII веку, когда он впервые появляется в памятниках церковной письменности. Но если исследуемый чин сформировался лишь к VIII веку, то самый обычай наречения имени при крещении имеет бесспорно раннейшее происхождение. Мы имеем положительные свидетельства, что перемена имени крещаемому в некоторых случаях существовала уже в III веке. В первый раз подобный факт отмечен в Анналах Барония под 259 годом, где повествуется о крещении епископом Стефаном возрастных детей Адриана и Павлины, причем им наречены были новые имена – Неона и Марии. В другом случае, при крещении некоего Немезия и его дочери Луциллы, было переменено имя лишь последней. Позднее, в V веке, епископ Аттик при крещении переименовал супругу императора Феодосия Младшего из Афинаиды в Евдокию⁸⁶. С этого времени факт принятия с христианством христианского имени становится очень распространенным. Этому способствовал все более и более утверждавшийся в Церкви обычай крещения детей. Новорожденный, естественно, нуждается в каком-либо имени, дабы отличаться в кругу прочих родичей. Вот почему всегда и у всех народов существовал обычай наречения имени новорожденному. В этом факте важно то, что самому обычаю приписывалось религиозное значение. У буддистов, напр., имена давались не иначе, как буддийских святых. Подобное встречаем у персов, где детям назначались имена изедов (светлых духов) или имена героев древности (Ф. Смирнов. Богослужение христианское со времени апологетов до IV века). Если же язычникам был не чужд обычай соединять судьбу своих детей с именами национальных святых, то нет ничего удивительного в усвоении подобного обычая христианскою Церковью, где постоянно поддерживалась вера в связь живых членов с умершими, которые, по общему убеждению, оказывали свое покровительство живущим. Вот почему в Восточной Церкви, по свидетельству Феодорита, было обыкновение давать при крещении имена мучеников для приобретения себе их покровительства⁸⁷. Златоуст рекомендует давать детям имена не дедов и отцов, как это было в практике у многих, а имена святых, которые должны были возбуждать к добродетели, ибо принятие имени известного святого выражало желание уподобиться ему в жизни. Тот же св. отец свидетельствует, что в Антиохии родители стремились давать своим мальчикам имя Мелетия, в честь знаменитого Мелетия, епископа Антиохийского, заявившего себя благочестием и особенною ревностью в вере.

Обычай давать имя в 8-й день по рождении, вероятно, сложился под влиянием еврейской практики, где обрезание и наречение имени совершалось именно в 8-й день. Пример Иисуса Христа, без сомнения, оказывал здесь известное влияние. Когда явился этот обычай на христианской почве впервые – неизвестно, но уже к VIII веку он сформировался в особый чин, который потом не прекращал своего существования. Говоря, что к VIII веку уже образовался чин наречения имени, мы вовсе не разумеем здесь нашего чина; тот был гораздо короче. Так, как он записан у Гоара, в нем нет ни предшествующих молитве наречения обрядовых действий, ни последующих. Так называемый устав (т.е. указание, как совершать обряд) появился лишь с XIV века в двух различных одна от другой редакциях. Согласно первой из них, полагалось однократное назнаменование чела, уст и груди; по второй редакции, назнаменование совершалось трижды, и кроме того еще совершалось троекратное дуновение. Современный чин наречения имени сложился в XVI веке. В это время положено было однажды знаменовать чело, уста и перси, затем читать положенную молитву и после нее, взявши дитя на руки, при чтении тропаря Сретению, творить им (дитятей) изображение креста пред вратами храма, где происходил самый обряд. Смысл обрядов наречения арх. Вениамин выразил в таком виде: „Чело знаменуется ради ума, уста – ради слова и дыхание и перси – ради жизненной силы“⁸⁸. Значение прочих обрядовых действий нигде не выясняется. Из обрядов „наречения“, вышедших из употребления, нужно указать на обычай одеяния младенца в особую одежду по наречении ему имени, – обряд, практиковавшийся во времена Константина Порфирогенита⁸⁹.

На русской почве обряд наречения имени в 8-й день по рождении был в большом употреблении. В житии преподоб. Феодосия Печерского рассказывается, что он в 8-й день по рождении был принесен к иерею, „яко же есть обычай крестьяном, да имя детещу нарекут“⁹⁰. Любопытно то, что в Русской Церкви долгое время существовал обычай давать два имени детям – одно языческое, в честь кого-либо из старших родичей, которое давалось, вероятно, тотчас по рождении, и другое христианское, нарекаемое в 8-й день, в честь кого-либо из сонма святых. Большинство древних князей Руси известно с двойными именами (Михаил – Святополк, Михаил – Олег, Андрей – Мстислав и др.)⁹¹. Не знаем, практиковался ли такой обычай в Восточной Церкви по отношению к детям. По отношению к взрослым же, получившим крещение, он, несомненно, должен был существовать, потому что они и до крещения носили какое-либо свое имя. Под 311 годом записан факт допроса Севером мученика Вальсама. На вопрос мучителя: „как зовут тебя?“ исповедник отвечал: „по имени рождения называюсь я Вальсамом, а по крещению моему Петром“⁹². У нас же на Руси этот обычай мог сложиться естественным путем. Своих святых в начале истории в нашей Церкви еще не было; посему, приходилось давать имена святых Греческой Церкви. А эти греческие имена были на первых порах и непонятны для многих и, может быть, даже трудны для произношения и запоминания. Посему, с официальными, если позволительно их так назвать, именами христианскими наряду стали существовать неофициальные с точки зрения Церкви имена языческие, как более легкие и понятные. В силу этих причин, последние в обыденной практике даже вытесняли имена собственно христианские. В позднейшее время христианские имена становятся все более и более распространенными, а языческие мало-помалу начинают выходить из употребления. Но самый обычай давать два имени сохранялся долго еще – по крайней мере, в княжеских родах, с тою лишь разницею, что теперь стали давать два христианских имени: первое давалось, кажется, во имя того святого, в какой день прилучалось рождение младенца, второе – в 8-й день, во имя святого этого дня или святого, праздновавшегося в числа, недалеко отстоящие от дня рождения младенца. Для примера укажем два случая из Никоновой летописи. Под 1441г. записан факт рождения „на Москве у великого князя Василия на день памяти св. ап. Тимофея месяца Генваря в 22 день, сына Тимофея, которому наречено было имя Иван“ (в честь Златоуста – 30 января, т.е. в 8-й день по рождении). Другой факт значится под 1479г. „месяца марта в 8-й час нощи противу дни собора Архангела Гавриила родися великому князю Ивану Васильевичу сын у царицы Софии и наречен бысть Василий Парийский“. Этот княжич носил два имени – Гавриила (память 26 марта) и Василия Парийского (12 апреля). Царевич Димитрий, сын Ивана Грозного, назывался еще Уаром⁹³. Как долго существовал этот обычай, мы не можем сказать, но в XVII веке, кажется, его уже не существовало; в это время были наряду с именами лишь прозвища: Добрыня, Нерядец и др. – Право выбирать имя вначале Церковью предоставлено было епископу, потом восприемникам и, наконец, с VII века и до наших дней это право как на востоке, так и у нас юридически принадлежит родителям, фактически в большинстве случаев – особенно у простого народа – священнику, совершающему крещение. Возрастные, как и естественно, сами избирают себе имя по собственному желанию.

Всякий акт крещения в настоящую пору в нашей Церкви обязательно зарегистрируется в так называемые метрические книги, куда вносится и имя самого крещаемого и имена его родителей и восприемников. Обычай записывать имена вновь вступающих в христианскую общину членов в церковные книги ведет свое начало из глубокой древности. Указание – правда, не вполне ясное – на этот обычай есть еще в Постановлениях Апостольских (VII, 39). Зато писатели IV века не оставляют сомнения в существовании этого обычая в их время. О нем свидетельствуют Василий Вел., Кирилл Иерусал., Амвросий Медиоланский, Григорий Нисский. „Дайте мне имена, – говорит последний, – и я впишу их в книги чувственные“. IV-й Карфагенский собор особым каноном постановил, чтобы приступающие к крещению обязательно записывали свои имена. В V веке, как значится в сочинении: „О церковной иерархии“ (ложно приписываемом Дионисию Ареопагиту, стр. 34), практиковалась уже запись, по распоряжению иерарха, священниками наряду с крещаемым и имя его восприемника. В VI веке для записи имен крещающихся был определяем особый член клира. В деяниях Константинопольского собора 536 года упоминается о диаконе Стефане, которому поручено было записывать имена желавших принять крещение⁹⁴. Мы не располагаем данными, чтобы с несомненностью ответить, откуда взялся обычай записывать при крещении имена. Эта запись могла образоваться из естественного желания Церкви знать всех членов поименно, чтобы за богослужением возносить о них молитвы. Если бы можно было с уверенностью предполагать, что имена вносились в церковные диптихи (намек на это мы встретили в толковании Георгия Пахимера на соч. псевдо-Дионисия Ареопагита, стр. 60), а не иные какие-либо книги, то наше мнение о происхождении самого обычая записывать имена могло бы рассчитывать на известную долю вероятности.

III. Чин воцерковления. Обращаясь к чину воцерковления, предварительно считаем нужным выяснить самый термин: воцерковление. Профессор Алмазов под воцерковлением склонен разуметь внесение в алтарь дитяти (стр. 488). Нам кажется это мнение не вполне соответствующим действительности, потому что в алтарь вносятся теперь только мальчики, между тем воцерковление совершается и над детьми женского пола. Нельзя, думаем, понимать под воцерковлением и введение в число членов христианской семьи, потому что в таком случае странным был бы обряд, когда он совершается после крещения (а это теперь обычная практика), когда человек уже, в силу принятия благодати Божией, становится действительным членом Церкви. Посему, более правильным следует считать то мнение, которое под воцерковлением – τὸ ἐκκλησιασθῆναι разумеет первое введение в храм, или первое начало хождения в церковь, после какого-либо перерыва (Красносельцев. Сведения о некоторых литургических рукописях Ватиканской библиотеки, стр. 76), как это можно заключить из пояснительного замечания к слову: „воцерковитися“ в наших требниках: ἐπὶ τὸ ἐκκλησιασθῆναι… εἴτ᾽ οὖν ἀρχὴν λαβεῖν τοῦ εἰσάγεσθαι εἰς τὴν ἐκκλησίαν. Такое толкование будет вполне соответствовать самой обстановке воцерковления. Действительно, при совершении указанного чина младенец, какого бы пола он ни был, первый раз приносился в храм (ἐν τῷ ναῷ), где совершалось над ним самое действие, тогда как предшествующие чины – молитвы жене родильнице и наречение имени – предписывалось совершать вне храма (ἔξω τῆς ἐκκλησίας). Кроме того, указанное толкование приложимо и к лицам воцерковляемым. Справедливо полагают, что воцерковление относится не только к младенцу, но и к матери его (в одном греческом требнике прямо значится – ἐπὶ τὸ ἐκκλησιασθῆναι αὐτήν. – Красносельцев, стр. 73). Как для ребенка с воцерковлением разрешается доступ в храм, так для матери признается дозволенным постоянное посещение церкви после известного периода, не дававшего ей, по причине телесной скверны, права присутствовать в Церкви. На основании этого, думаем, позволительно весь чин разделить на два отдела – на воцерковление матери и воцерковление ребенка.

Можно считать положительно достоверным факт, что у большинства народов роженица считалась нечистою в продолжение определенного периода времени по причине известных физиологических выделений. Не говоря уже о послеродовых кровотечениях, даже при месячных некоторые женщины сами считают себя нечистыми, и потому уклоняются от посещения храма Божия. В книге Лев.12 уже означен и срок, в продолжение которого женщина почитается оскверненною; срок при рождении детей мужского пола вполне совпадает с нашим, указанным в практике Церкви. Это – период времени в 40 дней, в продолжение которого женщина не могла посещать скинии. Лишь по истечении этого срока, она, после физических очищений и омовений, являлась вместе с новорожденным младенцем и дарами к храму, чтобы там получить освящение. Этому установлению подчинилась и Пресв. Дева Мария, пришедшая в храм в 40-й день по рождении Иисусовом „поставити Его пред Господем“. Нужно заметить, что обычай получать роженицам окончательное очищение в храме был известен и язычникам. У римлян родильница получала полное очищение только по омовении и принесении жертвы в храме Дианы (Алмазов, стр. 481). Вполне естественно, что еврейская практика оказала полное влияние на возникновение христианского чина воцерковления. Подобно еврейской практике, и в христианстве установлено было, чтобы женщина, по рождении дитяти, в 40-й день, предварительно очистившись и омывшись от всякой телесной скверны, приходила с младенцем в храм получить освящение. Последнее состоит из двух молитвословий, где воссылается прошение к Господу, дабы Он, спасши рабу Свою, очистил ее от всякия скверны и от всякого греха, чтобы она могла входить в храм и причащаться св. Таин. Молитвы эти родильница должна выслушивать с наклоненною головою. По окончании их некоторыми чинами предписывалось матери класть сорок поклонов. Этим и заканчивается чин воцерковления матери.

Далее – о чине воцерковления младенца. Всматриваясь глубже, нельзя не заметить, что он представляет из себя совокупность нескольких фрагментов из древнего крещального чина и лишь в первой своей половине может быть рассматриваем, как оригинальное явление. Как и воцерковление матери, воцерковление младенца начинается чтением молитв, в которых выражается прошение о даровании младенцу благодати крещения („водою и духом от рождения“) и о сопричислении его „к святому стаду словесных овец, нарицающихся именем Христа“⁹⁵. Подобно матери, младенец должен выслушивать эти молитвы с наклоненной головой; но в отношении к нему практиковались еще и другие обрядовые действия – назнаменование его и руковозложение, каковыми действиями выражалось преподание ему благословения и очищения. Нужно думать, что вначале воцерковление этим и оканчивалось, как об этом можно заключать по замечанию Требника, где по окончании молитв положено творить отпуст в том случае, если младенец не крещен. В позднейшее же время к этому собственно чину воцерковления присоединили некоторые обряды из чина крещения и на них потом сосредоточили почти все внимание, их главным образом и стали трактовать в качестве самого воцерковления. Здесь нужно отметить прежде всего внесение младенца в самый храм и далее в алтарь. Зачатки этого обычая мы можем наблюдать еще в глубокой древности. Иустин Философ (Творения, стр. 106) свидетельствует, что при крещении, после того, как уверовавший омоется (водою крещения), его вели „к братьям для того, чтобы совершить общее усердное моление как о себе, так и о новопросвещенном“. Этот факт введения новопросвещенного в общину, где он становился участником богослужения, активным членом Церкви, некоторыми рассматривается, как факт воцерковления. Это мнение можно признать заслуживающим внимания, только следует оговориться, что это – воцерковление не в том смысле, в каком данный термин должен быть понимаем согласно его употреблению в современном Требнике. Между тем как нынешнее воцерковление есть только первое введение в храм, древнее воцерковление было, так сказать, фактическим введением христианина в отправление его обязанностей, как члена Церкви. Получив имя члена Церкви de jure еще в крещении, новый член при первом вступлении в христианскую общину становился таковым уже de facto, как лицо активное, как деятельный участник в самом богослужении. Если позволительно делать объяснения по аналогии, то мы уподобили бы крещение назначению кого-либо в должность, а древнее воцерковление (введение в общину христиан) – введению в отправление этой должности. Обычай такого воцерковления держался в Церкви до тех пор, пока крещение соединялось с литургией. С прекращением последнего оно утратило свое значение, хотя следы его постоянно сохранялись в крещальном чине. По свидетельству Симеона Солунского (Op. cit., стр. 59), в XIV веке иерей, после оглашения и сочетания со Христом, вводил крещаемого в храм, как бы в самое небо, и говорил: „радуйся, обрадованная Богородице Дево!“ В иных потребниках (см. Дмитриевского стр. 298) это указано было делать после троекратного обхождения вокруг купели. В современном чине это введение положено совершать тотчас по прочтении молитв воцерковления, если младенец уже крещен, если же нет, то оно совершалось непосредственно после крещения. – Любопытно, что самый акт введения в Церковь теперь уже разграничивается на три отдельные момента. Первый момент заключается в начертании телом младенца креста пред вратами храма с произнесением формулы: „воцерковляется раб Божий…“, и по введении внутрь храма говорится стих псалма: „внидет в дом Твой…“ Второй момент заключается во внесении младенца в центральную часть храма, где опять произносится формула воцерковления и после нее стих: „посреде Церкви воспоет Тя…“ Затем, третий момент начинается внесением в алтарь при произнесении в третий раз формулы воцерковления. Все эти разграничения, а равно и самая формула, несомненно, плод позднейшего времени. В древнейших списках Гоара их совсем нет; точно так же нет их и в древнейших русских списках. В Барбериновском списке у Гоара указано лишь по внесении в алтарь говорить: „Господу Богу Твоему поклонишися и Тому единому послужиши“. Кроме того, при внесении в алтарь положено было читать тропарь Сретения. В современном чине его уже нет, а читается вместо него: „Ныне отпущаеши“. Тропарь же Сретению каким-то способом перешел вместе с одним обрядом воцерковления – крестообразным знаменованием телом младенца пред вратами храма – в чин наречения имени младенцу в 8-й день. – Нам остается отметить еще остальные заключительные обряды воцерковления. Древние русские требники (1627, 1639 годов) указывают обычай поднесения священником младенца к образам иконостаса для лобзания их. Современный требник не упоминает об этом, но на практике еще и до сих пор остаются следы этого обычая. Нам приводилось видеть, что при воцерковлении девочек, не вносимых в алтарь, священник лишь подносил их к царским вратам и затем прикладывал к иконе, изображенной на северной двери иконостаса. Нетрудно убедиться, что этот обычай представляет из себя не что иное, как древнее целование мира, которым приветствовали в конце литургии новопросвещенного присутствующие. – Вслед за целованием икон в древней практике и заключительным моментом воцерковления в современной – является внесение младенца в алтарь для целования св. трапезы. Практика этого обычая значительно разнится в чинах древних и современных. В настоящее время вносятся в алтарь только младенцы мужеского пола и прикладываются только к одной стороне престола. Не так было в раннюю пору. Большинство требников показывает, что в алтарь вносились одинаково дети и мужеского и женского пола. А так как последним нарушались определения Церкви о невхождении женщин в алтарь, то литургисты пытались оправдать этот факт искусственным толкованием воцерковления. Симеон Солунский, говоря о воцерковлении, рассматривает воцерковляемое дитя, как дар, приношение со стороны матери Господу Богу; а как дар, воцерковляемые не должны были различаться по полу, ибо во Христе Иисус несть мужской пол, ни женский. Древний обычай целования св. трапезы был также отличен от современного. Ныне целуется только одна сторона престола, между тем прежняя практика была гораздо сложнее. По одним требникам, священник при воцерковлении мальчика трижды обходит св. престол, творя на каждой его стороне поклонение. При воцерковлении младенца женского пола полагалось обхождение и целование престола только с трех сторон, минуя переднюю (Одинцов. Душ. Чт. 1877г., ч. II, 263). По другим требникам, полагалось без различия пола обходить однажды кругом св. трапезы при чтении: „Ныне отпущаеши“ и тропаря Сретению (Красносельцев, стр. 85). Наконец, нужно упомянуть еще и о тех требниках, которые совсем не указывают на обычай внесения воцерковляемого в алтарь. – Самым последним действием воцерковления служит изнесение дитяти из алтаря и положение его на церковный помост у северных дверей иконостаса, после чего восприемник, или чаще всего мать ребенка, положив три поклона, берет его и выходит, напутствуемая последним благословением священника.

Ив. Фигуровский

Нотный станок

Учит. Из прошлых уроков, дети, вы уже узнали, что музыкальные звуки различаются по высоте и длительности. Для записи певческих звуков существуют особые музыкальные знаки. – Сережа! как мы называем эти знаки? Учен. Нотами. Учит. Прекрасно. Вы уже умеете и писать ноты? Учен. Умеем (отвечают хором). Учит. Вася! пойди запиши, какие ноты мы знаем. (Ученик пишет ноты на классной доске без нотного стана и уходит на место). Учит. Петя! скажи, как называется эта нота? А что она означает? А эта нота? и т.д. (Учитель указывает на ноты, а ученики в одиночку дают ответы). Учит. В чем же состоит различие этих нот? кто мне скажет? (если ученики сразу не дадут ответа, то учитель напоминает им о длительности звуков, хотя бы при помощи воспроизведения мелодии начального „Господи, помилуй“. Учит. (поет „Господи, помилуй“). Вы уже знаете, в чем состоит разность певческих звуков этой молитвы; Коля! скажи. Учен. В длительности. Учит. А можем ли мы записать звуки этой молитвы нотами? Ученики. Можем. Учит. Постараемся записать. На слогах: „Го-спо-ди по“ звуки по сколько ударов? Ученики. По одному. Учит. Как называется нота в один удар? Ученики. Четверть. Учит. Вот мы и запишем над слогами „Го-спо-ди по“ ноты по четверти. (Учитель пишет). Учит. Дальше, над слогом „ми“ звук во сколько ударов? Учен. В два удара. Учит. Какой нотой запишем звук над этим слогом? Учен. Полунотой. (Учитель пишет). Учит. На слоге „луй“ сколько мы тянули ударов? Учен. Четыре удара. Учит. Какая нота в четыре удара? Учен. Целая. (Учитель пишет). Учит. Итак, мы записали певческие звуки молитвы „Господи, помилуй“ нотами. А если звуки этой молитвы различаются только по длительности, то и ноты будут различны только в чем? Учен. В длительности. Учит. В этой молитве ноты по длительности какие? Учен. Четверти, полунота и целая. Учит. А ноты, написанные Васей, как мы назовем? Ученики. Целая, половинная, четверть и восьмая. Учит. Вот, если мы так будем называть ноты, то это мы различаем только что? Ученики. Длительность. Учит. Да, только длительность. Но мы знаем, что звуки различаются еще и по высоте, а потому нам нужно научиться ноты писать и по высоте. (Учитель поет второе „Господи, помилуй“ с ритмическим счетом на „Го“ 2 удара, на „спо-ди“ по 1 удару, на „по“ и „ми“ по 2 удара и на „луй“ 4 удара. Ученики с такой же точностью повторят). Учит. Скажите, какой длительности эти звуки? (Ученики называют). Учит. А по высоте различаются здесь звуки? Учен. Различаются. Учит. Укажите, на каких слогах? Учен. На слогах „по и ми“ звуки выделяются – они выше других. Учит. Я запишу эти звуки нотами. (Пишет только ритмическое значение этих нот). Когда вы смотрите на эти ноты, то различаете их только в чем? Учен. В длительности. Учит. Хорошо. Но звуки этого „Господи, помилуй“ различались и по высоте; а у нас видна высота записанных нот? Учен. Нет. Учит. Да, не видна; а нужно уметь писать ноты так, чтобы видна была и высота их звуков. Вот люди и придумали дать место для всякого звука, какой бы он высоты ни был. А для этого ноты нужно записывать на особой нотной бумаге. (Показывает всему классу нотную бумагу; если классная доска разграфлена нотным станом, то и классную доску, а если нет, то тут же нужно разграфить аккуратно при помощи шнура, намазанного мелом).

Учит. По сколько тут линий вместе? Учен. По пять. Учит. Считать эти линии нужно снизу вверх – так: 1-я 2-я… Антоша! Откуда мы будем считать линии? Учен. Снизу вверх. Учит. Вот ноты и пишутся на линиях так. (Пишет на линиях целые ноты). Но у нас есть между пятью линиями пустые места, – они называются промежутками. Как они называются? Ученики. Промежутками. Учит. Сколько таких промежутков? Сосчитайте! Учен. Четыре промежутка. Учит. Так ноты еще пишутся и между линиями, в промежутках. (Пишет ноты в промежутках линий). Учит. Саша! Расскажи же, где пишутся ноты? Учен. Ноты пишутся на линиях и между линиями. Учит. Да, ноты пишутся на линиях и между линиями в таком порядке. (Учитель пишет через весь нотный стан целые ноты). Учит. Если мы посмотрим на эти ноты, то будем видеть, что эта нота выше этой, а эта ниже этой? (Учитель сравнивает любые ноты). Ученики. Видно. Учит. Если одна нота выше другой, то и звук ее выше. Итак, по высоте ноты размещаются на пяти линиях и в промежутках их. Каждой ноте, сообразно ее высоте, мы даем определенное место, как бы заключаем ее в станок. А потому, и пять линий с промежутками называются нотным станком, или просто – нотным станом. Митя! скажи, что называется нотным станом? Учен. Нотным станом называется пять линий с промежутками, на которых пишутся ноты.

Урок заканчивается письмом нот на нотном стане.

Скрипичный ключ „Соль“

Из прошлых уроков, дети, мы узнали названия нот по длительности. Теперь нам нужно изучить названия нот и по высоте. Звуков, различных по высоте, очень много. (Учитель на клавиатурном инструменте или на скрипке показывает ряд звуков), и дать каждому из них особое имя было бы трудно. Вот и дали названия только семи следующим звукам: до, ре, ми, фа, соль, ля, си. Остальные звуки будут повторяться такими же названиями. (Учитель пишет на доске в порядке названия нот). Прочитайте все сначала и обратно. (Ученики читают несколько раз). Учит. В таком порядке они следуют один за другим снизу вверх и обратно – сверху вниз, и люди обычно говорят, что звук „ре“ выше „до“, „ми“ выше „ре“ и т.д. и наоборот. Но нам нужно записать эти звуки на нотном стане. Можем ли мы сказать, что нота „до“ пусть стоит на этой линии, а „ре“ будет стоять выше этой линии и т.д.? (Учитель произвольно указывает место для нот). Нет. Для этого нужно указать точно, раз навсегда, место для каждой ноты, чтобы все поющие люди могли читать ноты по их высоте. Вот для этого придумали условный знак, который точно укажет место для каждой ноты. Этот знак называется ключом. Пишется он так. (Учитель пишет на доске скрипичный ключ). Как называется этот знак? Ученики. Ключом. Учит. Пишется он в начале нотного стана и открывает место для каждой ноты. Этот ключ имеет название „соль“ и пишется так, чтобы последнее закругление обнимало вторую линию. Повторите, как этот ключ называется? Учен. Соль. Учит. Где он пишется? Учен. В начале нотного стана на второй линии. Учит. Вот он точно указал и место для ноты „соль“ на которой линии? Учен. На второй. Учит. Запишем ноту „соль“. (Пишет). Учит. Которая по счету нота „соль“? Учен. Пятая. Учит. Если мы знаем, что пятая нота „соль“ стоит на второй линии, то можем ли мы рассчитать, где пишутся ноты „до“, „ре“, „ми“ и т.д.? Учен. Можем. (Идет расчет места для каждой ноты).

В заключение урока дети учатся писать ключ „соль“⁹⁷.

Д. Ф. С.

На украинские легенды и вирши о жизни первых людей после изгнания их из рая и о „рукописании“ Адамовом наиболее сильное влияние оказал тот же апокриф – „Слово о исповедании Евине“, под влиянием которого составились и легенды о грехопадении первых людей и изгнании их из рая. По изгнании из рая, – говорится в апокрифе, – Адам и Ева сели против него и, приникнувши к земле, стали плакать – и плакали 7 дней (по другой редакции – 15 дней). – „Изнемогла душа моя от голода, – сказала Ева: – пойдем, поищем снедного“. Встали они, обошли всю землю – и не нашли ничего снедного; возвратились к Эдему и опять начали плакать: „Раю мой, раю, пресветлый раю, – взывал Адам, – красота неизреченная! меня ради сотворен есть, а Евы ради затворен есть; Милостиве, помилуй мя падшего!“ Тогда Господь умилосердился и послал ангела Иоиля, который отделил им седьмую часть рая. Адам и Ева поели сначала плода терновного. Явился архангел Михаил, принес пшеницы и меду и стал наставлять Адама на дела ручная. Потом изгнал из рая всех животных, зверей, гадов и птиц и предал их Адаму, который нарек им всем имена. Адам начал обрабатывать землю. Пришел диавол и сказал: „Земля моя, а Божьи небеса и рай. Если хочешь быть моим, то обрабатывай землю; если же хочешь быть Божиим, то иди в рай“. Адам возразил: „Божьи небеса и земля и конец ея вселенныя“ (вся вселенная). – „Запиши ми рукописание, – сказал диавол, – тогда позволю тебе обрабатывать землю (и не давал ему отойти), и тогда будешь моим“. Адам сказал: „Чья земля, того и я и дети мои“. Обрадовался диавол и сказал: „Запиши мне все то, что ты сейчас сказал“. Адам взял „плечя“, написал „рукописание“ и сказал: „А инде писано во святом писании“. Адам жил в раю, славя Бога с архангелами и ангелами во свете немерцающем; когда же он был изгнан из рая за преступление, то не знал еще того, что ночь и день прежде него сотворены Богом. Сел он „прямо раю“ и начал плакать „по райскому житии“. Наступила ночь, спустилась на землю тьма. И возопил Адам говоря: „Горе мне, преступившему Божию заповедь, изгнану из светлого райского жития пресветлого немерцающего света. Свет мой пресветлый, – продолжал он плача и рыдая: – уже не узрю сияния твоего и немерцающего света, ни красоты райския ни вижу. Господи, помилуй мя падшего“. Пришел к нему диавол и спрашивает: „Чего ты стонешь и рыдаешь?“ Адам отвечал: „Света ради пресветлого, скрывшегося мене ради“. Диавол сказал ему: „Аз ти дам свет, запишися ми рукописанием и род свой и чада“. Адам „света ради“ дал диаволу рукописание, в котором написал так: „Чей есть свет, того аз и чада мои“. И пришел день, и воссиял свет по всей вселенной. Диавол же взял рукописание Адамово и скрыл его в Иордане под камнем на том месте, где впоследствии крестился Христос⁹⁹.

Сетования Адама о потерянном рае породили целую семью украинских виршей и русских духовных стихов, известных под заглавием: „Плач Адама“. Ничего особенно оригинального как эти вирши, так и духовные стихи не представляют из себя и местами буквально повторяют друг друга и отдельные выражения апокрифа – „Слово о исповедании Евине“. В общем же они являются простым распространением следующих стихов из церковных песнопений Сыропустной недели: „Изгнан бысть Адам из рая снедию, тем же и седя прямо сего рыдаше, стеня умилительным гласом, и глаголаше: увы мне, что пострадал окаянный аз! едину заповедь преступих Владычню, и благих всяческих лишихся. Раю светлейший, мене ради насажденный быв и Евы ради затворенный!..“ Поэтические картины церковных песнопений в виршах дополнены соответствующими благочестивыми размышлениями о суетности человеческих стремлений к земной славе и земному богатству и завершаются в некоторых из них возвращением Иисусом Христом падшего Адама в рай. Строй виршей – церковный¹⁰⁰. Последнее обстоятельство – надо полагать – объясняется тем, что многие из распеваемых в настоящее время слепцами псальм и духовных стихов составлены южно-русскими писателями конца XVII и начала XVIII в.: Лазарем Барановичем, св. Димитрием Ростовским, Иоанном Максимовичем и др. Так, напр., относительно Лазаря Барановича, архиеп. Черниговского, в исследовании о его трудах прямо говорится, что он, „отвращая народ от мирских песен и поучая, дабы песни мира оставляли, вместо же их хвалу Богу и Богоматери воздавали, многие песни обратил на божественные и, без сомнения, в народ передавал. Хотя согласие было мирских песен, но текст сочинял божественный, дабы при случаях, вместо пустошных, божественные словеса были петы, и добромыслие в сердцах вкоренялось“¹⁰¹.

Другие украинские вирши отличаются совсем уже народным характером и, наряду с плачем Адама, отводят также место изображению самой жизни первых людей вскоре после изгнания их из рая. Такова „Пiсьня об Адамi i Евi“, помещенная П.П. Чубинским в „Трудах Этнографически-статистической Экспедиции в западно-русский край“ (т. I, стр. 147–148):

Сиди́т Ада́м про́сто ра́я

I наготу́ покрива́е.

„– А ти, Ево, не смути́ся,

„I до ме́не оберни́ся,

„Прошу́ я тебе!“

Господь Адаму говоря́ше:

„Де-жь ти, Ада́ме, живе́шь?“

„ – Осьде – в ку́тку,

„Ох, мiй сму́тку,

„I з Евою молодо́ю

„Тíшу бiду́ сво́ю“.

За́повiдi не храни́в,

… … … сотвори́в.

„ – О, бачь, Ево,

„Смутна́ же́но,

„Було́ жить, не грiши́ть;

„Вибача́й же тепе́рь.

„Лу́чче було́ в раю́ жить,

„Соло́дкi я́блуки во рту имiть.

„Тепе́рь тре́ба працюва́ти,

„Щоб кова́лок хлiба ма́ти

„До са́моi сме́рти“.

Зача́в Адам розмышля́ть:

„Як бы нам хлiба доста́ть:

„Укопа́ть я не вмiю

„I не зна́ю, що посiю,

„Бо не ма́ю чого́“.

Янгол к йому́ яви́вся:

„ – Iди́, Ада́ме, поучи́ся,

„Вiзьми́ за́ступ та нагни́ся,

„Копа́й зе́млю, потруди́ся,

„Та поба́чиш, що тобi вро́дить“.

Про́клята Ева i змiя́,

Шо велiли ви́йти iз рая́,

I по пу́щi блуди́ти,

I в сирiй землi жи́ти

По коне́ц вiку́¹⁰².

Легенды на „Плаче Адама“ почти не останавливаются, зато гораздо подробнее говорят о жизни первых людей после их изгнания из рая и о „рукописании“, данном Адамом дьяволу. По легенде, записанной в г. Купянске, изгнанные из рая прародители сели против райских дверей и горько оплакивали свое прегрешение и минувшее блаженство. К сознанию о горестной утрате примешивалось опасение за самую жизнь свою, боязнь смерти. Поставленный на страже у дверей рая ангел слышал рыдания Адама и Евы, видел их страх; сжалился он над плачевною участию первых людей и сказал Богу об их печальном состоянии. Бог, не желая допустить Адама и Еву до полного отчаяния, велел ангелу сказать им, чтобы они взяли у райского порога земли, омоченной их слезами, и эту землю посеяли. Там, где посеял Адам, выросла из слез его, смешанных с землею, пшеница, а где посеяла Ева, там выросла конопля. Таким образом первые люди получили хлеб и платье¹⁰³.

В легенде, записанной в с. Хомутинцах, рассказывается следующее о начале земледелия и вместе о сотворении коня. – Рассердился Адам, что Господь изгнал его из рая. Копает землю да и не говорит: „Господи, помоги!“ А черт и рад тому. И вот, что́ Адам вскопает за день, черт ночью и попереворачивает снова вверх травою. Адам копает на другом поле, думая, что поле в том виновато; копает да и копает, а утром глянет – поле опять зеленеет травою, как будто оно и не было вскопано. Бился он, бедный, побивался, а затем вздохнул к Господу Богу да и говорит: „Господи Боже, допомоги мне!“ И как он сказал это, так та земля, которую он копал, и зачернела полосою. Помолился Адам Богу и начал засевать. Когда засеял, то запрягся сам в борону и волочит. И так-то ему тяжело ту борону тянуть, а черт сидит сзади на бороне да и смеется. Посмотрел на все это Господь и говорит Своему ангелу: „Видишь, – говорит, – того черта, что́ на Адамовой бороне?“ – „Вижу“, отвечает ангел. – „Поди же, – говорит, – да сделай из того черта лошадь для Адама“. Ангел и пошел, да как закинет на черта оброт, так из него и стала лошадь. Тогда ангел говорит Адаму: „Распрягайся, человече, да запрягай коня: Господь дает тебе скотину“¹⁰⁴.

Легенда, записанная в Купянском уезде, повествует, что когда диавол из зависти соблазнил первых людей на грех, то, изгоняя их из рая, Бог дал Адаму деревянную лопатку и велел ему копать землю и сеять хлеб, а Еве дал гребень и веретено, чтобы пряла. Адам начал копать землю. Является диавол и говорит: „Не смей копать земли! она – не Богова, а моя: я достал ее с морского дна. Разве дашь мне что-нибудь, тогда позволю копать“. – „Что же я тебе дам, – говорит Адам, – когда у меня самого нет ничего?“ Диавол сказал: „Пусть будет так: пока живет человек, он – Божий, а когда умрет – мой“. Адам согласился. Тогда диавол отрезал у Адама кончик мизинца и бросил его на камень, – кончик увяз глубоко в камень. Диавол бросил тот камень в реку Иордан и произнес заклятие: „Пока не вынырнет этот камень из воды, до тех пор умершие люди будут мои. А вынырнет он только тогда, когда на земле явится такой человек, который трижды родится и трижды будет креститься!“ И вот, когда Иисус Христос крестился в Иордане, камень всплыл наверх, вынырнул, потому что Иисус Христос и был Тот Человек, Который трижды родился – от Бога Отца предвечно, от Девы Марии во плоти и из гроба и трижды крестился – по закону Моисееву, в реке Иордане и на кресте. С этих пор умершие люди стали Божиими¹⁰⁵.

В сл. Ново-Николаевке, Купянского у., записан следующий вариант этой легенды. После спора Адама с диаволом за землю, они стали делить народ. Адам еще не видел, как люди умирают, и не знал, что все потомки его должны умереть; поэтому, диавол обманул его легко, сказавши, что уступает Адаму живых людей, а себе берет мертвых. Вот и заключили они между собою такое условие и написали о том рукописание. Адам, вместо подписи, приложил к камню свою руку; она отпечаталась на камне, и диавол бросил этот камень в реку Иордан. С того времени, как было сделано рукописание, стал народ умирать, и все умершие стали попадать к диаволу в ад: и грешные, и праведные, и преподобные. – Раз идет Господь по земле и с Ним св. ап. Петр, а навстречу едет, сидя важно в колеснице, диавол. Господь и говорит ап. Петру: „Пойди, спроси диавола, кто выведет умерших людей из ада“. На вопрос Петра диавол ответил: „Тот исхитит их из рук моих и выведет из ада, кто три раза родится и во Иордане крестится“. Тогда Спаситель пошел на реку Иордан к Иоанну, крестился от него, стоя на камне, и стер с камня Адамову печать¹⁰⁶.

Легенда, записанная в Радомысльском уезде, повествует о жизни первых людей после их изгнания из рая и в особенности о рождении у Адама и Евы первых детей и об убиении Каином Авеля в высшей степени наивно и своеобразно. Когда Бог изгнал Адама и Еву из рая, они сели в лесу да и плачут – не знают, что́ делать. Господь послал к ним ангела, который дал Адаму горсть ржи и заступ и говорит: „Возьми, вскопай клочок земли да посей эту рожь, – так и будет у тебя хлеб“. А Еве дал горсть конопляного семени и говорит: „Вот тебе – посей, – из этого будет вам платье; а когда Бог даст, что от той Жены, Которая сотворена Богом из цветка, родится Сын Божий, то Он вас снова введет в рай“. Вот посеяли они и сели отдохнуть. А тот ангел, который их соблазнил в раю, оборотился в самого старшего ангела да и говорит: „Вы уже посеяли себе такое, чтобы были у вас и хлеб и платье; однако нет у вас такого, чтобы вы не умерли. Вы возьмите да сойдитесь вместе „одно с другим“, и тогда от Евы родится сын; этот сын выпросит у Сына Божия (Который родится от Жены, сотворенной из цветка), чтобы снова ввел вас в рай“. А Ева говорит: „Да мы не знаем, как это сойтись вместе? Ведь мы же и теперь вместе“. Вот тот ангел, как показал Еве, так у нее и родился сын Каин. Каин сильно не любил Адама: он знал, что его отец – тот ангел, которого Бог низвергнул с неба.

Послал однажды Адам Каина сеять рожь, а Ева и говорит Адаму: „Совокупимся, – может быть, я приведу дочку, чтобы сеяла конопли“. И родила Ева Авеля. Когда Авель вырос, его послали пасти овец, а Каин понес ему обедать, да взял и съел тот обед. Когда Авель вернулся домой, то сказал Адаму, что он еще не обедал. Адам взял да и побил Каина. Каин рассердился на Авеля и убил его, а Бог за это убил громом Каина¹⁰⁷.

Наконец, есть в нашем распоряжении и еще одна довольно оригинальная легенда о жизни первых людей после их грехопадения. Легенда эта записана в сл. Кабаньей, Купянского у., причем в ней Адам представляется первым монахом и не только изобретателем письменности, но даже и первым писателем.

По изгнании из рая Адам прожил много лет в уединении, не имея никаких сношений с Евою: „Адам при древи живяше, монахом хвалу воздаваше, припивы ангелам складаше во славу Духу Святому“. Он писал божественные песни, писал псалмы и разные листки из истории. Сидел он под деревом за маленьким столиком и писал также монашеские песни; написал он 43 „а́спидьских (?) пса́льми“. – Говорят также, будто Адамом написаны три книги: 1) „Книга к добру“, 2) „Книга наставления на путь“ и 3) „Книга обращения ко Господу“. За сочинение этих трех книг Господь даровал Адаму вечную жизнь¹⁰⁸.

Ни сказания о монашестве Адама, ни сказания об изобретении им письменности и его „писательстве“ нет в славянских апокрифах. Первое могло явиться плодом домысла народного: Адам искренно каялся в своем грехе; отсюда недалеко уже до мысли о монашестве его хотя бы на склоне жизни. Что же касается второго сказания, то оно могло легко проникнуть в украинские легенды путем устной передачи от талмудистов, у которых существует сказание, будто Адам написал 91 псалом.

Г. Булашев

а) О колокольном звоне в России

Наш маститый исследователь русского церковного пения Стефан Васильевич Смоленский недавно напечатал интересную статью под вышеприведенным заглавием, приглашая музыкантов не жалеть времени на изучение этого, пока еще таинственного, как и наши родные песни и наши старинные знаменные распевы, отдела нашего искусства. Приводим небольшое извлечение из этой статьи.

„Есть у нас на Руси особое искусство, на которое мы почти не обращаем внимания, – это колокольный звон. В колокольнях большого состава, с несколькими большими колоколами, звонят несколько человек – звонарей. Этот звон всегда представляет собою лишь громогласнейшую бестолковщину, в которой теряются подробности звона мелодического и ритмического. Известно, что языки больших колоколов не меняют скорости своего качания по самой простой причине: они тяжелы и подчинены законам маятника. Поэтому, одновременный звон в 4–5 таких колоколов производит только ритмический разнобой и помеху для звонаря-художника. Художественный звон возможен лишь на малых колокольнях, где все колокола подчинены воле одного звонаря.

„Но есть прелесть и в большом, массовом звоне. Правда, вблизи, эта оглушительная сила бывает иногда даже и несносна. Но нет тех слов и красок речи, которыми можно было бы изобразить, напр., величественный пасхальный звон в Московском Кремле. Здесь, в самом сердце, в самом „святое святых России“, тысячная толпа ждет первого полночного удара в огромный колокол „Ивана Великого“. Надо быть в Москве у соборов, чтобы самому испытать величие этого ожидания. Тысячную толпу не слыхать, – она совершенно смолкла. Молчит и вся Москва. Но вот раздается первый удар необычайно мягкий, негромкий (контра Ля) на Ивановской колокольне. Он дает сигнал всей Москве. Через 5–6 секунд уже ударили все „сорок-сороков“, и загорелись иллюминации всех колоколен. Загораются и свечи тысячной толпы у Кремлевских соборов. Гудит мягкий басовый звук, вдруг сменяющийся торжественным звоном. Звонят „во вся тяжкая и во вся кампаны“, звонят с необычайною силою звука. В этой силе исчезает все: и начавшаяся пушечная пальба, и пение хоров в появившихся крестных ходах, и вздохи волнующейся массы тысячей. Только и слышен один звон, видны разом море свечей и как бы огненные змеи, движущиеся между свечами многотысячной толпы. Этих движущихся огневых потоков разом шесть… И над всей этой чудной картиной – звон, да ведь какой! Звон оглушительный, властный, сущее торжество!.. Невольно вспоминаю, как взволновал меня однажды встретившийся в эту минуту незабвенный Ив. Фед. Горбунов. Я слыхал и прежде, что великий артист-народник приезжал в Москву к этому дню будто бы чуть не каждый год, чтобы насладиться величественною русскою красотою. На этот раз Ив. Федорович стоял, наклонив голову, и сильно волновался, по лицу его текли слезы, и он нервно крестился… „Замолчите!“ – нервно крикнул он на каких-то соседей, осмелившихся заговорить между собою в такую истинно-торжественную минуту… Но крестные ходы уже прошли.

Малый, голосистый „Ясак“, у алтаря Успенского собора, уже прозвонил „конец“, и Иван Великий сразу умолк. Тянущийся звук больших колоколов сразу наполняет соборную площадку несравненными аккордами, с мощными переливающимися модуляциями в целых роях призвуков и отзвуков. Это продолжается 1–½ минуты. Слышать этот мощный, таинственный гимн можно только в Москве и только в тихую, теплую пасхальную полночь.

Но совсем иное впечатление от массового звона получается издали. За городом слышится совсем особая музыка, несравнимая ни с чем и только встречаемая на лоне природы. Чуткие люди живо чувствуют таинственную красоту тишины, напр., в хвойном лесу, когда они вслушиваются в тихий шум между вершинами сосен и елей… Лес шумит, лес дышит, лес говорит в этой величественной тишине. Колокольный звон, слушаемый издали, за городом, – это целая симфония, это колоссальная Эолова арфа, дающая самые восхитительные впечатления. Я слышал несколько раз эти симфонии, напр., на берегу Волги, в 3–4-х верстах выше Нижнего Новгорода, на Воробьевых горах, под Москвой; хорош был звук на Ильменском озере от звона Новгорода Великого, посылавшего по Волхову мощный стон множества своих колоколен. Я слышал и чудесный орган Ростова Великого, обладающего несравненною звонницею; здесь – созвучные, подобранные, большие колокола; на озере от них – „звон в небе“, который, кажется, только и можно сравнить с торжественным величием северного сияния.

Такую музыку можно слышать только в России. Наши русские колокола, особенно же старые, XVI–XVII века, считаются самыми большими, самыми звучными в мире. У нас – множество колоколен, – у нас и простор для такой музыки. В час летней всенощной смолкает шумливая рабочая суета, и колокольная музыка тихо играет в небе, давая красоту акустических явлений высшего порядка. Эту музыку можно слышать во множестве мест нашей необъятной России. „В лесах“ и на берегу озера, или вдоль реки в каждый тихий вечер можно насладиться симфонией соснового бора и звона в отдаленном ските.

Нет слов, которыми можно было бы изобразить музыку, когда звон „сорока сороков“ Московских колоколен обращается в тихий гимн, отдаленно слышный на Воробьевых горах. Вид Москвы при заходящем солнце сменяется быстро новыми красками от света июньского полнолуния. Огневые отблески от окон и золоченых крестов постоянно переменяются в своем появлении то тут, то там. Вечер тухнет, тишина охватывает, и невольно смотрятся последние дневные краски. Вскоре мягкий зеленый оттенок проявит с востока белые стены далеких домов, золотые огоньки сменяются тихо светящими серебряными отблесками от тех же крестов. И при такой красоте, при этой тишине – музыка, – какая-то особая, упоительная музыка… И лес шумит, и Москва вздыхает – молится что ли, отходя ко сну, или думу думает!

В Ростове Великом нет такого огромного величия. Ростов, не только пред Москвой, но и в сравнении с прелестным Ярославлем – чуть не малая деревушка. Но Ростов стоит на берегу большого озера, а старую соборную звонницу выстроил преостроумный акустик митрополит Иона III Сысоевич (1652–1691 г.). Этот удивительный художник догадался выстроить вместо высокой колокольни широкую „звонницу“ и снабдить ее колоколами, выстроенными по камертону¹⁰⁹. Он же, Иона, сочинил и музыку нескольких звонов для такого оригинального инструмента, указав делать crescendo, diminuendo, указав модуляции с помощью звона то с тем, то с другим большим колоколом. Поэтому, здесь есть ускорение и замедление в звонах. Поэтому, нет в Ростове до сих пор бестолкового звона „во все“, а исполняют, как „по-писанному“ старый „Сысоевский звон“, „Акимовский звон“, „Дашковский“, „Егорьевский звон“ и разные будничные звоны. Недавно сочинили еще „Ионафановский звон“ и, как говорили мне, восстановили музыкальную запись всех старых и новых звонов. И недавно, здесь же, нашелся „второй Иона“, акустик по колокольной части – о. А.А. Израилев, приведший в порядок не только Ростовские звоны, но и акустику новых колоколов при их литье на заводах¹¹⁰. Камертоны о. Израилева известны, кажется, всей России.

Ростовская звонница есть одна из красот необыкновенно интересного Ростовского Кремля. Она вполне замечательна, и как умная старина, и как художественное изобретение. Здесь 13 колоколов, между которыми имеются две громадины в 2 и 1 тысячи пудов; это две тоники звонов, Це-дур Э-молль, – „Сысой“ и „Полиелей“. По ритму качания их языков производятся художественные Ростовские, мажорные и минорные, звоны с разными изменениями скорости и силы ударов в такие колокола. Звоны разнообразятся всякими узорами, которые вызваниваются малыми колоколами, но эти дробные узоры всегда согласованы с ритмом одного из консонирующих им наибольших колоколов. От такого чередования групп происходит то усиление Це-дур и его доминант-аккорда, то господство Е-молль, то появление из обер-тонов А-моль с его доминантою… Интерференции звуков (т.е. перебои тянущихся и колокольных гулов, – battements) и производные обер-тоны дают вдали от колокольни массу новых эффектов. Нетрудно понять, сколько живости придается звонам с помощью не только оттенков исполнения, но и ритмических комбинаций всякого рода. Праздничные звоны в Ростове более сановиты, медленны; будничные звоны гораздо быстрее от участия только меньших колоколов.

Но нужно отъехать с версту от Ростова по озеру и послушать звон оттуда, в тихую погоду, чтобы понять, что получается из Ростовских звонов издали. Гармонии тянутся долго, то замирая, то усиливаясь; интерференция звуковых волн дает как бы вздохи звона, делает слышными то мажорный аккорд, то минорный, – и в воздухе как бы раздается торжественный хорал необычайно мягких, протяжных аккордов. Они меняются совершенно неожиданно и из производных звуков (обер-тоны) составляются какие-то чудные сочетания, переполняющие душу полным восторгом. Это – именно „неземная музыка“, и не знаю я, есть ли еще в России что-либо сходное со звонами в Ростове Великом.

Но самые лучшие звоны, артистические – в монастырях и особенно в подмосковных уездных городах. Есть отличные звонари и в Поволжье. Здесь можно часто слышать много оригинального в фигурациях и в ритмических приемах. Главным образом – это звоны малых церквей, производимые одним звонарем¹¹¹. Хороши звоны и двух звонарей. Из них один, ударяя в большой колокол качающимся языком, дает звону „basso ostinato“ и в то же время одинаковую скорость звона. Но звоны меньшие – куда лучше. В коренной Руси очень часто случается встретить виртуозов-звонарей, талант которых родит иной раз самые удивительные ритмические и мелодические экспромты. В этой же Руси выработались и типы разных звонов, напр., постных, позывных, похоронных, встречных, проводных, будничных, праздничных и т.п. Это – традиционные формы, в содержание которых, однако, вкладываются исполнителями иногда сущие вдохновения – вполне свободное творчество. Мне случалось наблюдать у талантливых звонарей точно размеренные объемы частей, разработку тем и даже, так сказать, оркестровые эффекты. Однажды мне случилось услышать в „разработке“ звона неожиданно введенное контрапунктическое „увеличение“ темы, не говоря уже о частичном ее использовании. В другой раз звонарь, в середине быстрого звона, вдруг ввел неожиданную тему, изменив ритм и начав „Andante“. (Здесь у С.В. Смоленского вставлена нотная строка). „Такая тема, к моему полному изумлению, была затем повторена в подходящем месте в мажорном тоне и вновь повторена в первом виде при „возвращении“.

Талантливых звонарей у нас – сотни. Все они передают, по преданию, давние, конечно, сочинения весьма многих художников старобытной России и прибавляют к ним свои вдохновения. Бывают и истовые любители, кровные русаки. Мне вспоминается рассказ о каком-то солдатике, изумившем болгар мастерством звона в присланные из России колокола. Совершенно бестолковый звон у св. Краль в Болгарской Софии возмутил этого артиста, и он, неожиданно для себя, вдруг дал в болгарской столице „колокольный концерт“… Но тут же и сказалась „история“. Хотя впечатление было, очевидно, очень сильное, но оно не пробрало звонарей-болгар до сути колокольного искусства. И до сих пор в Болгарии нет хороших звонов. Впрочем, и удивляться нечему. Ведь у болгар колокола появились всего четверть века тому назад, а у нас колокольному звону уже несколько сот лет. Понятно, что церковный звон давно стал у нас народным искусством. Именно на эту самобытную часть художественного русского мышления мне хотелось бы обратить внимание русских музыкантов. Здесь видны и чувствуются родные красоты и свои, русские формы.

Если археология музыкального искусства имеет практические цели, если проявления творчества народных художников обязывают нас вниманием к формам их вдохновений, то отчего же не оказать внимания к церковному звону? В нем ведь, несомненно, имеются налицо все составные данные музыкального искусства и могут найтись особенности, может быть, даже и поучительные. Давно ли наши несравненные народные песни пренебрежительно назывались „подлыми“, а наши древнезнаменные распевы даже и „волчьим воем“? Отчего не предположить, что по части малых форм, по части бойких ритмов и фигураций наши колокольные звоны, пожалуй, откроют что-либо новое любознательным русским „музикусам“?

„Полагаю, что музыканты не потеряют времени и не пожалеют, если надумают вникнуть в русский колокольный звон. Это такой же отдел нашего искусства, и таинственный пока, как и наши народные песни и, особенно, наши старинные знаменные напевы. При всем порыве наших музыкантов к использованию заветов русской мелодической и ритмической старины, указываемые кладези народной мудрости, остроумия, глубокого чувства далеко еще не разгаданы, хотя бы в области своей художественной свободы. Вообще, наша „музыка будущего“ имеет источники своей мощи именно здесь, в своих началах, в своей дороге, в своих идеалах, давно обдуманных для нас простыми певцами, дьячками и звонарями. Простоту эту легко почувствовать, мудрено уловить и еще труднее объяснить в своей совокупности. Но мы, несомненно, близки уже к пониманию незаменимой поучительности для нас именно народных искусств. Не отрицаясь от всего созданного гениями для музыкального искусства вообще, мы должны быть у себя дома, должны быть русскими. Если мы постараемся сделаться ими как можно скорее, то, конечно, мы не раскаемся. Мы только удивимся нашей мощи, нашему неисчерпаемому богатству в имеющихся наследствах и откроем дороги блестящему русскому будущему“ (Русск. Музык. Газ. №№ 9–10).

b) „Даросушительница“

Это – новый прибор. Мысль о нем многим иереям западала в голову, когда в Чистый четверг, на Страстной неделе, приходилось часами стоять над углями „на илинфах“… Оттуда несло жаром, жгло руки, болела спина и шея от усталости и напряжения…

Но вот г. Милованов воплотил мысль многих и создал небольшой металлический прибор, где автоматически происходит то, из-за чего столько хлопот и беспокойства иерею, задержка богослужения и т.п. неудобства. Теперь этому конец. В новом приборе, „даросушительнице“, на золоченой тончайшей сеточке идеально иссушивается св. Причастие, без опасности подгореть и проч. случайностей. Прибор этот мы испытали 19 апреля 1907г. Во время причастна и чтения молитв пред причащением частицы св. Агнца, напоенные на дискосе, осторожно были сложены в даросушительницу, и, пока приобщено было 80 чел. говельщиков, все уже было готово: частицы были совершенно сухи.

Не описывая подробно этого прекрасного прибора, патентованного г. Миловановым, я решил оповестить собратьев по сану, усиленно рекомендуя приобретать даросушительницу. По бедности прихода, я смог выписать от него самую дешевую – в 16 р. 50 к.; с пересылкой по почте она обошлась 18 р. Но кто побогаче, выписывайте в 25 р., с изображением Тайной Вечери. Присланная нам даросушительница простая, высеребреная под мат. Это – гладкий цилиндр на постаменте, увенчанный куполом. Все в нем отлично приспособлено для того великого дела, которое он обслуживает. Все изящно и вместе с тем канонично. Можно предсказать блестящую будущность этому прибору. Снабженный постоянной вентиляцией, он с успехом заменит со временем дарохранительницу (Таврич. Церк.-Общ. Вестник №15).

Больши сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя (Ин.15:13).

В последнее время в газетах стали появляться заметки и обращения о пожертвованиях на сооружение памятников на местах упокоения братьев наших, полегших костьми на Дальнем Востоке в последнюю войну, и о необходимости надлежащего ухода за могилами их. Много, много дум, много чувств поднимается в душе при чтении этих заметок и обращений, и душа болит, сердце обливается кровью, когда вспоминаешь, что было, что пережилось, перечувствовалось за время этой ужасной войны. Одно начало войны чего стоит… Неслыханно дерзкий, нахальный, оскорбительный первый вызывающий удар со стороны врага до глубины души потряс русских людей, причинил невыносимо жгучую боль. Высочайший манифест краткий, по-видимому, спокойный, но не проникнутый тем воодушевлением, которым дышали царские манифесты прежних времен, когда у всего русского народа, без изъятия, было одно сердце с Царем, не унимал боли и тревоги, а как бы предвещал еще большее, еще горшее… Затем пошли Тюренчен, Вафангоу, Ляоян, Мукден, Порт-Артур и… Цусима. Господи! кто и теперь может без слез, без стонов вспомнить эти места, эти потрясающие моменты? Кажется, пройдут десятки лет, а скорбь, горе, тяжесть не улягутся, не остынут у нас… Да, пережилось много, – на века станет! Думалось бы, что в душе всех и каждого тяжело отзывалось то, что происходило там, где родные наши заливали кровью своею чужую страну, но… в том-то и дело, что – не всех и не каждого… И когда вспомнишь об этом, когда подумаешь о том, что делалось у нас, – краска стыда покрывает лицо, огнем жжет, и чувствуется вся тяжесть позора, которого, кажется, еще никогда и никто не переживал. Пишущему эти строки живо припоминаются эти ужасные минуты, когда известия о Тюренчене, Вафангоу, Ляояне вызывали бешеный восторг наших безумцев, которые с распалившимися глазами, с пеной у рта, с каким-то диавольским злорадством приносили роковые вести и крики: „Чем хуже, тем лучше!“ Эти клики и сейчас звенят в ушах, и сейчас волнуют душу. С безумною радостью сообщали они и о тех „русских“ людях, которые посылали телеграммы японскому микадо с приветствиями и пожеланиями дальнейших побед над Россией. Все это вспоминается, и думаешь: правда ли это, не ужасный ли сон все это?.. О, если бы только сон!..

Но все это миновало, все то прошло. И слава Богу, что прошло! Быть может, хоть теперь пора одуматься, дать себе отчет в том, что происходило там, где лилась русская кровь, и что делали мы здесь, дома, на родине. Как отрадно было бы думать, что призыв увековечить память братьев наших сооружением святынь на местах их вечного упокоения и есть начало этой новой поры, что это новый луч в сознании русского общества! Дал бы Господь, чтобы этот луч озарил всю Русскую землю и засиял ярким солнцем в душах всех без исключения… От того, что было, и что есть в далекой Манчжурии и Японии, как-то невольно переносится мысль в другие времена, в другие места, столь же достопримечательные, столь же для нас дорогие и священные, – места Севастополя, знаменитого Братского кладбища возле него. Кто был там, тот никогда не забудет тех чувств, которые он испытывал: это – чувства глубокого благоговения, священного трепета пред великой национальной святыней. Пред вами не могилы, не гробницы, а целые пещеры, из которых каждая покоит в недрах своих не десятки, а сотни мучеников и родных наших страдальцев, проливших кровь свою, сложивших кости свои за святую веру, за родную землю, за славу отечества. Пред вами святой храм, как бы венчающий собою эту великую общую могилу. Простой по своему внешнему устройству, имеющий вид огромного конусообразного намогильного памятника, осененного крестом, он производит неизгладимое впечатление этою своею простотою, своею основательностью и крепостью, как бы напоминающими нам о том, как велика, основательна и крепка была вера и сила тех, чьи могилы осеняет этот прекрасный храм. Еще глубже вы испытываете чувство благоговения к этому священному для каждого русского сердца месту, когда войдете внутрь храма и увидите множество прекрасных св. икон и рядом с ними целые синодики севастопольских героев, имена которых начертаны здесь на мраморных досках, украшающих все стены храма. Сколько святых чувств, глубоких дум, великих воспоминаний о минувших судьбах нашей родной земли будит все это!.. Да, Братское кладбище вблизи Севастополя – это своего рода Лавра нашего Киева, где должен был бы побывать каждый истинно русский человек. Все здесь так много говорит русскому сердцу, что не посетить этого священного места – грешно. Но как ни величественно Братское кладбище, а нам кажется, что здесь еще не все есть, что должно быть, чем Россия должна заплатить дань великой памяти севастопольских героев. Нам казалось бы, что нигде так не кстати было бы устроить дома призрения для престарелых воинов, для пострадавших на войне и лишившихся возможности существовать своим трудом, приюты для их детей и школы, как именно здесь, у Севастополя: думаем, что кровь и кости почивающих здесь героев-севастопольцев заслуживают и большего. Пишущему эти строки припоминается свиданье и беседа с одним севастопольским героем в 1895г. Старика-воина пришлось встретить в далеком Дагестане. В беседе многое, многое вспомнилось старику. О Севастополе, о страданиях пережитых там, чудесах мужества, крепости и выносливости своих русских солдатиков старик не мог говорить без волнения и слез. От него нам пришлось выслушать чаяние, что вот-де когда-нибудь Россия должна бы именно там, у Севастополя, устроить приюты, пансионы для наших воинов. Не знаем, суждено ли когда-нибудь осуществиться чаянию престарелого воина, который со своей мечтой только недавно сошел в могилу; но Братское кладбище и в настоящем своем виде представляет весьма заметный памятник давно минувшему, отрадно свидетельствующий, что это славное минувшее нами не забыто. Невольно напрашивается при этом сопоставление севастопольских могил со многими забытыми или забываемыми могилами наших воинов, которые сложили кости свои в далеких чужих краях. Одну из таких сирот-могил не так давно нам пришлось видеть в Турции, на одном из Принцевых островов – Халки. Здесь есть небольшой старинный монастырь, в одном из зданий которого помещается какое-то коммерческое училище. Как монастырь, так и училище производят грустное впечатление своею запущенностью и убожеством. Возле этого монастыря находится могила русских воинов, бывших в плену у турок в 1828–9 гг. Ничего более сиротливого, одинокого, безмолвно-печального нам не приходилось встречать. Могила заросла кустарником, густою зеленью, в которой скрывается очень скромный мраморный памятник, покрывшийся от времени мхом и пылью. На одной стороне памятника мы прочитали надпись: „Здесь покоятся русские воины, скончавшиеся в плену в 1828–29 годах“ и слова Евангелия: Больши сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя“ (Ин.15:13). На другой стороне находятся следующие слова псалма: „Душа его во благих водворится, и семя его наследит землю“ (Пс.24:13) и из Кн. Премудр. Иис. с. Сирах: „Кости их да процветут от места их, и имя их пременяемо на сынех, прославленным бывшим им“ (Сир.46:14–15); „Премудрость поведят язы́цы, и хвалу его исповесть Церковь“ (Сир.39:13). Такая же надпись сделана на памятнике и по-гречески. Кто эти воины, нашедшие себе место вечного упокоения на далекой чужбине, сколько числом их полегло здесь, не знаем; но хорошо уже хоть то, что на могиле этих христиан – страдальцев есть скромный памятник, увенчивающийся крестом. Не знаем также, служатся ли здесь когда-нибудь панихиды причтом русской посольской церкви, находящейся в Константинополе, как говорится, в нескольких шагах, но отрадно было бы думать, что причт не забывает этой сироты-могилы наших родных воинов…

Наша мысль снова возвращается к далекой Манчжурии и Японии. Сколько там мы имеем сирот-могил! Если могила на острове Халки вызывает грустные чувства, печальные думы, то могилы в Манчжурии и Японии вызывают боль душевную и тяжелое сознание грехов наших пред теми, которые там костьми полегли, быть может, с горькими мыслями о родных краях и людях родных, не радовавших их своею любовью, самопожертвованием и готовностью все отдать тем, кто кровь и жизнь свою отдавал за родину святую. Насколько тяжелы мысли об этом, настолько отрадны напоминания и призыв к тому, чтобы эти далекие могилы не были забыты, чтобы они были осенены св. крестами, окружены заботливым уходом, которого они поистине заслуживают, чтобы устроены были храмы для поминовения всех, в последнюю войну живот свой положивших за отечество. Мы уверены, что все истинно русские люди с горячим сердцем откликнутся на этот благородный призыв, и что могилы братьев наших не останутся забытыми. В одной русской киевской газете по этому поводу было напечатано следующее. Во время русско-японской войны 72 тысячи наших воинов, в качестве военнопленных, очутились в Японии, и не всем им было суждено вернуться на родину. Многие, получившие на войне серьезные раны и различные болезни, кончили жизнь свою в этой чужой, далекой стране, и последним словом, последним желанием умирающих была мольба, чтобы на родине не умерла память об их далеких, безвестных могилах. – Осуществлению этой мольбы положено начало. Офицеры и нижние чины, жившие в Мацуяме, где погребено 97 наших раненых и больных, умерших в тамошнем госпитале, пожертвовали на памятник на их кладбище, и памятник уже сооружен. Пожертвовали они также около тысячи рублей на постройку часовни или небольшой церкви для всегдашнего поминовения наших усопших как в Мацуяме, так и в других местах, где жили наши в плену. На эти деньги, с прибавлением остатка от пожертвований, собранных в России на нужды наших военнопленных в Японии, куплено место для церкви внутри города Мацуяма. Другую церковь предположено построить в Оосака, для поминовения усопших пленных, живших на острове Нипоне, а именно: в Хаматера, близ Оосака, где жили 22 тысячи порт-артурцев; в Нерасино, где жили 12 тысяч; Начое, Кеото, Тоехаси и друг. На церковь в Оосака, как и на церковь в Мацуяма, начали жертвовать сами пленные в бытность их там. Место для церкви в Оосака есть; но денег на сооружение упомянутых церквей нет…

Денег нет! но деньги должны быть, и деньги будут. Мы в этом глубоко убеждены, как убеждены в благородстве сердца истинно русского человека, горячо любящего свою родину, братьев своих и глубоко верующего во все святое.

Честь и слава, искреннее русское спасибо и земной поклон начальнику японской духовной миссии, архиепископу японскому Николаю, который принимает горячее участие в этом святом деле и обращается к русскому обществу и ко всему русскому народу с призывом вспомнить и никогда не забывать наших несчастных соотечественников, погибших вдали от родины, и помочь увековечить их память. В среде наших духовных пастырей этот призыв должен встретить самое искреннее сочувствие и самую горячую поддержку, а они, чрез свое пастырское слово с кафедры церковной, внушат это сочувствие всем своим пасомым, призывая их к пожертвованиям на святое дело.

В пожертвованиях не должно стесняться их размером: копейки, рубли – все жертвы пойдут на святое дело, все многоценны в очах Господа Бога. Облачения, церковная утварь также будут принимаемы, как самые желанные и необходимые жертвы для будущих храмов. Направлять пожертвования можно непосредственно архиепископу Николаю (Zurugadoy Tokyo Japan, Archibishop Nicolas), или отсылать в комитет Е. И. В. Великой Княгини Елизаветы Феодоровны (Москва, Волхонка, 14), который берет на себя отправку пожертвований в Японию. В Киеве добрый почин в этом святом деле уже положен Религиозно-Просветительным Обществом, которое в своей церкви на видном месте выставило печатное объявление о приеме пожертвований и завело книгу для записи этих пожертвований.

К.

„Пречистыя Девы Марии и Богородицы всего лета различныя празднования и чествования Церковь совершает: но праздник Успения ея всех превосходит“

(Псалт. с возслед., месяц. 12 авг.).

I. Гроб Богоматери. II. Воскрешение Ее пречистого тела и вознесение его на небо. III. Особенности богослужения в Гефсимании на Успение: гефсиманский чин погребения Богоматери в России. IV. Праздник Успения в старой Москве при святейших патриархах.

I.

Апостоли от конец земли совокупльшеся, в Гефсиманийстей веси погребите тело Мое¹¹² – таково было предсмертное завещание Богоматери, в передаче его церковною песнью, мысленно обращенное Ею из Иерусалима, из Сионской горницы, к апостолам – ученикам Ее Божественного Сына. И вот, во исполнение завета Богоматери, рассеянные по миру с проповедью о Христе, апостолы чудесным образом, на легких облаках, собираются в Иерусалим, окружают смертный одр Богородицы и в таинственном присутствии сил небесных надгробным пением провождают в горний мир, к вечной „боголепной“ славе почившую Матерь Живота. Руками своими апостолы относят нетленное тело Богородицы в Гефсиманию и полагают его в пещере, где уже ранее нашли себе упокоение праведные родители Пресвятой Девы Иоаким и Анна и святой обручник Ее Иосиф.

Уже однажды освященная предсмертною, в ужасе и томлении, молитвою Спасителя и потом вместившая в недрах своих смертное ложе Богоматери, Гефсиманийская весь находится невдалеке от Иерусалима. Она лежит на восток от св. града, в глубине Иосафатовой долины, у подножия Елеона. Путешествовавшие в Св. Землю, передают, что во всей Палестине трудно найти другое место, более подходящее к молитвенному созерцанию, как этот необыкновенно тихий, полный поэзии уголок в Иосафатовой долине¹¹³, „поистине – святой дом“ Богоматери, как выражается церковная песнь¹¹⁴. Верующее сердце ощущает здесь незримое телесными очами присутствие Самой Богоматери, слышит веяние Ее кроткого и полного любви к миру духа…

Особенно сильное впечатление производит на благочестивого паломника внутренность пещеры гроба Богоматери. Вот что, напр., рассказывает о своих впечатлениях у гроба Богоматери один паломник, довольно подробно описавший, при этом, и пещеру с гробом Богоматери: „Спускаясь по широкой мраморной лестнице в глубину пещеры, вы скоро начинаете обонять тонкую струю фимиама. Эта струя фимиама как бы напоминает богомольцу, с какою чистотою мыслей, чувств и прошений он должен приближаться к гробу Той, Которая облагоухала небо и землю благословенным Плодом чрева Своего. На половине лестницы – направо и налево – видны симметрически сделанные большие углубления в стенах: это алтари на гробах праведных Иоакима и Анны (справа) и св. Иосифа-обручника (слева)… Чем дальше вы спускаетесь по лестнице, тем в больший спускаетесь мрак. Вот вы уже на помосте храма; искомого гроба еще нет, – но несколько шагов вперед – и вправо открывается очень длинная, широкая и сама по себе чрезвычайно мрачная полоса Гефсиманской подземной церкви, среди которой, осияваемая извнутри, стоит часовня гроба Богоматери. Глубина, безыскусственность, полумрак этого смертного ложа Высшей небес и Чистшей светлостей солнечных чрезвычайно поражает душу и вполне поддерживает ту настроенность ума и сердца, которая невольно является при посещении подобных мест. Вот пред вами и вход в часовню Богоматернего гроба или лучше – два довольно высокие и удобные для прохода отверстия: одно с западной, другое с северной стороны; оттуда широкою струею льется на вас свет. Смертное ложе Богоматери иссечено в восточной стороне гробового вертепа. Внутренность часовни облита светом. Драгоценные лампады неугасимо горят над гробом Пресвятой Девы, и кроме их во время служения становятся другие лампады и подсвечники на самом гробе. Свет этого вертепа, особенно после мрака самой Гефсиманской церкви, до того поразителен, что вступивший сюда чувствует, так сказать, насквозь всего себя открытым пред очами незримых здесь обитателей, чистейших духов, которые блюдут святое ложе Девы, чистейшей херувим. Стены часовни покрыты шелковыми и парчевыми занавесами, но – так, что желающий легко может видеть самый природный утес, оставленный под ними без всяких украшений. Один только смертный одр Богоматери покрыт плитою белого мрамора, которая всегда увлажнена росою слез и благовоний¹¹⁵. Гробовая часовня тесна; в ней могут стоять и молиться не более трех человек. На гробовой плите Богоматери всегда стоят цветы. Их красивые и разнообразные букеты с благоговением разбираются поклонниками¹¹⁶…

Таков вид Гефсиманской пещеры, где руками апостолов была погребена Св. Дева.

Следует, однако, сказать, что, вопреки верованию восточной Церкви, основанному на древнейшем предании¹¹⁷, и авторитету преп. Иоанна Дамаскина и св. Козьмы Маюмского – составителей службы в день Успения, полной самых ясных свидетельств о месте погребения Богоматери, некоторые – и в самое последнее время немецкий католический ученый Иоганн Ниссен – хотят видеть гроб Богоматери не в Гефсимании, а в Малой Азии, близ Ефеса, где будто бы проживала остаток дней Богоматерь с св. апостолом Иоанном Богословом, именно – в нынешнем местечке „Панагиа Капули“ (т.е. Врата Св. Девы) на горе „Буль-буль-Даг“ (Гора соловьев)¹¹⁸. Действительно, в Малой Азии сохраняется из древности идущее предание об Ефесе, как месте погребения св. Иоанна Богослова и Пресв. Девы Марии. Но тогда как место погребения св. Иоанна Богослова в Ефесе не подвергается сомнению, предание о погребении в Ефесе Богоматери не внушает к себе полного доверия даже со стороны малоазийцев. Жители древнего Ефеса гордились своею святынею – гробницею св. Иоанна Богослова и показывали ее путешественникам; между тем, по замечанию Фаррара¹¹⁹, они скорее показывали бы гробницу Богоматери и преимущественно на ней бы останавливали внимание паломников, если бы предание о погребении Богоматери в Ефесе пользовалось доверием.

В качестве свидетельства древности, защитники мнения, что Богоматерь погребена в Ефесе, приводят выражение из послания отцов 3 Всел. Ефесского собора (431 год.) к константинопольскому клиру и народу об отлучении Нестория, в каковом выражении видят указание на гробницы св. Иоанна Богослова и Богоматери в Ефесе. Осудившие Нестория отцы собора в послании, между прочим, сообщают в Константинополь, почему состоялся заочный суд над Несторием: он не явился на заседание собора, хотя и своевременно прибыл в Ефес, „где Иоанн Богослов и Святая Дева Богородица Мария“, и несколько раз был приглашаем на соборные заседания. „Несторий, восстановитель нечестивой ереси, когда прибыл в город Ефес, где Иоанн Богослов и Святая Дева Богородица Мария, и изобличаемый своею совестью держал себя вдали от собрания св. отцов и епископов, не смея приступить к нему“ и пр.¹²⁰. Без сомнения, в устах отцов собора слова: где Иоанн Богослов и Святая Дева Богородица Мария имели не простое значение, но также известным образом служили к опровержению ереси Несториевой. Отцы хотели сказать, что в самом Ефесе, как бы помимо и кроме собора, нашлись обличители Нестория: его обличили в Ефесе Иоанн Богослов – учитель правой веры в Богочеловека и Пресв. Дева Мария, Которую ефесяне почитают, как Богородицу. Что же значит это? Значит ли то, что в Ефесе сохранился гроб Пресв. Девы Марии, как сохранился гроб св. Иоанна Богослова, и что на эти гробы, как на немые обличители ереси Нестория, хотят указать отцы собора, или – что в приведенных словах содержится только мысль о православном почитании в Ефесе Богоматери и св. Иоанна Богослова, наглядным свидетельством чего служат тамошние храмы в честь св. Иоанна Богослова и Пресв. Девы Марии? – Если принять первое понимание, то нельзя избежать вопроса: почему имя Богородицы отцы собора поставили после имени Иоанна Богослова, когда, по видимому, для их цели – обличения Нестория, хулившего Пресв. Деву, и важно было сначала указать на православное почитание Богоматери, которое в Ефесе должно было бы оказаться более выразительным, нежели почитание Иоанна Богослова, раз налицо была в Ефесе гробница Пресв. Девы, а затем уже – на почитание св. Иоанна Богослова? Но из распорядка святых имен в послании отцов собора и открывается то, что культ св. Иоанна Богослова выражался в Ефесе ярче и сильнее, чем культ Богоматери, – а это ведет к заключению, что гробницы Богоматери в Ефесе не было; в Ефесе был только очень почитаемый храм в честь Богоматери. Слава этого храма не могла, однако, превзойти славу храма в честь св. Иоанна Богослова, потому что он считался патроном Ефеса и вследствие этого особенным образом почитался жителями Ефеса¹²¹.

Нас не должно удивлять название храмов собственными именами тех, кому они посвящены: „Иоанн Богослов“ вместо – „храм в честь Иоанна Богослова“, „Св. Дева Мария“ вместо – „храм в честь Св. Девы Марии“. Таков обычный способ выражения древности, когда идет речь о храмах, не чуждый, впрочем, и нашему русскому языку, особенно в разговорной речи…

Насколько широко распространено верование восточной Церкви, что в Гефсимании находится гроб Богоматери, это доказывают, между прочим, мусульмане, относящиеся с глубоким религиозным почтением к Гефсиманской пещере и даже нередко являющиеся сюда на молитву. Вот что, напр., писал в 1850г. А.Н. Муравьев в своем письме (от 4 янв.) к м. Филарету из Св. Земли: „Турки поклоняются также гробу Пречистой Девы, и у них отгорожено место с правой стороны, вне кувуклии. Я встретил сегодня при выходе из пещеры нескольких кавалеристов паши Акрского, благоговейно туда спускающихся…, и вежливо уступил им дорогу“¹²². О благоговейном почитании гефсиманского гроба Богоматери иерусалимскими мусульманами, как, впрочем, и вообще людьми разных религий и национальностей, свидетельствуют и современные путешественники в Св. Землю¹²³.

Столь широкая распространенность верования, что именно в Гефсимании – гроб Богоматери, не заставляет ли нас твердо держаться древнего предания восточной Церкви – основы этого верования и не склоняться в сторону иного, мало распространенного, местного и смутного малоазийского предания, находящего, однако, защитников себе в среде католических археологов? Голосу их можно противопоставить голос других ученых (напр., Ниршля и Барнабы), не разделяющих веры в малоазийское предание о погребении Богоматери в Ефесе, – это во-первых; а во-вторых, на стороне предания о Гефсимании, как месте погребения Богоматери, авторитет восточной Церкви, которая внесла это предание в богослужебные книги, воспользовавшись творческим талантом преп. Иоанна Дамаскина и св. Косьмы Маюмского, и, таким образом, сообщила ему достоинство предания церковного…

II.

Непродолжительно было пребывание пречистого тела Богоматери во гробе. Оно не только не увидело истления, но и не удержано было на земле, так как „земля не могла достойно вместить его в себе“¹²⁴. Пречистое тело Богоматери было вознесено на небо, и вестником этого чуда явился тот же св. апостол Фома, который Промыслом Божиим уже раз был избран в вестники и свидетели воскресения Господа. Апостол Фома не присутствовал на погребении Богоматери; он прибыл в Гефсиманию на третий день после погребения. Желание взглянуть в последний раз на лицо почившей Матери Живота заставило апостола Фому, вместе с прочими апостолами, открыть гроб Богоматери; но здесь то и оказалось, что „гроб и умерщвление не удержаста“ пресвятого тела Богоматери: оно сокрылось… „Вселивыйся во утробу приснодевственную“ Божественный Сын приблизился к Своему препрославленному по воскресении телу пречистое тело Матери; воскресший в третий день и вознесшийся на небо к престолу величествия, Он взял и Матерь Свою в тот мир, где „слава Божия открывается высшим созданным существам во всей возможно вместимой для них полноте“ (архиеп. Сергий владим.). Сбылось пророческое слово ветхозаветного псалмопевца: воскресни, Господи, в покой Твой, Ты и Кивот святыни Твоя (Пс.131:8)¹²⁵, а апостолы, чрез некоторое время, удостоились свыше уверения в бессмертии и небесной славе Богоматери. Живая, окруженная сонмами ангелов, Она предстала пред апостолами, когда те возлежали за трапезою, и изрекла слова, наполнившие радостью сердца апостолов: „Радуйтеся“, сказала апостолам явившаяся в дивной славе Богоматерь, „се – Аз с вами есмь“.

Приникая верующим умом к дивной тайне Богородицы, архиеп. Сергий (Владим.) так рассуждает о чудесном восприятии Богоматери с плотию на небо: „Господь Бог прославляет на земле телеса святых Своих нетлением, знамениями и чудесами, но есть пределы и для чудес; они творятся Богом в такой степени, чтобы оставить место и вере, чтобы вера и наши добрые дела не были вынуждены; поэтому, и мощи святых, несомненно прославленные от Бога многими чудесами, с течением времени, по грехам живущих людей, подвергаются общей участи преходящего земного: действию огня, наводнений, землетрясений и даже поруганию от неверующих. Преблагословенная Матерь Сына Божия не унижена пред святыми Божиими, тела которых прославлены на земле, но пречистое тело Ее и не предоставлено превратностям земного. Она воспринята с пречистою плотию на небеса.

„По непреложному свидетельству Святого Писания (Быт.5:24; Сир.44:15, 49:16; Евр.11:5), праведный Енох из мира допотопного и пламенный Илия из мира подзаконного взяты были живыми на небо; тем более достойна прославления с плотию на небесах Пресвятая Матерь Сына Божия, честнейшая херувимов и славнейшая серафимов.

„Подлинно, не подлежит сомнению издревле всею Церковию содержимое верование о восприятии Пречистой Сыном Ее на небо с плотию. Истинность этого верования утверждается необычайным прославлением Ее от Бога на земле. Оставленные Ею ризы и пояс совершили великие чудеса; от святых икон Ее явлено в роде христианском несчетное множество дивных исцелений, знамений и сил. Исполнилось и исполняется пророческое слово, Святым Духом чрез Ее уста произнесенное и Духом же Святым чрез евангелиста миру возвещенное: се отныне ублажат Мя вси роди (Лк.1:48). Со всем этим несообразна мысль, что пречистое тело Ее доселе хранится хотя и в нетлении, но в неизвестности в недрах земли¹²⁶.

Достойно замечания и то, что „ни в одном углу христианского мира нет ни малейшей части мощей Богоматери; это значит, что вера в восшествие Ее на небеса с пречистою плотию весьма древня, современна апостолам и мученикам“¹²⁷.

Н. Пальмов

(Окончание следует).

Цикл украинских легенд об Адаме и Еве заканчивается легендами о „треблаженном древе“, смерти Адама и главе его. Вообще очень скудные библейские сведения о жизни наших прародителей отличаются еще большею скудостью, когда речь идет о смерти их. Благочестивая пытливость древних христиан, желавших теснейшим образом связать ветхозаветные события с новозаветными, в особенности в вопросе о величайшей и высочайшей тайне христианской религии – искуплении рода человеческого крестной смертью Богочеловека, окружила последние дни жизни Адама целым рядом апокрифических сказаний; а народная пытливость, на основании проникших в среду народную апокрифов, создала целый ряд легенд о том же. В частности, что касается украинских легенд о „треблаженном древе“, смерти Адама и главе его, то они сложились под влиянием все того же „Слова о видении Евине“, „Слова о Адаме“ и „Сказания о древе крестном“, хотя в индексе и приписываемого попу Иеремии, но не заключающего в себе почти ничего богомильского.

В „Слове о Адаме“ говорится, что Адам, родивши 30 сыновей, впал в болезнь („чревную“). Пред смертью он захотел собрать к себе всех сыновей. Сыновья сошлись к нему с трех сторон земли и стали при дверях дома, где Адам обыкновенно приносил молитвы Богу. Сиф спросил его: „Отче Адаме! какая болезнь постигла тебя?“ Адам отвечал: „Дети мои, великая скорбь объяла меня“. Они спросили: что это за скорбь и болезнь? При этом Сиф спросил еще и от себя, не скорбит ли Адам о плодах райских, которые вкушал прежде, и если это так, то он готов сходить и принести их: „Я посыплю, – сказал он, – голову мою прахом, буду взывать и молиться, чтобы прекратилась скорбь твоя“. – „Нет, сын мой Сиф, – отвечал Адам, – но я испытываю скорбь и болезнь“. На вопрос Сифа, от чего он страдает, Адам рассказывает, как Бог сотворил его и Еву, из-за которой он умирает, и запретил вкушать им от древа жизни (?); но в тот час, когда ангелы, стражи Евы, находились пред Богом на славословии, враг, узнавший, что с Евою нет ни Адама, ни ангелов, дал ей вкусить от этого древа. После этого явился Бог и потребовал Адама к ответу. За преступление завета Господь послал Адаму 70 болезней, из которых первая – болезнь очей, а вторая – болезнь слуха. – Окончив рассказ, Адам начал вздыхать с глубокой скорбью; Ева хочет разделить с мужем его страдание, которому подвергся он по ее вине. Адам выражает желание, чтобы Ева сходила вместе с Сифом в рай и попросила Господа послать ангела, который дал бы ему из рая елея для помазания и утоления болезни. Сиф и Ева немедленно отправились. На пути на Сифа напал лютый зверь, „рекомый Горгоний“, и стал гнать его. Ева вступилась за сына и сказала зверю: „Ужели ты не страшишься образа Божия, которому ты должен покоряться?“ Зверь на это отвечал, что Ева сама виновата в потере власти над зверями, природа которых, вследствие грехопадения первых людей, совершенно изменилась. Наконец, Сиф, хотя уже раненый, заставил замолчать зверя и укротил его (заклял), указав ему на день суда. Пришедши к раю, Сиф и Ева начали плакать, посыпая голову перстью, и просить елея. Явился архангел Михаил и сказал Сифу, что от болезни Адамовой нет лекарства, и дал ему ветвь от дерева, из-за которого Адам и Ева были изгнаны из рая (по другому сказанию, архангел дал Сифу три ветви от трех деревьев: кедра, певга и кипариса). После того Сиф с матерью возвратился к Адаму, в его палатку. Адам встретил Еву упреком, что по ее вине смерть пришла на весь род человеческий, свил из ветви венец и возложил его на свою голову… Между тем, Адаму оставалось жить всего только один день. Ева сказала мужу: „Зачем я буду жить, когда ты умрешь?“ Адам успокаивает ее тем, что и сама она скоро умрет. Когда он умрет, – продолжал Адам, – то должно покрыть его, но не прикасаться к нему до появления и особого распоряжения ангела, которого Бог, конечно, пошлет, сжалившись над Своим творением; Ева с своей стороны должна только молиться о нем. Ева оставила Адама и стала молиться. Является ангел и объявляет ей о смерти Адама; он зовет Еву посмотреть, как будет восходить душа Адама. Ева увидела светлую колесницу на четырех орлах, управляемую ангелами, которая остановилась там, где лежал Адам. Серафимы стояли между колесницей и телом Адама. При жертвенном курении ангелы возвышали свои голоса в молитве: „Святой Иаиль, помилуй его, потому что он Твой образ и создание рук Твоих!“ Потом Ева увидела два великие и страшные таинства пред Богом. Она позвала Сифа посмотреть семь разверзшихся твердей и ангелов, молящихся около тела Адама. Ева сказала сыну: „Посмотри, дитя мое Сиф, кто эти два эфиопа, стоящие на молитве за отца твоего?“ Сиф отвечал, что это – солнце и луна, которые вместе с ангелами сошли помолиться за Адама; только их свет помрачился перед светом всего¹²⁹.

Таково содержание собственно апокрифа, известного по греческим рукописям и лишь несколько только видоизмененного в славянских редакциях. При этом, в рассказе о погребении Адама в славянском апокрифе – „Слово о исповедании Евине“ – прибавлено несколько совершенно новых, сравнительно с греческою редакцией, подробностей. Когда умер Адам, – говорится здесь, – с неба явились кадильница с ладаном и три ангела со свечами. Господь повелел архангелу Михаилу отнести тело Адама в рай, а дух его, – сказал Господь, – пусть пребывает на третьем небе. – По другой редакции, приняв душу Адама, Господь послал архангела „спрятать тело“ его: „И научи Сифа. и взяша тело его и внесоша на место рекомое героусии блато. егда ископа гроб архангел знамена гроб. и бысть глас с небеси глаголя: Адаме. Адам рече: се аз Господи, сице рекох ти: земля еси и в землю пойдеши пакы. и земли рече: твоя от твоих тобе приносящи от всех. и тако и погребоша Адама с венцом иже бе извит на главе его положен“. После погребения Адама Ева начала молиться, чтобы Бог присоединил ее к мужу, так как она создана из его ребра. Архангел Михаил научил Сифа похоронить Еву, которая умерла через шесть дней после Адама: „и приидоша три ангелы и взяша тело Евино и погребоша ея идеже лежит тело Адамово и Авелево сына их“¹³⁰. – Из венца, бывшего на голове Адама, выросло чудное дерево, история которого продолжается уже в других апокрифах и главным образом в апокрифе – „Сказание о древе крестном“.

В „Сказании о древе крестном“ содержится история происхождения древа, послужившего для креста, на котором был распят Спаситель. В рукописях „Сказание“ встречается в двух редакциях. В одной оно приписывается Григорию Богослову, а иногда Григорию Двоеслову, хотя ни у того, ни у другого св. отца нет подобного сказания¹³¹. В другой редакции „Сказание о древе крестном“ приписывается Севериану, еписп. Гавальскому, в сочинениях которого также нет подобного сказания¹³². В первой редакции „Сказание“ начинается с того, как перед смертью Адама Сиф принес из рая ветвь от древа познания добра и зла, и как из этой ветви Адам сделал себе венец, в котором его и похоронили. Из венца, бывшего на главе Адама, выросло громадное дерево, которое разделилось на три части и было выше всех деревьев. Райское дерево, от ветви которого оно произошло, выросло в раю из семян, брошенных посредине рая Сатанаилом в то время, когда Бог насаждал рай (в этом только одном и сказалось на апокрифе влияние дуалистических воззрений богомильства). Заметивши потом это дерево, Бог сказал Сатанаилу: „Ту буду Аз и тело Мое, и будет Тебе на прогнание“, так как из него вырастет древо креста. Древо познания добра и зла выросло на три части: одна часть означала Адама, другая – Еву, третья – Самого Господа. Когда прародители согрешили, то Адамова часть дерева упала в реку Тигр, которая и вынесла ее из рая; Евина часть осталась в раю до потопа, во время которого она принесена была „к Мерстей реце“, т.е. к водам Мерры; ветвь же от древа Господа была вручена ангелом Сифу для Адама, который и сделал себе из нее венец. Из этих трех частей древа познания добра и зла сделаны были потом три креста: крест Спасителя из дерева, выросшего из венца на главе Адама; крест верного разбойника – из Адамовой части райского дерева; крест неверного разбойника – из Евиной части того же райского дерева.

Все эти три дерева очутились в Иерусалиме следующим образом. – Адамова часть райского древа, вынесенная из рая Тигром, остановилась на песке. Однажды Сиф захотел „помянуть“ отца своего Адама. Ангел указал ему на это дерево и велел разложить огонь на реке Ниле (?). Огонь остался неугасимым, и его стерегли лютые звери. Когда впоследствии пришел к Аврааму Лот и рассказал о своем грехе с дочерьми, Авраам велел ему принести огня из той реки – в полной уверенности, что Лот там непременно погибнет. Лот искусно воспользовался сном хранивших огонь лютых зверей и благополучно вернулся к Аврааму с тремя головнями. Авраам был изумлен и велел Лоту посадить эти головни на одной горе и поливать их до тех пор, пока из них вырастет дерево, что́ и будет знаком Божия прощения Лоту. Головни, действительно, принялись и разрослись в прекрасное дерево. – Унесенная потопом из рая Евина часть райского древа остановилась при водах Мерры, и ею Моисей, по указанию ангела, усладил, во время странствования евреев по пустыне Аравийской, воду в источнике, посадивши его в последнем крестообразно, причем оно разрослось в прекрасное дерево. Когда для постройки храма Соломонова собирали деревья по всей земле, то привезли в Иерусалим и эти три дерева. Дерево, выросшее из венца на голове Адамовой, было привезено с корнем, в котором находилась и голова Адамова. Сначала ее не заметили в корне, который отрубили от дерева и оставили без всякого внимания. Но вот раз, во время охоты Соломона, один отрок, отставши от свиты, случайно попал в пещеру и, заметивши, что она состоит из кости, а не из камня, доложил об этом странном явлении царю. Соломон тотчас же приказал очистить кость от земли и кореньев и узнал, что это была глава Адамова. Ее перенесли в Иерусалим. Соломон велел засыпать главу Адама камнями, из которых и образовалась Голгофа. Ствола же никак не могли употребить на постройку храма, и он пошел только на подмостки. Когда Южская царица, осматривая строившийся храм, ступила на это дерево, оно сильно покачнулось; но царица, вместо проклятия, произнесла: „О треблаженное древо, на нем же распятся Христос!“ По окончании постройки храма дерево попало в Силоамскую купель, почему ангел всякое лето сходил в нее и возмущал в ней воду. Когда иудеи предали Иисуса Христа вместе с двумя разбойниками на распятие, то Пилат приказал сделать из тех деревьев три креста. Крест Спасителя был водружен на Голгофе на том самом месте, где находилась глава Адамова; кровию из ран распятого Спасителя и водою из прободенного ребра Его крестился Адам (т.е. омочена была глава его, находившаяся под крестом Спасителя) и освободился от клятвы. – По „Сказанию“, приписываемому Севериану, „древо крестное“ произошло от дерева, которое выросло из головней, посаженных Лотом. Оно принесено было в Иерусалим в то время, когда Соломон строил храм. Строители несколько раз примеривали его на балки в храме; но внизу, на земле, оно казалось длинным, а когда поднимали его вверх, на постройку, оказывалось коротким. Так дерево и не было употреблено на постройку, и его оставили в храме, где оно лежало до того времени, когда сделан был из него крест для распятия Спасителя; оно было обложено тридцатью серебряными венцами, из которых один, как плата за предание Спасителя, был отдан Иуде-предателю.

Под влиянием приведенных апокрифов в среде украинского народа сложился целый цикл легенд о „треблаженном древе“, смерти Адама и главе его. Иное в них, сравнительно с апокрифами, народная фантазия видоизменила, иное перепутала, исказила, иное присочинила; но основная мысль всех этих легенд та, что то самое древо, которое послужило причиною изгнания прародителей из рая и введения в мир смерти, попрало на Голгофе смерть и отверзло людям райские двери.

В легендах, записанных в г. Купянске, рассказывается, что умирающий Адам послал сына своего Сифа к вратам земного рая, чтобы он попросил там у ангела елея милосердия (по другим легендам – обещанного Бог семени в буквальном значении этого слова). Адам дал Сифу три зерна от райского древа познания добра и зла (по другим легендам – ветвь от этого древа). Из этих трех зерен, посаженных на могиле Адама, выросло три дерева. Они были срублены потом царем Давидом для храма, но при построении храма Соломоном не пошли в дело, а остались лежать на горе, откуда однажды, во время сильного дождя, были снесены водою вниз и попали в купель (Силоамскую). Сюда ежегодно сходил с неба ангел, чтобы очищать эти три сросшиеся в одно дерева от ила, накоплявшегося на них в течение года, причем все больные, искупавшиеся в это время в купели, тотчас же выздоравливали. Евреи, отыскивая подходящие для креста Спасителю деревья, вспомнили об этих именно и, по своей злобе, нарочито сделали из них (сильно намокших) крест, чтобы Спасителю тяжелее было нести его на Голгофу¹³³.

По легенде, записанной в сл. Кабаньей, Купянского у., у Адама было два сына – Петр и Макродомец. Адам заболел и послал обоих своих сыновей найти ему целебную траву. Петр и Макродомец пошли и на пути повстречали ангела, который спросил у них: „Куда вы идете?“ – „Отец наш заболел, – отвечали братья, – и послал нас за целебной травой“. Ангел дал им три каких-то зерна и велел вернуться домой. Когда братья вернулись домой, то оказалось, что Адам во время их отсутствия умер и даже был уже похоронен. Братья долго не знали, что́ им делать с зернами, данными ангелом; наконец, один из них сказал: „Давай посадим эти зерна на могиле отца“. Посадили. Прошло много времени, и из зерен выросло три дерева: „дерево спасения“, „дерево доброе“ и „дерево злое“ (худое). Когда деревья стали большими, то глава Адамова вышла из гроба и легла под „деревом спасения“. Деревья эти росли на своем месте до времени распятия Христа. Евреи, осудив Христа на распятие, пошли искать подходящих деревьев, и нашли эти три дерева. Из „дерева спасения“ был сделан крест для Спасителя, на кресте из „доброго дерева“ был распят вошедший в рай благоразумный разбойник, а на кресте из „злого дерева“ – злой разбойник. Когда Христос и разбойники были распяты, то под крестом Спасителя появилась голова Адамова. С тех пор и стали рисовать у ног распятого Христа главу Адама¹³⁴.

По одной легенде, записанной в г. Купянске, когда выгнал Бог Адама из рая, он начал сеять себе хлеб. Но что только он вспашет, лукавый возьмет и вытопчет. Если бы лукавый сделал это один раз или два, так еще бы ничего; но так как лукавый делал это постоянно, то совершенно „опроти́вiв“ Адаму. Вот Адам и спросил его: „Зачем ты мне делаешь зло?“ А лукавый ему в ответ: „Я делаю это для того, чтобы ты отдал мне мертвых; и знай, что не перестану, пока ты мне не отдашь мертвых!“ Долго Адам не соглашался, но так как лукавый не переставал вредить, то Адам и отдал ему всех мертвых. А чтобы Адам не нарушил своей клятвы, лукавый сказал ему: „Обрежь свой мизинец и кровью сделай знак себе на голове, что ты не будешь изменять своей клятве; а я, как только встречусь с тобою и увижу у тебя на голове красное, уже и буду знать, что ты еще не изменник своей клятвы“. Таким образом грех Адама был начерчен на его челе. Перед смертью Адам ушел на то место, где теперь Иерусалим; здесь он умер и был погребен на Голгофе. Место, где лежала глава Адама, назвали Краниевым, или Лобным; над этим самым местом был потом поставлен крест Христу. Кровь, истекшая из прободенного ребра Спасителя, омыла на главе Адама знак договора, заключенного им с диаволом, и тем освободила всех умерших от власти диавола. – К этому прибавляют еще, что то место на Голгофе, на которое излилась кровь Спасителя, обложено теперь золотом в виде кольца, в центре которого находится дыра, углубляющаяся в землю до чела Адамова: – здесь и есть пуп земли¹³⁵. Очевидно, подробность эта вошла в легенду из „Хождения“ игумена Даниила в Иерусалим, где в главе о церкви Воскресения Христова говорится: „ту есть возле стены за алтарем: пуп земной… Есть бо Распятие Господне от Воскресения к востоку лиц на камени высоко было, яко стрия возвыше, круг же сего камня яко горка мала, посреди же камени того на верху высечена есть скважина яко локтя в глубину, а шире пяди, кругло. И ту был водружен Крест Христов. Исподи же под тем камнем лежит глава Адама первого. В распятие Господне, егда на кресте Господь наш Иисус Христос предаст Дух Свой, тогда раздрася церковная катапетазма, и камения распадеся, тогда же той камень преседеся над главою Адамовою, и тою расселиною сниде и вода из ребр Иисус Христовых на главу Адамлю, и омый грехи рода человеча. Есть бо расселина та на камени том знать и до сего дня; и есть Распятие Господне камень тот святыня оделан стеною все каменною, и горе над Распятием Господним создана камора, исписана бысть мусиею дивно“¹³⁶.

Легенда, записанная в с. Хомутинцах, отличается чисто народным духом и складом. – Жил себе Адам, – говорит легенда. Вот уже его Господь и детками поблагословил. Такая-то ему утеха и радость, что, кажется, хотел бы жить вечно; а ко всему этому и здоровье „йому́ служи́ло“. Вот и говорит Адам Богу:

– Боже, Боже! не умру я, потому что я очень крепкий человек.

– Крепкий-то ты, крепкий, – говорит ему Бог, – а все же должен будешь умереть. Разболится у тебя голова, защемят руки, начнет ломить ноги – и ты-таки умрешь!

Не верил Адам, пока был помоложе, а пришла пора – должен был поверить. Разболелась голова, стало ломить кости, – известно, как вообще у старого человека. Видит Адам, что недалеко уже до смерти, и говорит своему сыну:

– Сын мой, – говорит, – сын! пойди, – говорит, – к раю и принеси мне из рая золотое яблочко, потому что приходят уже мои последние дни.

Пошел сын к раю, но вместо яблочка принес тот прут, которым Бог выгнал Адама из рая. Адам велел сделать из прута три обруча (венца) и одеть их себе на голову. Ну, да разве же от смерти что́-нибудь поможет! Оно-то голова как будто и перестала болеть, а умереть – все же умер. И как он с теми обручами на голове умер, так его с ними и похоронили. И вот из тех обручей выросло три дерева: кипарис, кедр и треблаженное древо.

Еще про треблаженное древо, – продолжает легенда, – рассказывают, что Матерь Божия со Спасителем однажды споткнулась на него и сказала в испуге: „О треблаженное древо! на тебе будет распят Сын Мой!“ А Сын на это промолвил: „Правда, Мать Моя!“ – И действительно, сколько потом ни подбирали крестов, ни на одном не могли распять Его, а только на треблаженном древе, которое еще тогда, как росло, имело вид креста¹³⁷.

Во второй легенде, записанной в сл. Кабаньей, рассказывается, что когда Адам согрешил, то Господь сказал ему: „Пойди, Адам, по раю и найди плод крепости человека“. Долго ходил Адам по раю в поисках за плодом крепости человека, горько оплакивая свою слабость; наконец, нашел этот плод и подал его Господу. Господь, взявши плод, сказал Адаму: „Хотя ты и согрешил, но за то, что усердно искал и нашел плод крепости человека, Я представлю тебя пред Собою“. Адам записал слова Господни в книгу, а самую книгу передал сыну своему Сифу и заповедал хранить ее в потомстве. Когда Христа распяли, то еврейские ученые, на основании слов, сказанных Адаму: „Я тебя представлю пред Собою“, приказали нарисовать на кресте у ног Спасителя главу Адама. – По другим вариантам, когда начали ставить кресты для Спасителя и двух разбойников, то крест Спасителя, как и где его ни ставили, все проваливался в землю. Уже рабочие совсем измучились, а креста все же не могли поставить. Тогда Спаситель сжалился над ними и сказал: „Найдите первого человека, возьмите главу его и положите под крест“. Евреи отыскали череп Адама, положили под крест, утвердили последний на нем и потом распяли Спасителя¹³⁸.

Легенда, записанная в сл. Тарасовке, Купянского у., сообщает совершенно новые данные о том же. Рыли на Голгофе яму для креста Спасителя и вырыли при этом череп человека. Выбросили его из ямы; череп покатился и упал к ногам Спасителя. Кто-то из стоявших здесь сказал: „Чей бы это был череп?“ – „Адамов“, ответил сам череп. „– Ого! – засмеялись воины: – не хочешь ли, Адам, пожить с нами? Вот Чудотворец: попроси Его, – Он воскресит тебя!“ Череп сказал им на это: минута смерти так страшна, что он и жить не желает, лишь бы только не переживать этой минуты вновь. – По другим рассказам, записанным там же, вырыли не один, а два черепа и выбросили их из ямы, причем воины отталкивали их от себя ногами, а стоявшие здесь евреи рассуждали, что, быть может, это были также храбрые воины, а то, пожалуй, даже и цари, теперь же их топчут ногами. Тогда один из черепов, катясь с горы, проговорил: „Я – царь Салима“; а другой, остановившийся около креста Спасителя, сказал: „Я – Адамова голова“¹³⁹.

В заключение сказаний об Адаме и Еве приведем рассказ неграмотной старухи, записанный в слободе Ново-Николаевке, Купянского уезда. Рассказ этот заключает в себе простодушно-наивное решение некоторых антропогонических вопросов, охватывает затем всю последующую жизнь рода человеческого и заканчивается выражением эсхатологических идей, проникнутых, конечно, грубым материализмом, но зато очень наглядно выясняющих характер религиозных воззрений простого деревенского люда.

Когда зачинался свет, жили себе двое людей: Ева (мужчина) и Мария; у них тело было такое, как у нас теперь ногти. Увидали они раз на одной яблоне два яблока; долго любовались ими, а потом одно вместе съели, – и тотчас же у мужчины Евы образовалась на горле кость (кадык – „Адамово яблоко“), а тело у них сделалось такое, какое и у нас теперь. Тут же они и согрешили. Мария с этого же разу „затяготила“ и родила сына. Вот они созвали ангелов и стали думать и гадать, какое ему имя дать. Дали ему имя – Петр, – Мария это имя „не злюби́ла, всих, я́нголив засмути́ла“. Стали опять думать и гадать, какое же ему имя дать. Дали ему имя – Николай, – Мария это имя „злюби́ла, всих я́нголив звесели́ла“¹⁴⁰. От этой пары – Евы и Марии – стали размножаться люди, пока не выжили (первого) века. Когда стал приходить к концу век, святые люди начали строить ковчег и пускать туда людей по паре – мужчину и женщину, и всякой птицы летающей по паре, и всяких животных по паре. Овражков и жаб – тех не брали, – они вывелись потом из земли; волков и зайцев тоже не брали, да только не знаю, откуда они потом взялись. Когда всего набрали, тогда пошел дождь. И шел он сорок дней и сорок ночей. Все люди потонули, и все хаты, и все, что было; а те люди остались, которые были в ковчеге. Когда дождь перестал идти, пара людей вышла из ковчега, и стали они жить на земле; стали жить – стали грешить, а в них стали вселяться и от них стали рождаться утонувшие души, только им давали уже другие имена. После того, как изменился свет, и люди изменились: прежде были большие да сильные, а чем дальше, тем становились все меньше, а еще дальше, после нас, будут такие, что в одной печке будут молотить по семь человек в одно время. Вот, и мы уже тот век выжили, что Бог назначил, потому что прежде дети слушались отцов и матерей и боялись их, а теперь не слушаются и не почитают, – сами-де больше знают, чем отцы и матери. Это мы ту последнюю сотню лет доживаем, которую прибавили святые отцы. Господь разгневался на отцов, что они прибавили веку людям, сказал, что все будет терпеть, что́ бы ни творилось на белом свете: хоть кто человека убьет или что-нибудь иное сделает, то Он и не наказывает. Когда доживем эту последнюю сотню лет, то будет Страшный суд, – будет нас Господь судить, определять, кого куда. Где солнце всходит, там будет рай; где солнце бывает в полдень, там – „пе́кло“; а где солнце никогда не бывает, там – ад. За великие грехи посадят в ад, за меньшие – в „пекло“, а безгрешных определят в рай. В раю жить хорошо – там хорошо пьют и едят; а в аду „кома́шкаютьця“ (непрерывно суетятся, как муравьи): тот подпирает тын; тот везет лозу; тот кричит – „пить!“ – а у него через горло вода льется; тот в смоле кипит. Тын подпирают – это за то, что когда жил на этом свете, то если что-нибудь делал дурное, и ему говорили: „не делай – грех, а когда умрешь, то на том свете будут тобою тын подпирать“, – он отвечал: „грих у мих (мешок), та ше й зве́рху сив! – там, на том свете, пускай хоть тын подпирают моею душою“; а также за то, что когда у кого-нибудь повалится тын, и тот просит помочь, он не пойдет на помощь, и вот на том свете и будет тын подпирать. Кто кричит: „пить!“ – так это за то, что на этом свете не даешь другим напиться воды, в особенности „жнива́ми“. Лозу возит за то, что на этом свете крал ее. От грехов освобождается тот, кто на этом свете дает милостыню. Жила себе одна скупая женщина. Вот пришел к ней нищий и попросил маленькую луковицу. Она этого не пожалела – дала; а когда умерла и мучилась в смоле, то тот самый нищий пришел, спустил к ней луковицу, – она ухватилась за луковицу и вылезла из смолы. – Те женщины, которые умерли беременными, теперь мучатся, и бабы пупорезные за ними ходят, дожидаются Страшного суда. А после Страшного суда их определят прямо в рай вместе с маленькими детками и с бабами: они за столько лет до суда оттерпели уже мучения. – Люди все переменятся, а земля только обернется, солнце зайдет за тучку, свет же не переменится; нам будет казаться, что будет гореть земля и все, – но ничего этого не будет. А вот что будет. Перед Страшным судом будут ходить ворожеи и из той золы, из которой бабы делают щелок для стирки белья в пятницу, и выбрасывают ком мокрой золы на двор, сделают из этой последней булку и будут предлагать ее людям: кто возьмет, того душу и переманят к себе“¹⁴¹.

Слишком уж грубыми, безыскусственными мазками набросана в этом рассказе великая эпопея человечества; но ее от первого и до последнего штриха ярко пронизывает животворный луч веры в бессмертие и будущее праведное воздаяние, которая неизменно служит нашему простолюдину отрадной путеводной звездой в его многотрудной и многопечальной жизни.

Г. Булашев

Почему сельское духовенство мало „печатается“ в своих епархиальных органах, и как приохотить его к этому делу?

Письмо в Редакцию¹⁴².

Известно, что в наших епархиальных органах лишь изредка помещаются проповеднич. труды сельск. духовенства в виде популярных поучений, речей, внебогослужеб. чтений и проч. Что за причина такого явления? Косность сельск. духовенства, не желающего, либо не могущего почему-нибудь печататься, в такое притом критическое время, когда бы ему следовало с особенною ревностью возвышать свой пастырский голос? Я не рискну сказать, чтобы собратия мои плохо сознавали и помнили свой первейший долг учить своих прихожан вере и благочестию благовременно и безвременно (2Тим.4:2), ограничиваясь одним требоисправлением; тем более не скажу, чтобы они не прилагали к себе грозные слова великого апостола Христова: горе мне, аще не благовествую, нужда бо ми належит (1Кор.9:16). Духовенство, без сомнения, благовествует в храмах Божиих и вне их, особенно в народных и церковных школах, которые ныне умножаются более и более в самых захолустных местностях. Но не видно, чтобы оно усердно печаталось хотя бы в своем-то собственном органе, долженствующем служить звучным отголоском его просветительной деятельности. Неужто в нашей братии нет владеющих литературным пером?.. Есть в среде духовенства, я знаю, избранники печатного слова, но они печатаются в газетах, а свой дух. орган обходят. Правда, писать в газеты провинциальные известия и заметки далеко попроще и полегче, чем популярные и назидательные вещи для духовных изданий, при строгости дух. цензуры и редакторской. Но много ли нужно таланта, умения, навыка, досуга и труда, чтобы составить краткое и простенькое сочиненьице для простонародья, годное для помещения в епархиальном органе? Ведь тут не требуется семинарское умничанье, и совсем не уместна стародавняя схоластика, а нужно лишь больше всего достаточное знакомство, кроме, конечно, Слова Божия, с творениями св. Тихона Задонского, этого нашего русского Златоуста, с Четьями-Минеями, Прологами, Патериками, чем живо интересуется и назидается наш народ, особенно когда говоришь с ним языком, конечно, никак не вульгарным, а все-таки его, так сказать, родным, типичным (поговорки), образным, наглядным, изобилующим олицетворениями, уподоблениями, примерами из его быта. А кому же сподручнее знать этот редкостный язык, как не сельскому духовенству, живущему десятки лет среди народа! И между тем, много ли у нас в таком роде простонародных поучений, брошюр, тем более целых сборников? Как хотите, но тут большой и прискорбный пробел, для заполнения которого не нужно, по моему пятидесятилетнему опыту, пренебрегать и самыми простейшими формами назидания, вроде, наприм., следующих, практиковавшихся моим родителем. Он, бывало, подберет нужное ему сказание или извлечение из упомянутых источников, прочтет его и сделает без всяких натяжек самый естественный вывод применительно к потребностям своих слушателей, что вот, дескать, как жили люди и спасались. А мы так ли живем? Не замечается ли у нас того-то и того-то?.. Надо нам исправиться. – Поучение, таким образом, готово. И как его охотно слушали и отчетливо усвояли, хотя церковь была холодная, и любимый старец-проповедник поучал и в стужу, в нагольном тулупе, с поднятым воротником и в замшевых рукавицах. И много ли тут уходило времени, и много ли требовалось мудрости? Подобные стародавние поучения следует ли считать неуместными и ныне в захолустных приходах, где царит непроглядная тьма невежества и суеверий?.. Как бы то ни было, все-таки нашим деревенским младенчествующим чадам свойственна не твердая пища, а, по выражению апостола, млеко словесное и нелестное (1Пет.2:2), – назидание, вполне доступное их понятиям и соответствующее их религиозно-нравственным нуждам и интересам… Мне хочется думать, что наше сельское духовенство, живя в глуши, просто по несмелости не печатает своих проповеднических опытов в епарх. органах, и его надо бы как-нибудь заохотить, заинтересовать этим делом. Напр., почему бы редакциям не предложить духовенству своих услуг по исправлению незрелых его опытов? Почему бы не открыть краткий отдел практических указаний и советов писательства? Почему бы не пообещать за более удачные и назидательные поучения и собеседования даже и денежный гонорар, хотя не крупный, но достаточно заманчивый для тощей мошны? Почему бы, наконец, не завести в клировых ведомостях особых отметок не о выслуге лет разных искателей, а особенно о печатающихся усердных проповедниках и их преимущественно представлять епархиальной власти к наградам, как об этом дан был несколько лет тому назад прекрасный совет в „Церк. Вестнике“, издающемся при С.-Пб. Академии? Не напрасно и великий учитель языков сказал, что должно оказывать сугубую честь особенно тем, которые трудятся в слове и учении (1Тим.5:17). При таком или подобном поощрении наша печатная проповедническая деятельность наверно бы оживилась и усилилась, и тогда можно было бы издавать к концу года, как и делается уже кое-где, особый сборник проповедей и рассылать его по всем церквам за особую плату, которая окупала бы как самое издание, так и авторский гонорар и лишние труды редакторские. Если же с течением времени наплыв проповедей усилился бы и потребовал бы расширения объема епархиального органа, то почему бы не издавать тогда проповеди в качестве особого приложения в виде Проповеднического Листка? Само собой разумеется, что тут потребуются денежные затраты, особенно на первых порах; но позволительно думать, что духовенство изыщет прибавку, только бы поощряли его просветительную деятельность.

Свящ. Ф. Богородский

(Произнесена 8-го марта 1881 года в Зимнем дворце)

Ваше Величество! По долгу присяги и совести, я обязан высказать вам все, что у меня на душе. Я нахожусь не только в смущении, но и в отчаянии. Как в прежние времена пред гибелью Польши говорили: „Finis Poloniae!“ так теперь едва ли не приходится сказать и нам: „Finis Russiae!“ При соображении проекта, предлагаемого на уважение Ваше, сжимается сердце. В этом проекте слышится фальшь, скажу более: он дышит фальшью. Нам говорят, что для лучшей разработки законодательных проектов нужно приглашать людей, знающих народную жизнь, нужно выслушивать экспертов. Против этого я ничего не сказал бы, если бы хотели сделать это только. Эксперты вызывались и в прежние времена, но не так, как предлагается теперь. Нет! В России хотят ввести конституцию и если не сразу, то по крайней мере сделать к ней первый шаг… А что такое конституция? Ответ на этот вопрос дает нам Западная Европа. Конституции, там существующие, суть орудия всякой неправды, источник всяких интриг. Примеров этому множество, и даже в настоящее именно время мы видим во Франции охватившую все государство борьбу, имеющую целью не действительное благо народа или усовершенствование законов, а изменение порядка выборов для доставления торжества честолюбцу Гамбетте, помышляющему сделаться диктатором государства. Вот к чему может вести конституция. Нам говорят, что нужно справляться с мнением страны через посредство ее представителей; но разве те люди, которые явятся сюда для соображения законодательных проектов, будут действительными выразителями мнения народного? Я уверяю, что нет. Они будут выражать только личные свои взгляды…

И эту фальшь, но по иноземному образцу, для нас не пригодному, хотят к нашему несчастью, к нашей погибели, ввести и у нас… Россия была сильна благодаря самодержавию, благодаря неограниченному взаимному доверию и тесной связи между народом и его царем. Такая связь Русского царя с его народом есть неоценимое благо. Народ наш есть хранитель всех наших доблестей и добрых наших качеств; многому можно у него поучиться! Так называемые представители земства только разобщают царя с народом. Между тем правительство должно радеть о народе, оно должно познать действительные его нужды, должно помогать ему справляться с безысходною часто нуждою. Вот цель, к достижению которой нужно стремиться, вот истинные задачи нового царствования. А вместо того предлагают устроить у нас говорильню, вроде Французских „états generaux“. Мы и без того страдаем от говорилен, которые, под влиянием негодных, ничего не стоящих журналов, разжигают только народные страсти. Благодаря пустым болтунам, что сталось с высокими предначертаниями покойного незабвенного Государя, приявшего под конец своего царствования мученический венец? К чему привела великая святая мысль освобождения крестьян?.. К тому, что дана им свобода, но не устроено над ними надлежащей власти, без которой не может обойтись масса темных людей. Мало того, открыты всюду кабаки¹⁴³; бедный народ, предоставленный самому себе и оставшийся без всякого о нем попечения, стал пить и лениться к работе, а потому стал несчастной жертвой целовальников, кулаков, жидов и всяких ростовщиков. Затем открыты были земские и городские учреждения, говорильни, в которых не занимаются действительным делом, а разглагольствуют вкривь и вкось о самых важных государственных вопросах, вовсе не подлежащих ведению говорящих. И кто же разглагольствует? Кто орудует в этих говорильнях? Люди негодные, безнравственные, между которыми видное положение занимают лица, не живущие с своими семействами, предающиеся разврату, помышляющие лишь о личной выгоде, ищущие популярности и вносящие во все всякую смуту. Потом открылись новые судебные учреждения, новые говорильни, говорильни адвокатов, благодаря которым самые ужасные преступления, несомненные убийства и другие тяжкие злодеяния остаются безнаказанными. Дали наконец и свободу печати, этой самой ужасной говорильне, которая во все концы необъятной земли Русской, на тысячи и десятки тысяч верст, разносить хулу и порицание на власть и посевает между людьми мирными и честными семена раздора и неудовольствия, разжигает страсти, побуждает народ к самым ужасным беззакониям. И когда, Государь, предлагают учредить по иноземному образцу новую верховную говорильню? Теперь, когда прошло лишь несколько дней после совершения самого ужасного злодеяния, никогда не бывшего на Руси, когда по ту сторону Невы, рукой подать отсюда, лежит в Петропавловском соборе непогребенный прах благодушного Русского царя, который средь бела дня растерзан Русскими же людьми. Я не буду говорить о вине злодеев, совершивших это ужасающее, беспримерное в истории преступление. Но и все мы, от первого до последнего, должны каяться в том, что так легко смотрели на совершавшееся вокруг нас; все мы виноваты в том, что, несмотря на постоянно повторявшиеся покушения на жизнь общего нашего благодетеля, мы в бездеятельности и апатии нашей не сумели охранить праведника. На нас всех лежит клеймо несмываемого позора, павшего на Русскую землю. Все мы должны каяться.

(Из „Русского Архива“ 1907г. кн. 2, стр. 103–105).

III.

Богослужебная практика современной Иерусалимской Церкви относительно праздника Успения Пресв. Богородицы замечательна тем, что в ней проведено разграничение событий погребения и взятия на небо Богоматери, и в память того и другого события совершаются особые празднества. 14-го августа в гефсиманском храме торжественно отправляется чин погребения Пресвятой Богородицы, а 15-го августа правится праздничная служба Успению, положенная под этим числом в минее. Таким образом, торжество Успения Богоматери в Иерусалимской Церкви как бы распадаются на две части: в одной преобладает элемент скорби и печали при воспоминании о кончине Богоматери, в другой, напротив, находит себе преимущественно выражение элемент светлой радости, наполняющей душу верующего в великий праздник Богоматери.

Насколько можно судить по рукописным памятникам, чин погребения Богоматери не восходит ранее XV в.¹⁴⁵, но разграничение событий успения и взятия на небо Пресв. Богородицы составляет положительный факт в практике древней греческой церкви, как и древних церквей – коптской и абиссинской. Древние коптский и абиссинский календари отмечают под 16 янв. праздник Успения Пресв. Богородицы, а под 16 авг. – праздник Вознесения Богоматери на небо. И западная церковь, с древнейших времен, различает особым чествованием Успение (Depositio) и Взятие на небо блаженнейшей Богородицы (Assumptio Beatissimae Dei Genitricis), каковые события в древнем Иеронимовском мартирологе отмечены – первое 18 янв. и второе – 15 авг. Император Маврикий (592–602), одержавши большую победу над персами в день Успения, повелел торжественно праздновать этот день 16 авг., причем в праздновании Успения 15 авг. нашли себе соединение оба священные воспоминания: и успение Богоматери и чудесное взятие Ее на небо. Однако, древний церковный обычай отделять названные события одно от другого и каждому посвящать особое богослужебное чествование давал о себе знать, вылившись, в конце концов, в целый чин погребения Богоматери, отправляемый в Гефсимании накануне праздника Успения. К сожалению, наука еще не располагает сведениями по истории праздника со времени распоряжения императора Маврикия чествовать Успение в 15-ый день августа месяца и не может ничего сказать о тех богослужебных формах, в которых выражалось чествование собственно Успения Пресв. Богородицы до XV в. Восполнить этот пробел и пролить свет на совершаемый ныне в Гефсимании чин погребения Пресв. Богородицы – задача будущего историка-литургиста¹⁴⁶.

Богослужение 14-го августа обставлено в Гефсимании большою торжественностью, даже бо́льшею, чем богослужение в самый праздник Успения¹⁴⁷. Чин погребения Богоматери совершает сам иерусалимский патриарх с архиереями – членами синода и со всем святогробским духовенством. На богослужении в храме присутствуют высшие гражданские власти Иерусалима; бесчисленная толпа богомольцев не только занимает все свободные места в храме, но теснится и на лестнице и еще больше – снаружи. Войска местного турецкого гарнизона с оркестром музыки отдают честь патриарху и духовенству, когда те следуют из патриархии к Гефсимании. В Гефсимании, на площадке лестницы при спуске в глубину погребальной пещеры Богоматери, патриарху устраивается торжественная встреча игуменом и братией гефсиманской обители, причем участие в встрече патриарха принимает и армянский игумен с своей братией: он, как и греческий игумен, подносит патриарху розовую воду и фимиам. Облачившись здесь, на площадке, в мантию и взяв в левую руку жезл, а в правую крест, патриарх спускается по лестнице к гробу Богоматери. Лестница горит огнями множества свечей; духовенство непрерывно поет тропарь праздника „В рождестве девство сохранила еси“; диаконы кадят пред патриархом, а он – в величии своего сана – всю дорогу осеняет крестом теснящийся справа и слева на лестнице народ… Наконец, патриарх вступает внутрь гефсиманского храма, залитого светом лампад, преподает еще раз благословение народу и духовенству, облачается и приступает к службе. С кадилом в руке, сопровождаемый диаконами с дикириями и трикириями и выносными свечами, патриарх входит внутрь пещеры гроба Богоматери и кадит особый одр, на который возложена богато украшенная плащаница с изображением Успения¹⁴⁸. За обычным началом, при пении Трисвятого и пр. по Отче наш, одр с плащаницею выносится на средину храма. Его окружают архиереи и духовенство, размещаясь в принятом порядке по старшинству. Снова патриарх входит в погребальную пещеру, кадит ее и начинает умилительное пение первой статии: „Жизнь во гробе полагается“. Затем, по выходе из пещеры, патриарх кадит одр с плащаницею, весь храм, духовенство и народ. А в это время сослужащее патриарху духовенство поет по стихам первую статию погребения. По окончании пения первой статии, диакон произносит ектенью, возглас на которую делает сам патриарх.

Во второй части службы видное участие принимает старейший из архиереев – член синода. С кадилом в руке, он входит в пещеру Богоматери, кадит ее и поет начало второй статии: Достойно есть величати Тя. Пение статии продолжается духовенством на средине храма, а архиерей тем же порядком, как патриарх во время пения первой статии, кадит священный одр, духовенство и народ. После ектеньи этот же архиерей делает положенный возглас.

Третью статию: Роди вси песнь погребению Твоему приносят, Дево, начинает следующий по старшинству архиерей, совершая все согласно предыдущему порядку.

После третьей статии сразу же следует пение тропарей Ангельский собор удивися, переделанных применительно к празднику Успения Богородицы с особыми припевами в честь Богородицы, как то: а) Благословенна еси, Богородице! покрый, сохрани песнословящих Тя; б) Благословенна еси, Пречистая! соблюди всех нас неосужденными; в) Благословенна еси, Чистая! сохрани всех нас безгрешными; г) Благословенна еси, Пречестная! даруй всем нам спасение.

Далее – ектенья, светилен: Апостоли от конец…, стихиры на хвалитех, во время которых духовенство прикладывается к плащанице, и великое славословие.

При протяжном и сладкогласном пении „Святый Боже“, священники берут одр с плащаницею и, медленно поднимаясь по лестнице, выносят свящ. одр на верхнюю площадку. Здесь архидиаконом произносится ектенья о здравии участников торжества и поклонников живоносного гроба Богоматери, а патриарх преподает благословение народу. После этого одр снова вносится в храм и ставится на средину его. Следует пение еще трех стихир и – отпуст.

Тогда народ в порядке начинает подходить к плащанице, чтобы приложиться, а патриарх с духовенством удаляется из храма в особо выстроенную на этот случай и украшенную гирляндами зелени и цветов палатку, где отдыхает и принимает поздравление от светских властей.

Для поклонения богомольцев плащаница оставляется в Гефсиманском храме до 25-го авг., т.е. до отдания праздника. В этот день после литургии один из иеромонахов, или сам гефсиманский игумен, относит плащаницу в Гефсиманское подворье. Перенесение плащаницы из гефсиманского храма в подворье совершается также при довольно торжественной обстановке. Монастырская братия несет кресты и свечи; в процессии участвуют певцы и духовенство в облачениях. Улицы, по которым идет процессия, убираются зеленью; с крыш домов под ноги духовенству бросают цветы. Народ в большом количестве сопровождает процессию до подворья от самой Гефсимании…

Как показывает изложение гефсиманского чина погребения Богоматери, по составу своему он весьма сходен с чином погребения Спасителя на утрени Великой Субботы и, вероятно, составлен по образцу последнего. Таким образом очевидно, что научное исследование чина погребения Богоматери должно быть соединено с предварительным исследованием истории происхождения „похвал“ и обряда выноса плащаницы на утрени в Великую Субботу¹⁴⁹.

В Русской Церкви чин погребения Богоматери, или, как этот чин назывался в России, „надгробное пение“, иначе – „похвалы“, становится известным, судя по сохранившимся славянским богослужебным рукописям, от того же XV в., от которого сохранился и греческий оригинал чина¹⁵⁰. В XVI в. „надгробное пение“ пользовалось широкою распространенностью в России¹⁵¹.

Митрополиту московскому Филарету был известен греческий чин погребения Богоматери, совершавшийся тогда в Гефсимании, и настолько нравился митрополиту, что был введен им, – конечно, в славянском переводе, – в богослужебную практику Гефсиманского, возле лавры преп. Сергия скита, над созданием и благоустройством которого так много трудился великий московский святитель¹⁵². Надо заметить, что храмовой праздник Успения Богородицы празднуется в скиту, со времен м. Филарета, не 15-го авг., а 17-го, причем в этот день воспоминается славное вознесение Богоматери на небо в третий день по Ее успении. За всенощной службой 17 авг. и поются после „Бог Господь“ похвалы Богоматери, разделенные на три статьи¹⁵³.

IV.

В „первопрестольной“ Москве главный храм посвящен Успению Пресв. Богородицы, и если теперь богослужение в престольный праздник отличается в Большом Успенском московском соборе торжественностью, далеко превосходящею торжественность храмовых служб в кафедральных соборах губернских городов России, то во времена патриаршества, когда и цари являлись в главный храм их царства на молитву, и патриарх принимал живое участие в богослужении вместе с другими архиереями и архимандритами, не говоря уже о соборном протопопе с братиею, торжественность служб в праздник Успения Пресв. Богородицы достигала самой высокой степени.

Сохранилась в рукописи запись о службах Б. Успенского собора, обнимающая период времени с 1671г. по 1691г., и эта запись дает много интересных сведений касательно того, как праздновался храмовой праздник в Б. Успенском соборе при патриархах Иоакиме и Адриане¹⁵⁴.

Приготовление к храмовому празднику в Успенском соборе начиналось заблаговременно. За две недели соборные ключари отдают распоряжение чистить иконы („Дейсусы“ и „местные“) и все паникадила. Работу эту исполняют мастера из торговых рядов, которых „емлют“ и ставят к работе, „где кто надобен“. По мере приведения в порядок и надлежащий вид паникадил, подсвечников и лампад в них заправляют восковые свечи и наливают деревянного масла. „А свечи емлют с патриаршего двора; а ставят свещи подвящики, а в паникадила и у местных икон свещи ставят сторожа; а в лампады наливают (масла) во дворце“; из дворца же соборяне получают к празднику и „пудовые свещи“.

За неделю до праздника патриарх отправляется во дворец приглашать к службе „царей с властьми“. Патриарха сопровождает ключарь с крестом и со святою водою на „мисе“.

Когда оставалось уже два дня до праздника, из собора оповещали дворцового дьяка, „чтоб сено готовил в соборную церковь мелкое, дробное“. Это сено расстилают по церкви и в алтаре с приделами и на государевом и патриаршем местах соборные сторожа накануне праздника. Для освежения воздуха ключари кропят по собору „гуляфной водкой“¹⁵⁵ и маслом мятным или укропным, поливают также гуляфной водкой и мятным маслом „места“ „для духу“. Эти благовония доставались в аптеке.

Накануне же праздника ключари вынимают из ризницы дорогие жемчугом украшенные покровы и пелены к иконам и на раки святителей, также – большое Евангелие и самые лучшие облачения для духовенства.

К началу звона на вечерню все приготовления и работы в соборе оканчивались. Раздавался благовест¹⁵⁶. Час благовеста не всегда был одинаков: начинали благовестить по распоряжению патриарха или „по указу царей“; поэтому иногда благовестили на вечерню „за полпять“ часов, „за пять“, а в 1690 и 1691 гг. – „в четыре часа“. На вечерню и молебен после нее являлись „во всем царском одеянии“ цари Иоанн Алексеевич и Петр Алексеевич; с ними же приходила в собор и царевна София. „Приказать сторожам“, стоит замечание в записи, – „чтоб у ясака стояли: как пойдет патриарх в церковь, не звонили б; звон царем бывает“.

По окончании малой вечерни, отправляемой по обычному уставному чину, все духовенство с патриархом во главе выходит на средину собора, где на аналое положен образ „Богородицы Согбенной“¹⁵⁷. Начинается молебен. Канон на нем поют певчие; молитву Успению читает сам патриарх. Он же творил отпуст, а протодиакон возглашал обычные многолетия¹⁵⁸.

После вечерни, проводивши царей и патриарха с высшим духовенством, соборный протопоп с соборною братией отправлялись на патриарший „погреб“, где угощались „медом красным и белым и пивом“, в подкрепление сил к предстоящему всенощному бдению¹⁵⁹.

Благовест¹⁶⁰ на всенощное бдение начинался „в час“ или „в полтора часа“ ночи. На всенощную в собор являлись и цари и патриарх с высшим духовенством. Под 1683 годом так описано начало всенощного бдения: „вначале протопоп кадил царя (Иоанна Алексеевича; Петр Алексеевич отсутствовал), изпосле патриарха, потом царевну¹⁶¹ – по трижды, после – державу, потом посох, и начинал¹⁶². По начале, – архиереев и всю церковь¹⁶³, и паки кадил образы, и государя, и патриарха, а царевны не кадил, – за то был государев гнев.“ Ошибка протопопа была поправлена в дальнейшем течении службы протодиаконом. „На Господи воззвах протодиакону патриарх указал кадить вначале государя и себя, потом царевну, и державу, и посох, и архиереев и, окадя всю церковь, – паки образы, царя, царевну и потом патриарха!“ В таком же порядке, указанном патриархом, было совершено каждение и на 9-ой песни канона.

На литии благословлялись патриархом хлебы¹⁶⁴, вино и елей, но за всенощной благословенные хлебы не раздавались, а раздавались они после литургии на другой день. Целование бывало образу; „царям и царевне сам патриарх подносил образ.“ Канон исполняли певчие, священники же на клиросе запевали песни канона.

Вообще, всенощная по обычаю шла в строгом порядке и благочинии, при том особенном благолепии и торжественности, которыми отличались соборные службы, когда в них принимал участие патриарх с сонмом высшего духовенства, и присутствовала царская фамилия.

Литургия в самый день праздника начиналась в 8 ч. утра; только в 1691г. начали ее в 10 ч. „того ради, что ожидали царя Петра, а как отказ пришел, начали благовест“. После службы патриарх собственноручно раздавал освященные накануне „благодарные“ хлебы, причем государям подносил на серебряном блюде целый хлеб, а для архиереев, боляр и спальников ключари раздробляли „един хлеб“, а иногда – два. „Патриарх сам раздавал всем“.

При торжественном звоне колоколов, цари возвращались во дворец, а спустя некоторое время шел туда со святой водой патриарх в сопровождении соборной братии. После приема во дворце, патриарх приглашал служащее духовенство к себе на праздничную трапезу. Иногда цари у себя устрояли трапезу для патриарха с духовенством, но – редко. Большею частью в день Успения власти обедали у патриарха, причем к праздничному столу приглашалась и нищая братия. Так, под 1689г. записано: „у святейшего¹⁶⁵ ели хлеб в сенях, а в крестовой нищие ели. Святейший сам оделял“.

Меняются времена, изменяются с ними и обычаи; но главное и существенное – благоговейное почитание и прославление мирно почившей и славно воскресшей Матери Живота и Заступницы мира должно оставаться неизменным во все времена и во все роды. „Приидите же“, скажем словами преп. Иоанна Дамаскина: „станем окрест чистейшего гроба и почерпнем из него божественную благодать. Приидите, понесем на раменах души плоть приснодевственную; войдем во гроб и умрем вместе с нею: умрем для плотских страстей, поживем же с нею жизнью бесстрастною и непорочною. Приложим слух к божественным песнопениям, которые исходят из ангельских невещественных уст. Войдем и поклонимся, и познаем преславное чудо, – познаем, как Матерь Божия взята и вознесена от земли, как взошла на небо, как предстоит теперь Сыну выше всех чинов ангельских, потому что нет никакого средостения между Материю и Сыном“¹⁶⁶ …

Н. Пальмов

Глава II.

Какие глубины тайны и чуда заключаются в этом слове „сила!“ Кто в состоянии определить силу? Кто может нам сказать, где ее седалище и источник? Кто может измерить ее величину, описать ее вид, открыть ее сущность? Она пребывает в ярком свете и освежающей росе; в невесомом воздухе и подвижном льду: в семени, которое вырастая поднимает скалу, и в электрическом токе, двигающем поезд. Сила физическая – тайна; но сила психическая производит чудеса. Чувство поднимает народ; страсть ниспровергает государство. Сила души! Кто может воспеть ее эпопею? Какая наука установит ее значение и образ ее действия? В какой последней нервной клеточке или в каком незначительном кровяном тельце она обитает? „Однажды сказал Бог, и дважды слышал я это, что сила у Бога“ (Пс.61:12). И человек, созданный по образу Его, имеет свою скромную часть этой божественной способности.

Лютер говорил: „тот, кто может говорить людям с силою, есть человек“. Без сомнения, под человеком он разумел не просто ученого, гомилета, богослова, оратора; но человека в абсолютном, коренном и сильном смысле слова.

Значительная часть недействительных проповедей, пробуждающих уснувший слух или обращенных к инертной и неподвижной аудитории, не лишена характера того, что в школах назвали бы образцом слова. В них можно найти хорошо и должным образом выраженную истину, образующую целое логически связанное, с соответствующими образами и разумным приложением. Однако же аудитория не слушает. Чего недостает во многих случаях, – это человека сзади слова, дающего ему импульс, или человека в слове, придающего ему человеческую жизненность, захватывающую и побеждающую энергию. Проповедь – это божественная истина плюс человек. С половины прошлого века наука о проповеди обогатилась огромной литературой, и однако же, она меньшего достигла в отношении влияния на общественное мнение, сравнительно с другими науками или периодической печатью, и особенно сравнительно с высокой светской литературой.

Благоприятным признаком является то, что кафедра в настоящее время менее, чем прежде, руководится лицемерным страхом новых идей и методов и что она скорее усвояет и утилизирует все открытия и результаты, которые предлагает ей истинная наука. Глубоко знаменательно отметить возрастающий интерес пастырства к новой психологии. Выходя из туманного состояния, в котором царствуют эмпиризм и суеверие, явления и законы психические принимают характер и значение науки и, конечно, нигде они не могут наилучшим образом проявить свое влияние, как в развитии силы проповедника.

Теория накопления, сохранения и переработки энергии в области физической имеет значительный интерес и важность. Она дала новую гипотезу и более широкие взгляды на Бога и человека. Но в области психической есть невидимая энергия и тем не менее силы бесконечной, – энергия, действия которой не менее реальны, и изучение которой имеет существенную важность и сулит чудесные результаты.

По мере того, как будут лучше познаваемы источник и свойства психической энергии, все больше и больше будет появляться пастырских исследований. Связь между психическими фактами и силами и наукой о проповеди не может быть пренебрегаема без невознаградимого ущерба как для дела пастырского, так и для дела собственно церковной кафедры. Эти факты и силы тщательно выделены учеными нашего времени от всего фантастического, ложного и случайного и стали доступны исследованию, богатому по своим результатам. Та тайная сила, которая производит явления, сгруппированные под именем гипнотизма, месмеризма, животного магнетизма, двойного зрения и телепатии, не представляет нового открытия. Есть доказательства того, что ею пользовались на Востоке уже много веков тому назад.

Скептики утверждают, что изучение этих психических явлений окажется роковым для христианского учения; но как другие успехи в реальной науке – напр., в астрономии, геологии, биологии и археологии – последовательно один за другим были провозглашены ведущими к разрушению Библии и однако же, наконец, получили благословение за то, за что ожидали себе проклятия, так и новая психология, подобно всякой добросовестной науке, должна будет сделаться служительницей кафедры. Истине нечего бояться истины же.

Опыты, произведенные в продолжение последней четверти века многими выдающимися учеными, доказывают чудесную власть, которую может иметь одна душа над другой, производя у субъекта не только душевные движения, но также умственные действия и нравственные эмоции. „Если правда, говорит один известный психолог, что один дух может влиять на другой и передавать ему мысли, не пользуясь обыкновенными путями внешних чувств, то этот факт, говоря научно, гораздо необыкновеннее, чем было бы разрушение нашей планеты другим небесным телом“. Однако же факт влияния одной души на другую достаточно и неоспоримо установлен трудами различных психологических обществ и другими достойными веры свидетельствами. Если, таким образом, один дух может оказывать влияние на другой независимо от внешних чувств (подобно тому, как происходит передача электрического тока без проволоки), то кафедра должна была бы получить новый импульс в развитии своей силы. Эта эволюция должна была произойти одновременно в двух направлениях: в приращении силы психической и силы духовной, внутренне связанных одна с другой.

Под психической силой проповедника я разумею его личную силу, отличную от силы его логики, красноречия и самой истины с одной стороны; а с другой – отличную и от сверхъестественной силы Св. Духа. Это – энергия души проповедника, развивающаяся от соприкосновения с душой слушателя. Бихер (Beecher) сказал: „Живая сила живой души, воздействующая на живые души в видах их преобразования, есть основной принцип проповеди“.

Психическая сила представляет активный элемент в сильной, т.е. влиятельной проповеди. Я могу указать следующие три фактора, производящие влиятельную проповедь: 1) изложение, соответствующее истине; 2) психическую силу и 3) Божественное влияние. Это – порядок восходящий, по относительной важности этих факторов. Психическая сила имеет свою особенную функцию и свое действие так же реальные, как и функция и действие электричества в природе. Электричество может двигать машину или освещать город; но оно не может образовать цветка или дать слух глухому. Точно так же и психическая сила не может открыть истину, ни переродить сердце; ее функция состоит в том, чтобы усилить жизнь души, овладеть волею, пробудить деятельность. Что такое она по своей сущности, этого мы не можем сказать при современном состоянии наших знаний так же, как мы не можем в настоящее время определить происхождение и сущность электричества. Быть может, если бы можно было подняться до самого высокого начала той и другого, то открыли бы, что это начало у них общее.

Человек может обладать здравым умом, быть доброй души, иметь любящий дух и, однако же, мало иметь силы воли. Можно поставить его в какую угодно форму и в то же время он не сохранит отпечатка ни одной из них. С другой стороны, он может иметь только умеренные способности и тем не менее достигать высшей степени успеха потому только, что он обладает сильной волей. Воля именно позволяет человеку переводить свои умственные концепции в дух других. Пример такой силы воли представляет, напр., Б. Дизраэли, которого, как иноплеменника, вначале не хотели слушать в палате общин. „Вы будете слушать меня!“ – воскликнул он и настойчивостью достиг положения первого министра Англии. Такие же примеры представляют и другие великие люди: О. Кромвель, Наполеон, Бисмарк, Дж. Кнокс, Лютер, Савонарола и проч.

Английский проповедник Г. Даусон, разнообразное красноречие которого так сильно трогало всякие виды аудиторий, имел привычку говорить: „всякий раз, как я обращаюсь к слушателям, я решаюсь заставить их слушать“. И его слушали до конца с восхищением. Вильям Газлит замечает, что „истинный оратор имеет единственную цель – дать мужественную твердость воле, укрепить энергию духа. Оратор сам в себе должен быть непоколебим, непреодолим и победоносен в отношении всякого сопротивления своей горячностью и пылкостью. Мы повелеваем другими своей силой, страстью и волей“.

Но если степень этой силы различается по различию людей и видоизменяется в каждом индивидууме, то, по всей вероятности, никто по природе совершенно не лишен ее. У всех нас есть скрытые силы, которые нуждаются только в возбуждении посредством твердой решимости вести людей к Богу и правде и войти во внутреннее общение с источником всякого света и всякой силы. Вследствие бездействия или распутства эта сила может уснуть и ослабеть; посредством же правильного упражнения и образования ее можно развить. Человек, природа которого выражает и передает жизнь моральную и аффективную, тратит гораздо больше силы (замечает он это или нет), чем обыкновенный смертный. Соприкосновение с человечеством опоражнивает его психический резервуар подобно тому, как олива источает свое масло при малейшем нажиме, или как ладонь издает благоухание от прикосновения к огню. „Есть люди, говорит проф. Твен (Thwing), жизнь которых изливает сильное и острое благоухание, если только они умеют развязать и освободить содержание своего существа. Но они всю свою жизнь находятся под каким-либо принуждением – психическим, социальным или нравственным. Без сомнения, эта благородная и откровенная природа отчасти представляет дар; но ею овладевают особенно тогда, когда культивируют ее. Кто обладает этим тонким свойством воодушевлять людей, тот знает, что он может это сделать или удержать в своей воле. Он может сберегать принадлежащие ему психические силы, чтобы пользоваться ими только тогда, когда он находится в сношении с душами восприимчивыми. Тогда он открывает шлюзы своего богатого существа и обогащает других всем тем, что в нем накоплено“.

Но проповедник, который является внутренней основой единения душ и дружеские беседы которого полны ума и мысли, на кафедре уже оказывается под давлением души и слова. Это – уже не человек; внезапно он делается простым совершителем богослужения, религиозным воспитателем, заботящимся о сохранении клерикальных приличий и о том, чтобы не уменьшить расстояния между кафедрой и скамьями. Доверие, сочувствие, доброхотность, взаимность – всего этого ему недостает и не по преднамеренности, а вследствие ошибочности идеала, или вследствие нервного напряжения, или по недостатку сердечного и постоянного общения с своими верными, или по какой-либо иной далеко неисправимой причине, если только он готов принести в жертву свое „я“ и свое то, что в нем заключается.

В. И.

(Окончание следует).

Кроме основных космогонических легендарных сказаний и преданий о человеке, на Украине и по сию пору живет еще немало, так сказать, дополнительных сказаний, имеющих главною целью своею – удовлетворить народную пытливость. Таковы, например, легенды о происхождении мироедов, о людском веке, отчего женщины больше работают, чем мужчины, о главенстве мужчины в семье и др.

Народ столько видел и видит горя от мироедов, что отказал даже им в происхождении от людей. Когда Бог заметил, – говорит легенда, записанная в Стародубском уезде – что самый старший ангел Его задумал Его сместить, чтобы взять в свои руки управление всем миром („шоб у свои ру́ки вижки взя́ти“), то прежде всего повыдергал ему перья из крыльев, забрал у него всю свою одежду, заростил всего его шерстью, увенчал голову рогами, прицепил сзади хвост да столкнул с неба „в пе́кло“. Когда низверженный ангел катился туда (а дорога-то, знать, была не ровная), хвост у него отвалился, упал на землю и породил из себя мироедов; а черт стал, таким образом, куцым¹⁶⁹.

Сотворил Господь человека, – рассказывает легенда, записанная в Купянском уезде, – и назначил ему жить на земле всего только тридцать лет; сотворил и зверей, и назначил и им век: ослу, верблюду и собаке – также по тридцати лет. Человек жил себе на земле, блаженствовал и ничего не делал, только все горевал, что короткий век Бог ему назначил. Пожил, пожил осел да и говорит: „Чем мне мучиться тридцать лет все в работе да в горе, – не хочу жить столько; пойду к Богу и попрошу, чтоб уменьшил мне веку“. Бог снял с осла десять лет и думает: кому их отдать? Вдруг является человек и просит прибавить веку. Бог снял с осла десять лет и отдал их человеку, так что, стало быть, после тридцати лет человек живет уже ослиный век. – Пожил себе, пожил и верблюд да и говорит: „Худо жить! все таскаешь да таскаешь на себе, – нет тебе и покою никогда! Не хочу жить столько; пойду к Богу и попрошу уменьшить мне веку“. Бог снял и с верблюда десять лет и думает: куда их деть? Когда приходит человек и говорит: „Я на земле не живу, а красуюсь, как цветочек; ничего не делаю, все звери послушны мне, птицы утешают меня песнями; одно только горе: осталось мало жить!“ Бог и десять верблюдовых лет отдал человеку. Стало быть, после сорока лет человек живет уже верблюжий век. – Пожила, пожила собака и говорит: „Худо на свете жить! Чем мне все на холоде да с голоду пропадать, да горло драть, да побои принимать, – не хочу больше жить; пойду к Богу и попрошу убавить веку“. Бог и с собаки снял десять лет и думает: куда их деть? Когда тут опять приходит человек и голосит – причитывает: „И жить мне есть где, и ходить есть в чем, и есть могу, что́ только захочу, и зверями и птицами повелеваю, – век только мой короток!“ Бог и собачьи десять лет отдал ему. Таким образом, после пятидесяти лет человек живет уже век собачий¹⁷⁰.

Дети не ходят до году еще со времен Адама и Евы – и вот по какой причине. Когда у Евы родился сын, Бог явился к ней в образе Старичка и велел перекинуть дитя через ворота. Еве жаль стало родного дитяти, и она ослушалась Божьего повеления. – „Ну, так носись же с ним!“ – сказал ей тогда Старичок. И вот с тех пор дети до году не ходят (Черниг. губ.)¹⁷¹.

Положение женщины в украинской семье крайне незавидное. Девушка и сестра в народных песнях действительно окружены высоким поэтическим ореолом. Но картина слишком резко меняется с выходом девушки замуж. Без согласия мужа, часто очень деспотичного и грубого, жена ничем решительно не может распорядиться самостоятельно в доме, не может даже продать для своих надобностей десятка яиц или курицу. В обществе тем более не имеет она никакой силы и никакого значения. Она считается существом низшей породы, чем мужчина: „жинка не чоловик, а баба, и бабский у неи ро́зум“, говорят в Старобельском уезде. Несколько лучше положение пожилой женщины: ей являются, по крайней мере, подвластными младшие члены семьи – дети, невестки и внуки; но мать очень часто в этом случае злоупотребляет своею властью, что служит одной из главных причин семейных раздоров. Женщины трудятся, не покладая рук, от зари до зари – и в этом, впрочем, сами же виноваты, как говорит о том следующая легенда, записанная в Новоградволынском уезде.

Когда-то людям (разумеются крестьяне) было очень худо жить на свете, хуже, чем теперь, в особенности вследствие непрерывной работы: только и делали, что все работали, не переставая ни на одну минуту. Вот и стали мужики думать, что бы такое сделать, чтобы хотя немного сбавилось с них работы, и чтобы хотя когда-не-когда иметь свободный часок для отдыха. Думали это они – думали, советовались – советовались, да и пришли к такому решению: „Обратимся, – говорят, – с просьбою к Богу, пусть явит Он Свое милосердие над нами – повернет как-нибудь на иной строй наше житье, чтобы с нас хотя немного сбавилось бесконечной работы“. Порешили обратиться с просьбою к Богу и стали советоваться, через кого бы пересказать все это Богу? – „Известно, – говорят, – нужно поискать между птицами, между ними выбрать надежного посланца, – однако – кого же именно?“ Один мужик и советует: „Пошлем, люди добрые, сокола-винозора! Он – самая подходящая для нас птица: очи у него зоркие, крылья быстрые, – полетит на самое небо к Богу и поведает Ему все про наше горе-горькое житье-бытье!“… – „Прекрасный совет! прекрасный! – послышалось со всех сторон: – выберем сокола, – самое подходящее дело!“ Все, таким образом, наладилось, как следует; но вдруг бабы что-то пошептались промежду собой, да как загалдят: „Нет! нет! не согласны! мы не желаем посылать сокола! Посылайте его, если хотите, от себя, от мужской громады, а мы, бабы, подыщем кого-нибудь другого!“ – „Почему же так?“ – спрашивают мужики. – „А потому, – отвечают бабы, – что мы уже знаем, как в таких случаях дела обделываются, – тут без предварительного сговора не обойдется. Одно то, что сокол к вам, мужикам, больше льнет, до нашего же бабьего горя ему и нужды мало. А второе – вы ему про себя больше наскажете, так он вашу руку и будет больше тянуть и перед Богом неодинаково будет правду говорить про баб и про мужиков. Сюда вернется – и здесь будет крутить: вам перескажет всю Божью ласку, а от нас многое и утаит. А почем знать –может быть, Бог к нам, бабам, был и милосерднее, чем к вам, мужикам?… Одним словом, мы не желаем посылать сокола“! – „Ну, тогда, может быть, пусть будет так, – говорят мужики: – мы пошлем сокола, а вы – соколиху: она, ведь, тоже баба, – стало быть, уж вас не оплетет“? – „Не желаем посылать и соколиху, – запротестовали бабы: – она будет бояться сокола и не осмелится перечить ему перед Богом. Он ей так намороки забьет, что дело выйдет, невесть по-каковски. Нас, все равно, и в таком разе оплетут. А наилучше пускай будет так: не цепляйтесь вы к нам, а мы к вам не будем цепляться; посылайте вы себе сокола или кого там другого, а мы от себя кого-нибудь отрядим к Богу, кто нам самим больше понравится“. – „Ладно!“ – говорят мужики: – коли так – то и пусть будет так! Только глядите же: если, часом, слишком уж перемудрите, и вам с вашими затеями придется проиграть дело, чтобы потом не пеняли на нас!“ Условившись на этом, разошлись. – Чем же только все это кончилось? – Мужичья „громада“ послала таки сокола, крепко-накрепко наказавши ему при этом, чтобы он про одних только мужиков знал, а про баб чтобы и не поминал даже, – про них, мол, другой уж кто-то доложит Богу. Сокол себе скорёхонько справился – слетал на небо и принес такой ответ от Бога, что Бог-де, снисходя к просьбе мужиков, уменьшает им несколько работу и хлопоты. Так и выгадала себе облегчения мужичья „громада“. – А бабы вот какой корысти добыли себе своими хитростями да мудростями. Посоветовавшись промежду собой, надумались они послать к Богу сову. Они-то, разумеется, хотели как лучше, а случилось так, что из того совиного посланьства ровно ничего не вышло, потому что, хотя сова, может быть, и очень была расположена к бабам и, может быть, очень рада была оказать им с своей стороны добрую услугу, да вся беда в том, что она никак не могла долететь до Бога. С вечера, вот, снимется и полетит. Летит, летит вверх – всю ночь летит без передышки; а только станет рассветать – и конец ее летанью: ее начинает мало-помалу одолевать сон, наконец, она –„пуц на зе́млю“, да и спит себе. Такая уж у нее природа, что как только настает день, она непременно должна спать. Над вечер снова подхватится, снова летит на небо всю ночь, – да только что́ же из того? – Сколько бы она ни пролетела за ночь, все так и пропадает ни за что – ни про что: утром опять и упадет на то же самое место, с которого вечером поднялась. Так сова никогда и не могла донести до Бога вести про горькое бабье житье, и они и по сию пору не дождались до себя милосердия Божия. Вот почему мужики хотя и сильно заняты, и много работают, а все же – нет-нет, да и выпадет им такой час, что они бывают без работы и отдохнут как следует; а бабы никогда не знают спокойной минуты – все, знай, толкутся да толкутся: сделают одно, гляди – другое поспело; справятся с этим, а там уже за что-нибудь другое нужно браться, – и нет конца их хлопотам. То уж кто его знает – сами ли бабы так приучили себя, или что, но только действительно никогда не увидите, чтобы баба была без дела. Вот уж, кажись, все поделает, нет, по-видимому, больше решительно никакой работы, – а она все ковыряется около чего-нибудь: там, смотри, загнеток подмазывает, или перья дерет, а все не гуляет; если же нет настоящего дела, то хоть по хате плутается, как будто что делает: подойдет к „ми́снику“ (открытый посудный шкап с полками), переставит с места на место горшки, или что-нибудь пересыплет из одной миски в другую; а там подойдет к столу, да хлеб с одного места на другое передвинет. И так вот никогда не переводятся у баб работы да хлопоты. А кто в том повинен¹⁷²?..

Г. Булашев

(Продолжение следует).

а) Пример, достойный подражания

Священнику И.И. Кедрову (моск. еп.) пришла счастливая мысль самому организовать помощь голодающим. С этой целью он завязал сношения с деятелями по оказанию помощи на местах в Самарской и Казанской губерниях и обратился сначала к посетителям своего храма и знакомым, а затем чрез печать к более широкому кругу жертвователей. Таким образом ему удалось собрать до 7000 руб., и открыть несколько столовых в голодных губерниях. В январе текущего года, с благословения епископа Трифона и при его материальной поддержке, о. И. Кедров поехал в Самарскую и Казанскую губернии и увидал на местах страшный голод. Не щадя сил своих, о. И. Кедров продолжает работать по ознакомлению сытых с положением голодных и по сбору пожертвований. Его призыв привел к благим результатам. Пожертвования потекли в большом количестве. Пред ним открылись склады вещей, которые могли бы быть полезны для голодных, деньгами же до сего времени собрано им до 40000 руб. Для помощи себе о. И. Кедров пригласил двух священников и раньше еще особенно сочувствовавших его деятельности и, хотя не в таком масштабе, проявлявших собственную инициативу по оказанию помощи голодающим (о.о. В. Кудрин и Н. Цветков), которые вместе с семьей о. И. Кедрова составили дружный, чисто семейный кружок, получивший благословение на свою деятельность от преосвященного Трифона. Теперь о. Кедровым уже содержатся 40 столовых в голодных губерниях и постоянно поступают новые и новые заявления и просьбы из голодных мест о немедленной помощи. („Век“).

b) Легенда о приближении царства антихриста

„Дн. Каз.“ передает легенду, циркулирующую за последнее время среди темных черемис Козмодемьянского уезда.

По этой легенде антихрист уже давно родился, в настоящее время ему тридцать лет. По внешнему виду он кажется обыкновенным человеком. Он образование получил в академии, обладает даром слова, и всякий послушавший его делается его последователем. Все его последователи должны подписаться собственною кровью, подписавшиеся навсегда лишаются спасения души. По России он разъезжает в виде студента и распространяет свое учение. Он обладает огромным состоянием, раздает деньги, печатает прокламации. Главный его противник – духовенство со своими проповедями, и он старается об уничтожении духовенства, старается о конфискации монастырских и церковных земель. Его последователей уже много и с каждым днем еще прибавляется. После воцарения в России антихрист одно за другим покорит себе все государства земли и будет на земле только одно царство антихриста.