№ 47. Ноября 19-го

III

В прошедший раз я говорил вам, братия мои, что совершаемые у беспоповцев таинства не истинные, как следует быть, таинства, и совершаемые у них службы не истинные службы Божии. Теперь хочу справедливость моих слов доказать подробным рассмотрением самых тех таинств.

Во-первых, крещение беспоповцев не есть истинное крещение. Истинное крещение может совершаться только от епископа или священника. «Не леть есть без епископа крестити» учит св. Игнатий богоносец¹⁴⁴. «Сие, т. е. крещение совершается только освященными руками иереевыми. Они суть те, которым препоручено рождение духовное и воссозидание крещением»¹⁴⁵. Хотя в крайности св. Церковь дозволила крестить и мирянам: «крещение», говорится в Правосл. Исповедании, «не подобает быть от иного кого, только от законного иерея; но во время коей нужды может творить тайну сию и мирское лицо, мужа или жены»¹⁴⁶; однако в какой именно крайности Церковь сделала это дозволение? – В той только крайности, когда нуждающемуся в крещении нигде нельзя было бы найти ни епископа, ни священника, как это может быть в гонении, например, за веру, или в плену у неверных, или же, когда имеющий нужду в крещении сделался бы так опасно болен, что никак нельзя было бы успеть до его смерти призвать священничка для крещения его. Но и в таковой крайности с какими именно условиями Церковь дозволила мирянину крестить? Не иначе, как чтобы крещающий мирянин был лицом православным и понимающим силу св. крещения, а затем, чтобы над крещенным от мирянина священник после прочитал молитвы св. крещения и совершил бы над ним св. миропомазание: «таинство крещения, говорится в послании восточных патриархов, совершается священником, по нужде же может быть совершено и простым человеком, но только православным и понимающим важность божественного крещения»¹⁴⁷. «Елико аще крещают неосвященнии мужие и жены, или иноцы, что достоит творити?» – спрашивает Большой Номоконан. «Аще жив будет крестившийся», – отвечается, «да священник молитвы и миро по обычаю творит».

Теперь приложим все сказанное нами к крещению беспоповцев: по какой крайности у них крещение совершается мирянами? Не потому, чтобы беспоповцы не могли нигде найти епископа или священника, которых очень много, особенно священников, там, где и они живут, в православной Церкви; а собственно потому, что они вовсе отвергают нынешних православных епископов и священников. Значит, беспоповцы совершают свое крещение через мирян вовсе не по нужде и не по крайности, а по упорству своему в заблуждении. Если же крещение беспоповцев совершается мирянами не по дозволенной от св. Церкви крайности и нужде, а по одному упорству их в заблуждении, то таковое крещение их «не есть крещение», как говорится об этом в Учительном Евангелии¹⁴⁸. «Крещенные» от мирян-самозванцев, по словам блаженного Симеона Солунского, «не крещены суть: никтоже бо не имый дает и ничтоже кто емлет от неимущего»¹⁴⁹. Стало быть, все крещенные у беспоповцев суть некрещенные и не могут войти в Царство Небесное. «Никтоже не крещен, – говорится в Большом Катихизисе, – может в не внити, ниже младенец, ниже в возрасте кто»¹⁵⁰.

Во-вторых, у беспоповцев вовсе нет таинства миропомазания; между тем как это св. таинство крайне необходимо для христианина. О необходимости для спасения таинства миропомазания Симеон Солунский так учит: «якоже не крестившийся не очищается, ниже возрождается в жизнь вечную; тако по крещении не помазавшийся ни печати знамения имать Святыя Троицы, ниже дара Духа»¹⁵¹. «Нужда сим, то есть миром печататься всякому верному в крещении, да божественнейшее крещение всяк крестившийся совершенно имать в себе»¹⁵². «Не помазавшийся миром, ниже Богу, ниже ангелам знаемы, и не печатствованны тии, и не знаменованы Христу»¹⁵³. И в Большом Катихизисе о миропомазании так пишется: «без сия тайны мира никтоже совершен христианин быти может»¹⁵⁴; «христианин называется ради имени Христа и от хрисмы, сиречь от помазания св. мира»¹⁵⁵. Как же после этого беспоповцы считают себя истинными христианами, верными древнему благочестию, когда вот они, как не запечатленные через миропомазание дарами св. Духа, не могут даже и называться христианами?!

Беспоповцы в свое оправдание говорят на это, что по нужде и без мира можно быть истинным христианином и наследником царства небесного, как и были таковыми многие мученики во время гонений за Христа. Правда, если многие св. мученики и не успели запечатлеться св. миром, то это именно только по крайней нужде гонений в то время за веру Христову: но беспоповцы по какой, спрашивается, нужде не принимают печати св. миропомазания? Ныне не только никакое гонение не препятствует им помазываться св. миром в Христовой Церкви, но даже сама Церковь эта убеждает их к тому; между тем они с упорством отвергают всякое ее убеждение.

В-третьих, у беспоповцев нет вовсе и святейшего таинства причащения. Спаситель ясно говорит о необходимости этого таинства для жизни вечной: «аще не снесте плоти Сына человеческого, ни пиете крови Его; живота не имате в себе» (Ин.6:53). О том же и так же учат и св. отцы. Василий, например, Великий говорит: «Для вечной жизни необходимо причащение Тела и Крови Христовых»¹⁵⁶. Св. Златоуст: «Как не возродившийся водою и Духом не может войти в Царствие Небесное, так и не ядущий Тела Господня и не пиющий Крови Его, отвергается от жизни вечной»¹⁵⁷. Св. Кирилл Александрийский: «Иже церкви Божией и причастия святых Христовых Таин удаляются, враги Божии бывают и бесам друзья»¹⁵⁸. В Благовестнике об этом пишется: «Аще не снемы плоти Сына Человеческого, не имамы живота»¹⁵⁹. В книге о вере: «В литургии такова знаменитая святая и великая тайна совершается, яко без причастия тоя истинной святыни спастися невозможно»¹⁶⁰. Значит, удаляющийся от святого причастия христианин, мертв душою, не имеет никаких духовных благ, враг Богу, друг диаволу и отнюдь не может войти в Царствие Небесное. Несмотря на все это, беспоповцы самовольно удаляют себя от сего величайшего и необходимейшего таинства.

Что же они говорят в оправдание себя в том, что не имеют столь необходимого для жизни вечной таинства? «Можно, говорят они в своих ответах, получить живот вечный и без причастия святых таин; во время нужды может человек, сый христианин, имея правую веру и дела добрые, спасен быть, аще и не причастится святых таин; вместо Тела и Крови Христовых можно приносить Богу дух сокрушен: сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит»¹⁶¹. Но уважаемые самими беспоповцами книги отвечают им на это суемудрие, что никакая добродетель и никакая жертва не могут заменить для христиан причащения тела и крови Христовых. Кириллова, напр., книга говорит: «никоим образом тех словес (то есть, если не снесте плоти Сына человеческого и прочее) можем разуметь ни о которой иной жертве, кроме той, которая от вознесения Господня на небеса и доныне в церкви христианской во всяком месте приносится чистая жертва тела и крови Агнца Божия»¹⁶². А Толковый Апостол говорит: «имеет новый завет жертву иную новую, далеко честнейшую, которую на всякий день и на всяком месте Господу Богу в славе и хвале иереями приносит, а сия не есть ни жертва хвалы, ни сокрушенного сердца, ни молитвы, ни милостыни. Сии ведь не суть новые жертвы, ибо были в древнем законе и в новом, но имеет единую жертву новую, в законе древнем никогда не бывшую, тело и кровь Господни»¹⁶³. Каково же после этого оправдание беспоповцев себя в том, что они не имеют у себя св. таинства причащения, если те самые книги, которым они верят, утверждают, что это святейшее таинство совершенно необходимо для жизни вечной?!

Не причащаемся мы, продолжают говорить беспоповцы, по крайней мере потому, что не стало-де ныне на земле истинного священства для принесения бескровной жертвы, и что священнодействуемая ныне в литургии евхаристия уже не есть тело и кровь Христовы, а есть мерзость запустения. Какое страшное богохульство! По заслугам за такое их богохульство называет их беснующимися их же книга. «Беснующиеся еретики, говорится в Толковом Апостоле, напечатанном самими раскольническими наставниками, беснующиеся еретики глаголют, что литургия есть мерзость, которая, по писанию, в царстве антихристовом имела стать на месте святом; но да возьмут сполна словеса у Марка святого, ибо там так речет Господь: егда узрите мерзость запустения, стоящую на месте святом… Зришь ли, как мерзость запустения не есть жертва свята, любезна и приятна Богу, но опустошение ее, еже соделает антихрист пришествием Господним, свой образ, а не евхаристию, на то место поставивший¹⁶⁴.

Итак, у беспоповцев двух таинств св. Церкви, именно: миропомазания и причащения вовсе нет, а крещение, хотя и есть, но как оно совершается у них простыми людьми не по нужде, а по одному их упорству, то и это таинство у них не есть истинное и спасительное таинство, а есть, так сказать, глумление над св. таинством.

Где же то древнее благочестие беспоповцев, которым они похваляются? Где благодать Духа Св., возрождающая через крещение в жизнь новую святую, когда над святым крещением они глумятся, позволяя без нужды совершать его людям простым, непосвященным? Где благодать Того же Духа Св., утверждающая и укрепляющая на дела благие через миропомазание, когда у них нет святого миропомазания? Где наконец благодать Духа Св., телесно соединяющая верующих с Господом Иисусом Христом через причащение святого тела и честной крови Его, в залог тесного единения с Ним в жизни будущей, когда у них нет и этого святейшего таинства? Нет у них сей благодати и не будет дотоле, доколе они будут оставаться при своих заблуждениях. Благодать Духа Св. пребывает только в святой православной Церкви нашей, которая в своих спасительных таинствах подает нам вся божественные силы, яже к животу. Аминь.

Изображения знамени, или копья Константина Великого

Церковный историк Евсевий, который утверждает, что он много раз видел копье императора Константина, описывает его следующим образом: «Это было длинное копье, обложенное золотом, с поперечной перекладиной на подобие креста. На самой вершине этого копья был утвержден золотой венец, украшенный драгоценными камнями. В центре венца находился знак спасительного имени Христова, т. е. монограмма, выражающая это священное имя Его двумя первыми буквами Х и Р, соединенными между собой так: ☧. С тех пор те же самые буквы Император имел обыкновение носить и на своей каске. Далее, к перекладине, которая копьем пересекалась наискось, был привешен род плата из пурпуровой ткани, покрытого золотым шитьем красоты неописанной, и усеянного драгоценными камнями, которые так художественно были соединены между собою, что ослепляли глаза блеском всего света. Этот плат был одинаково велик как в ширину, так и в длину и имел в своей верхней части бюстовые изображения Императора, возлюбленного Богом, и его детей, шитые золотом. Император всегда пользовался этим спасительным знаменем, как знаком всесильного Божественного покровительства и защиты против врагов своих, и по этому образцу велел устроить воинские знамена во всех своих войсках»¹⁶⁶. На всех памятниках времен самого Константина Великого и его ближайших и дальнейших преемников означенное копье, или знамя, постоянно сохраняло монограмму имени Христа в таком виде, в каком изображает ее Евсевий, именно в виде ☧. Такова монограмма эта на знамени, которое представляется на известном Ватиканском саркофаге, а равно и на лампе коллекции Пассери. Что же касается остальных частей Константиновского знамени: то на различных родах памятников оно редко изображается совершенно согласно с описанием Евсевия. Так, многие из этих изображений не имеют драпировки, каково, например, изображение знамени на указанном нами саркофаге; на других, как на означенной лампе Пассери, вместо портретов Императорских, представляются на драпировке, или на дощечке заменяющей ее, слова Константиновского видения: ΕΝ TOY TΩ NIKA – сим побеждай, – на иных, наконец, вместо венца монограмма начертана на плате, каковое изображение представляется самым обыкновенным на медальонах. Все эти различные роды означенного знамени производились еще при жизни самого Константина и объясняются различием мастерских, из которых они выходили...

Преемники Константина также продолжали поддерживать религиозное употребление означенного священного знамени. Они заставляли иногда изображать себя опирающимися на него на оборотной стороне своих монет, на что примеры можно указать из царствования Константина 1-го, Ветраниа, Мангенциа и друг...¹⁶⁷ Юлиан отступник, по злобе к христианству, велел изгладить монограмму Христову с воинских знамен; но поскольку на монетах Иовиана, непосредственного преемника Юлиана, мы уже видим образ этого государя, опирающегося на знамя, украшенное монограммой Христовой, то почти нельзя сомневаться в том, что она на воинских знаменах была восстановлена тотчас по смерти Юлиана преемником его Иовианом.

Император Константин заставлял носить его в своих войсках во время сражения, для возбуждения бодрости и силы своих воинов, особенно там, где замечал, что ряды расстраиваются пред напором неприятельской силы. И тотчас, по свидетельству Евсевия, Бог, вознаграждая веру Государя, наклонял победу на его сторону и обращал неприятелей в бегство… Для ношения этого знамени было выбрано пятьдесят человек, самых сильных и храбрых и в то же время всецело проникнутых страхом Божиим. Они постоянно находились вокруг знамени и носили его, чередуясь. По свидетельству того же историка, эти знаменосцы никогда не были ранены в сражении и что, в случаях самых страшных и опасных, если кто из них не мог преодолеть в себе страха и передавал свою ношу другому, имея намерение спасти себя бегством, тотчас был поражаем стрелою и умирал, между тем как другой, который держал священное знамя, после него не получал ни одной раны, хотя многие стрелы и ударялись в древко знамени. Евсевий говорит, что он слышал об этих чудесах из уст самого императора Константина. По крайней мере неоспоримо то, что означенное священное знамя воодушевляло христианских воинов непоколебимой надеждой и храбростью и наводило непостижимый ужас на войска неприятельские. Так случилось во время сражения Константина с Ликинием при Адрианополе: один вид, говорит Евсевий, священного знамени приводил в ужас и оцепенение, войска последнего и повсюду, где ни являлось оно, победа следовала за ним. Известно также, что пред Хрисополийским сражением, данным немного спустя после Адрианопольского, тот же самый Ликиний, испытавший уже чудесную силу Константиновского знамени, всячески старался убедить своих воинов не робеть и не верить непобедимой силе Креста, блиставшего на Константиновском знамени – между тем как император Константин, напротив, этим могущественным знаком возбуждал в своих войсках непостижимое воодушевление и бодрость. Те, которые носили Константиновское знамя, назывались Драконариями от имени дракона, который прежде изображался на римских знаменах, а со времени Константина В. заменен монограммою Христовою.

Копье Константина В., именно то самое, которое император на другой день после своего чудного видения велел своим мастеровым сделать из золота и драгоценных камней, и которое послужило типом для всех других, сохранялось подобно святым мощам. Церковный историк Сократ полагает, что в его время, т. е. в 430 году¹⁶⁸, это копье берегли в Константинопольском дворце, и, по свидетельству Феофана, его видели там еще в IX веке¹⁶⁹.

185... Посещал дома своих прихожан, по случаю приближения праздника Рождества Христова. Слава Богу, сам собою открылся удобный случай, ходя, как говорят, «с молитвою», побывать в каждом доме и ближе ознакомиться с домашним бытом моих прихожан. А давно хотелось мне видеть обстановку домашнего их быта, по которой можно уже заключать о нравственно-религиозной жизни домохозяев и всего их семейства. Запишу хоть кое-что из впечатлений дня. Почти в каждом доме поражала меня некоторая суетливость, торопливость, как будто неизбежные спутники моего прихода в дом. Хозяин с хозяйкою наскоро перешептываются, или хозяйка торопливо уходит за перегородку, откуда слышится счет медных денег, предназначенных в благодарность мне и причетнику за посещение; дети боязливо прячутся по углам. Поневоле приходилось оставлять на некоторое время чтение молитв, чтобы приличным назиданием восстановить порядок. В другом доме видишь передний угол полон образов, икон; между ними большая часть печатанных на бумаге. Здесь увидите вы и страдания великом. Варвары и чудеса св. Николая и дванадесятые праздники; а инде встречается изображение и суда страшного, со всеми атрибутами его и прочее. И все это размалевано, что называется на славу... На замечания мои, что подобные изображения не благоприлично расписаны, а главное, что они весьма непрочны, в одном доме спрашивали меня: «Так что же делать с ними, батюшка?» А вот что: перекрестись, да сними со стены все эти бумажные худо написанные иконы и положи их в печку на огонь. В глазах старика, с которым я беседовал таким образом, выразилось недоумение. – Да вы, батюшка, это и вправду говорите? Позвольте, не во гнев будь вам сказано, так только басурмане в старину истребляли святыню. Пишется, говорят, в книгах священных, что приказывали они, окаянные, сносить на площади иконы святые, и тут же сожигали их, а кто не хотел сего сделать, того страшно мучили и сожигали на костре вместе с иноками. – Совсем другое дело то, дедушка, что делали, как говоришь ты, бусурмане окаянные, и другое дело то, что предлагаю я тебе. Те жгли св. иконы из-за ненависти, презрения к ним, называя их идолами, а я предлагаю тебе уничтожить изображения, какие неприлично иметь в доме; потому что они написаны не только неискусно, но и безобразно, и которые, если не ко вреду и соблазну служат, то ни к чему не служат. Для чего, в самом деле, мы держим иконы в домах? Для того, между прочим, чтобы взирая на лики, изображенные на них, мысленно переносились к самым первообразам, на них написанным, и подражали вере, благочестию, житию святых Божиих человеков. Благоприличная иконопись невольно возбуждает в нас чувство умиления, благоговения. А посмотри ты на это изображение – возбуждается ли в тебе сколько-нибудь чувство благоговения, когда ты взираешь на оное? – Так-то так, батюшка, но не лучше ли, если нужно истреблять такие иконы, пустить их на воду, по текучей реке? – Почему же именно на воду? – Пускай они плывут себе по тому пути, какой им Сам Господь укажет. – Так лучше же всего, принеси их в церковь, в ризнице найдется для них место.

Не прослыть бы мне за иконоборца? Старик этот сурово рассуждает и гневливо смотрит. Нужно будет когда-либо в церкви, в общем собрании, сказать поучение об иконопочитании вообще, и в особенности об иконах – как они должны быть написаны. Посмотрю, впрочем, каковы иконы в других домах; сегодня немного встречалось писанных на бумаге. Быть может, это исключение, ради бедности. Но и бедному человеку не лучше ли иметь две-три иконы хорошего письма, чем десятки этих изображений на бумаге, на которых не видно подобия человеческого.

185... Приходила повивальная бабка «по молитву», как обыкновенно говорят у нас. Прочитав молитву «во еже назнаменати отроча», спрашивал я повитуху: а крестить ты, бабушка, умеешь? Она посмотрела на меня с удивлением и отвечала: не наше дело, батюшка, крестить: это дело священников. – А если бы тебе случилось принимать такое дитя, которое еле-еле дышит, чтобы ты стала делать с ним? – Говорят, что и бабы могут крестить, но я этого дела не знаю. – Надобно тебе, бабушка, и это дело знать, говорил я, про всякий случай; нужно поучиться, как обливать больного младенца, какие слова произносить и как их произносить. Смутило бабушку мое замечание; она не ожидала, что на старости лет станут учить ее тому, что, по-видимому, ее и не касается. А все-таки она поблагодарила за науку, сказав: спасибо, батюшка, теперь будем знать, как в каких случаях поступать. – Надобно будет каждый раз и каждой бабе-повитухе производить подобное испытание и обучить их, чтобы, в случае крайности, они умели крестить правильно, и дети не умирали бы без крещения.

185... Годовой поминальный обед у одного из прихожан. Служил я заупокойную обедню. Отчего же никто из родных не присутствовал при богослужении? Присланы в церковь: ладан, свечи, просфоры, вино, хлеб и мед, а никто из родственников почившего к обедне не пришел. – Стряпают обед, отвечал мне причетник на такое замечание. – Но разве к этому делу нельзя приставить кого-либо другого из посторонних? Или вся сила в обеде, приготовленном своими руками? Пожалуй, тут видится некоторая доля любви и усердия к почившему. Но, если бы это стряпанье заменено было молитвой, или участием в общественной, церковной молитве, то в этом поступке гораздо лучше выразилась бы любовь и усердие к почившему. На панихиду собрались, впрочем, в церковь все родные, а частью и знакомые. По окончании панихиды просили в дом на обед. Отказывать не следует, думал я. Да и любопытно видеть, как ведут себя присутствующие на подобных обедах. Сначала все шло благоприлично. По отпении литии и благословении ястия и пития все вкусили колива, с пожеланием почившему царства небесного. Но мало-помалу беседа становилась гласнее и шумнее; слышатся уже суды да пересуды. Возле меня сидел старик (свояк почившего), который не принимал участия в разговорах. – Скажи пожалуйста, старик, – обратился я к нему, – как ты думаешь, для чего учреждаются эти обеды, например, в сороковый день, в год кончины умершего? Старик отвечал: Это по душе бывают обеды; говорят, что душе там бывает легче, когда здесь поминают. – Это правда, что душам отшедшим от нас в другой мир подается от Бога некоторая ослаба, облегчение, утешение, когда мы, живущие на земле, молимся об их упокоении, или подаем милостыню, или, особенно, когда приносится за них умилостивительная, бескровная жертва. Но, когда за поминальным обедом ведутся не совсем приличные и месту и времени беседы, когда здесь же будем судить да пересуживать людей и тому подобные вести разговоры, то, кажется, от этого душе усопшего легче не будет. Не так ли, дедушка? В это время запели: «Со святыми упокой». – Не лучше ли вести такую беседу, – продолжал я говорить по окончании пения, обратившись к тому же старику, – которая была бы и благоприлична, и назидательна. И о чем приличнее всего беседовать и размышлять в это время, как не о том: что бывает с душою, по разлучении ее с телом, где она находится до всеобщего суда Божия и проч. – Что и говорить, батюшка, такая беседа душеспасительна. Но мы люди темные, неграмотные, а потому и беседы-то вести об этом не можем. Обед приходил к концу; а потому в немногих словах сказал я о частном суде Божием, образное представление которого основывается преимущественно на священном предании. – Судите же сами, заключил я мою затрепезную беседу с прихожанами, как необходимы и существенно необходимы для душ, отшедших от нас, молитвы наши и в церкви и дома, а пустые разговоры наши не помогут им, не спасут их. Вот, родственникам умершего, говорил я, нужно было прийти сегодня в церковь к обедне, и помолиться вместе с нами. Да и знакомые, разделяющие ныне трапезу, уготованную ради поминовения усопшего, не погрешили бы, если бы также были в церкви у обедни. – Да мы люди мастеровые, и в будни ходить в церковь не всегда имеем досужее время, заметил кто-то из присутствующих. – А для обеда нашлось у вас время, отвечал я на такое неуместное замечание. – Возвращаясь домой, я рассуждал сам собою: нужно бы каждый раз в подобных случаях, во время поминальных обедов, уяснять учение Церкви о частном суде Божием, также о всеобщем воскресении, о всеобщем суде, о состоянии праведных и грешников, после всеобщего суда. А жития святых какой обильный предмет для подобных собеседований!

185... Опять «ходил с молитвою» по приходу, и видел много доброго, а много и нехорошего. Подхожу, например, к одному дому, и слышу там шум, крик и плач. – Что бы это значило, спрашиваю причетника. – Да это простая история: Степан Дарью бьет, т. е. муж жену колотит. – И часто это у них бывает? – Почти редкий день проходит без потасовки, как рассказывают соседи. Сначала соседи было вступались за жену; но потом перестали вмешиваться в их дела; потому что, по их рассказам, и она неправа: сначала она не пила, а только он пьянствовал, а потом, с досады что-ли, начала и она соревновавать мужу. А потому он, как только заметит, что жена не трезва, и начнет колотить ее, хотя и сам с трудом держится на ногах. С этими словами вошли мы в дом. Вижу сидит женщина в углу возле печки, вся в слезах, а пред ней стои́т мужчина в шапке с поднятым кулаком и читает ей какое-то наставление. – Что это у вас такое делается, спрашиваю прерывая оратора? – А тебе какое дело, полуоборотясь отвечал он. Но потом, заметив меня, снял шапку и не твердо произнес: извините, батюшка, я вас и не заметил; да это мы так себе немножко с женою поспорили. – Немножко да, немножко, заговорила было жена. – Молчать, закричал на нее муж. – Не кричи же и ты, сказал я; помолчите оба и выслушайте что́ я скажу вам. От чего это у вас в доме такая бедность во всем проглядывает? От того, что вы оба пьянствуете. От чего это ты, обратился я к мужу, весь оборван, весь в грязи, лицо у тебя неумыто, волосы всклокочены? От того, что ты с утра до вечера пьянствуешь. Вот она, указывал я на жену, видишь ли, не так оборвана, и нестолько грязна; а от чего это? От того, что она поменьше твоего пьет. – Нет, батюшка, пьет и она, еще больше пьет; вот и теперь… – Позволь же мне продолжать; я расскажу вам всю историю вашей жизни. Сначала вы жили ладно, а потому и достаток у вас был хоть маленький. Но со временем наскучила тебе, верно, Степан, тихая, семейная жизнь, ты стал запивать и приходить домой нетрезвый. Жене это не понравилось; после некоторых случаев твоего пьянства и буйства, она обратилась к тебе с выговором; выговор тебе не понравился; ты заметил ей, что это не ее дело и принялся ругать ее, а потом и колотить. Вступились было соседи за нее; но ты и соседям спуску не дал: кого выругал, а кому и подзатыльник дал. А ругаться ты мастер, как я сейчас слыхал; не знаю, умеешь ли так твердо и отчетливо Богу молиться, как эту науку знаешь. Соседи отшатнулись, а жена твоя, не видя ни откуда помощи и защиты, начала свое горе топить в рюмочке; вот и она сравнялась, быть может, с тобой в этом деле. Кто же причиною нетрезвой жизни ее? Ты. – Нет! – Ты. – Нет! –Ты со своим буйным, дерзким нравом. Если вы себя не жалеете, то пожалейте хотя этих малюток, которые вот на печи сидят в одних тряпках немытые, нечесаные, которые трясутся и от голода, и от холода. Дадите страшный ответ перед Богом и за себя, и за нерадение о детях своих. В наказание за ваше нетрезвое поведение – нет вам молитвы, которая обыкновенно читается по домам добрых христиан перед наступлением праздника Рождества Христова. – Ах, батюшка, – завопила жена, – прости нас грешных и не оставь нас без молитвы. Как же это мы без молитвы будем? Простите нас, батюшка, прибавил и муж, больше этого не будет; дайте и нам молитву. А я думал, что вы ничего про нашу жизнь и не знаете. После такого, хотя наружного, раскаяния нужным нашел я прочесть молитву. – А у тебя комната небелена и черна, печка не подмазана, окна и двери в грязи; как будто забыла ты, что праздник на дворе. – Все приведу в порядок, все почищу, побелю к празднику святому, – говорила она, целуя подаваемый ей крест.

Видишь ли, как дорожат молитвою, – говорил я своему причетнику, идя к другому дому. – А дорожат и, Боже мой, как дорожат. – Это добрый признак. Быть может они и не сознают того, почему так дорожат этим обычаем священным, потому что наследовали его только от своих отцев, дедов и прадедов, а сами и не потрудились размыслить о том, почему и для чего он существует. Но важно то, что они дорожат молитвою, хотя бы то и темно сознавая, что молитва Церкви освящает дома́ с верою и благоговением в нем живущих. Простое сердце и не кичливый ум ближе к вере. А сунься-ка ты с молитвою вон-туда, повыше понимаешь? Там, говорят, прежде всего спросят, что вам угодно, батюшка, и затем, некоторые примут, а некоторые подачку вышлют, молитвы же им не нужны. Там совсем другие нравы и обычаи. Не дай Бог нам с тобою испытать на себе эти нравы и обычаи… Так, беседуя между собою, мы переходили из дома в дом. Мой причетник, с давних пор служащий при сей церкви, знал почти всех прихожан на перечет. Известны были ему и образ жизни и занятия многих, и достоинство произведения их мастерства, и отношение членов семейства между собою и к соседям. Я пользовался этою живою, ходячею книгою, если где и почему либо нужно было заглянуть в нее, и, признаюсь, за один день приобрел много сведений о моих прихожанах. День склонялся к вечеру; мы порешили зайти еще в один-два дома, а затем отправляться в церковь к вечерне. Вдруг слышим издалека из-за плетня голос: батюшка, а батюшка! а меня и забыли; по богатым домам только ходите, а бедных и минаете! – Что́ это значит? Ах, мы опустили один домик, вон стои́т он… Надобно воротиться, зайти, батюшка: это человек бедовый. Побывав еще в двух домах, мы отправились и в дом сего недовольного. Входим в дом, в нем все чисто и прибрано, даже ладаном накурено. Прочитал я молитву и дал целовать крест. – Благодарим покорно, батюшка, что и нас не забыли! Приятно было видеть в сей день и в других домах чистоту, опрятность, готовность встретить нас почетом и расположенностью. – Отчего это третьего дня не встречали мы такой готовности к встрече нас, вас сегодня? – Оттого, что никто не знал, что мы в тот день будем «с молитвою». – На будущее время нужно оповещать заблаговременно, в какой день будем «ходить с молитвою». Меньше увидим беспорядков, толкотни и суматохи. Это дело священника, а потому надобно давать время подготовиться к нему. Я думаю, что и прихожане будут довольны. – Конечно, будут довольны, – отвечал мой спутник.

Склонность народа русского к чрезмерному употреблению опьяняющих напитков коренится в нем издавна. Пастыри церкви нашей, как показывает история, с самых первых времен у нас христианства начали бороться и во все последующие за тем времена постоянно боролись с порочной склонностью народа нашего к пьянству. Но никогда, кажется, пьянство не достигало у нас таких размеров, как в настоящее время. Народ наш понимает, какими разрушительными последствиями сопровождается этот порок и в его организме, и в домашнем хозяйстве, и в общественных отношениях; в минуты отрезвления он готов сыпать проклятия и на водку, и на свою утробу, а между тем как будто против воли ищет случая напиться. Ради рюмки водки он бывает готов совсем забыть не только христианское, но и человеческое свое достоинство; готов бывает решиться на самое крайнее уничижение. Одна из газет¹⁷¹ передает поразительный факт того рабского уничижения, до которого доводит иногда русского человека пьянство. В одной из южных губерний, по словам этой газеты, мужичек в прошедшем году на троицын день, не имея денег на выпивку, усердно умолял шинкаря еврея, чтобы тот отпустил ему чарку водки, и за это удовольствие предложил себя высечь в кабаке. Шинкарь еврей, видя в этом благоприятный случай поругаться над христианским праздником и над именем христианина, охотно принял такое предложение. Подвыпившие в шинке мужики взялись совершить позорную операцию над несчастным рабом страсти, и еврей вслед за тем отпустил ему чарку водки. Описанный факт показывает, на какое крайнее уничижение способен решиться русский человек, ради удовлетворения своей страсти.

Но в то время, как гнусный порок раскрыл все свои силы к порабощению и унижению русского народа, нельзя не порадоваться пробудившемуся стремлению в обществе противодействовать ему – стремлению, которое время от времени становится сильнее и сильнее. В одном из первых №№ нашего журнала, за настоящий год¹⁷² мы сообщали некоторые известия о первых появлениях его. По тем известиям это благое стремление обнаруживалось только в двух, друг от друга удаленных местностях. Теперь, с каждым днем приходящие новые известия показывают, что подобного рода стремление проявляется уже во многих местах. Чтобы судить о том, как сильно занят теперь русский народ мыслью о сокращении пьянства, послушаем человека¹⁷³, который «в течение последних 8-ми лет перебывал в 18-ти губерниях России, видел русских людей близко, говорил с ними, как с учителями в деле отечествоведения, перебывал в 77 уездах и более чем в 300 волостях». Он пишет¹⁷⁴ что «везде, на каждом шагу, и от всякого русского человека, в Архангельске и в Одессе, в Казани и в Вильне, слышал одно: надо, надо положить конец пьянству, народ разоряется, народ портится, народ развращается. И это говорят не помещики или исправники одни, а говорят крестьяне со всех концов России, и не только говорят, но кричат об этом, умоляют об этом, а подчас и выплакивают такие жалобы кровавыми слезами». Видно, что благие предприятия правительства и пастырей к развитию народного сознания приносят плоды; видно, что в обществе поселян уже есть достаточное число лиц с ясными понятиями о гнусности и вреде пьянства и о необходимости положить ему предел.

Не лишним считаем в подробности передать здесь те меры, которые придумываются в разных местах сельскими обществами для сокращения в народе пьянства.

Так в «Русских ведомостях» сообщается известие «что в конце минувшего 1871-го года, владелица сельца Власьева, зарайского уезда, рязанской губернии и местное крестьянское общество заключили условие, по которому первая, обязавшись закрыть существующий в ее имении кабак, согласилась совместно с упомянутым обществом крестьян впредь никогда не открывать подобного заведения; в случае нарушения этого условия – владелицей имения или крестьянским обществом – виновная сторона обязана уплатить местной приходской церкви 300 рублей неустойки»¹⁷⁵.

«Правительственный Вестник» сообщает, что в Екатеринославской губернии крестьяне села Кочережек, Вязовской волости, Павлоградского уезда, II мирового участка, на сельском сходе 20 декабря 1871 года постановили: не дозволить открытия питейных заведений с 1872 года, мотивируя такое постановление желанием устранить усилившееся пьянство некоторых из своих односельцев и водворить между собою для общего блага трезвую нравственность. Кочережки считается довольно значительным селением: в нем числится до 4000 жителей обоего пола. В числе пользующихся правом голоса на сельском сходе домохозяев считается 420, и выше произведенный приговор постановили 235 участвующих в сходе крестьян¹⁷⁶.

«Современные известия»¹⁷⁷ передают слова генерал-губернатора Восточной Сибири, сказанные им в присутствии чиновников в г. Красногорске, из коих видно, что в Иркутском округе за последнее время закрыто, по желанию крестьян, 70 кабаков.

Более всего встречаем в разных газетах известий о том, что крестьянские общества, закрывая существующие кабаки, те из этих кабаков, которые оказывается необходимым оставить не закрытыми, желают принимать в свое ведение и ходатайствуют о разрешении этой мерой у высшего начальства.

Первый пример такого предприятия, как можно видеть, из газеты «Неделя»¹⁷⁸, подан был одним из заводов пермской губернии, где общество в продолжении последних двух лет постепенно перевело кабаки в свое ведение.

Пример этот нашел себе подражателей. Так в «Гражданине»¹⁷⁹ сообщается, что «крестьяне камышинского уезда, Саратовской губернии, слободы Красного Яра, оставив у себя с 1872 года, вместо 19-ти, два питейных дома, на сельском сходе постановили, чтобы эти два питейных заведения находились притом в заведовании самого общества».

По словам «Азовского вестника», Екатеринославская управа обратилась к сельским властям с предложением пригласить местные общества последовать примеру крестьян других губерний, то есть, уменьшив число существующих кабаков, поручить их заведование избранным из среды общества лицам, под надзором самого общества¹⁸⁰.

То же самое сделано в Енисейской губернии. Енисейская городская дума созвала недавно общественную сходку, на которой постановили: просить правительство закрыть в Енисейске все частные кабаки, с передачей водочной торговли в руки думы, которая сполна гарантирует казначейству получаемый ныне с этой статьи доход. Сходка эта, как пишут из Енисейска в «Суд. Вестн.», открылась речью о вреде 300 кабаков, разоряющих бедный Енисейск, сказанной городским головой, г. Ячменевым. Приговор представлен уже генерал-губернатору, сенатору П. Н. Синельникову, и есть надежда, что просимое, в видах общественного благосостояния и нравственности, будет разрешено правительством¹⁸¹.

Из всех упомянутых известий видно, что все общества признают чрезвычайное развитие пьянства в простом народе следствием умножения у нас кабаков, и сокращение числа их находят мерой к уменьшению пьянства. Можно надеяться, что придуманная обществами мера против пьянства – сокращение числа кабаков увенчается благими последствиями. В самом деле, если обратить внимание на крайнюю шаткость нравственных правил в нашем простом народе и на совершенную зависимость его мыслей, чувствований и поступков от внешних впечатлений; то не трудно убедиться, что действительно развитие в нем пьянства находится в тесной связи с увеличением числа кабаков. Русский простой человек в своей нравственной жизни, можно сказать, тоже, что дитя. Не показывай ему лакомой приманки, он не так часто будет вспоминать о ней. Но так как сказанная мера к уменьшению в народе пьянства приведена в действие очень недавно – в конце прошедшего и в начале настоящего года; то конечно еще рано было бы требовать газетных известий о том, какие плоды приносит эта мера. Впрочем, некоторые из упомянутых нами газет уже и теперь дают положительное свидетельство, что эта мера остается не бесплодною. Так «Русские Ведомости»¹⁸², сообщающие известие о действиях Власьевского сельского общества против пьянства, и газета «Неделя»¹⁸³, описывающая деятельные меры в одном из заводов пермской губернии против пьянства, ясно замечают, что в упомянутых местах и пьянство уменьшилось и хозяйство улучшилось самым ощутительным образом¹⁸⁴.

Кому более должны быть отрадны эти известия, как не пастырям Церкви, из которых многие в теперешнее время не мало трудятся, чтобы возбудить народ к борьбе с одолевающею его страстью и душевно болезнуют, видя сильное развитие порока? Нам известна та глубокая скорбь, которая тяготит некоторых из них при взгляде на несчастия необузданно пьянствующего простонародья. Некоторые из таких пастырей обращались уже и к редакции нашего журнала с просьбою указать им более действительные средства против губительной страсти. Пусть же порадуются эти добрые пастыри, что пастырская ревность в развитии народного сознания и в возбуждении добрых стремлений уже во многих местах начинает увенчиваться успехом. Проявившееся во многих местах стремление самих обществ к сокращению в народ пьянства, при неослабной деятельности пастырей, наверное, не замедлит охватить все русское народонаселение.

Но те меры, которые во многих местах признаны обществами за самые необходимые и самые действительные, не должны быть концом всех желаний добрых и ревностных пастырей. Как ни благотворно их действие против пьянства, он еще не составляет радикальных мер к истреблению в народе пагубной страсти. Это, можно сказать, есть только первый шаг к благой цели в пробудившемся обществе. Здесь общество полагает только внешние преграды к развитию порока; стесняет или затрудняет его в средствах обнаружения: но самой страсти, коренящейся в душу, не уничтожает. А стесненная отвне страсть обыкновенно умолкает только до первого благоприятного случая. Стоит только хоть на короткое время перемениться обстоятельствам, страсть не замедлит обнаружить себя со всею силою. Стало быть, если общество остановится на одном только сокращении питейных заведений, оно еще далеко не достигнет своей цели. Долг пастыря вести его к тому, чтобы оно при этих мерах вырабатывало радикальные меры к уничтожению зла, такие, при которых внешние соблазны – кабаки могли бы совсем потерять свою обаятельную силу. Где же корень того зла, то есть пьянства, к уничтожению которого общества должны придумать радикальные меры? Неужели в том только, что увеличилось у нас число кабаков? В таком случае пьянство было бы во всех членах общества без исключения: но кабаки не на всех действуют с одинаковой заманчивостью. Нельзя полагать существенной причины пьянства и в отсутствии образования в простом народе, хотя оно со своей стороны не мало способствует развитию этого порока. Кому не известно, что эта несчастная страсть нередко постигает людей весьма образованных? Сколько видим примеров, что люди, получившие отличное образование и подававшие большие надежды обществу, иногда на первых порах, при вступлении на поприще самостоятельной деятельности, подвергаются этой несчастной страсти и мало-помалу становятся в разряд людей потерявшихся! Сколько также видим примеров, что люди, счастливо начавшие свою служебную карьеру, вдруг, при стечении различных обстоятельств, сбиваются с пути и становятся горькими пьяницами! Нередко постигает это несчастье людей, которые успели снискать себе доброе имя многополезной деятельностью в кругу общественном и благоразумием в устроении своего семейного счастья, и заканчивают они последние годы своей жизни самым жалким образом. Что бывает причиной развития пагубной страсти во всех этих почтенных личностях? Главная причина несчастья всех этих потерявшихся личностей заключается в их недовольстве, разочаровании жизнью: или несоответствие стремлениям и планам в той действительности, которая окружает этих людей, или неожиданные неприятности и стечение несчастных обстоятельств на поприще их деятельности, или огорчения и расстройство в семейном быту повергают людей этих в тоску, которую они начинают заливать вином.

На первый взгляд может показаться странным, что мы, к этим потерявшимся личностям, приравниваем наш простой пьянствующий народ. Но если внимательно всмотреться в его обстоятельства, нельзя не убедиться, что и в нем существенная причина чрезмерного развития пьянства главным образом скрывается в его недовольстве своим положением. С того времени, как совершилась крестьянская реформа, направления мысли в нашем простом народе во многом изменились. Прежде, при строгом подчинении чужой воле, при непрестанных тяжелых работах, его умственная деятельность была совсем подавлена, его мысли и желания исключительно сосредоточивались на отдыхе от труда, составлявшем для него единственное удовольствие, которому он от души радовался, когда находил его в своей хате, где не назирал уже над ним глас приставника. Со времени крестьянской реформы, когда крестьянин освободился от этого тяжелого гнета, его умственная деятельность и его желания естественно приняли более широкие размеры: он уже не думает о том только, чтобы отдохнуть в кругу своего семейства от тяжкого рабства, а ищет чего-то лучшего. За отдыхом от трудов, теперь у него много остается свободного времени, которое, по естественному влечению, всякому желательно наполнить приятными впечатлениями. Но может ли крестьянин в своем домашнем быту найти удовлетворения этим новым своим стремлениям? Он не успел еще создать себе новой лучшей обстановки, которая бы приятно на него действовала и привязывала его к дому. Его домашний быт и теперь еще отличается тем же мрачным видом, каким он отличался во время крепостной зависимости: естественное дело, что ему трудно усидеть дома и не искать чего-нибудь лучшего вне его. Кабак и представляет ему это лучшее не только своими напитками, но и всею своею обстановкой. Наши кабаки, как всякому известно, не составляют только места продажи питей, подобно какой-нибудь лавке или магазину, но вмещают в себе все разнообразие удовольствий и развлечений, соответственно грубому, неразвитому вкусу наших простолюдинов. Здесь мужичок встретит самую веселую компанию; здесь есть и своя музыка вокальная, а иногда и инструментальная, под звуки которой отплясывает на середине какой-нибудь потерявшийся пролетарий, или какая-нибудь пьяная баба, которые из-за рюмки водки готовы истощить все свое искусство для увеселения публики. Есть на что засмотреться мужичку, особенно под влиянием только что выпитой чарки водки… А тут кто-нибудь из знакомых, уже достаточно подгулявши, предложит чарку и даром, за которую совместно иногда бывает оставаться в долгу. И вот начинается общее распитие полштофа, сопровождаемое взаимными обниманьями, целованьями и всякого рода любезностями. Среди любезностей припомнится обида от кого-нибудь из соседей, или от старосты; тут явится и приятель с добрым советом к кому и как обратиться с жалобою; а иногда какой-нибудь грамотей вызовется настрочить жалобу и на бумаге. При возбуждении всех чувств могущественным алкоголем, расходившемуся мужичку все представляется возможным. Он уже заранее решает преднамеренную тяжбу в свою пользу и готов с приятелями торжествовать свою победу над обидчиками. Если прибавить к этому, что в кабаке ничто праву мужика не препятствует, он не видит здесь никакой сдерживающей его власти, не слышит докучливых упреков жены, или жалоб кого-нибудь из домашних на нужды и недостатки; если сверх всего этого у шинкаря есть еще в запасе какие-нибудь особенные, не везде позволенные удовольствия для пьяной компании: то препровождение времени в кабаке будет полным осуществлением желаний и мечтаний мужичка, какого он ни у себя и нигде в другом месте не встретит. Вот причина, почему мужики так охотно стекаются в кабаки, и всегда за лучшее считают напиваться в кабаках, чем дома. Стало быть, кабак приманивает мужика не одними напитками, но и всею своею обстановкою. Он представляет удовлетворение всем потребностям мужика: здесь и веселое общество, и возможность потолковать о разных интересующих предметах, и вернейшее средство заглушить неприятное впечатление скудной домашней обстановки.

Легко после этого понять, что одно уменьшение числа кабаков само по себе еще не может служить исправительным средством для грубого и не развитого народа; оно, можно сказать, составляет только одну часть действительных мер, от которых можно ожидать благих последствий. Неразлучно с этим, общество должно подумать о том, чем бы заменить те удовольствия и развлечения, какие находят мужики в кабаке, придумать удовольствия и развлечения какие-нибудь новые, которые бы, привлекая народ, не развращали его, а напротив приучали к благоприличной жизни. К этому-то собственно и должен направить теперь внимание народа пастырь Церкви. Но что же он может сделать для общества в этом отношении? В нашей литературе, при обсуждении мер к сокращению пьянства в народе, часто появляются рассуждения о том, чем бы можно было заменить кабаки для народа. Так высказывалась мысль в наших газетах и разных периодических изданиях, что полезно устроить народные театры, которые отрывали бы народ от грубых развлечений и незаметным образом развивали бы в нем вкус и нравственные понятия. Рекомендуемо было завести народные читальни, где в досужие часы народ мог бы собираться для слушания чтения, приноровленного к понятиям и потребностям простонародья. Высказывалась и та мысль, чтобы, вместо питейных заведений, открыто было побольше трактиров, где не было бы никаких хмельных напитков, а продавался бы один чай и не допускались бы никакие безнравственные увеселения. Одним словом, высказывалась мысль, что необходимо для народа устроить какие бы то ни было веселые и развлекающие собрания, но чуждые всякого неприличия и безобразия. Нет нужды доказывать действительность и благотворность подобных мер, ибо то и другое для русского народа доказано почти двухвековым опытом. В допетровские времена у нас также сильно пьянствовало высшее и среднее сословие, как теперь пьянствуют крестьяне, таким же безобразием и безнравственностью сопровождалось у них пьянство, как оно и теперь сопровождается у простого народа, с тою только разницей, что лица высшего и среднего сословия собирались для пьянства не в кабаках, а по домам у родных и приятелей. Великий преобразователь России вступил в борьбу с этими грубыми склонностями народа, и чтобы их исправить, завел театры и ассамблеи, с совершенно новым характером. И эти новые учреждения в скором времени оказали свое действие в исправлении грубых, безнравственных привычек общества.

Но не отрицая действительности предлагаемых современной светской литературой мер, мы должны заметить, что из них большая часть для наших сельских обществ в настоящее время не может быть доступна. Что касается до читален, то они требуют немалого расхода на устройство их и на покупку книг, да и не всегда можно найти лиц, которые бы с интересом для народа и с пользой заправляли ими. А о народных театрах и говорить нечего. Их можно устраивать для простого народа разве только в столицах. Стало быть, сельские общества могут только думать о замене кабаков трактирами с чайной продажей, да и то не везде. Вообще наши сельские общества имеют весьма незначительный запас средств, едва достаточный на покрытие самых вопиющих нужд своих. А когда нет у общества средств, то пастырю, конечно, было бы излишне что-нибудь и говорить об этом народу, да при том же пока народ достаточно не развился и не выяснил себе существенных причин пьянства, речь о некоторых из упомянутых мер может показаться народу странной в устах пастыря и не соответствующей его положению.

* * *

Дозволено цензурой. Киев, 12 ноября 1872 г. В типографии И и А. Давиденко (аренд. С. Кульженко и В. Давиенко).