№ 50. Декабря 10-го

Глава XL

О том, что проповеднику позволительно иногда снисходить легчайшим порокам, чтобы устранить важнейшие.

Часто случается и так, что душа поражается недугом двух пороков, из коих один действует слабее, а другой сильнее. В таком случае благоразумнее подать скорейшую помощь против того порока, который опаснее и быстрее ведет к погибели. И если спасти душу от близкой смерти нельзя иначе, как усилением противоположного порока, то проповедник в своем поучении, действуя с мудрою рассудительностью, может допустить усиление одного, чтобы спасти от близкой смерти, угрожаемой другим. Поступая таким образом, он не увеличивает болезни, а между тем сохраняет жизнь врачуемого им больного, выжидая удобного времени для совершенного выздоровления. Так, не мало видим примеров тому, что многие из нас, увлекаясь невоздержанием пресыщения разными приманками снедей и питья, почти уже готовы бывают всецело предаться влечению одолевающей их страсти; но когда от страха в этой борьбе силятся удержать себя в пределах воздержания, тогда они подвергаются искушению тщеславия. В таковых людях никак не истребится один порок, если не дать перевеса в пище другому, так-что один как бы вытесняется и изгоняется другим. Какая же язва должна быть преследуема сильнее, как не та, которая поражает опаснее? Итак, можно допустить, иногда, чтобы чрез добродетель воздержания усилилось между тем в человеке превозношение, лишь бы только роскошь не погубила его решительно невоздержною жизнию. Посему-то и апостол Павел, с глубоким вниманием рассуждая об отношении нашем к предержащим властям, и в тоже время снисходя к немощам нашим, когда мы или вдаемся в порочные дела или же за дела благие домогаемся воздаяния славы человеческой, говорит: хощеши ли не боятися власти? благое твори, и имети будеши похвалу в нем (ex illa – от нее т. е. власти) (Рим.13:3). Конечно, не для того должны мы творить добро, чтобы нисколько не бояться мирской власти, или чтобы пользоваться за то́ скоропреходящею славою: но когда человек, при своей немощи, не так легко может подняться на такую высоту совершенства, чтобы ему вдруг и от худых дел вовсе отрешиться и никакой славы за дела добрые не искать; то св. апостол, как богомудрый проповедник, в пример и прочим, одно запретил, а другое допустил. И притом допущением меньшего уничтожает большее, с тем, чтобы тот, кто не возрос еще до того совершенства, чтобы уничтожить все в себе зло, оставался бы пока с меньшим недостатком, лишь бы ему удобнее избавиться от большого порока.

Глава XLI

О том, что проповедник не должен вдаваться в своих поучениях пред слушателями слабыми и немощными в рассуждение о предметах возвышенных, для них недоступных, пока они не будут к тому подготовлены.

Проповедник не должен сверх сил напрягать душевного внимания своих слушателей, чтобы при излишнем напряжении не порвать, так сказать, струн их мыслительной удобоприемлемости. Высокие истины, требующие предварительной подготовки, не вдруг должны быть раскрываемы: они должны оставаться до времени под покровом для многих и могут быть открываемы не многим. Посему-то и сама Истина вещает: кто убо есть верный строитель и мудрый, его же поставит Господь над челядью своею (super familiam suam – над домашними своими) даяти (им) во время житомерие (Лк.12:42; Мф.24:45)? Под житомерием можно разуметь здесь и меру слова, чтобы оно предлагалось благовременно и не рассыпалось всуе, когда душе маловместительной будет внушаемо что-либо недоступное для нее. Посему и апостол Павел говорил к Коринфянам: и аз, братия, не могу вам глаголати яко духовным, но яко плотяным, яко младенцем о Христе: млеком вы напоих, а не брашном; ибо не у можасте, но ниже еще можете ныне (1Кор.3:1–2). И Моисей, сошедши с горы Синайской, после тайновидения божественного, с отражением на лице образа славы Господней, возлагает на просиявшее лице свое покров пред народом, зане́ убояшася приступити к нему, бяше бо прославлен зрак плоти лица его, яко не мощи взирати сыном израилевым на лице его (Исх.34:29–35; 2Кор.3:7, 13), а тем более непросвещенным (turbis – толпе) проникать в тайны внутреннего и сокровенного света словес Господних. А между многими законоположениями, относящимися к различным житейским вопросам, в слове Божием через того же Моисея повелевается между прочим, чтобы тот, кто выкопает яму для стока воды (cisternam) и оставит ее непокрытой, в том случае, если в эту яму впадет чей-нибудь вол или осел, удовлетворил владельца их следуемой платой (Исх.21:33–34): так и тот, кто, глубокомысленным умом своим достигнув высокого знания, без разбора рассыпает недоступное сокровище знаний своих и пред не могущими вместить их, подлежит за то́ наказанию, если словом своим вводит в соблазн чистого или нечистого. По тому же самому и блаженному Иову сказано: кто дал есть петелю разум²⁰² (Иов.38:36)? И божественный проповедник, благовествуя в покрытое мраком неведения время, как петел поет среди ночи, когда говорит: час уже нам от сна восстати (Рим.13:11); и еще: истрезвитеся праведно, и не согрешайте (1Кор.15:34). А петел в часы глубокой ночи обыкновенно поет громко; когда же приближается утро, тогда издает звуки слабые и тихие. И проповедник, право правящий слово истины, душам темным и непросвещенным должен возвещать только удобопонятные истины, ничего не высказывая пока о сокровенных тайнах, предоставляя раскрытие этих возвышеннейших небесных истин тому времени, когда они приблизятся к свету истины.

Глава XLII

О проповедании делом и словом.

Между тем, по влечению любви, возвратимся к тому, что́ уже выше сказано нами, именно что каждый проповедник должен учить более делами, нежели словами, указывая своим последователям, не столько витиеватостью красноречия, сколько примером доброй жизни, путь и цель, куда они должны идти и к чему стремиться. Как тот петел, которого Господь берет в своем слове для изображения хорошего проповедника, приступая к пению, потрясает сперва крыльями и, ударяя ими сам себя возбуждается к бодрствованию; так и те, которые изрекают слово божественной проповеди, должны прежде сами неусыпно упражняться в доброй деятельности, чтобы собственным примером не противоречить тому, к чему призывают и возбуждают других своим словом. Пусть же благовестники слова Божия прежде сами усовершают себя в высоких подвигах христианских добродетелей, и тогда уже с неукоризненностью поучают других добродетельной жизни; пусть прежде себя ударяют крыльями помышлений, испытав внимательным исследованием и строгим обличением исправляя то, что в самих себе находят вредного и пагубного, и в то уже время обличительным словом исправляют жизнь других; пусть и в показаниях духовных сперва будут беспристрастны к собственным недостаткам, чтобы пото́м безтрепетно могли возвещать наказания другим за их преступления, – и вообще, возвышая голос слова в своих советах и наставлениях, все предлагаемое ими слушателям должны они подтверждать своими делами.

Древне-христианская (до IX века) мозаика

Обычай украшать мозаикой²⁰⁴ памятники – религиозные и надгробные существовал у первых христиан от самых времен гонений. В этом несомненно убеждают нас те остатки мозаических работ, которые встречаются в римских катакомбах, каковы монограммы Христа, имени, кресты в форме греческой буквы Т и другие символические знаки, составленные из небольших кусочков стекла и камня. Некоторые из этих предметов, найденные на кладбищах Каллиста, Претекстата и св. Агнесы, воспроизведены археологом Больдетти. Кроме того, Марангони упоминает еще о гробнице одного дитяти семи лет, по имени TRANQYLLJNA, украшенной мозаикой из белых камней, и позлащенных и расписанных стекол, – каковым способом была сделана на этой гробнице и самая эпитафия. Тот же ученый описывает другой весьма важный памятник, который открыт им на кладбище св. Каллиста и совершенно весь покрыт мозаическими украшениями, – это один аркосолиум, arcosolium²⁰⁵. Здесь представлен Спаситель сидящим посреди апостолов Петра и Павла; причем изображение Божественного Учителя разделяет на две части следующую надпись, сделанную мозаическим способом, и представляющую величайший интерес для истории христианских догматов²⁰⁶: QYJ. ET. FJLJVS. DJCERJS-ET. PATER JNVENJRJS.

Далее можно указать на интересные обломки мозаики, открытые археологом Мархи в крипте святых Прота и Гиацинта на кладбище святого Эрмы. Эта мозаика некогда служила также украшением аркосолиума: она изображала, как можно различить это, различные сюжеты, именно воскресение Лазаря, Даниила во рву львином; кроме того, здесь еще находится одна человеческая фигура, в которой, хотя и недостает головы, но, судя по ее положению на картине, нельзя не признать в ней расслабленного, уносящего на себе одр свой. Впрочем, если к указанным нами примерам мы прибавим еще небольшой фрагмент мозаики, с изображением петуха, находившийся на гробнице одного мученика²⁰⁷: то перечислим почти все мозаические произведения, какие доселе известны нам из времен, предшествовавших императору Константину. Такая бедность в подобных произведениях христианского искусства до Константина В. объясняется всевозможными затруднениями, которые в такие тревожные времена, каковы были времена до означенного государя, и в местах, подобных катакомбам, встречала работа столь продолжительная и кропотливая, какова мозаика. Притом, не надобно упускать из виду также и тех грабительств и варварского разорения, предметом которых в различные времена служили священные места погребений христиан вообще и мучеников в частности. Но как бы то ни было, только в IV веке начинается полное господство христианской мозаики – только тогда это искусство из мрака катакомб выходит на дневной свет и со всей роскошью и свободой развертывается особенно в христианских базиликах. Чтобы хотя немного познакомиться с христианскими мозаиками в цветущий период этого искусства, постараемся дать хоть краткое обозрение главнейших христианских мозаик, начиная со времени Константина.

Прежде всего, на рубеже IV века представляются две катакомбных мозаики, достойных внимания как по своему изяществу, так и в других отношениях. Первая находится в катакомбе, открытой в Риме в 1838 году, основательницей которой считают св. царицу Елену, почему и самая катакомба получила ее имя. Здесь многие усыпальницы (cubicula) украшены мозаическими произведениями эпохи Константиновской, но во вкусе времен более древних; они замечательны разнообразием и изяществом своих частей и взаимных перевивок.

Вторая мозаика, время происхождения которой с точностью неизвестно, украшала крипт близ Веронского кафедрального собора. По своему стилю она дает повод предполагать, что у первых христиан были художники весьма опытные. Совершенно исключительный интерес ее заключается в том, что она доказывает существование у первых христиан, как и вообще у всех народов древних, обычая производить мозаические работы, особенно когда они были значительны, по частям, долями или, как мы сказали бы ныне, по подписке; EX. STJPE, – AERE COLLATO – вот формула, выражающая этот обычай и встречающаяся обыкновенно на древних надгробных камнях. Означенная Веронская мозаика представляет это таким образом: изображено три рамки разной формы, а в них находятся имена лиц, которые принимали участие в этом благочестивом произведении, приняв на свои издержки каждый известное число футов для покрытия их мозаикой, один десять, а два другие – по сто двадцати.

Что же касается до Константиновских базилик, то первая из всех римских базилик была украшена мозаикой базилика св. Петра в Ватикане. Тут мозаические украшения находились даже на капителях колонн, а внутренние стены, также своды и наружный фасад этого величественного храма роскошно были покрыты мозаиками, изображавшими различные события из ветхого и нового заветов. Еще более изящнейшими мозаиками был украшен апсид базилики, а помост ее состоял из набора мраморов, самых драгоценных²⁰⁸...

Щедрости императора Константина обязаны и две другие прекраснейшие мозаические композиции, которые развернуты на стене ограды крещальни св. Констансы, недалеко от дороги Номентанской: одна представляет Спасителя передающего миссию проповеди апостолам Петру и Павлу, – другая изображает Спасителя в тот момент, когда Он вручает апостолу Петру ключи царствия. В то же время св. Сильвестр в банях Домициана, обращенных им в христианскую церковь, велел сделать мозаические образы Иисуса Христа, Пресвятой Девы и свой собственный, из которых образ Богоматери весьма ясно различается доселе.

Не менее деятельно было усердие означенного государя и на Востоке. По его повелению, великолепнейшие мозаические произведения были исполнены в базиликах, основанных им в Иерусалиме и, преимущественно, в Константинополе²⁰⁹. В своем письме к Максиму о церкви константинопольской, построенной им в 337 году, Константин упоминает даже о тех художниках-мозаистах, которые производили в ней мозаические работы.

Епископ Равенский Урсус, живший в 378 году, построил в Равенне около того же времени церковь, носящую его имя, купол которой также был украшен мозаическими изображениями²¹⁰. Эта церковь представляет первый пример мозаических украшений в церквах города Равенны, который, впрочем, скоро стал соперничать в этом отношении с самим Римом.

Наконец, заметим, что около того же времени, как можно заключить это из одного письма Симмаха²¹¹, вошел в употребление новый род мозаики, который состоял в том, что вместо мрамора, сделавшегося редким, стали частью подменять смесь из стекол, расписанных и позолоченных. Мозаиками этого рода особенно украшали абсиды базилик как в Риме, так и в провинциях…

Переходя к V веку, мы в самом начале его встречаемся с мозаикой Равенской церкви св. Агафии Великой, изображающей Спасителя, сидящего посреди двух ангелов в позе научающего: эта мозаика обязана своим происхождением епископу Ехзуперанцию²¹². Далее, Галла Плацидия, дочь Феодосия Великого, украсила мозаиками в том же городе церковь святых Цельса и Назара, основанную ею в 440 году и носящую с тех пор ее имя²¹³. Та же принцесса приказала исполнить в церкви св. Павла за стенами Рима прекрасную мозаическую декорацию триумфальной арки, названной по ее имени аркой Плацидии, которая существует доселе, хотя уже реставрированная Климентом XII. Судя по самым верным археологическим данным, надобно отнести к V веку также мозаику, украшавшую капеллу, или придел во имя св. Амвросия Миланского²¹⁴. Между прочим, в этой мозаике изображен бюст св. мученика Виктора посреди эмблематических фигур четырех евангелистов.

В промежуток времени от 432 года до 440-го, по приказанию папы Сикста III-го, в церкви св. Марии Великой сделан был целый ряд мозаических картин, которых содержание заимствовано из ветхого Завета. А в 451-м году, благодаря щедрости епископа Неона, мозаиками была украшена Равенская крещальня и церковь св. Иоанна in fonte. В 462 году папа св. Иларий в крещальне Латронской украсил свод мозаикой по золотому полю, в центре которой был представлен в гирлянде из цветов Агнец Божий. Не забудем указать и на мозаику церкви св. Сабина, исполненную в 424 году Целестином 1-м. В ней была сделана метрическая надпись золотой прописью по лазурному голубому фону на продолговатом поясе, у двух концов которого стояли две женских фигуры, служившие эмблемой двух церквей, церкви EX CJRCVMCJSJONE и церкви EX GENTJBVS.

В 472-м году, заботливостью начальника Готфов Рицимера была украшена мозаикой римская церковь св. Агафии in suburra, где был изображен Спаситель, сидящий посреди своих апостолов. Эта мозаика показывает, что Готские варвары не чуждались плодов римской цивилизации; даже, напротив, Теодорик, например, дал многочисленные доказательства своего просвещенного вкуса в искусствах вообще и в особенности в искусстве мозаическом, которое он обильно применял к украшению дворца, построенного им в Павии, а в Неаполе существовал его портрет, сделанный посредством мозаики. Но что особенно большую честь делает ему, это его мозаики Равенской церкви св. Марии in Cosmedin, изображающие крещение Спасителя от Иоанна Предтечи и апостолов, размещенных вокруг своего Божественного Учителя.

В 468 году папа Симплиций украсил мозаическими изображениями церковь св. Андрея in barbara, которые существовали даже до позднейших времен. Наконец, весьма замечательные мозаики в V веке были исполнены во время папы Симмаха в 498-м году на внутренних стенах базилики св. Петра, представлявшие образы Спасителя, св. апостолов Петра и Павла и многих других святых. К той же эпохе относятся и следы мозаических произведений, которые еще доселе различаются в церкви св. Феликса Аквилейского.

В VI-м веке, тотчас после уничтожения владычества Готфов в Италии, явились самые удивительные Равенские мозаики (которыми, сказать вообще, город Равенна особенно богат), из которых прежде всего укажем на мозаики церкви св. Виталия, основанной Юстинианом в 541-м году. Более замечательнейшие из них те, которые сделаны в алтаре с двух сторон престола: они представляют сценически следующую группу лиц: архиепископов – Экклезия и Максимиана, императора Юстиниана и императрицу Феодору, священников и придворных чиновников. В середине группы ваза, а над нею голубь, брызжущий из крыльев своих воду. Эта мозаика представляет собой любопытнейший образчик мозаических работ и чрезвычайно драгоценный памятник для изучения нравов тогдашней эпохи. В то же самое время архиепископ Экклезий свой собственный дом обратил в церковь, известную под именем церкви св. Марии Великой, в куполе которой был представлен мозаический образ св. Марии с удивительнейшим искусством²¹⁵. Максимиан, наследовавший архиепископскую кафедру после Экклезии, построил, по рассказу Агнеллюса, церковь св. первомученика Стефана, и на церковной кафедре велел исполнить мозаический образ святого архидиакона, in tribuna cameris tessellis variis elaboratam²¹⁶. Преемник св. Максимиана архиепископ Агнеллюс в свою очередь украсил мозаическими изображениями мучеников и две стены церкви св. Мартина, известной под именем coelum aureum²¹⁷.

По случаю построения новой церкви в городе Тергесте был открыт великолепнейший мозаический помост, который, как видно из надписи, относился к той же самой эпохе, представляющей, впрочем, немало примеров таких помостов в различных других церковных зданиях, – для примера укажем на помост, устроенный св. Виктором в 546 году в бани, смежной с базиликою св. Урсуса Равенского²¹⁸, и обращенной в церковь...

Спустя не много лет после указанных нами мозаик, были богато украшены мозаическими изображениями еще две других Равенских церкви, церковь св. Аполлинария in classe, и церковь св. Аполлинария Нового внутри города. В одной из них, именно в первой, св. Аполлинарий представлен в позе молящегося и в одежде, похожей на церковную ризу, называвшуюся у древних планетою, а выше над ним символически изображена тайна Преображения Господня²¹⁹.

Но несравненно роскошнее и богаче Равенской церкви св. Виталия Юстиниан украсил мозаическими произведениями церковь св. Софии в Константинополе, стены которой почти всецело были одеты великолепнейшей мозаикой, как это известно из свидетельства Павла Силентьяра²²⁰. Тот же способ украшений употреблен императором и для своего дворца²²¹.

Что же касается до Рима, то из всех мозаик VI-го века, которые украшали римские церкви, мы должны на первом месте поставить мозаики церкви святых Козьмы и Дамиана, исполненные при Феликсе IV в промежуток времени 526–530²²². Здесь мы видим две огромных мозаических композиции, из которых одна, украшающая триумфальную арку, представляет Божественного Агнца посреди таких обстоятельств, в каких Он является в видении Апокалипсиса, яко заколен (Откр.5:6). Он стоит на драгоценном троне, окруженный четырьмя ангелами и семью канделябрами. Другая же, находящаяся на полусферическом своде апсиды, изображает Спасителя на облаках, над двумя группами лиц, из которых ближайшие к Нему с каждой стороны – апостолы Петр и Павел представляют Ему святых Козьму и Дамиана, держащих на поле своих мантий венец мученический, а по двум концам этой великолепнейшей картины – св. Феликс, имеющий в руках здание, которое не что иное, как построенную им базилику, и св. Феодор, держащий венец на поле своей богатой хламиды.

Упомянем еще о мозаике, украшающей церковь св. Лаврентия in agro Vevano, исполненной при Пелагии II в 578 году, портрет которого представлен на конце мозаической композиции слева с моделью базилики на руке. Кроме того, представлен здесь еще Спаситель, сидящий на глобусе, а по сторонам Его – апостолы Петр и Павел, св. Лаврентий, св. Стефан и св. Ипполит.

Также и в Галлии (древней Фракии) во времена Меровингов вошел обычай украшать мозаическими произведениями гробницы, такова, например, гробница Фредегонды, супруги Хильперика I, а также и церкви, таковы, например, церковь в Шалоне, построенная епископом Агриколой во время Хильперика I, и церковь Кёльнская, в которой прекраснейшие мозаики были исполнены по золотому фону.

Наконец, во второй половине VI века заботливостью епископа Флавиана, кафедральный собор св. Евсевия Версальского также был украшен целой серией мозаических картин, изображавших главнейшие события из Деяний апостольских, начиная с сошествия Святого Духа. Каждая картина сопровождается здесь двумя объяснительными стихами, которые однако кажутся позднейшего происхождения, чем самые мозаики.

Обычай украшать церкви и другие христианские здания мозаическими произведениями не менее живо продолжался и в последующих веках. Так, например, из VII века нельзя не упомянуть здесь о прекрасном мозаическом изображении св. Агнесы в базилике ее имени на дороге Номентанской: молодая мученица представлена с книгой в руке, увенчанная драгоценною повязкою и одетая в блестящие одежды. Точно также и в VIII в., приостановившись ненадолго в начале, означенный обычай ожил потом снова, и с величайшею силою, и с половины до конца этого столетия произвел многочисленнейшие мозаические произведения как на стенах церквей, так и на других зданиях. От этого времени дошел до нас. Один весьма любопытный манускрипт, сохраняющийся в библиотеке города Лукки, и содержащий в себе рецепты для раскрашивания кубических четырехугольников, из которых составлялась мозаика. Этих рецептов здесь помещено три, которые на испорченном латинском языке озаглавлены: De tictio omnium musivorum, «о раскрашивании мозаик»; De inoratione musiborum, «о позолоте мозаик»; De mosibum de argento, «о серебряных мозаиках». Многочисленные примеры мозаических украшений церквей в Риме и в других местах можно было бы привести также и из IX века: но, так как время, начиная с VII века и далее выходит уже из пределов нашего обозрения, то мы здесь и не делаем подробного указания на те мозаические украшения, которые явились в означенное время. Заметим только в заключение, что мозаические работы для украшения церквей на Западе, по крайней мере, в Риме, начиная с 868 года приостанавливаются до 1130 года, когда они снова появляются в церкви св. Марии in Trastevere.

Закончим наше обозрение христианских мозаик общим указанием на характер и стиль, какой они имеют, по мнению различных археологов. До сих пор относительно этого предмета есть два мнения. По одному почти все христианские мозаики в период времени от IV-го века до IX-го носили характер греческого искусства и потому называли их вообще произведениями византийскими. По другому же, к которому принадлежит и известный аббат Мартиньи́, итальянцы никогда не разделяли этого взгляда, утверждая, что все мозаики, исполненные в период времени от Константина до папы Николая 1-го, не имеют характера византийского, – и что это надобно сказать не только о мозаиках римских церквей, но и миланских и других. Даже в самой Равенне, где вследствие известных исторических обстоятельств, восточное влияние тяготело особенно сильно, стиль древнейших мозаик, по мнению Мартиньи́, не греческий²²³. Решать, которое из этих мнений имеет на своей стороне больше основательности, в виду двух противоположных взглядов ученых археологов, мы не имеем под руками положительных данных, и потому окончательного решения означенного вопроса должны ждать от времени дальнейших археологических исследований.

П. Озерецкий

Издание семнадцатое, Кораблева и Сиракова. С.-Петербург, 1872 года.

Духовная литература наша, не делая быстрых шагов в своем развитии, все-таки мало-помалу расширяется в своем кругу, и от времени до времени обогащается такими в нее вкладами, которые могут иметь весьма важное значение для современной церковно-религиозной жизни, удовлетворяя насущным ее нуждам и запросам. Церковное проповедничество наше в этом отношении представляется нам наиболее счастливым в ряду других отраслей духовной литературы. В наше время нельзя не замечать особенной напряженности внимания к церковной проповеди: с одной стороны мы видим почти непрерывные и повседневные заботы о более широком ее употреблении и развитии, с другой – также ревностные заботы о том, чтобы сделать нашу проповедь наиболее могучим действительным средством в деле нравственного развития и воспитания народа, нуждающегося в непрерывном стороннем руководстве, и в то же время всегда готового к восприятию такого руководства, особенно же идущего со стороны Церкви... И вот, как бы в ответ на эти заботы, на наших же глазах умножается число гомилетических руководств, в духовных журналах то и дело трактуется о средствах и путях к лучшему развитию проповеди, и в то же время значительно умножаются издания самых образцов проповеднического слова. С одной стороны, являются в печати произведения только что начинающих проповедников, с другой – повторяются, а иногда и заново составляются издания творений сошедших уже в могилу представителей церковного проповедничества. В ряду этих изданий от времени до времени появляются и такие, которые могут иметь самое широкое и серьезное значение в деле развития проповеднической деятельности нашей. С таким значением являются перед нами не одни только издания проповедей новых, составляемых современными нам проповедниками; нет, такое значение не только не в меньшей, но иногда и в большей степени принадлежит изданиям проповедей, давно уже известных, давно уже читаемых и изучаемых. Это замечание наше, кажется нам, как нельзя более применяется к новому, семнадцатому изданию поучений покойного протоиерея Путятина, проповедническое слово которого не одному, а многим, чтобы не сказать всем, давно известно.

Чем же важно, какой особенный интерес для нас представляет новое издание поучений протоиерея Путятина? Как бы в предрешение этого вопроса считаем необходимым заметить прежде всего, что это издание существеннейшим образом отличается от всех прежних изданий своею полнотою. Тридцать лет прошло уже с тех пор, как поучения Путятина в первый раз появились в печати. Успех издания, с первого же дня появления своего обратившего на себя внимание читающей публики, в скором времени побудил издателя к его повторению, и мы действительно видим, что оно повторялось чуть ли не каждый год; – так, по крайней мере, было в сороковых годах. Таким образом поучения протоиерея Путятина еще при жизни самого автора-проповедника, скончавшегося 4 ноября 1869 года, достигли уже шестнадцатого издания. И каждое новое издание не было простою только перепечаткою прежних; нет, в каждом из них число поучений все более и более расширялось, восполняясь новыми произведениями проповедника: в первом издании число поучений не доходило даже до 40; в издании же шестнадцатом их было уже 147. Несмотря, однако, на такое прогрессивное возрастание числа поучений прот. Путятина, в каждом новом издании их, мы все-таки не имели до последнего времени полного собрания всех произведений нашего известного и любимейшего проповедника. Названное «полным собранием», шестнадцатое издание их не было полным на самом деле; это издание заключало в себе, как мы заметили, 147 слов, тогда как их было в то время до 300 и более. Правда, одновременно с этими изданиями существовали еще дополнительные к ним выпуски и, кроме того, сборники проповедей, имевших какое-нибудь специальное назначение, каков, например, сборник катихизических бесед, или сборник поучений, предназначенных собственно для народа; но и этими дополнениями не восполнялась сумма всего, что было сказано протоиереем Путятиным с церковной кафедры; не говорим уже о том, насколько такая разрозненность изданий была не благоприятна для желающих ближе ознакомиться с проповедническою деятельностью Путятина. И при всем том, сочинения Путятина стали в продаже почти библиографическою редкостью; не далее как в прошлом году почти нигде нельзя было достать его катихизических, например, бесед. А между тем и ныне, как и прежде, есть много желающих пользоваться наставлениями о. Путятина; есть много желающих поучиться у него и самому методу наставления и поучения, в его устах вразумительного и убедительного, а новое семнадцатое издание поучений Путятина удовлетворяет такой потребности: издатели оного вносят в него не только все те поучения, которые прежде были издаваемы в отдельных выпусках, но и те, которые одиночно были напечатаны в духовных периодических изданиях, и даже те, которые сохранились только в рукописях покойного. Издание вышло таким образом действительно полным; всех поучений, внесенных в него оказывается до 315. А эта полнота издания, служба с одной стороны выражением уважения к памяти покойного проповедника, с другой – имеет значение более важное, которое мы можем назвать научно-практическим. Выясним подробнее это общее замечание.

Смeло, кажется, можно сказать, что не только нашим пастырям, но и многим добрым мирянам, внимательным к течению церковно-религиозной жизни нашей, в достаточной мере известно то значение, какое имеет протоиерей Путятин в новейшей истории нашего проповедничества. С одной стороны, хорошо знают, что прот. Путятин был проповедником счастливейшим в отношении внимания к нему слушателей: живое проповедническое слово его с одинаковым вниманием и равной любовью слушалось людьми всех званий и состояний, начиная с низших и кончая самыми высшими; жители г. Рыбинска, в котором жил и поучал наш проповедник, хорошо помнят образы царственных лиц, смиренно внимавших наставлениям скромного проповедника²²⁴. С другой стороны, также известно и то сильное сочувствие, с каким встречалось всякое печатное слово нашего проповедника. Как поколение наших дедов читало и восхищалось переводными с греческого языка проповедями Илии Минятия, не находя в свое время ничего равного им по силе красноречия; так точно поколения наших отцов читали, а не меньше их и мы читаем с наслаждением и удовольствием проповеди Путятина, поставляя их как бы выше других образцов проповеднического слова, в последнее время довольно обильных. Оттого нет, кажется, ни одной церковной библиотеки, в которой не было бы «кратких поучений» Путятина; их имеет у себя каждый пастырь Церкви, озабоченный делом церковной проповеди; чтения из этих поучений можно слышать во всех, самых даже отдаленных, углах нашего отечества. Такой успех проповедей Путятина обусловливался не тем, чтобы эти проповеди были лучше других одновременно с ними появлявшихся; нет, этого не скажут даже самые восторженные почитатели Путятина. Громадная популярность, какую приобрел прот. Путятин, как проповедник, была создана особенными свойствами его проповеднического слова, выработанными им и доведенными им же до возможного совершенства. Это опять хорошо сознается всеми, кто только внимательно относился к поучениям Путятина. Но какие именно отличительные свойства проповеднического слова Путятина, в чем кроется сила и могущество его проповеднического таланта, чем именно проповеди его производят обаяние на слушателей и читателей, – этого ясно и раздельно почти никто не представляет; по крайней мере в литературе нашей нет об этом определенного слова и твердого суждения. Факт грустный. Но с другой стороны не будем несправедливыми, если мы скажем, что этот факт установился по самой необходимости. Мы замечали уже, что в прежнее время издания поучений Путятина были вообще разрозненны, что те или другие его поучения, смотря по их назначению, входили в отдельные выпуски. А эта разрозненность изданий и была прежде причиной того, что у нас не установился более или менее полный, более или менее точный и определенный взгляд на проповеди Путятина. Каждый из сборников или выпусков проповедей Путятина, взятый в отдельности, по самому существу дела – как только часть целого, не давал еще полной возможности обнять одним взглядом, и представить в целостном виде мировоззрение писателя проповедника; а это главное, при определении отличительных свойств как всякого вообще писателя, так и в частности прот. Путятина: его слово – не мертвое слово; в нем, можно сказать, воплотилась вся его душа, все его верования и убеждения. Это одна сторона дела. Другую составляет то, что прежние издания проповедей Путятина, взятые даже в их совокупности, не обнимали всей деятельности проповедника, а след. не давали и средств к полной и всесторонней ее оценке. Успел или не успел прот. Путятин во время своей жизни раскрыть все стороны своего проповеднического таланта, – во всяком случае крайней степенью такого развития мы должны считать последнее его слово. А это последнее слово, это окончательное выражение данных для оценки проповеднического таланта Путятина мы можем найти в действительно полном собрании его сочинений, каковым и является пред нами последнее, семнадцатое, издание их. Таким образом, на это издание мы должны смотреть как на полное выражение религиозно-нравственного миросозерцания нашего проповедника, как на последние данные для оценки его проповеднического таланта, снискавшего ему не только известность, но и любовь слушателей и читателей. В этом-то отношении новому изданию проповедей Путятина и принадлежит значение научное.

Но мы сказали еще, что значение нового издания проповедей Путятина может быть названо и научно-практическим. Чтобы объяснить это, мы должны прежде всего обратить внимание на то обстоятельство, что поучения прот. Путятина по всей справедливости могут быть названы народными. Название народных может принадлежать им и в самом широком смысле, т. е. если мы под словом народ станем разуметь не низшие только классы нашего общества, но весь вообще народ христианский, в котором знатные и богатые стоят наравне с незнатными и бедными, и образованные, грамотные и неграмотные, с пользою слушают эти поучения, так как они понятны для всякого, по своему содержанию и изложению. Народными же могут быть названы (если не все, то большая часть) эти поучения и в смысле более тесном и специальном, т. е. если мы под словом народ станем разуметь именно наш простой народ. Не имея никаких биографических сведений о Путятине, а прочитавши только два или три его поучения, сразу можно узнать ту среду, в которой он проповедовал, тех слушателей, с которыми он имел дело. Его легко вообразить среди простого народа, неизбалованного литературною роскошью, не требующего со стороны проповедника того, что называется ораторским искусством; таковы жители не глухих наших сел и уездных городов. И если все вообще слушатели и читатели любили поучения прот. Путятина, то по преимуществу любил их наш простой народ, любил, конечно, потому, что они отвечали нуждам и запросам его религиозно-нравственной жизни, удовлетворяя его простой, но любознательный в христианском учении ум, питая его сердце, которое, несмотря на его иногда порочность, всегда остается доступным для высших религиозно-нравственных ощущений. А этот факт сам по себе показывает уже то, что прот. Путятин, один из немногих наших проповедников, создал образец проповеди наиболее пригодной для народа. Из этого же само собой следует и то, что изучая поучения Путятина, мы можем изучать не только его мировоззрение, не только его талант, но вместе с тем тот особенный его такт, посредством которого он сумел так хорошо приладить свое проповедническое слово к потребностям народным, можем, таким образом, найти и точнее уяснить себе те условия и средства, при которых и с помощью которых проповедь может быть не только доступной для народа, но и наиболее для него полезной, могущей покорять его ум, сердце и волю в пленение божественного учения, чтобы вести его по пути религиозного развития и нравственного совершенствования. Вот результат изучения проповедей Путятина. Едва ли нужно распространяться о том, что в этом случае мы достигаем того, что наиболее нужно для нашего времени. Справедливость требует сказать, что в последнее время обращено самое серьезное внимание на дело церковного проповедничества. В особенности же много заботятся о том, чтобы сделать церковную проповедь орудием и средством к возвышению нравственного развития народа. В достойном увлечении этими заботами толкуют и о том, что для народной проповеди должны быть и особенные темы, извлекаемые из потребностей народной жизни; толкуют и о том, что церковная проповедь, чтобы возбудить в народе наибольший интерес и внимание, должна быть особенной и по своему построению или форме; говорят даже и об особенностях самого языка проповеди, назначаемой для народа. Обо всем этом каждый толкует по-своему, – и нет конца разногласиям, спорам и пререканиям! Все эти разноречивые суждения, более или менее теоретические, могли бы, по нашему мнению, найти себе объединение, и вопрос о народной проповеди мог бы получить свое разрешение в образце такой проповеди, данном нам прот. Путятиным. Говорим это тем увереннее, что значение поучений о. Путятина, как исторического образца собственно народной проповеди, сказывается уже на самом деле. В недавнее время по этому образцу у нас действительно начал вырабатываться тип народного проповедничества, – собственно сельская народная проповедь, первые образцы которой нельзя не признать удовлетворительными²²⁵.

Итак, новое издание поучений прот. Путятина, преимущественно пред всеми прежними изданиями, дает нам возможность более полным образом изучить нашего проповедника и вместе с тем определить вообще характер проповеди, наиболее пригодной для народа. Нет сомнения, что для достижения этого от нас требуется самое напряженное внимание к поучениям о. Путятина, и в особенности много нужно внимания для того, чтобы по руководству этих поучений выработать в себе такт народного проповедничества. В последнем случае недостаточно одного только беглого чтения поучений о. Путятина, – нет, их нужно по нескольку раз читать и перечитывать, чтобы усвоить себе самый их дух, чтобы проникнуться этим духом и сделать его достоянием собственного слова, обращаемого в назидание и поучение народа. Поэтому, в интересах развития народного проповедничества, мы не можем не выразить усиленного своего желания, чтобы поучения Путятина как можно внимательнее читались и изучались нашими пастырями. Но, высказывая такое свое желание, мы чувствуем, что желаем от пастырей труда не легкого, а менее опытным из них и совсем несподручного. «Мы будем изучать Путятина, они скажут нам, но не знаем, с какой именно стороны изучать его, не знаем, чему именно поучиться у него, какие именно приемы его проповедничества усвоить себе, чтобы с пользою приложить к своей проповеди простому народу». Сознаем справедливость и, пожалуй, неизбежность таких недоумений, и в сознании этого находим для себя обязанность хотя и отчасти указать на то, чему именно могут поучиться у протоиерея Путятина наши сельские пастыри-проповедники.

Не лишне, прежде всего обратить внимание на самую внешнюю сторону поучений о. протоиерея Путятина. Поучения эти известны вообще под именем «кратких», и нужно действительно согласиться, что краткость – неотъемлемое их свойство. Это внешнее свойство, с первого взгляда как бы ничего не значащее, на самом деле, при более внимательном его обсуждении, окажется имеющим значение очень важное. У нас хорошо известен факт, что как скоро на церковной кафедре появляется проповедник, то присутствующие в церкви приближаются к кафедре, и вскоре затем в среде их восстанавливается полная тишина – не та тишина, которая служит иногда выражением вялого и апатичного отношения ко всему и всем; но тишина, свидетельствующая именно о глубоком внимании к слову проповедника. Через несколько же времени нетрудно уже бывает заметить, что в одних рядах тишина эта нарушается, а в других, если и сохраняется, то получает уже другой характер, служа уже выражением вялости и утомления – внимание к проповеди, значит, уже ослабело. Почему же ослабело? Потому ли, что проповедь суха, вяла, безжизненна, не имеет никакого интереса? Нет, чаще всего потому, что наш народ, как непривыкший к умственной работе, не может надолго сохранять своего внимания в напряжении; он скоро утомляется и не может дослушивать проповеди до конца, так что быть недослушанной – у нас как бы обыкновенная участь всякой проповеди более или менее длинной. Само собою понятно и то, что в этом случае народ не выносит из церкви полного назидания. Это понял, и указанную черту народного ума и характера хорошо подметил о. прот. Путятин. Поэтому он старался предлагать народу поучения, занимающие не более двух, трех страниц печатных, как бы соображаясь с тем временем, в продолжение которого народное внимание может держаться в напряжении. Пример – достойный подражания! Тем с большим правом мы можем сказать это, что на самом примере того же о. Путятина замечаем, как много народная проповедь может получать интереса вследствие своей краткости. Можно смело сказать, что не будь поучения Путятина такими краткими, они никогда не возбудили бы такого интереса к себе, с каким теперь их читают. Те, напр., его поучения, какие подлиннее других, являются не так удачными: при всей их относительной краткости, они слушаются и читаются уже не без утомления.

От внешней стороны в поучениях о. протоиерея Путятина обратимся к внутренним. Прежде всего здесь мы поучимся у нашего проповедника искусству или умению выбирать предметы для проповеди. Несколько выше мы заметили, что в наше время как-то недоумевают о том, что проповедовать простому народу. Не знал таких недоумений о. Путятин, не заботился он об измышлении каких-нибудь особенных тем для своей проповеди, тем менее стеснялся он указаниями школьных гомилетик, трактующих о материи церковных собеседований. Он говорил о том, о чем в известное время, при известных обстоятельствах считал за благо говорить. Когда слушатели требовали нравственного назидания и вразумления, он вразумлял их, раскрывая пред ними несогласие их действий с нравственными требованиями. Когда требовалось научить их истинам веры, он научал, излагая в простой общедоступной форме учение об истинах христианской веры. Не проходил вниманием он и частных случаев жизни; везде, где требовали обстоятельства, он являлся со своим простым, но сильным и вразумительным словом. Всякое, более или менее выдающееся, явление общественной жизни находило в слове о. Путятина свой нравственный смысл, причем определялись и те отношения к нему, каких требовали предписания и указания нравственного христианского закона. Освящается напр. икона в память избавления от смерти Государя Императора – протоиерей Путятин говорит по этому случаю свое поучение. Открывается окружной суд в г. Рыбинске, наступают выборы в городские должности или в церковные старосты, начинается постройка железной дороги в Рыбинске, устраивается на городском кладбище дом для священнослужителей; появляется или прекращается какое-нибудь общественное бедствие при всех таких и подобных случаях произносит наш проповедник свое слово, выражая в нем суд слова Божия о тех или других явлениях. Этого мало; при внимательном изучении поучений Путятина, мы заметим, что и явления в области нравственной жизни всякого вообще христианина, явления не только крупные, но иногда и самые мелкие, находили у него свою нравственную оценку, одобрение или осуждение с точки зрения высших нравственных требований. Пример – опять достойный подражания! Всякий вообще проповедник постоянно должен иметь в виду, что как широка самая жизнь, так широки и разнообразны потребности слушателей; поэтому он не должен обходить вниманием и частных вопросов жизни, а напротив, должен решать их при свете божественного откровения, чтобы установить отношение к ним, сообразное с требованиями христианской веры и нравственности.

Поучимся мы у о. протоиерея Путятина и умению раскрывать или объяснять нравственные истины, составляющие содержание проповеди. В этом случае наш проповедник также предусмотрительно сообразуется с пониманием своих слушателей и говорит всегда так, что самый простой, неразвитый ум легко может усвоить содержание его проповеди. Нет в поучениях о. Путятина обилия мысли, нет глубокого, всестороннего раскрытия предмета, так что в этом отношении они далеко уступают поучениям даже не первостатейных наших проповедников. Но за то наш проповедник с искусством употребляет другой способ уяснения истины – способ, едва ли не самый пригодный в поучениях для простого народа. Он обыкновенно облекает отвлеченную истину в наглядные образы и поясняет свою мысль примером из истории библейской, из житий святых и т. п. Очень часто и самое поучение он начинает рассказом из библейской или церковной истории, и затем очень ясно и наглядно высказывает слушателям тот нравственный урок, какой можно извлечь из рассказываемых священных событий. Если же в поучении оказывается нужным для раскрытия истины обратиться к рассудочному анализу, то этот анализ у о. Путятина всегда бывает самый не хитрый. Желая, напр., убедить своих слушателей в необходимости для христианина как можно чаще посещать храм Божий, проповедник наш говорит: «Если нам нужно бывает кого попросить, или так почтение кому отдать, или поблагодарить кого, то мы приходим непременно в дом к тому человеку, особенно если он человек большой, и приходим непременно в положенное время, в определенные часы. Вне дома, кое-как, где придется или когда случится, просить, благодарить, почтение отдавать такому человеку нехорошо, неприлично, непочтительно. Отчего же, слушатели, некоторые из нас не наблюдают этого закона, порядка, приличия, уважения в отношении к Богу? Почему не ходят или редко ходят в дом к Нему, просить Его, благодарить или славу возсылать Ему?»²²⁶ В тех же случаях, когда какая-нибудь истина не легко поддается анализу, наш проповедник и не старается о выяснении ее рассудочными соображениями. В таком случае он заботится только о том, чтобы заставить слушателей уверовать в эту истину; так, например, поступает он в своих катехизических поучениях о вере в бытие Божие, о единстве Божием, о троичности лиц в Боге и т. п.

Еще более мы поучимся у о. протоиерея Путятина искусству или умению предлагать слушателям слово действительно назидательное и поучительное, слово живое и действенное, овладевающее сознанием слушателя и пленяющее его ум, сердце и волю в послушание требованиям веры и нравственности христианской. Чему бы ни учил своих слушателей о. Путятин, какие бы истины ни раскрывал он перед ними, он всегда заставлял полюбить эти истины, всегда умел или возбудить сердце человеческое к высшим ощущениям, или отвратить его от побуждений порочных, от движений безнравственных. Вот как, например, возбуждает о. Путятин в своих слушателях внимание к высшему, горнему миру: сказавши слова песни богородичной: «Величит душа моя Господа», он далее говорит: «эта песнь Богородицы была воспета Ею здесь, долу, на земле. Как же чудны, как восхитительны должны быть Ее песни там, горе, на небе, где она зрит своего Господа лицом к лицу!… О послушал бы тех горних, небесных Ее песней! Послушал бы, как она там, вместе с ангелами, воспевает Господа, и вместе со святыми радуется о Боге Спасителе! Послушал бы, как теперь там, подражая ей, тысячи тысяч и тьмы тем голосов, раздаваясь в бесчисленных местах и разливаясь подобно морским волнам по беспредельному пространству, сливаются, наконец, в один радостный голос и составляют одну хвалебную песнь!.. О, какой чудный, восхитительный хор услышали бы мы!.. А придет время услышать; и, о, как бы поскорее наступило это вожделенное время! И почему же нам не желать ускорения его? Не желать? не желать неба? – Но разве мы не для неба сотворены, разве не для неба мы здесь живем? Разве не на небо мы каждую минуту должны готовиться?.. Не желать неба? – Да разве это естественно? Как же из темницы не желать на волю? Как же из мрака не проситься на свет? Как же в земле чужой не плакать по стране родной?.. Не желать неба? Но ужели это возможно, как подумаешь, что там на небе? Ах, ведь там наш сладчайший Иисус, там наша Владычица, пресвятая Богородица, честнейшая херувим и славнейшая без сравнения серафим! А сами серафимы и херувимы, а архангелы и ангелы, а пророки, апостолы, святители, преподобные, мученики – о; ведь они все там, в царствии Отца небесного. Не желать неба? Да чего же лучшего мы можем и желать себе? Разве желание неба не есть самое святое желание? О, Царица небесная! Обрати все наше желание к небесному, возвыси всю нашу душу к горнему. Что нам на этой земле! Она – чуждая нам сторона. Небо – наше родное отечество. О, там так хорошо, так светло, так отрадно, там такое восхитительное пение, такие чудные красоты! Будем же, слушатели, будем больше желать неба, будем больше вздыхать о красотах вышнего Иерусалима, о песнях горнего Сиона»²²⁷. Или вот напр. как убеждает прот. Путятин своих слушателей к исполнению христианского долга исповеди и св. причащения: «Господи, Господи! нам не досужно принять Тебя, сладчайшего Иисуса, в дом души нашей! У нас нет времени, чтобы причаститься во оставление грехов и в жизнь вечную! У нас есть дела, которых мы оставить не можем для пречистого тела Твоего и животворящей крови Твоей! Господи! Господи! Вот до чего мы можем доходить! Но нет, мой слушатель, ты еще не дошел до этого, ты не по этим причинам не причастился в прошедший год; ты не причастился так, по слабости, по неведению, а не по презрению к святому причащению; ты скорбел и скорбишь, что не причастился; нет, нет, ты еще не дошел до такого ожесточения, чтобы так думать и говорить, нет, ты еще не совсем погибший человек, ибо ты молишься Богу, ибо ты пришел в церковь Божию. Не губи же души своей на веки, причастись тела и крови Христовой»²²⁸. К этим словам едва ли нужно прибавлять какое-нибудь толкование в пояснение их силы вразумляющей, убеждающей и т. п. Обратим лучше внимание еще на одну чету в поучениях о. Путятина. За раскрытием в поучении той или другой истины, у него всегда следует указание на такое или иное ее применение в действительной жизни. В тех же случаях, когда действительная жизнь представляла несоответствие с нравственными требованиями, предлагаемыми проповедником, о. Путятин являлся и обличителем пороков и заблуждений; но в этом случае обличения его были совсем другого рода, чем у других наших проповедников. Он не является обыкновенно карателем порока, не грозит он бедному грешнику гневом Божиим, адскими муками, как это большею частью делают у нас; нет, он прикасается к пороку, чтобы, так сказать, приложить целительный бальзам к язвам греховным. «Грешен ты, безмерно грешен, – чаще всего говорит он слушателю, – так к Богу же обратись поскорее, скажи ему: Господи! грешен я, тяжело мне, помоги мне». Таким обр. слушатель всегда находил в проповеди о. Путятина и нравственный урок, и проникнутое духом любви благожелание, и утешение в печалях и напастях обыденной жизни. В этом отношении, кажется нам, всего справедливее рекомендовать поучения о. Путятина в образец нашим проповедникам.

Многому и другому поучимся мы у о. прот. Путятина. Может быть образцовым для нас и самый язык его проповеди. «Краткие поучения» его, как заметила уже о них критика, написаны очень простым, удобопонятным языком; в них нет обыкновенных приемов ораторского изложения. Эти поучения составлялись не в тиши кабинета, не по правилам какой-нибудь школьной системы; в речи проповедника слышится живое слово во всей его непосредственности, со всеми достоинствами и недостатками разговорной речи. В «кратких поучениях» о. Путятина можно встретить неправильные обороты, частые повторения, – словом все то, что бывает в устной, живой, некнижной речи; но вместе с тем здесь всегда высказывается живое неподдельное чувство, в каждом слове просвечивает сила и искренность убеждения. И при всем том проповеди Путятина выдерживают достоинство церковной, поучительной речи, – из простых задушевных словах высказывается высокая нравственная истина²²⁹. Язык поучений Путятина, замечает корреспондент Тульских Епархиальных Ведомостей²³⁰, – это в частых случаях язык наших русских пословиц, с которыми он имеет много общего по своей краткости, силе, даже по своему росту, складу. «Чем больше Бог не дает, тем больше дает», «уметь терпеть – значит уметь спокойно жить». Таких афоризмов, которые как бы просятся в эпиграф или пословицу, много в поучениях Путятина. Можно даже сказать, что «краткие поучения» Путятина составляют как бы сбор кратких нравоучительных изречений, сентенций, нанизанных на одну нить, собранных на одну тему. И при всем том, опять заметим, в них слышится речь церковная, достойная христианской проповеди.

Можно бы указать в поучениях прот. Путятина и еще несколько таких сторон, внимательное изучение которых было бы полезно для наших пастырей в отношении практическом, т. е. в применении к делу собственного проповедничества; но и предложенных замечаний, кажется, достаточно, чтобы видеть, какое важное значение может иметь для пастыря основательное ознакомление с проповедническою деятельностью о. Путятина. Не можем поэтому не высказать еще раз своего желания, чтобы новое издание поучений Путятина, как дающее возможность более широкого и всестороннего изучения проповеднического его таланта и такта, обратило на себя особенное внимание наших пастырей. Тем с большею охотою высказываем такую рекомендацию этого издания, что оно отличается от прежних, кроме своей полноты, и особенною тщательностью. Так, например, в этом издании все поучения расположены в определенном порядке, чего не было ни в одном из прежних изданий; они разделены здесь на следующие одиннадцать отделов: 1. Поучения на праздники Господни; 2. Поучения на воскресные дни; 3. Поучения на праздники Богородичны; 4. Поучения на дни святых; 5. Поучения на святую Четыредесятницу; 6. Поучения: а) на разные места священного писания и б) на изречения церковных молитв и песней и о символических действиях при богослужении; 7. Поучения на освящение храмов; 8. Поучения на разные случаи; 9. Поучения в высокоторжественные дни; 10. Поучения надгробные и 11. Поучения катихизические. Хотя порядок такого распределения и не везде строго выдержан и всего чаще не соответствует порядку, установленному у нас в круге церковного годового счисления (так напр. поучения на Сретение Господне предшествуют поучениям на праздник Богоявления, тогда как последнее 6-го января, а Сретение Господне – 1 февраля); тем не менее нельзя не признать его делом полезным в издании, потому что, благодаря ему, каждый читатель, смотря по времени церковному или гражданскому, по особым положениям, по особым знаменательным событиям, удобно может находить то, что в данную минуту составляет насущную потребность его души. Новое издание гораздо совершеннее прежних и в отношении грамматическом: тогда как в прежних изданиях поучений Путятина было полное отсутствие сколько-нибудь правильной пунктуации, через что в некоторых местах трудно было добиться смысла речи, в новом издании мы находим пунктуацию самую тщательную, так что в этом отношении почти не усматривается погрешностей. А при таком выполнении дела, и самый смысл речи проповедника выдается как-то рельефнее. Еще одно слово: издатели поучений протоиерея Путятина, желая сохранить в памяти читателей незабвенного проповедника самые черты лица его, приложили к изданию весьма тщательно сделанный портрет его. Был в свое время приложен портрет покойного и при сборнике XVII кратких поучений; но этот последний далеко уступает первому в работе и верности²³¹.

К. М.

(«Соборяне». «Русский Вестник». 1872 г. кн. 4–7).

Наша светская, так называемая, изящная литература давно уже перестала служить предметом забавы и удовольствия, возбуждающего только нервы, но не дающего никакой серьезной мысли. Романы, повести и рассказы современной литературы, не оставляя задач и интересов психологических, изображая обычные страсти, мотивы и сцены разнообразного жизненного движения, вместе с этим преследуют и более практические цели. Роман или повесть в наше время большею частью есть только приятная и удобная форма для выражения известных идей и практических вопросов современности. В живых образах выводимых личностей и характеров, в конкретной форме наглядного действия выступают пред читателем те или другие современные вопросы, высказываются известные воззрения и тенденции, и чем художественнее воплощены идеи автора в форму живых лиц и действий, тем вернее достигаются практические цели литературного произведения.

Литература таким образом в наше время понимается как изображение действительной жизни и на этом основании она вносит в свое содержание вопросы и задачи, волнующие эту жизнь. Но если литература приняла такое направление, вступила на эту жизненную практическую почву, то мы вправе ожидать, что она так или иначе будет касаться всех сфер общественной жизни, всех основных элементов, из которых слагается эта жизнь, и всех вопросов, в данное время занимающих общество. Может ли литература в эту широкую область своего содержания вносить и элемент религиозный, касаться вопросов о духовенстве? Мы думаем, что на этот вопрос следует отвечать положительно. Религия есть один из основных, существеннейших элементов общечеловеческой и общественной жизни, она глубоко проникает жизненные отношения частных лиц и общества, а поэтому и религиозный элемент не может быть изгнан из художественного изображения этой жизни в изящной литературе. Если же в нее более или менее, так или иначе могут входить элементы религиозные и церковные; то очевидно в нее могут быть вводимы и главные представители этих элементов – лица духовные, тем более что они живут и действуют в обществе, имеют известное социальное положение и связаны с обществом и другими нитями, помимо прямо религиозных отношений. В особенно развитых литературах и иностранных элемент религиозный и церковный занимает видное место. Канву для романа, повести и рассказа нередко дают там не только вопросы социальные и политические, но и вопросы религиозные и церковные. В изящную литературу вводятся там и лица духовные, и их характеры и действия изображаются с такой же свободой, с какой эти лица живут и действуют среди общества. От этого в литературах английской, немецкой и французской давно уже сложился известный знакомый тип протестантского пастора или католического священника; от этого и отношение к этим лицам самой литературе там вполне определилось и является всегда более или менее одинаковым.

Нельзя того же сказать о литературе нашей. Наша общественная жизнь или, точнее, жизнь светского общества, не представляла и не представляет желательной гармонии интересов практических, материальных и духовных. Последние, под которыми мы разумеем и интересы религиозные, занимали и занимают не подобающее, второстепенное значение. Отсюда и светская литература наша быть может слабее отражала в себе элемент религиозный, чем сколько желалось бы и чем сколько он выражается в литературе английской и немецкой. Но, если вопрос этот может казаться еще спорным, то бесспорно по крайней мере то, что наше светское образованное общество слишком долго и слишком резко было разобщено от духовенства. Во времена наших дедов и отцов светское общество смотрело на духовенство как на сословие чуждое ему и едва ли не бесполезное, относилось к нему свысока, с обидною гордостью и по меньшей мере с снисходительною терпимостью. Стесненное, ограниченное в своих правах и особенно в своих достатках, духовенство, в глазах светских людей того времени, приравнивалось к классу простого народа, от которого, по мнению этих людей, разделяла их целая бездна. При таких отношениях жизнь духовенства, его быт, деятельность, нужды и стремления для светского общества и светской литературы были и незнакомы, и безынтересны. Заметим, что даже и тогда, когда изящная литература наша из великосветских салонов спустилась в низшие сферы человечества, от изображения «возвышенных» чувствований и «благородных» страстей низошла до прозаической жизни мещанства, мелкого чиновничества и крестьянства, и тогда жизнь духовенства долгое время оставалась для нее землею неизвестною и почвою нетронутою. Наши литераторы как будто боялись ввести в изображаемую ими жизнь незнакомую и чуждую им личность священника с его бедным бытом и скромными стремлениями; изящная литература была как будто также закрыта для духовенства, как бывали заперты для него двери светских гостиных. От этого-то и произошло то замечательное явление, что наша литература выработала типы чиновника, помещика, купца, крестьянина, но доселе не выработала типа священника. В нашей литературе, если и выводился иногда на сцену священник, то в качестве только простого требоисправителя, стоящего в чисто-внешнем отношении к обществу; но мы не знаем рассказа или повести, где бы он выводился в полном развитии своего характера и деятельности, – с каким-либо анализом его внутреннего мира. Диаконов и причетников мы встречали только в карикатурных очерках, точно так же как карикатурны так часто разрабатываемые нашей литературой типы бурсака и семинариста. И не только беллетристам, но и публицистам нашим было мало знакомо быт духовенства. Припомним, что когда был возбужден вопрос о преобразованиях в духовенстве, когда начался общий подъем духовенства, светская литература оказала наименее содействия в раскрытии этого вопроса. В рассказе, заглавие которого мы выписали в начале нашей статьи, отец Савелий Туберозов в своем дневнике под 1841 годом высказывает с желчью такие замечания тогдашним литераторам: «Любопытен я весьма, что делаешь ты, сочинитель басен, баллад, повестей и романов, не усматривая в жизни, тебя окружающей, нитей достойных вплетения в занимательную для чтения баснь твою? Ведомо ли тебе, какую жизнь ведет русский поп, сей «ненужный человек», которого по-твоему может быть напрасно призвали, чтобы приветствовать твое рождение и призовут еще раз так же против твоей воли, чтобы проводить тебя в могилу? Известно ли тебе, что мизерная жизнь сего попа не скудна, но весьма обильна бедствиями и приключениями, или не думаешь ли ты, что его кутейному сердцу недоступны высокие страсти и что оно не ощущает страданий? Или же ты со своей авторской высоты вовсе и не хочешь удостоить меня, попа, своим вниманием? Или ты мыслишь, что уже и самое время мое прошло и что я уже не нужен стране, тебя и меня родившей и воспитавшей?.. О, слепец! скажу я тебе, если ты мыслишь первое; о, глупец! скажу тебе, если мыслишь второе, и в силу сего заключения стремишься не поднять и оживить меня, а навалить на меня камень и глумиться над тем, что я смраден стал задохнувшись».

Воззрения подобных «слепцов» и «глупцов», благодарение Богу, теперь перешли уже в область прошедшего. Предрассудки против духовенства более и более падают. За исключением разве ничтожной ватаги нигилистов, теперь всякий здравомыслящий человек смотрит на духовенство как на необходимый член в общем организме общественной и государственной жизни и оказывает ему справедливое уважение, по крайней мере вообще, как сословию. Ослабление сословной замкнутости духовенства, возвышение его образования, открытие новых сфер общественной деятельности, возвышение прав и отчасти и материального благосостояния духовенства – все это мало-помалу разбивает вековой предрассудок против духовенства, возвышает его в глазах светского общества, возбуждает внимание и сочувствие этого общества к духовенству. Эта счастливая перемена в положении духовенства и отношениях к нему общества не может не сказываться и в светской литературе. В ней мы не видим уже прежнего равнодушия к духовенству и встречаем уже не одни памфлеты и карикатуры на духовенство. Хотя редко, но встречаются очерки и из быта духовенства, и хотя преобладающий тон остается все еще отрицательный, но можно уже иногда встретить то сочувственное сообщение о деятельности духовенства, то светлую личность, выводимую в повести или рассказе. Тот же отец Савелий, в 1841 году желчно бранивший литераторов за невнимание к быту духовенства, в дневнике своем под 1863 годом пишет уже совсем иное: «Читал я, повествует он, книгу журнала, где в одной повести выводится автором поп. Рассказано: как он приехал в село и как он старается быть добрым и честным, но встречает к тому ежечасные препятствия. Хотя все это описано вскользь и без фундаментального знания нашего положения, но весьма тому радуюсь, что пришла автору такая мысль. Настал час, чтобы светские люди посмотрели на нас, а мы в свою очередь в их соображения и стремления вникли».

Само собою разумеется, что чем меньше избаловано наше духовенство вниманием и сочувствием светского общества и светской литературы, тем дороже для него эта благоприятная перемена. Можно порадоваться ей не потому только, что она удовлетворяет чувству справедливости, а и потому, что она может оказать благотворное влияние на дальнейшее улучшение всего положения нашего духовенства, и потому, что она может послужить средством к ободрению, к возбуждению энергии в нашем духовенстве, которое так нуждается в этом одобрении после длинного периода прошедших невзгод.

В этих именно видах мы почли долгом обратить внимание наших читателей на одно оригинальное, небывалое, в высшей степени замечательное литературное произведение, появившееся в «Русском Вестнике» нынешнего года. Этот серьезный журнал, в котором все статьи, не исключая и произведений изящной литературы, направлены к разъяснению того или другого из самых важных современных вопросов, поместил на своих страницах рассказ под заглавием: «Соборяне, Старогородская хроника» г. Н. Лескова, рассказ из быта духовенства, главным образом посвященный вопросу о духовенстве, и какой рассказ!.. Смело можем сказать, что ни один из светских писателей не изображал духовенства с таким глубоким пониманием его направления, быта и отношений, с такой художественностью и главное с такой беспристрастной правдой, с таким светлым и полным сочувствием. Главная идея автора «Соборяне» состоит в следующем. Духовенство наше богато внутренней духовной силой; в нем есть много деятелей со светлым умом, с честными и добрыми стремлениями, с крепкой волей и непреклонным характером. Оно часто целой головой выше того светского общества, среди которого действует. Оно не только одушевлено стремлением служить духовной пользе паствы, но в нем живет и горячая любовь к народу, оно составляет силу государства и по своему высокому патриотизму, и по своей ревности к охранению всех основ государственной и общественной жизни. Словом, духовенство хочет и может быть солью земли и светом для своей паствы. Но… на пути к этой цели оно встречало, по крайней мере в прежние годы, постоянные препятствия, препятствия чисто-внешние, иногда даже случайные, но тем не менее непреодолимые, и в борьбе с этими препятствиями оно или наконец опускало руки и опускалось нравственно, или падало под судом, штрафами и безысходным томлением, сводившим в могилу. Эта полная внутренней силы и духа, но приниженная и придавленная внешняя жизнь духовенства, эти коллизии, происходящие от несоответствия внутреннего с внешним, под пером замечательного художника рисуются в образах и действиях глубоко-трогательных, производящих впечатление сильное, потрясающее. Впечатление это тем сильнее, что, читая рассказ, вы не чувствуете предвзятой идеи автора: описываемая жизнь, сцены и действия правдивы в своей простоте и естественности; выводимые типы из духовенства не ходульные герои, не выдуманные резонеры или живые отрывки из пастырского богословия; нет, вы видите, что это те самые духовные лица, подобных которым вы когда-то знавали, с которыми когда-то встречались. Они имеют и человеческие слабости, имеют и свои странности, и дурные привычки; но в рассказе автора эти тени дают только рельефнее видеть светлые стороны, лежащие в основе рисуемых характеров.

Читателям «Руководства для сельских пастырей» известно, что самостоятельность болгарской церкви и ее независимость от константинопольской патриархии, признанная турецким правительством, с энергическим упорством отвергается великой, т. е. константинопольской церковью, или проще и точнее – греками, как дело противное, будто бы, каноническим правилам и незаконное. С целью осуществить под покровом церкви свои мирские замыслы, греки не задумались в последнее время прибегнуть к такой мере, которая распрю их с болгарами довела до открытой вражды и ожесточенной ненависти, расторгла между ними союз церковный, производит сильный соблазн во всем православном мире и дает повод глумиться над православием нашей св. Церкви ее врагам. Мера эта, успевшая в короткое время наделать много зла в православной Церкви и угрожающая еще большими пагубными последствиями, есть собор, который состоялся 29 августа в Константинополе, и который провозгласил автокефальную болгарскую церковь еретическою, ее пастырей лишенными сана и всех ее пасомых схизматиками.

Чтобы составить ясное понятие о действиях означенного собора, оценить его значение и решить беспристрастно кто виноват в тех возмутительных событиях, которые совершаются теперь на востоке в православной Церкви, и на кого должна пасть ответственность за последствия, мы считаем необходимым в настоящей нашей летописи полнее изобразить деяния означенного собора и внесть в нее такие подробности, которые показывают цель собора, побуждения, характер его действий, их последствия и те средства, которыми он достиг своей цели, т. е. провозгласил еретиками христиан, ничем не погрешивших против истин веры и правил Церкви, и которые преданы православию не менее, если не более, греков.

Болгарская церковь признана была высокою портою независимою и самостоятельною, когда великим визирем в Турции был Махмуд-паша. Он желание болгар быть независимыми от патриархии константинопольской в делах церковных считал законным, и хотел, без всякого колебания, привесть в исполнение решение правительства в пользу этой независимости, чтобы положить конец длинному греко-болгарскому спору. Но Махмуд-паша, расположенный к болгарам и сочувствовавший их стремлениям, был уволен от должности великого визиря, и на его место поставлен Мидхад-паша, известный своею ненавистию к болгарскому народу, которого за жестокие действия в бытность его губернатором в Болгарии, пражская газета Politic называет «палачем болгар». Греки воспользовались этою благоприятною для них переменою и составили собор по делу о независимости болгарской церкви, которого прежний визирь ни под каким предлогом допустить не хотел. На этот собор были собраны в Константинополь патриархи: александрийский, антиохийский, иерусалимский и прежние константинопольские, а также некоторые митрополиты и епископы.

Прежде открытия собора Анфим патриарх константинопольский несколько раз созывал патриархов и митрополитов для предварительных совещаний о том, как весть дело, как поставить вопросы, которые будут обсуждаться на соборе, а также и для рассмотрения составленного им к представлению в собор доклада. В этих совещаниях вселенский патриарх настоятельно требовал немедленного открытия собора и объявления болгар схизматиками. Образа действий, предлагаемого его святейшеством, не одобряли патриархи: иерусалимский и антиохийский, архиепископ кипрский и ректор халкинской семинарии, митрополит анхиальский. Они советовали соблюдать умеренность в действиях против болгар и не прибегать к такому решительному, как собор, средству. Но патриарха антиохийского и архиепископа кипрского греки успели увлечь на свою сторону еще до открытия собора, а митрополита анхиальского заставили молчать тем, что его лишили должности ректора и оставили без средств к жизни, так как епархия его, населенная болгарами, давно уже от него отказалась. Один только блаженный Кирилл, патриарх иерусалимский остался верен своему убеждению и не согласился действовать за одно с греками, хотя его не только убеждали, но и понуждали к сему самым недостойным образом. Толпы народа, среди которого, в роли подстрекателей, замечены были лица, служащие при константинопольском патриархе, кричали по улицам столицы: «долой иерусалимского патриарха», сопровождая эти крики самыми оскорбительными для него словами; а газеты греческие провозглашали его изменником греческого народа, предателем церкви, врагом государства, действующим в пользу славян из угождения России; некоторые же из этих газет убеждали вселенского, то есть константинопольского патриарха позвать блаженного Кирилла на суд собора, низложить его и предать анафеме.

Константинопольский собор, по поводу самостоятельности болгарской церкви, был открыт 29 августа. Перед открытием его в патриаршей церкви совершена была Божественная литургия константинопольским патриархом Анфимом в сослужении с патриархом антиохийским, архиепископом кипрским и с шестью синодальными константинопольскими архиереями. Кирилл, патриарх иерусалимский, отзываясь болезнью, уклонился от этого священнослужения, которым положено было начать действия собора, им неодобряемого. Он явился уже после литургии в залу патриархата, с целью еще раз указать собранию опасность, какой угрожает самой же великой, то есть константинопольской церкви предполагаемый собор, и убедительно просил святейшего Анфима и прочих иерархов не спешить по крайней мере его открытием, но вступить в соглашение с болгарами. Но его слова были заглушены громкими голосами, требовавшими немедленно начать дело собора; и собор этот тогда же был открыт в патриаршей церкви. Все патриархи заседали на соборе в мантиях и с жезлами в руках, а прочие иерархи в епитрахилях и омофорах, только один Кирилл просто в рясе, так как он, несмотря на все убеждения, решительно отказался принимать участие в делах собора. После молитвенного призывания Св. Духа, константинопольский патриарх прочитал символ веры и затем произнес речь, в которой говорил, что епископы, обязанные пасти стадо Божие от волков и злых делателей, всегда действовали совокупными силами на соборах вселенских и поместных, и что они, по примеру древних отцов, составили теперь собор, потому что «в пастве нашего вселенского собора появились люди с неправым учением, которые, подняв знамя бунта, дерзнули отторгать учеников и водружать свой жертвенник близ самого алтаря католической церкви». После речи патриарха была прочитана его же докладная записка, в которой изложена история церковного болгарского вопроса от его начала до последних дней. Записка эта оканчивалась вопросом: согласно или несогласно с духом христианства племенное различие в Церкви и может ли оно быть допущено в ней? Для разработки и предварительного обсуждения этого вопроса, по предложению бывшего константинопольского патриарха Григория VI, избрана была комиссия из нескольких архиереев и архимандритов. В состав ее вошли представители всех присутствовавших на соборе предстоятелей автокефальных церквей. Этим окончилось первое заседание собора. Патриарх иерусалимский Кирилл, хотя и присутствовал в этом заседании, но протокола его действий не подписал.

Означенная комиссия, участвовать в которой отказался представитель иерусалимского патриарха, окончила возложенное на нее поручение к 12 числу сентября, вследствие чего в этот же день состоялось второе заседание собора, созванного для произнесения суда над болгарами, или лучше – осуждения болгар без суда. Иерусалимский патриарх не присутствовал на сем заседании и через лиц, посланных звать его на собор, объявил, что он с своим синодом в Иерусалиме рассмотрит предмет обсуждения настоящего собора и пришлет о сем свое мнение. Это второе заседание собора началось чтением донесения комиссии, которая, как и нужно было ожидать, сделала все, чего хотелось собору. Она доносила, что в требованиях, которые болгары заявляли пред великою, т. е. Константинопольскою церковью всегда проявлялось племенное деление; что это начало не известно Церкви и противу духу евангельскому; что поступки болгар противозаконны и самопроизвольное их сборище характеризуется в Церкви словом схизма. Такой доклад комиссии единогласно был одобрен всеми членами собора, и затем той же самой комиссии поручено было составить определение от лица собора и представить оное на его рассмотрение в следующем заседании.

Третье – оно же и последнее – заседание собора было 16 сентября. На нем прочитано было составленное комиссиею от лица собора определение, провозглашавшее болгар схизматиками, которое и принято собором с весьма незначительным изменением, тут же на соборе было переписано на пергаменте, вновь прочитано и подписано патриархами и прочими архиереями, там бывшими. Всех подписавшихся было 32 лица. К этому определению соборному, в виде особой записки, приложено письменное заявление александрийского патриарха, в котором написано, что Церковь, осудив, в силу своей власти, нарушителей канонов, не забывает однако своей материнской обязанности заботиться о возвращении заблудших на путь истины, и что он – патриарх александрийский надеется, что болгарский народ прервет общение с упорствующими в нечестии лицами и прибегнет к Церкви, которая примет его с отверстыми объятиями и удовлетворит его желаниям в пределах, назначаемых канонами.

Вот самый текст соборного определения, которым греки провозглашают болгар схизматиками и отлучают их от церковного общения.

«Определение святого и великого собора, собравшегося в Константинополе в лето 1872 индиктиона 1, в месяце сентябре.

Избранный сосуд заповедует нам «внимать себе и всему стаду, в нем же нас Дух Святой поставил епископы пасти Церковь Божию, которую стяжал кровию своею». Он же, предвещая, что в Церкви Божией появятся волцы тяжкие, не щадящие стада, «и мужи, глаголющие развращенная, еже отторгать ученики в след себе», повелевает нам бдеть над сим. С удивлением и горестью сердца узнали мы, что в последние дни появились в ведомстве вселенского престола такие мужи из среды благочестивого болгарского народа, дерзнувшие внести из мирской жизни в Церковь некое новое учение о племенном различии и образовать, в презрение божественных и священных канонов, неслыханное доселе самочинное племенное сборище. Вследствие сего, препоясавшись, как подобает, ревностью Господнею и достодолжно заботясь о превращении зла среди благочестивого сего народа, мы собрались во имя Великого Бога и Спаса нашего. Призвав в умилении души благодать, которая свыше от Отца Светов и поставив пред собою Евангелие Христово, «в нем же сокрыты вся сокровища премудрости и познания», мы усмотрели, при сопоставлении начала племенного деления с Евангельским учением и с постоянною практикой Церкви, что оно не только им чуждо, но и совсем противно. В то же время мы, пересмотрев противозаконные действия, коими сопровождалось учреждение племенного сборища упомянутых лиц, увидели, что все они осуждаются священными правилами. Посему «с услаждением приемля» со святыми и Богоносными отцами нашими «Божественные правила и содержа всецелое непоколебимое постановление сих правил, изложенных от всехвальных апостолов, святых труб Духа и от семи святых вселенских соборов и поместно собиравшихся для издания таковых заповедей и от святых отцов наших, ибо все они от единаго и того же Духа быв просвещены, полезное узаконили, мы постановляем во Святом Духе следующее: 1) Мы отвергаем и осуждаем племенное деление, то-есть племенные различия, народные распри, народные ревности и разногласия в Христовой Церкви, как противное евангельскому учению и священным законам блаженных отцов наших, на коих утверждена святая Церковь и которые, украшая, христианское общество, ведут к божественному благочестию. 2) Приемлющих такое деление по племенам и дерзающих основывать на нем небывалые доселе племенные сборища, мы провозглашаем, согласно священным канонам, чуждыми единой святой, кафолической и апостольской Церкви и настоящими схизматиками. Вследствие сего, отторгшихся от православной Церкви, водрузивших особое самочинное сборище, а именно прежде сего изверженных и отлученных от Церкви Илариона, некогда макариопольского епископа, Панарета, некогда филлипольского митрополита, Илариона, некогда ловчанского епископа, Анфима, некогда видинского митрополита, и ныне изверженных Дорофея, доселешнего софийского митрополита, Парфения, доселешнего нишавского митрополита, и Геннадия, доселешнего вселенского митрополита, а также всех архиереев, священников и диаконов нечестиво ими рукоположенных, всех находящихся с ними в общении и единомыслии, всех содействующих им и приемлющих их благословение и священнодействия за действительные и канонические, мирских и духовных, мы объявляем схизматиками и чуждыми православной Христовой Церкви. Постановляя сие, мы возносим молитвы ко всеблагому и человеколюбивому Богу и Господу нашему Иисусу Христу, начальнику и совершителю веры нашей, да хранит Он свою святую Церковь чистою и невредимою от всякия скверны нововведений, утвержденною на основании апостолов и пророков. Отторгшимся же от нее и основавшим свое сборище на учении о племенном делении да даст Он покаяние, дабы они когда-либо, образумившись, отвергли свое учение и прибегли к святой кафолической и апостольской Церкви, чтобы славить в ней со всеми православными великого Ангела мира, пришедшего умиротворить всех и возвестить мир всем близ и далече сущим, яко Ему подобает всякая слава, честь и поклонение со Отцом и Св. Духом во веки. Аминь».

Журнал «Руководство для сельских пастырей» будет издаваться и в следующем 1873 году.

Подписная цена на месяц 4 руб., с пересылкою 5 рублей.

В редакции продаются: 1) экземпляры «Руководства для сельских пастырей» за 1861, 1864, 1865, 1870, 1871 и 1872 годы. Цена экземпляру 5 рублей с пересылкою.

2) Практические советы священникам при производстве следствий по проступкам и преступлениям священно- и церковнослужителей. Цена 35 к. с пересылкою.

3) Законные требования новых судебных установлений в отношении к лицам духовного звания. Цена 60 к. с пересылкою.

4) Указатель статей, помещенных в «Руководстве для сельских пастырей» в течение десяти лет. Цена 35 к. с пересылкою.

* * *

Дозволено цензурою. Киев. 7 декабря 1872 г.

В типографии И и А. Давиденко (аренд С. Кульженко и В. Давиденко).