Дополнение 2. Воспоминания о Батюшке отце Алексее Мечеве

В воспоминаниях моей жены о покойном Батюшке приведено немало интересных случаев из его пастырской деятельности, рассказанных им нам лично во время неоднократных посещений незабвенного старца.

Случаи эти свидетельствуют, как о мудрости Батюшки и его большом житейском опыте, так и о силе его молитвы.

Мне хотелось бы, в дополнение к воспоминаниям жены, привести несколько случаев, свидетельствующих о прозорливости Батюшки и о том, что он мог объявлять волю Божию.

Они чрезвычайно характерны, происходили при мне, и уж мне не приходится сомневаться в их очевидности.

1.

В период времени с 1915 по 1918 год мне пришлось пережить много тяжелого и испытать большие потрясения. Я занимал крупное место на государственной службе, в одной из пограничных с Пруссией губерний. Когда началась мировая война, я, живя близко от фронта, видел немало тяжелых событий и наблюдал много страданий населения, жившего близ границы.

Эвакуированный перед взятием немцами города, в котором я служил, в одну из центральных губерний, с личным составом всех подведомственных мне учреждений, лишившись почти всего движимого имущества, ограбленного немцами и вывезенного в Германию, я продолжал свою, на этот раз скитальческую жизнь, будучи вскоре назначен в одну из помянутых губерний на ту же должность, которую занимал до эвакуации, и переехал в довольно большой город, который я никогда не любил и куда поехал с большой неохотой.

Здесь меня застали обе революции – и февральская, и октябрьская. Помимо сильных потрясений и испытаний, перенесенных во время второй революции, я пережил в период времени с 1915-го по 1918 годы большое, длительное семейное горе, отразившееся на моем душевном состоянии и расстроившее мое здоровье.

Протоиерей Алексей Мечев

До этого моя жизнь протекала мирно и тихо, и я не переживал ни больших огорчений, ни тяжелых испытаний.

Свалившиеся на меня беды и моральные страдания так подействовали на мою психику, так меня стали угнетать, что я потерял, как говорится, вкус к жизни: из здорового, уравновешенного, жизнерадостного человека, любившего людей и природу, понимавшего, что жизнь есть благо, радовавшегося каждому пустяку, всем интересовавшегося и не знавшего, что такое скука, я обратился прямо в одряхлевшего человека, который получил преждевременно артериосклероз, едва передвигал ногами, ничем не интересовался и находил забвение и утешение только в молитве.

Мне пришлось перенести несколько раз одиночное заключение. Там человек остается наедине со своей совестью и получает возможность, не щадя себя и не оправдывая, заглянуть в мрачную глубину своей грешной души и ужаснуться.

Заключение научило меня молиться и привело к искреннему покаянию.

Выйдя на свободу, я только в храме находил отраду, обретал душевную радость и спокойствие духа.

Сильное впечатление произвело на меня и заставило сосредоточиться и то, что в течение 1918-го и 1919 годов, я чудом был три раза спасен от смерти.

Тяжелое, мрачное, не соответствующее моей натуре душевное состояние усугублялось тем, что я оказался в Москве, куда попал не по своей воле, а жена осталась в месте моей прежней службы. Вследствие гражданской войны, принявшей одно время в 1919 году неблагоприятный оборот для новой власти, мы четыре месяца не имели возможности сообщаться друг с другом, и каждый из нас не знал – жив ли другой. Наконец, весной 1920 года мы соединились с женой и остались жить в Москве, где оба получили должности на советской службе.

Легко можно судить, в каком душевном состоянии была жена, перенесшая, кроме душевных потрясений, и большие лишения, и холод, и голод!

Ее также поддерживала только вера и молитва. Она не менее меня искала религиозного утешения и духовного руководства и, по совету архиепископа Илариона⁷³, которого мы знали, когда он был еще профессором Духовной Академии и архимандритом, отправилась к Батюшке.

Святейший Патриарх Тихон

Батюшка принял жену чрезвычайно тепло, беседовал с нею более двух часов, согласился быть ее духовником и велел обязательно приходить к нему для духовной беседы каждую субботу. Жена возвратилась домой, полная тихой радости и душевного спокойствия, утешенная и умиренная.

Батюшка произвел на нее глубокое, неотразимое впечатление. В Москве мы почти никого не знали и о Батюшке ни от кого не слышали.

Жена горячо поблагодарила владыку Илариона за совет и как-то сказала мне: «Что бы тебе сходить к Батюшке? Он тебе понравится, как мне, я уверена, и даст тебе многое в смысле религиозного утешения и духовной настроенности».

В ближайший праздничный день, в начале лета того же года, я отправился к Батюшке. Когда я подошел к церковному дому, где он жил, то застал человек 15–18, ожидавших очереди быть принятыми Батюшкой, стоявших на лестнице и сидевших на верхней ее площадке, на стульях.

В числе ожидавших оказался один мой знакомый, с которым я виделся четыре года тому назад в Туле, несколько дам и девушек и две-три женщины, по-видимому из прислуг.

Все тихо ожидали своей очереди. Вдруг открылась входная дверь, и кто-то вышел из квартиры Батюшки. Вслед за этим показался и сам Батюшка. Окинув всех своим проницательным взглядом, Батюшка обратил внимание на меня, стоявшего последним в низу лестницы, и, сделав жест рукой, проговорил, обращаясь ко мне: «Пожалуйте, пожалуйте, прошу вас!» На мои слова, что мне неловко идти, так как здесь много лиц, которые пришли прежде меня и давно ожидают своей очереди, Батюшка оглянув всех, сказал мне: «Это все, верьте мне, с пустяками, а у вас серьезное дело, вам необходимо зайти ко мне».

Тогда я поднялся по лестнице и вошел к Батюшке и рассказал ему все, что мне пришлось пережить, а также о моем посещении Святейшего Патриарха, который, выслушав мою исповедь, сказал: «Вы нигде не найдете на земле покоя, пока не посвятите себя Богу».

Батюшка сказал мне то же самое и велел снова прийти в самом непродолжительном времени.

Наша беседа продолжалась около двух часов, и, когда я вышел из квартиры, то люди, ожидавшие на лестнице, чтобы его видеть, встретили меня весьма недружелюбно, выражая вполголоса свое неудовольствие, что я долго у него сидел.

Таким образом, Батюшка, узрев меня в первый раз в жизни, сразу узнал, что меня привели к нему действительно тяжелые переживания, горе, а также необходимость моральной поддержки и религиозного утешения.

2.

Я колебался принять сан священника, что убеждали меня сделать Святейший Патриарх и Батюшка, признавая себя не только недостаточно подготовленным для этого подвига, но и недостойным, в чем особенно утвердился, прочитав слово великого учителя Церкви Иоанна Златоуста «О священстве».

На мои слова о недостоинстве и страшной моральной ответственности, если сделаю этот шаг, оба они говорили, что и они не без греха и что нет ни одного кандидата в священники, который был бы вполне безупречным, а Батюшка еще прибавил: «Вы думаете, что на земле есть хотя бы один человек, достойный причащаться Св. Тайн? Никто этого не достоин, и если все-таки причащаемся, то лишь по особому милосердию Божьему».

Весь 1920 год и почти весь 1921-й я колебался сделать решительный шаг, а между тем жизнь текла мимо меня, я ничем не интересовался и чувствовал себя как бы выбитым из колеи, оживая только в храме, где молитва и дивное наше православное богослужение согревали мое исстрадавшееся и оледенелое сердце.

Весною за мной неожиданно прислал Батюшка. Когда я вошел в комнату, он, благословив меня, спросил: «Доколе вы будете тростью, колеблемой ветром? Ведь вы человек пожилой, долго ли вам жить, а вы тянете разрешение вопроса о своем посвящении! Извольте-ка принимать сан священника!» Я невольно опустился на колени. Батюшка благословил меня иконой и спросил, когда я пойду к Святейшему Патриарху, чтобы сказать ему, что я согласен посвятить себя Богу и Ему послужить как пастырь. Я ответил, что пойду завтра.

– От Святейшего придите ко мне и расскажите, как он решил поступить с вами.

Когда я вошел в кабинет Святейшего Патриарха и, приняв его благословение, доложил, что Батюшка велел мне бросить колебание и принять, не откладывая надолго, сан священника, Святейший Тихон сказал: «Добре! Добре! Давно бы так!»

Тогда я просил Святейшего Тихона назначить меня вторым или третьим священником в самый незначительный московский приход, объяснив, что я не получил богословского образования, человек старый, измученный, больной и людям ничего не могу дать, что стремлюсь только участвовать в общественной молитве и совершать литургию и в этом находить отраду, утешение и забвение всего пережитого мною за последние годы.

– Нет, мы употреблять вас тряпкой на затирку не будем, – возразил Святейший Патриарх, – скажите митрополиту Крутицкому, преосвященному Евсевию⁷⁴, что я велел вас назначить на первую вакансию настоятелем в один из самых лучших приходов Москвы.

Я отправился к митрополиту и передал приказание Патриарха, смягчив, конечно, его указание. Я формулировал так, что хотел бы «быть настоятелем в одном из приходов Москвы».

Мне сказано было митрополитом написать прошение. Это прошение митрополит Евсевий понес в кабинет к Святейшему Патриарху и вернулся оттуда с резолюцией на прошении: «Назначить просителя настоятелем на первую вакансию в самый лучший московский приход».

Когда я пришел к Батюшке и объяснил ему все, что произошло, он отнесся ко мне очень тепло и выразил радость, что все так хорошо произошло. Потом задумался, некоторое время смотрел на иконы, снова взглянул на меня своими прекрасными голубыми глазами, как бы проникавшими в душу, и сказал, буквально, следующее: «А мне указано Вам бить священником в храме при Иверской общине».

Не буду останавливаться долго на подробностях, как я попал в Иверскую общину⁷⁵, где я никого не знал, скажу только, что Батюшка, желая дать мне рекомендательное письмо к начальнику общины, просил меня узнать, как его имя и отчество, так как он забыл. Я пришел на двор общины, ища входа в канцелярию, как вдруг встретил сестру милосердия, спешившую в здание общины. Я спросил ее, кто стоит во главе общины. Она мне ответила и спросила, зачем мне это нужно знать. Я объяснил. «Уж не хотите ли вы у нас быть священником?» – задала она мне вопрос.

Храм Иверской иконы Божией Матери при Иверской общине сестер милосердия

На мой ответ, что если меня захотят в общине иметь пастырем и будет на это воля Божия, то я этого очень хотел бы, сестра милосердия сказала: «Пойдемте к начальнице, а рекомендательное письмо вы принесете как-нибудь после».

Мы вошли к начальнице, которая мне очень понравилась. Высокая, стройная, моложе своих лет (ей было довольно за тридцать), с умным, энергичным лицом, она очень импонировала своей внешностью. Я объяснил ей, что служил на гражданской службе, не имею богословского образования и что до представления рекомендательного письма от Батюшки являюсь «человеком с улицы», почему, конечно, не могy рассчитывать на то, что она и весь персонал общины захотят меня видеть пастырем их храма, но что со мной имеется мой формулярный список, из которого можно видеть, кем я был до осени 1918 года и каково прохождение мной гражданской службы со времени окончания мною высшего образования в 1886 г. «Дайте мне его», – сказала начальница и удалилась с ним, прося меня обождать ее возвращения...

Через три четверти часа она возвратилась и вручила мне прошение на имя митрополита Крутицкого Евсевия от имени всего врачебного персонала Иверской общины и ее администрации, в котором они ходатайствовали о назначении меня священником храма при этой общине.

Как мне передавали, я произвел на начальницу хорошее впечатление, и дело обошлось без представления рекомендательного письма.

Я прослужил в храме при Иверской общине более трех лет, неся некоторое время обязанности пастыря и по закрытии храма.

Служба священника при больнице имела для меня громадное значение и принесла мне большую пользу. Только таким образом я мог в течение короткого времени пройти известную школу пастырской деятельности и приобрести хотя бы небольшой опыт несения пастырских обязанностей. Я каждый день навещал больных (за исключением находившихся в заразном отделении), беседовал с ними, утешал, молился с ними, совершал все требы: напутствовал умирающих, принимал покаяние и причащал больных, соборовал их, отпевал умерших.

Я был в постоянном общении с больными и, с Божией помощью, приобрел их любовь и видел, с какой радостью они ожидали моего прихода. Я навещал больных не только православного вероисповедания, но и лютеран и католиков, а также совершенно неверовавших. Один больной лютеранин принял, выйдя из больницы, православие и был мною миропомазан. После этого он вскоре скончался, напутствованный мною.

Имел несколько раз случаи видеть, как после усердной молитвы болящих, во время соборования, они чудесным образом исцелялись, хотя на спасение их, казалось, не было никакой надежды. Видеть страдания больных, наблюдать, с какой верой они молятся, возлагая надежду только на Бога, присутствовать при последних минутах умиравших и постоянно, по необходимости, задумываться над великою тайною смерти, – все это имело большое влияние на мою душу, смягчало мое окаменелое сердце и вселяло в меня и укрепляло желание помогать, чем я только мог, страждущим и скорбящим.

Служба в богатом приходе настоятелем, с участием в пышных богослужениях, с громоподобными диаконами и гремящим хором певчих, поющих на светский образец, с исполнением изредка обычных треб, конечно, не дала бы мне того, что я получил, трудясь в Иверской общине. Меня могла бы захватить внешняя сторона богослужения, и я мог бы, сам не замечая, усвоить лишь обрядовое благочестие, далеко стоя от человеческих душ, от их страданий, скорбей, стремлений и чаяний, так как с большинством прихожан соприкасался бы во время исполнения треб или исповеди, которая при наплыве в больших приходах постом кающихся поневоле часто происходит с поспешностью и носит даже иногда чисто формальный характер.

Я был принципиальным противником общей исповеди. Далее, неся обязанности настоятеля в большом приходе, я, несомненно, имел бы очень скоро конфликты с сослуживцами и церковным старостой, так как я признавал только строго уставное богослужение и чисто церковное, обиходное пение или напевы киевский, болгарский и другие старинные напевы и, конечно, явился бы врагом гремящего хора с его модернизированными напевами итальянской школы концертного характера, привлекавшего не молящихся, а слушателей.

Такая деятельность в обширном и богатом приходе давала бы мне еще, пожалуй, почет и, быть может, хорошее материальное обеспечение, но в конце концов я не получил бы того, к чему стремилась моя измученная, исстрадавшаяся душа, и я не был бы удовлетворен избранной дорогой.

Мудрый Батюшка, несомненно, имел указание свыше на тот скромный путь, которым я должен был следовать, чтобы получить подготовку к пастырской деятельности и руководству душами пасомых, так как я сделался священником на склоне лет.

Когда все совершилось, как сказал Батюшка, я однажды во время беседы, спросил его – как он, объявив мне прямо волю Божию, узнал ее. Батюшка ничуть не удивился моему вопросу и сказал мне: «Первая мысль, которая приходит к человеку после молитвы – от Бога, ей и нужно следовать. Когда я много раз наблюдая, утвердился в этом, то в известных случаях, помолясь усердно Богу, начал прямо объявлять Его волю. Так я поступил и с вами».

Это же мне сказал однажды один архиепископ, большой молитвенник. «Вот, иногда решишь, как поступить, после молитвы, с провинившимся клириком, – дополнил мне святитель свой рассказ примером, – а потом возьмет жалость и смягчишь наказание и смотришь – это ему оказалось не полезным. Нужно всегда приводить в исполнение первую мысль, которая приходит после молитвы».

3.

Еще до посвящения в сан иерея я, в качестве благовестника, несколько раз проповедовал в храмах и в провинции, и в Москве. Так как я обладал даром слова и привычкой говорить в собраниях не смущаясь, то мне нетрудно было произносить проповеди без тетрадки и даже экспромтом, и слушатели ими были довольны, хотя, конечно, с богословской точки зрения, они, вследствие отсутствия у меня необходимых знаний, вряд ли отличались глубиной мысли и могли бы удовлетворить требовательного человека, а тем более знакомого с гомилетикой.

Чаще всего я говорил на тему о том, как претворять христианские начала в жизнь самую обыденную: в семье, обществе и т. д.

Меня стали приглашать настоятели храмов проповедовать у них в храмовые дни или иные праздники. Я обыкновенно соглашался, но ставил два условия: 1) чтобы мне не предлагали за это никакого вознаграждения и 2) чтобы об этом не вывешивать на дверях храма никакого извещения с обозначением моих имени и фамилии. Однажды я с успехом проповедовал в одном большом храме на Таганке. Возвращаясь после службы домой, я стал раздумывать над тем, хорошо ли поступаю, принимая приглашения проповедовать в других храмах, и моя совесть подсказала мне, что нехорошо, по следующим основаниям.

1. Я не имею нравственного права считать себя настоящим проповедником, способным «глаголом жечь сердца людей».

2. Посещая другие храмы, я отвлекаюсь от своего прямого дела, затрачивая много времени, которое я мог бы с большей пользой провести, навещая больных.

3. В мое отсутствие может наступить необходимость совершения срочных треб, могут меня искать, чтобы напутствовать умирающего, причастить больного, которому назначена немедленная операция, пособоровать больного и т. п.

4. Приглашения проповедовать могут участиться, и тогда, принимая их, я окончательно разменяюсь на мелочи и обращусь в какого-то гастролера, да еще неизвестно, как повлияют на мою, далеко еще не собранную душу, дешевые успехи, пожинаемые мною в храмах, наполненных невзыскательными слушателями.

Придя к этому заключению, я решил пойти к Батюшке и откровенно рассказать ему о своих ошибочных действиях и просить благословить меня отказываться от приглашений настоятелей храмов проповедовать у них.

Идя к нему для этой цели, я дорогой снова упрекал себя и мысленно говорил: «Охота тебе гастролировать, сколько ты на это теряешь драгоценного времени и т. д.». Едва я вошел к Батюшке и поздоровался с ним, как он, улыбаясь и потирая ручки, говорит мне: «Что, все гастролируете, гастролируете, гастролируете?»

Смущенный, я мог ему только ответить: «Я с этим и шел к вам, Батюшка, чтобы покаяться в своих ошибках, думаю больше не ходить гастролировать в другие храмы». «Вот и отлично, – сказал Батюшка, – сколько у вас дела в больнице, и как много вы можете там дать утешения и молитвы, не теряйте времени, чтобы ходить по чужим храмам».

4.

Однажды мне пришлось венчать пожилую чету – вдовца, имеющего трех девочек, и вдову, имевшую трех мальчиков. Они овдовели почти в одно время и жили в одном доме. Несчастье и то обстоятельство, что вдовец затруднялся, как ему быть с девочками, сблизило их, и довольно скоро образовалась одна семья, дружно жившая, члены которой были спаяны общей любовью. Хотя они жили в разных квартирах, но хозяйство у них велось общее. Дети вдовы и вдовца, придя в возраст, часто говорили им: «Ведь вы любите друг друга, и мы не считаем вас чужими, так как фактически мы составляем одну семью. Отчего бы вам не повенчаться? Как мы были бы этому рады!»

Эти прекрасные люди решили в какой-то семейный праздник сделать детям сюрприз и вернуться домой мужем и женой.

Они просили только меня венчать их без свидетелей, что я исполнил, по предъявлении ими свидетельства из ЗАГСа.

Новобрачным очень понравился наш храм, и они начали посещать его в праздничные дни. Через некоторое время дама, которую я венчал, пришла ко мне на квартиру по следующему делу: по ее словам, у нее имелся от первого брака сын, совершеннолетний, он уже более трех лет как служил на Украине в г. Киеве, который 17 раз во время оккупации его германцами, поляками и петлюровцами переходил из рук в руки. Несмотря на это, сын писал, как только являлась возможность, и сообщал о себе краткие сведения, но вот уже более четырех месяцев, как она не получает от него ни строчки и очень беспокоится и мучается. «Главное, – прибавила дама, – не знаю, как молиться за сына – поминать ли его как живого, или как умершего». Затем она спросила меня, знаю ли я Батюшку и на мой утвердительный ответ, стала умолять меня со слезами помочь ей повидать Батюшку, хотя бы на самое короткое время, прибавив, что ее не допустили до Батюшки, так как, говорят, он болен, лежит и никого не принимает.

Это происходило на Святой неделе в 1922 году. Мне стало жаль бедную мать, и я вручил ей письмо к Батюшке, прося, в виде особого исключения, принять ее, хотя бы на минуту. После этого я не видал этой дамы. Оказалось, что вскоре после Фоминой недели, она с мужем и со всей семьей переехала на дачу, на которой они оставалась ввиду хорошей погоды до самого конца сентября.

Помянутая семья после долгого промежутка времени пришла в наш храм ко всенощной, накануне Покрова. После службы муж и жена подошли ко мне, горячо благодарили за содействие, так как, прочитав мое письмо, Батюшка велел пригласить так беспокоившуюся мать к себе. Когда ее позвали, как она мне передавала, к Батюшке, он лежал на постели и показался ей слабым и бледным. Войдя в комнату, она упала на колени близ кровати и, и не имея возможности говорить от волнения и горя, зарыдала, закрыв лицо руками. Она ничего еще не успела сказать Батюшке и пришла в себя от ласковых его слов. Батюшка, сев на постели, положил ей на плечи руки и, улыбаясь, говорил: «Счастливая ты мать! Не плачь, твой сын жив и здоров». Затем он встал и, подойдя к столу стал разбирать иконки, лежавшие на письменном столе, приговаривая: «Вот, тоже одна мать так же беспокоилась о сыне, а он преспокойно себе живет и служит на табачной фабрике в Софии». «Выбрав иконку, – продолжала рассказчица, – Батюшка благословил меня ею и простился.

Храм св. Николая Чудотворца в Пленниках

Представьте себе, что вчера я неожиданно получаю письмо от сына из Болгарии: он служит на табачной фабрике в Софии и доволен своей судьбой.

Вот я и пришла с мужем в ваш храм помолиться по случаю завтрашнего праздника, а теперь прошу вас отслужить благодарственный молебен Царице Небесной».

Я немедленно исполнил ее просьбу. Во время молебна рассказчица плакала, но уже счастливыми слезами. Замечу, что в моем письме к Батюшке не было ничего сказано, по какому случаю я прошу принять подательницу письма.

5.

Во дни моей ранней молодости, когда я получил самостоятельное место, для моих лет довольно видное, по финансовому ведомству, в один из уездных городов Смоленской губернии, туда же почти в один день со мною приехал вновь назначенный судебным следователем JI. Я. Дудкин, и мы одновременно делали визиты, поминутно встречаясь то в одном, то в другом доме.

Он был тогда холостым и оказался прекрасным человеком. Мы сдружились. Дудкин был на отличном счету и скоро получил место уездного члена окружного суда, сперва в той же губернии, а потом должность члена суда в Москве. Позднее он был нотариусом в Москве же, и вывеска с надписью «Нотариус JI. Я. Дудкин» висела еще в 1922 году на одном из домов на Тверской улице, близ Иверских ворот.

Я, в свою очередь, сперва перевелся в другой уезд, затем служил в Министерстве в Петербурге, пока не получил назначения в одну из пограничных губерний. В период времени с 1893 по 1922 год мы виделись только один раз. В 1922 году JI. Я. возвратился в Москву из Житомира, в Москве у него была квартира, и мы встретились снова, как старые приятели. Оказалось, что после Октябрьской революции, спасаясь от голодовки, он уехал с женой на Украину, где занимал какое-то скромное место. Надо заметить, что JI. Я. Дудкин вел всегда примерную жизнь и был чрезвычайно богомольным. Он много молился дома, каждый день читал акафисты. Узнав об избранной мною дороге, он сказал мне: «Я всегда думал избрать такой же путь. Ваше решение посвятить себя Богу произвело на меня глубокое впечатление, и, если Батюшка и меня благословит, как вас, принять священство, то я с радостью сделаюсь пастырем».

Дудкин пошел к Батюшке, который принял его со свойственной ему приветливостью и ласковостью. Зашла речь о цели посещения. Батюшка, по словам моего старого приятеля, сказал ему, когда он изложил свое намерение и просил благословить на служение церкви, одно слово: «Поздно!» – и, благословив, простился.

Довольно скоро после этого Л. Я. Дудкин скончался.

6.

Припоминаю еще один замечательно интересный случай прозорливости Батюшки.

В период времени с 1920 по 1922 год, когда я еще служил на советской службе, мне приходилось встречаться по делам службы с одним профессором, умным и талантливым человеком, интересным собеседником.

Идя как-то осенью, часов в пять вечера, чтобы послушать беседу Батюшки во время вечернего богослужения и кстати навестить его перед службой, и пересекая сквер перед Большим театром, я увидел упомянутого профессора, сидевшего на скамейке с газетой в руках.

Увидев меня, мой знакомый встал и пошел мне навстречу и, поздоровавшись, стал очень просить меня уделить ему пять минут для беседы. Мы сели. «Знаете ли вы священника, отца Алексея Мечева?» Я ответил утвердительно. «Это, должно быть, замечательная личность, послушайте, что случилось с моей знакомой дамой X.

Она и я имели до революции имения в Тульской губернии, и они были смежными. Знал я ее прекрасно, когда она была еще девушкой, и поддерживаю знакомство и теперь. Она овдовела и поселилась в Туле. У этой дамы – единственный сын, жил и служил на Украине, где был мобилизован и неоднократно его жизнь подвергалась там большой опасности. Вот скоро два года, как она получила от него последнее письмо, извещавшее ее, что он жив и здоров, и с тех пор от него нет никаких вестей.

Моя знакомая была в отчаянии. Ее горе было так велико, что она даже захворала. Однажды одна старая женщина, видя отчаяние моей знакомой дамы, посоветовала ей съездить в Москву, говоря, что есть там старый священник – отец Алексей Мечев, служащий в каком-то храме, который может сказать ей, жив ли ее сын, или нет. Она, по крайней мере, будет знать, как за него молиться. Моя знакомая послушалась и весной приехала в Москву. Она остановилась у нас и на другой день отправилась в указанный ей храм. Войдя в него, она спросила, кто служит, и получила ответ – «Отец Алексей!» – тот самый священник, которого она хотела видеть.

Отец Алексей не произвел на нее, с первого раза, глубокого впечатления. По внешности, по ее словам, он напоминал обыкновенного сельского священника. Служил очень просто, но хорошо, и настроение у нее было очень молитвенное.

С нетерпением она ожидала конца службы, чтобы подойти к о. Алексею и спросить его о сыне, как ей советовала женщина в Туле.

Обедня окончилась, и бывший в церкви народ стал подходить ко кресту. Со всеми двинулась и моя знакомая. Когда ее стало отделять от отца Алексея два-три ряда прихожан, он внезапно высоко поднял крест и, через головы лиц, стоявших впереди, дал ей его поцеловать, быстро промолвив: «Молись как за живого».

Все произошло так неожиданно и так взволновало мою знакомую, что она расплакалась и выбежала из церкви. Придя к нам, долго не могла успокоиться и вечером уехала в Тулу с проблесками какой-то надежды.

Представьте себе, что вчера она снова приехала к нам и сообщила, что на днях получила письмо от сына из Болгарии, где он поселился, имеет место и не испытывает нужды. Она приехала, чтобы принести отцу Алексею свою глубокою благодарность и просить его молитв. Все происшедшее с нею произвело на нее глубокое впечатление. Согласитесь, сказал в заключение профессор, что все это необъяснимо. Моя знакомая никогда в жизни не видела отца Алексея и, кроме меня и жены, никому не рассказывала о своем сыне. Тут есть над чем призадуматься».

Я ответил профессору, что не удивляюсь его рассказу, так как имел несколько раз случаи убедиться в силе молитвы Батюшки и в его прозорливости. Затем мы расстались.

Когда я пришел на двор храма, направляясь к квартире Батюшки, то увидел довольно хорошо сохранившуюся даму, лет сорока, в английском костюме темного цвета, нервно ходившую в какой-то ажитации по двору, смотря вниз и судорожно сжимая в руке зонтик. Увидев меня, она подошла и спросила: «Не знаете ли вы, будет ли сегодня служить вечерню отец Алексей и вести беседу?» Я ответил, что если он здоров, то, наверно, будет. «Впрочем, – прибавил я, – иду его навестить и, возвращаясь в церковь, сообщу вам об этом». «Ах, как жаль будет, если Батюшка не придет, – промолвила дама, – ведь я нарочно приехала из Тулы, чтобы его повидать». «Что же, – сказал я ей в ответ, – вы все продолжаете беспокоиться о сыне?» Она в ужасе отскочила от меня. Видно, ей пришло в голову, что это за люди здесь, которые читают ее мысли.

Я рассмеялся и сказал: «Успокойтесь, я не прозорливец, я самый обыкновенный человек». Дама рассмеялась и сказала: «Тогда вы, наверное, знаете профессора Н., так как только от него вы могли узнать о моем сыне». «Да, – ответил я, – мы знакомы, и еще не прошло и полчаса, как он мне рассказал о происшедшем с вами в храме случае, так вас поразившем».

«Представьте себе, все, что вы слышали от него, действительно произошло, и полученное от сына письмо меня окончательно успокоило. Вы можете судить, как я хочу видеть Батюшку и принести ему свою благодарность».

Батюшка в этот день служил, вел беседу и приехавшая из Тулы дама взяла у Батюшки благословение, горячо благодарила его и просила у него молитв за себя и за сына.