Глава III. Повседневная жизнь Аль-Андалуса

Андалусийский опыт также считается проявлением терпимости и культурного смешивания приверженцев ислама, христиан и иудеев на протяжении восьми веков (711–1492 годы по РХ) – John W. Fox, Nada Mourtada-Sabbah, and Sulayman N. Khalaf, «Ethnography and the Culture of Tolerance in al-Andalus», Harvard Middle Eastern and Islamic Review (2006), 146–71³¹⁸

Гибкость исламских правовых понятий и категорий способствовала межобщинному взаимодействию и интеграции в мусульманскую общину – Janina M. Safran, Associate Professor of History and Director of the Middle Eastern Studies Minor at Pennsylvania State University, on her department website (http://history.psu.edu/directory/jxs57)³¹⁹

В начале VIII века арабы принесли в Европу Тёмных веков одну из величайших революций в истории – в области власти, религии, культуры и богатства. Арабы оставались там до конца XV века, и значительную части этого времени – примерно до начала XII века – ислам в аль-Андалусии (мусульманской Испании) в целом отличался религиозной терпимостью – David Levering Lewis, two-time Pulitzer Prize winner and Julius Silver Professor of History at New York University, in God’s Crucible: Islam and the Making of Europe, 570–1215 (New York: W. W. Norton, 2008), XXII–XXIII³²⁰

Испанский философ José Ortega y Gasset указывал, что «арабское общество аль-Андалусии отличалось и было иным по сравнению с обществом или обществами неарабского населения, обитавшего в Испании в то время».³²¹ Замечание Ортеги предвосхитил выдающийся клирик Ибн Хазм Кордовский (994–1064), чьи предки были христианами и который разъяснял единоверцам-мусульманам культурное и богословское расстояние, отделяющее мусульман от христиан.³²² Однако поток публикаций замалчивает инаковость мусульманской жизни в исламской Испании. И учёные, и авторы популярных трудов изображают аль-Андалусию как образцовую землю гармоничного разнообразия и терпимости, а противоречащие оценки отбрасывают как заданную предвзятость к мусульманскому востоку.

Так, во введении к своей книге Convivencia: Jews, Muslims, and Christians in Medieval Spain, автор Thomas Glick, профессор средневековой испанской истории и директор Института средневековых исследований в Бостонском университете, пишет: «Взгляды историков на культурный контакт часто скрывают два идеологических набора предубеждений: один, подчёркивающий конфликт, и другой, признающий реальность конфликта, но акцентирующий культурное совпадение и творческое взаимодействие». Отвергая первое, он предполагает, что концепцию «дружеского общения», предложенную в XX веке литературоведом Америко Кастро, следует в целом признать верной. По словам Глика, к концепции Кастро надлежит добавить «признание того, что культурное взаимодействие неизбежно отражает конкретную и очень сложную социальную динамику», хотя и подчёркивает, что мы должны сохранять «понимание того, что смешение культур подразумевает процесс усвоения «другого», то есть механизм, с помощью которого мы делаем чуждые нам культурные черты своими».³²³Творческое взаимодействие, принятие другого, сложная социальная динамика – вот основа нормативного, академического, идеологического проекта «разнообразия», «плюралистического» и мультикультурного общества.

Многие современные учёные и иные интеллектуалы присоединяются к Глику в этом идеологическом начинании, как демонстрируют эпиграфы в начале разделов настоящей главы. Однако их взгляды не соответствуют тому, что повествуют первоисточники о системе культурных практик в исламской Испании. Повседневная реальность аль-Андалусии мало имеет отношения к модной мифологии.

В искусстве и земледелии, в образовании и веротерпимости Аль-Андaлус являлся маяком просвещения для остальной Европы... Среди его высших достижений была веротерпимость. Евреи и христиане были желанными гостями, если не равными, то полноправными гражданами. Им разрешалось исповедовать свою веру и совершать обряды без ограничений. Эта веротерпимость соответствовала принципам Корана, который повелевал уважать евреев и христиан как «людей Писания» или верующих в слово Божье. Евреи и христиане ассимилировались в исламскую культуру, и порой мавританские вожди даже содействовали строительству христианских храмов – James Reston Jr., Dogs of God: Columbus, the Inquisition, and the Defeat of the Moors (New York: Anchor Books, 2006), 7–8.³²⁴

Возможно, наиболее значимый факт в жизни мусульман Аль-Андалуса заключается в том, что не существовало различия между гражданским и религиозным правом. Иными словами, на протяжении всей истории исламской Испании – от завоевания в 711 году до её уменьшения до малого Гранадского королевства после 1248 года и до окончательного падения в 1492 году – религия была законом, а следовательно, ислам был законом. Как отмечает испанский арабист José Aguilera Pleguezuelo: «Западные понятия, такие как публичное право, частное право и различия между религиозными, юридическими или моральными нормами, лишены смысла в исламском праве... Юридические нормы обладают одновременно религиозным и моральным значением. Западный секуляризм в юридических вопросах не имеет ничего общего с исламским правом.³²⁵ Как указывает специалист по исламским исследованиям Soha Abboud-Haggar, в исламской Испании шариат пронизывал каждый аспект жизни – от частной и семейной до социальной и общественной сферы.³²⁶ В этом смысле мусульмане Аль-Андалуса жили под властью теократии. Как мы увидим впоследствии, однако, более точным термином была бы иерократия – правление клириков.

В Кордове, во времена правления Омейядов, летописец X века аль-Хушани прямо указывал на неразделимость религиозной и светской сфер на высших уровнях власти и подчёркивал, что политический правитель был также «прирождённым» религиозным авторитетом.³²⁷ Великий историк Ибн Халдун отмечал превосходство религиозного права над всеми аспектами человеческого поведения и единство религиозного и светского в лице правителя. Он перечислял десять религиозных обязанностей халифа, среди которых была обязанность «лично вести священную войну [джихад] и вести её со своими армиями по крайней мере раз в год».³²⁸ Мухаммед и его преемники, ранние халифы, обладали как религиозной, так и политической властью.³²⁹

В эту «Золотую эпоху ислама» мусульмане жили под властью шариата, который в строгом смысле не обозначал исламскую правовую систему, а представлял собой религиозно вдохновлённое мировоззрение, путь праведного поведения, данный Аллахом людям через своих посланников и особенно через посланника, пророка Мухаммеда: шариат был божественным законом.³³⁰ Шариат, следовательно, распространялся на всю человеческую жизнь. Это было религиозно ориентированное видение вещей, проникавшее в повседневное поведение верующего, а также в законы, под которыми он жил.³³¹

Эти законы, которые исламские клирики именовали фикхом («мудростью» или «пониманием»), развивались на протяжении многих лет применения шариата к повседневным, национальным и международным делам. В Аль-Андалусе фикх регулировал семейную жизнь мусульман, их сексуальную жизнь, уголовный кодекс, публичное право, войну и мир, отношения с немусульманами и все прочие аспекты индивидуальной, социальной и политической жизни, а также то, что западная мысль назвала бы собственно «религиозной» жизнью. (Идея отдельной религиозной сферы была чужда средневековому исламскому мышлению).

Класс людей, ответственных за разработку и толкование фикха назывался улемами (в единственном числе – алимы, что означает «мудрые» или «учёные»), они же исламские священнослужители, и через них осуществлялась религиозная а, затем опосредованно и гражданская власть. Из среды улемов выходили собственно юридические эксперты – факихи (единственное число: факих). Улемы были мужчинами и только мужчинами,³³² сведущими, в частности, в вечной священной книге (коране), который, как они утверждают, Аллах продиктовал Мухаммеду через ангела Джабраила, а также в традиционных повествованиях разной степени авторитетности (единственное число: хади́с; множественное число: ахади́с) о словах и деяниях Мухаммеда (сунна). Таким образом, в строгом смысле слова, мусульмане Аль-Андалуса жили под властью иерократии.

Иногда улемы вступали в конфликт с правителем по политическим, а следовательно, и религиозным вопросам. Бывали случаи, когда сильные монархи одерживали верх; а иногда верх брали улемы. Так, Омейядский эмир аль-Хакáм I уступил неблагоприятному решению кордовского кади (судьи) аль-Мусáда ибн Имрана; с другой стороны, тот же аль-Хакáм I отправил воинов против мятежных кордовских улемов, недовольных деспотичными и жестокими методами Омейядского правителя, и разрушил их дома и мечети в целом квартале города, распял семьдесят два улема и сослал многих на остров Крит.³³³

Однако ни один правитель или династия не могли долго продержаться без поддержки улемов. В XI веке андалусские улемы, недовольные вялой религиозностью правителей тайф (малых королевств, возникших в результате распада Омейядского халифата Кордовы после 1009 года),³³⁴ поддержали традиционалистских берберских альморавидов в их захвате слабых тайф.³³⁵ Неудивительно, что Омейядский правитель Абд ар-Рахмáн II (правил в 822–852 годах) счёл благоразумным принять шестидесятидневное воздержание от пищи, наложенное факихом Яхьёй ибн Яхьёй аль-Лайти́ за то, что монарх вступил в половую связь с рабыней («наложницей») в дневное время во время Рамадана.³³⁶ Улемы в Марокко и других частях Африки по-прежнему обладают огромным авторитетом и властью, а их фетвы иногда приводили к свержению султанов.³³⁷

В обязанности исламских клириков входило следить за тем, чтобы мусульмане вели себя подобающим образом с религиозной точки зрения, то есть в соответствии с исламским учением и скрупулёзно соблюдали ежедневные ритуальные действия в интерпретации священнослужителей. Таким образом, общественные места в городах Золотого века ислама патрулировались религиозными функционерами из числа улемов, мухтасибами, которые обладали полномочиями судьи и следили за соблюдением шариата в личном, социальном и коммерческом поведении людей.³³⁸

В этой связи поучительны слова одного из наместников Аббасидов в Аль-Андалусе, Укбы ибн аль-Хайя аль-Салули (ум. в 741 г.), обращённые к его судье. Аль-Хушани описывал этого правителя как «мужественного борца за священную войну [джихад], воина на границе, бесстрашного и доблестного, сгорающего от желания причинить вред многобожникам [то есть христианам, которые верили в триединого Бога – Отца, Сына и Святого Духа]». Его религиозный пыл был таков, что, когда военнопленный попадал в его руки, он не убивал его, не дав предварительно времени, в течение которого уговаривал пленника принять ислам, внушая ему желание обратиться, рассказывая об превосходствах новой религии и указывая на существующие сомнения относительно его ложной веры. Говорят, что благодаря [этому великому воину] две тысячи человек обратились в ислам».³³⁹ Этот благочестивый воин Аллаха написал длинное письмо алиму Махди ибн Муслиму по случаю его назначения судьёй города Кордовы. Аль-Хушани описывает письмо Укбы аль-Салули́ следующим образом:

– Он предписывал ему страх [перед Аллахом]; что он должен направить все свои усилия на повиновение [Аллаху]; что он должен осуществлять те деяния, которые наиболее угодны [Аллаху], как в уединении, так и публично... Он повелевал ему взять книгу [Аллаха] [Коран] и сунну пророка Мухаммеда в качестве путеводных светочей, которые поведут его по верному пути, как цель, к которой следует стремиться, как лампу, освещающую дорогу; ибо с помощью обоих [текстов] достигается правильное направление и избегается заблуждение... Он повелевал ему помнить, что его избрали не для занятия чисто мирскими или политическими делами, поскольку назначение судьи, чью власть [Аллах] восхвалял и почитал с честью (как в Коране 5:42: «А если станешь судить, то суди их по справедливости: поистине, Аллах любит справедливых!»), возвышено именно потому, что на него возложена благородная добродетель разрешения, от имени [Аллаха], тех вопросов, которые тесно связаны с жизнью религии, благородная миссия побуждения мусульман к исполнению их религиозных обязанностей, принуждения тех, кто обязан следовать божественным предписаниям, повиноваться этим предписаниям [курсив автора]... [Наместник] повелевал ему, чтобы его министры, советники и помощники соответствовали тому мирской и духовной цели, которая ему вверена, то есть чтобы это были люди, сведущие в божественном законе, знающие мораль и право, религиозные люди, пользующиеся полным доверием того, кто примет их советы... Ибо люди... которых он должен использовать для выполнения судебных функций, должны быть честными и воздержанными [от запретного] людьми, совершенно не смешанными с низменными элементами общества.³⁴⁰

Исламская вера андалузских судей породила несколько образцов честности, которые противостояли искушению властью и вели скромную жизнь, посвятив себя изучению божественного права.³⁴¹ Таким был судья Масрур. Аль-Хушани рассказал один из множества анекдотов, связанных с его образцовой жизнью:

– Жил некогда судья по имени Масрур: это был аскетичный человек. Однажды он попросил разрешения у спорящих в зале заседаний отлучиться по личному делу. Присутствующие разрешили. Наш герой встал и ушёл, держа в руке сырую, не печеную лепёшку, и направился в пекарню, чтобы её приготовить. Один из присутствующих предложил отнести лепёшку в пекарню за него; но судья ответил: «Когда меня отстранят от должности судьи, стану ли я каждый раз просить тебя помочь мне в этом? Нет: тот, кто носил мою лепёшку до того, как я стал судьёй, должен и теперь носить эту лепёшку».³⁴²

Если бы в тот октябрьский день [в битве при Туре или Пуатье в 732 году] победили люди Абд ар-Рахмана, пост-римский Запад, вероятно, стал бы частью космополитичного мусульманского королевства, не ограниченного границами... королевства без касты священников, основанного на догме равенства верующих и уважающего все религии –David Levering Lewis, God’s Crucible, 173³⁴³

Улемы составляли социальный класс религиозных интеллектуалов, которые господствовали над повседневной жизнью мусульманского населения. Эти клирики выносили суждения по деталям личной жизни, которые в ином религиозном контексте сочли бы незначительными, – например, можно ли пить молоко ослицы; или использовать предметы и воду, к которым прикасались христиане, для ритуальных целей; позволено ли мусульманину вытирать руки о носки после омовения; можно ли входить в мечеть после поедания чеснока; какой рукой следует есть и пить; какова правильная кара за сношение с женой во время Рамадана; какова надлежащая компенсация за отсечённый пенис или яичко; или позволено ли детям входить в мечеть (нет, не позволено).³⁴⁴

Юридические трактаты и руководства, созданные в исламской Испании, свидетельствуют о том, что столь пристальное внимание к ритуальным практикам в основном было связано с представлением о божестве – Аллахе, абсолютно единоличном Боге, а не триедином Боге Римско-католической, Православной и других христианских церквей, – как о настолько чистом существе, что для почитания и молитвы ему верующие должны сохранять не только нравственную, но и физическую чистоту.³⁴⁵Быть чистым в исламской Испании означало быть свободным от загрязнений, к которым относились все выделения тела, такие как экскременты, моча, семя, кровь, менструации и слюна. Телесная чистота также требовала от верующих избегать предметов, людей (таких как христиане)³⁴⁶ и животных (таких как собаки,³⁴⁷ но не кошки), которые могли нести следы этих выделений, а также должным образом очищать тело после загрязнения. После каждого телесного выделения верующие должны были очищать свои половые органы и другие части тела большим количеством воды или, если вода была недоступна, песком, землёй или даже камнями (эти альтернативы, показывают на происхождение ислама из засушливых земель Аравии).³⁴⁸ Менструации и послеродовые выделения создавали состояние загрязнения, требующее очищения перед молитвой; половой акт или даже простое касание обрезанных мужских и женских половых органов требовали очищения как мужа, так и жены перед молитвой; а муж, поцеловавший или ласковый свою жену, также должен был очиститься (в то время как жена – нет) перед молитвой.³⁴⁹

Перед каждой из пяти ежедневных молитв верующие должны были совершать подробные омовения рук, рта, носа (изнутри и снаружи путём вдыхания и выдыхания), лица, рук до локтей и обеих стоп до щиколоток.³⁵⁰ Во время менструации женщина становилась нечистым существом;³⁵¹ ей не дозволялось преклонять колени и поэтому участвовать в службах в мечети;³⁵² она также не могла посещать мечеть в Мекке во время обязательного хаджа, если была в менструации; а после менструации ей надлежало совершить дополнительные омовения для очищения.³⁵³ Мужчина не должен иметь половых сношений со своими жёнами во время их менструации; мужчина мог получить некоторое удовлетворение, лаская женщину выше пояса, пока она оставалась покрытой ниже пояса, но после этого ему следовало очиститься перед молитвой.³⁵⁴ Женщины должны были совершать омовения отдельно от мужчин.³⁵⁵ Посещение еженедельных служб в мечети не было обязательным для мусульманок (в отличие от христианок, которым надлежало посещать еженедельную мессу); если мусульманки посещали службу, то делали это в иное время, чем мужчины, поскольку, между прочим, вид женщин, неоднократно приподнимающих заднюю часть тела во время земных поклонов, мог отвлекать противоположный пол; однако женщинам не запрещалось посещать мечеть.³⁵⁶ Женщины должны были молиться, покрытыми от верхушки головы до верхушки стоп, но с открытыми лицами.³⁵⁷

Иными словами, чтобы молитва была угодна Аллаху, в исламской Испании телесная чистота неразрывно сочеталась с чистотой души, и обе должны были быть насколько возможно совершенными в данных обстоятельствах.³⁵⁸ Исламское понятие чистоты делало абсурдной христианскую идею всемогущего Бога, который позволил себя изувечить кровью и распять. Телесная чистота настолько ценилась, что Мухаммед, по преданию, сказал: «Если мужчина совершает вуду [омовение] и убеждается, что делает это правильно, а затем совершает молитву, ему будет прощено всё, что он делает между этим временем и временем следующей молитвы».³⁵⁹

Вся жизнь вращалась вокруг этих и прочих строгих религиозных практик, которые делали мусульманские кварталы городов Аль-Андалуса более гигиеничными, чем христианские. Эти строгие практики также способствовали ежедневной дисциплине, которая укрепляла духовные наставления ислама и усиливала благочестие и сплочённость верующих.

Улемы, которые в исламской Испании курировали определение и применение этих практик, составляли духовенство – сложную сеть из религиозных мужчин с превосходным, но различным по степени авторитетом и функциями, среди которых были факихи (юристы или правоведы), муфтии (объявители фетв, или религиозно-правовых декретов), кади (судьи) и мухтасибы (судьи общественных пространств).

Как отмечали несколько испанских и французских учёных, нигде в пределах исламской империи влияние исламских клириков на повседневную жизнь не было столь сильным, как в Аль-Андалусе.³⁶⁰ Профессия улемов передавалась в семьях, порой на протяжении многих поколений.

Эти клирики обязаны были всегда мыслить в религиозных категориях о природе и применении фикха. Их функции и действия отражали неразделимость религиозной и светской сфер в жизни мусульман Аль-Андалуса. Улемы были юридическими учёными и, следовательно, также религиозными практиками, теологами, духовными лидерами и моралистами.

Подобно тому как в христианской Испании члены нехристианских (обычно еврейских) семей, перешедшие в римский католицизм (на испанском – conversos), могли достигать власти как внутри, так и вне Католической церкви (и среди многих: Юлиан, архиепископ Толедский и примас всей вестготской Испании; Петрус Альфонси; Абнер Бургосский; Франсиско, архиепископ Сорийский; Пабло де Санта-Мария, архиепископ Картхагенский; Луис де Сантанхель, казначей короля Фердинанда Арагонского), так и в исламской Испании некоторые влиятельные улемы происходили из семей, перешедших из христианства в ислам. Потомки этих конвертитов на испанском языке именовались мулáди (muladis), от арабского муаллáдун (muwalladun), что означает «смешанный» или «гибридный» – слово, заимствованное из скотоводства и исторически употреблявшееся мусульманскими авторами для обозначения как конвертитов, так и детей от мусульманских отцов и немусульманских женщин (в отличие от немусульманских мужчин, которым не дозволялось вступать в брак или иметь сношения со свободными мусульманскими женщинами).³⁶¹

Улемы, назначенные судьями, вершили суд в мечетях, возглавляли регулярные пятничные молитвы и произносили проповедь (хутбу).³⁶² Одним из важнейших требований к ним было то, что они должны были быть признанными знатоками фундаментальных текстов ислама: священного Корана и хадисов.³⁶³ Эти клирики нередко вели суд прямо в мечети.³⁶⁴ Они видели в себе проповедников и миссионеров для всех мусульман.³⁶⁵

Сохранившиеся первоисточники по исламской Испании подтверждают теоретическое требование глубоких религиозных знаний и благочестия как предпосылки для занятия поста судьи. Оно повторяется на протяжении биографий в «Истории судей Кордовы» аль-Хушани.³⁶⁶ Открывающие строки широко используемого маликитского юридического трактата «Тухфат аль-Хуккóм» андалусского юриста Абу Бакра ибн Аси́ма (1359–1427) также ясно об этом свидетельствуют: «О должности судьи и о том, что с ней связано: тот, кто выносит приговор, замещает мусульманского правителя… [Он] должен быть смелым, вынося приговор, а также ответственным и честным человеком. Он должен быть свободным человеком, не страдающим потерей зрения, слуха и речи. Кроме того, он должен быть образованным и благочестивым человеком. Он должен знать основы исламского права».³⁶⁷ Современные страны, внедрившие программы исламизации, такие как Пакистан в 1970-х и Иран в 1980-х годах, осознают фундаментальную важность этого вопроса и поэтому заменяют судей с секулярным образованием на тех, кто имеет религиозное образование – улемов.³⁶⁸

[Конический орнамент] появился благодаря высокому уровню терпимости,³⁶⁹ который проявляли первые мусульманские правители – Jerrilynn D. Dodds, Professor of Art History at Sarah Lawrence College, in Convivencia: Jews, Muslims, and Christians in Medieval Spain, ed. Vivian B. Mann, Adjunct Professor of Jewish Art and Visual Culture at the Jewish Theological Seminary; Thomas F. Glick, Professor of Medieval History and Director of the Institute for Medieval History at Boston University; and Jerrilyn D. Dodds (New York: G. Braziller in association with the Jewish Museum, 1992), 118.³⁷⁰

Можно лишь вообразить подобного судью в средневековой католической Европе: человека, который, чтобы быть избранным толкователем и распорядителем закона, должен также быть экспертом по Новому Завету и уметь вершить обряды, возглавлять молитву и произносить проповедь на воскресной мессе. Иными словами, такой судья должен был быть священником.

Разумеется, этого не было. Римско-католическая церковь имела свою собственную систему права, по которой она управляла собой и которой подчинялись священники: каноническое право. Однако миряне подчинялись гражданскому праву. Несмотря на то, что в конечном счёте оно строилось на христианских принципах, на которых частично основывались пост-римские средневековые общества, и, безусловно, находилось под их влиянием, но европейское гражданское право также вобрало в себя светские автохтонные практики, светское римское право и столь же светские законы германских и балтийских захватчиков Римской империи, которые создали современные европейские нации.³⁷¹Это гражданское право, как в католической Испании, так и в остальной христианской Европе, вершилось мирянами, а не священниками.³⁷²

Такое разделение на гражданскую и религиозную власти игнорируется во всех более или менее завуалированных «подрывных» или «разоблачительных» рассуждениях, которые настаивают на том, что в Западной Европе религиозное и политическое якобы так же переплетено, как в исламе, и что никакой принципиальной разницы в вопросе отделения религии от государства между христианской Европой и исламом нет.³⁷³Эти аргументы не видят леса за узором коры на отдельных деревьях.

Средневековый ислам не имел ничего сравнимого с политическим разделением духовной власти и светской власти в средневековой Европе. Но суть не столько в политическом разделении духовной власти (церкви) и светской власти (государства), или в присутствии христианских принципов и даже влияния на политическое решение и разработку законов, или в том, как религия и церковь легитимировали монархов, или в том, что короли даровали некоторым епископам власть над определёнными деревнями, или в участии священников в совершении таких таинств, как брак и крещение, или попытки папских престолов обрести светскую власть, вплоть до использования таких уловок, как «Дар Константина», или глубокое влияние христианства на развитие и применение гражданского права.³⁷⁴ Скорее, дело в различии между церковным и гражданским правом, которое отражает разные этические принципы, влияющие на отношения между духовной властью (Церковью) и светской властью (государством), а также, что, возможно, более важно, на отношения между религиозным благополучием человека и его обязанностями и свободами перед законом.³⁷⁵

В некоторых христианских странах различия между церковным правом и гражданским правом стали очень резкими. В Англии общее право возникло из решений местных судей по конкретным делам, основанных на местных обычаях и фактически создававших юридические прецеденты.³⁷⁶ Как отметил специалист по праву Richard Posner, если эти судьи и руководствовались неким набором принципов, то это была экономическая эффективность, а не религия.³⁷⁷ Некоторые учёные даже утверждали, что, поскольку общее право развивалось независимо от королевской власти, оно оказывало политическое «освободительное» воздействие. Независимо от того, насколько эффективной была эта «независимость» от королевской власти, бесспорным является тот факт, что в применении и развитии английского общего права не участвовали ни священники, ни церковь.

В Кастилии – с самого начала вовлечённой в непрерывную войну с мусульманскими завоевателями и служившей буфером против них, а следовательно, находившейся в условиях столетней «пограничной цивилизации» – произошло подобное развитие: там судья был «законодательным судьёй, творцом права, права, возникающего из идеи справедливости, присущей кастильским народам», – по словам испанского профессора права Ramón Peralta, который заключает: «Мы имеем дело с правом как социальным продуктом».³⁷⁸ Испанский историк Miguel Angel Ladero Quesada отмечает, что судьи основывали решения отчасти на «традиционном праве, укоренённом в народе, знание которого гарантировалось его устной передачей».³⁷⁹ В конечном итоге это основанное на традиции, но эволюционирующее право было записано в фуэрос – правах городов, подтверждённых короной в королевских хартиях. Фуэрос включали как права, так и обязанности в форме «набора свобод и привилегий, касающихся судопроизводства, налогов и экономики».³⁸⁰

Ещё одной характерной чертой этой испанской христианской пограничной цивилизации, как отмечает Ладеро Кесада, была «административная и функциональная автономия городских советов», особенно после второй четверти XII века.³⁸¹ Важную роль в отправлении правосудия играли народно избираемые местные мэры или алькáльды (название, заимствованное из арабского кади, хотя этот мусульманский функционер не избирался народом, а назначался мусульманскими правителями).³⁸² А ограниченная, но всё же существенная светская феодальная власть средневекового монарха была частью этого сложного кастильского правового сплава. Но вновь: ни священники, ни церковь не создавали и не вершили право.³⁸³ Всё это концептуально и экзистенциально было крайне далёко от положения мусульман в Аль-Андалусе с его религиозно-правовым и административным монополизмом класса религиозных интеллектуалов.

Мусульманские правители прошлого были куда более терпимы к людям иных вероисповеданий, чем христианские. Например, мультикультурные, многоконфессиональные государства Аль-Андалуса, управляемые мусульманами, уступили место христианскому режиму, который был крайне нетерпим даже к инакомыслящим христианам и предлагал евреям и мусульманам выбор только между принудительным обращением и изгнанием (или худшим) – «Islam and the West: Never the Twain Shall Peacefully Meet?» The Economist, November 15, 2001.³⁸⁴

Не следует полагать, будто правовые системы указывают на то, как право применяется или соблюдается. Каждый может найти примеры в своём времени и месте, где писаный закон не отражает того, что совершают отдельные индивиды, или что правители решают применить, или что судьи выносят.³⁸⁵ Работая в рамках одной правовой системы, судьи могут расходиться в толковании закона.³⁸⁶ В исламской Испании, разумеется, люди нарушали заповеди своей религии и нравы своего общества, и их могли наказать, но могли и не наказать за это. Более того, взяточничество, существующее в любой культуре, вероятно, играло роль в применении исламского права в Аль-Андалусе, как и повсюду.

Исламская Испания не была уникальной в неспособности обеспечить соблюдение закона или в его «гибкости и спорности в повседневной практике».³⁸⁷ Подобные примеры можно найти как в христианских странах VII или XVI века, так и в Соединённых Штатах XXI века. Однако они не умаляют значимости учёта правовой системы данной культуры для понимания её обычаев, этики и верований. Как писал Эдуард Гиббон: «Законы народа составляют наиболее поучительную часть его истории».³⁸⁸ Если, как в случае с исламской Испанией, у нас есть множество примеров реальных судебных дел, биографий судей, исторических или квазиисторических повествований, правовых декретов и трактатов по юриспруденции, то мы можем составить довольно точную картину повседневной жизни тех, кто подчинялся законам и нормам, предназначенным для руководства их обществом.

Среди множества сохранившихся юридических трактатов, сборников дел и связанных сочинений одной из наиболее читаемых была Kitab al-Tafri, написанная при Омейядах факихом ибн аль-Галлáбом (ум. в 988 г.). Этот трактат, ссылающийся на великого имама Малика ибн Анаса как на первый юридический авторитет, был столь широко распространён, что оставался в обращении даже после окончательного поражения мусульман в Испании в 1492 году: у нас есть его копии на альхамиадо – испанском диалекте, записанном арабскими буквами, который использовали мудéхары (мусульмане в завоёванных католических землях) и позднее мориски (мусульмане, якобы обращённые в католицизм, оставшиеся в Испании после 1526 года).³⁸⁹ Ещё более влиятельными были североафриканский маликитский трактат IX века аль-Муда́ввана (al-Mudawwana),³⁹⁰ дополняющая Утбиййа (Utbiyya),³⁹¹ Рисáла (Risala) X века «малого Малика» ибн Зайда аль-Кайравани и трактат XII века Мадхáхиб аль-Хуккóм (Madhahib al-Hukkam).³⁹² Также поучителен юридический трактат Тухфат аль-Хуккóм (Tuhfat al-Hukkam) знаменитого гранадского факиха Мухаммеда ибн Аси́ма аль-Андалуси́ (1359–1427), который и поныне используется в шариатских судах Нигерии и Западной Африки.³⁹³ Великая книга наставлений для судей, написанная прославленным кордовским али́мом ибн Рушдом (1126–1198) – известным на Западе как «философ Аверроэс», – Bidayat al-Mujtahid wa Nihayat alMuqtasid, освещает маликитскую правовую рамку, под которой жили мусульмане и их подчинённые зимми.³⁹⁴ В конечном итоге любой, изучающий маликитскую правовую систему в Аль-Андалусе, должен обратиться к великому сборнику религиозных, а следовательно, и юридических материалов – аль-Мувáтта (al-Muwatta – «Лёгкий путь» или «Проторенная тропа») – основателя маликитской школы исламского права, имама Малика ибн Анаса (711–795), переданного его андалусским учеником Яхьёй ибн Яхьёй ибн Кáтиром аль-Лáйсом аль-Андалуси́. Как заметил испанский арабист Х. М. Форнеас, в Аль-Андалусе Муватта оказала огромное влияние на «важные проблемы и мировоззрение, а также на самые незначительные детали повседневной жизни».³⁹⁵Но наиболее интересным из сохранившихся сочинений, пожалуй, является «История судей Кордовы» аль-Хушани, которая приводит биографии судей и примеры их рассуждений и решений.³⁹⁶

Эти и многие другие документы свидетельствуют, что правовая система в исламской Испании на протяжении большей части её истории, включая период Гранадского королевства, представляла собой маликитскую школу (мазхаб), одну из четырёх основных школ суннитской юриспруденции.

Маликизм – одна из более консервативных школ, хотя и не самая консервативная – эта честь принадлежит ханбалитской школе, преобладающей на Аравийском полуострове. Ханафитская школа, вероятно, наименее консервативна (хотя она предусматривает побиение камнями в случаях прелюбодеяния – положение, включённое даже в пакистанскую конституцию 1979 года).³⁹⁷ Шафиитская школа занимает промежуточное положение между маликитской и ханафитской.³⁹⁸

Различные Омейядские правители, начиная с Хишáма I (правил в 788–796 годах) и включая Абд ар-Рахмáна III и аль-Хакáма II, объявляли маликизм «официальным». Как указывал испанский арабист Мигель Асин Пала́сиос, в Аль-Андалусе факихи опирались на маликитские руководства для обоснования юридических решений.³⁹⁹ Писавший в X веке географ мусульманского мира аль-Мукаддаси́ отмечал, что улемы Омейядской Испании следовали исключительно учению Малика и признавали авторитетами только Коран и «Мувáтта» Малика.⁴⁰⁰ Андалусские улемы наиболее строго придерживались маликизма в вопросах семьи, личного поведения и отношений между полами.⁴⁰¹ Великий традиционалист али́м ибн Хазм, не приверженец маликизма, замечал, что в Аль-Андалусе не было многих исламских сект. В действительности последователи Малика сжигали книги ибн Хазма и даже принудили его к изгнанию.⁴⁰²

Историк аль-Маккáри приводит свидетельство из Омейядской Кордовы, иллюстрирующее социальный контроль, который маликитские религиозные авторитеты осуществляли в эту «Золотую эпоху ислама»: «На окраинах Кордовы расположено 3 тысячи алькэрий [зданий, где велась различная торговля], и в каждой из них... есть факих, к которому обращаются как к толкователю норм и шариата. Среди них только те, кто заучил «Мувáтта» наизусть, могут выносить фетвы, или тот, кто знает 10 тысяч пророческих хади́сов и «Муда́ввану». Эти факихи, живущие вокруг Кордовы, приходят в город по пятницам для совместной молитвы с халифом, чтобы приветствовать его и рассказать о происходящем в соседних поселениях».⁴⁰³ Таким образом, маликитские клирики играли центральную роль в инквизиционной системе надзора, усовершенствованной «терпимым» Омейядским правителем Абд ар-Рахмáном III (см. главу 4).

Во время альмохадского правления в Испании (ок. 1163 – ок. 1236) маликизм временно оказался в официальной немилости.⁴⁰⁴ И всегда были факихи, расходившиеся с другими факихами по тому или иному правовому вопросу – как судьи повсюду расходятся, действуя в рамках одной правовой системы.⁴⁰⁵ Более того, эти клирики часто и порой беспощадно сталкивались из-за того, кто лучше знает религиозные тексты, кто усвоил больше во время недавней поездки на Восток, кто наиболее ортодоксален или кто из них самый лучший.⁴⁰⁶В королевствах тайфа в X и XI веках не слишком благочестивые правители позволяли отдельным евреям и христианам влиять на политику, что ослабляло позиции улемов и не случайно совпало с упадком исламской власти в средневековой Испании. Многие современные учёные считают это влияние евреев и христиан замечательным примером дружеского общения и веротерпимости – неважно, что король одного из тех якобы просвещённых тайф, севилийский аль-Мутамид, по совету маликитских улемов сжёг книги ибн Хазма.

Даже после Омейядского правления маликизм продолжал функционировать в выгодном симбиозе с андалусскими правителями. Судья аль-Малáки (ум. в 1105 г.) заучил наизусть «Муда́ввану» и «Мувáтта».⁴⁰⁷ По словам андалусского писателя XIII века аль-Сакунди́, жители Кордовы были наиболее ревностными сторонниками «подлинных» маликитских решений, так что никто не назначался судьёй, если не было ясно, что он не отступит от школы Малика.⁴⁰⁸ При альморавидах влияние маликитских улемов оставалось столь же сильным, если не сильнее, чем при Омейядах.⁴⁰⁹

Владение текстами Малика считалось престижным не только среди андалусских правоведов: этим знанием гордились даже поэты и другие литераторы, а также люди, почитавшиеся особенно достойными – как за их личные добродетели, так и за мастерство в ведении священной войны против неверных (джихад).⁴¹⁰

Однако ещё более удивительным, чем обширные достижения [исламской] Испании, было то, что вплоть до разрушения последнего мусульманского королевства королём Фердинандом и королевой Изабеллой в 1492 году мусульмане, христиане и иудеи Испании часто проявляли терпимость и предоставляли меньшинствам свободу вероисповедания – Publisher’s blurb for the book A Vanished World: Muslims, Christians, and Jews in Medieval Spain (New York: Oxford University Press, 2006) by Chris Lowney.⁴¹¹

Как подчёркивал историк исламской юриспруденции Абд аль-Маджид Турки, маликизм в Аль-Андалусе был крайне нетерпим к иным мусульманским воззрениям.⁴¹² Некоторые современные учёные пытаются преуменьшить значение этого факта, настаивая на отсутствии «неизменности» исламских юридических школ или на «гибкости» маликизма, либо повторяя, что маликизм не был «монолитным».⁴¹³ Однако свидетельства из андалусских юридических трактатов и современных сравнительных описаний в подавляющем большинстве указывают на нетерпимость андалусского маликизма, на которую указывали Турки́ и другие историки исламской юриспруденции.

Широко используемое юридическое руководство «ат-Тáфри», которым мусульмане продолжали пользоваться даже после христианского завоевания Гранады, предписывало казнь нераскаявшимся мутáзилитским еретикам.⁴¹⁴ «Ат-Тáфри» также запрещало вступать в брак, общаться или даже приветствовать того, кто следовал любой из трёх других основных суннитских школ права. Даже ибн Хазм, не принадлежавший к маликитской школе, соглашался, что арабские отступники должны быть убиты без предоставления им возможности покаяния.⁴¹⁵

Географ аль-Мукаддаси́ отмечал эту нетерпимость в Аль-Андалусе. Помимо указания на опору улемов на маликизм, он записал, что если им попадался ханафит или шафиит, его изгоняли, а если мутáзилит или шиит, то могли и убить.⁴¹⁶ Андалузский маликит Абу Бакр ибн аль-Араби (ум. в 1148 г.) рассказывает нам: «Подражание стало их [маликитов] религией, а стремление к нему – их убеждением». Когда кто-либо приезжал с Востока с [новыми] знаниями, они препятствовали их распространению и унижали его, если только он не скрывался среди них, притворяясь маликитом, не утаивал свои знания и ставил их в подчинённое положение официальной доктрине».⁴¹⁷ В начале XIV века андалусский али́м аль-Фаххáр (ум. в 1323 г.) подтвердил, что в его время еретические секты были редки и недолговечны, и что когда еретики появлялись, их можно было убить.⁴¹⁸ Маликитские трактаты, использовавшиеся в Аль-Андалусе, неоднократно предостерегали мусульман от «нововведений» в религиозных делах.

Еретиков преследовали и в тайфских королевствах, – в тех самых, которые историки порой выставляют особенно терпимыми. Король Гранады Мухаммед ибн Наср (убит в 1350 г.) расхвален историком ибн аль-Хатибом за то, что «был строг к еретикам и тем, кто не исполнял религиозных обязанностей». Ибн аль-Хатиб пояснял: «Однажды в его присутствии шла дискуссия о религии, и он сказал: „Основы религии для меня две – скажи: ‘Он – единственный Бог’ и вот это“, – и указал на свой меч».⁴¹⁹ Ибн аль-Хатиб сообщал, что в тайфском королевстве Гранады просто «не было ни ересей, ни сект».⁴²⁰

Маликизм в Испании представлял собою суннитскую традицию исламского Запада, которая исторически была более жёсткой, чем суннитская традиция исламского Ближнего Востока. Ссылаясь на несколько средневековых мусульманских источников, великий венгерский арабист Игнац Гольдциер подтвердил, что вопреки расхожему мнению практика ислама в Испании была гораздо строже, чем на Востоке.⁴²¹ Во всяком случае, присутствие большого количества католиков на севере и среди них, а также обращение в ислам многих коренных жителей, по-видимому, усилили рвение андалузских священнослужителей в следовании учению Малика. Другими словами, жизнь рядом с христианами не только не способствовала терпимости, но и усиливала исламизм в Аль-Андалусе.⁴²²

«Муватта» Малика стала примером того, как «религиозные и нравственные идеи пронизывают всю правовую жизнь», как отмечал великий исследователь исламского права Joseph Schacht.⁴²³Как и во многих правовых системах, исламских или нет, маликитская практика порой обладала достаточной гибкостью, чтобы приспособиться к обстоятельствам или прихотям толкователя, если только он был достаточно хитёр, чтобы читать и подтверждать закон особым образом. Хорошим примером служат манёвры, к которым прибегали факихи, чтобы противостоять природной катастрофе вроде чумы так, чтобы не нарушить шариат, одновременно принимая эффективные санитарные меры.⁴²⁴ Другой пример – юридическая уловка, которой следовали клирики, чтобы обойти исламский запрет на ростовщичество в условиях экономической необходимости или банальной жадности.⁴²⁵Бывали случаи, когда правитель увольнял конкретного судью, тем самым подрывая весь правовой процесс.⁴²⁶ Иными словами, юридические мнения маликитских клириков, подобно мнениям судей повсюду, могли зависеть от их благочестия, положения и предпочтений, а также от внешних факторов, включая враждебность или расположение правителя.⁴²⁷Тем не менее такие понятия, как «веротерпимость», «свобода совести» и «адаптация к меняющимся условиям», были чужды маликизму. Ибн Хазм также призывал правоверных мусульман отвергать нововведения, поскольку все нововведения были еретическими и подлежали сожжению.⁴²⁸

В рамках маликитской школы юриспруденции мусульманин, исповедующий иную религию, притворяясь при этом мусульманином, считался худшим родом отступника и подлежал казни даже в случае покаяния. (По иронии судьбы, после 1492 года многие мусульмане и иудеи, принявшие католичество при католическом правлении, тайно исповедовали свою религию, что также считалось отступничеством и у католиков, и делало их мишенями испанской инквизиции). Следуя «Мувáтте» 36.18.15–16, маликитский юридический трактат «ат-Тáфри» предписывает: «Тот, кто притворяется мусульманином, но тайно исповедует веру неверного, должен быть убит, и ему не следует давать возможности покаяния».⁴²⁹ Подобное говорит и «Рисáла»: «Вольнодумец (зиндик) должен быть предан смерти, а его покаяние отвергнуто. Вольнодумец – это тот, кто скрывает своё неверие и притворяется последователем ислама».⁴³⁰ Только открытым отступникам предоставлялась возможность вернуться в ислам, но если они отказывались, их следовало убить; а если после возвращения в ислам они вновь впадали в открытое отступничество, их надлежало казнить.⁴³¹ По словам кордовского маликитского факиха ибн Рушда (считавшегося великим факихом, и бывшего судьей и советником беспощадного халифа альмохадов, хотя некоторые современные учёные не замечают эти роли и рассматривают его как великого и просвещённого философа Аверроэса), отступники подлежали смертной казни без различия между мужчинами и женщинами: обоих следовало убить.⁴³²

Ведьм также надлежало казнить, как повелевали «ат-Тáфри», «Рисáла» и «Законы моров» (Leyes de Moros).⁴³³ Преследование ведьм в исламе тех лет до сих пор не стало предметом социологического исследования, в отличие от преследования ведьм в Европе и Америке, хотя более скорые наказания, применявшиеся в Аль-Андалусе, могли служить эффективным сдерживающим фактором, чем затяжные и зрелищные судебные процессы над ведьмами на Западе.⁴³⁴

За богохульство против Мухаммеда или Аллаха «ат-Тáфри» предписывал казнь без возможности покаяния: «Кто хулит Аллаха или его посланника, будь он мусульманином или неверующим, должен быть убит, и ему не следует давать возможности покаяния».⁴³⁵ «Рисáла» была столь же решительна: «Кто оскорбляет посланника Аллаха – да пребудет с ним мир и благословение Аллаха, – должен быть казнён, и его покаяние не принимается».⁴³⁶ В Омейядской Кордове маликитский авторитет Усман ибн Кинáна (ум. в 802 г.) утверждал, что правитель мог выбирать вид наказания за богохульство – обезглавливание или распятие.⁴³⁷ Немногие дошедшие до нас документы подтверждают применение этих кар. Кади (судья) Саид ибн Сулéйман аль-Баллути соглашался, что богохульника надлежит предать смерти.⁴³⁸ В Омейядской Кордове между 961 и 976 годами улемы приговорили к смерти человека по имени Абу аль-Хайр за публичное оскорбление сподвижников пророка и утверждение, что следует разрешить пить вино (что прямо запрещено, как мы увидим).⁴³⁹ Ранее, в 919 году, кордовский кади предписал казнь христианке-зимми, виновной в публичном заявлении, что Иисус – Бог, а Мухаммед – лжепророк.⁴⁴⁰ В 1064 году в Толедо, находившемся под мусульманским правлением, мусульманина распяли за богохульство у входа на главный мост города.⁴⁴¹

В «Истории судей Кордовы» аль-Хушани приводит ещё один поучительный пример, относящийся к Омейядскому правителю Абд ар-Рахмáну II в середине IX века. Абд ар-Рахмáн снял с должности судью за то, что тот назначил наказание менее суровое, чем смерть, мусульманину, обвинённому в произнесении слов, оскорбительных для Аллаха, – богохульстве. Правитель затем назначил нового судью, который заставил нечестивца претерпеть смерть, предписанную маликитской юриспруденцией: распятие.⁴⁴² Пока богохульника приколачивали к кресту, он кричал, что невиновен и что в конце концов он верит, что нет бога кроме Аллаха и что Мухаммед – действительно его пророк, но это покаяние не остановило казни.⁴⁴³ Сохранившийся рассказ о наказании алима, обвинённого в богохульстве при Абд ар-Рахмáне II, свидетельствует, что в исламской Испании богохульника могли подвергнуть и распятию, и колющим ударам на кресте – любопытное сочетание, которое в действительности соответствовало маликитскому учению.⁴⁴⁴

Разумеется, и в католической Испании, власти могли толковать, что именно является богохульством, исходя из своих сиюминутных интересов, и богохульнику могли предоставить возможность отречься и вернуться на прямой путь. Однако жизнь богохульника в Аль-Андалусе всегда оставалась под серьёзной угрозой.

Ересь также каралась смертью, хотя обстоятельства или вмешательство правителя могли спасти отдельного алима, заподозренного в ереси. Аль-Хушани записал, что любимец Омейядского правителя Мухаммеда I (правил в 852–886 годах) был обвинён в приверженности еретическим взглядам. Кордовские факихи решили, что этот еретик заслуживает смерти «для искоренения пагубных последствий его идей». Единственный способ, который Мухаммед I нашёл, чтобы спасти своего любимца, заключался в отстранении судьи, ведущего дело, – тем самым он аннулировал судебный процесс, который затем угас по причине юридической инерции.⁴⁴⁵

Трактаты исламского права, использовавшиеся мусульманами даже под христианским владычеством, предписывали казнь мусульманину, который после трёх дней в тюрьме всё ещё не раскаивался в своей ереси; а после его казни имущество переходило к общине. В этих трактатах отступничество и богохульство считались даже хуже ереси: если мусульманин тайно исповедовал иную религию, его надлежало убить, не внимая его отрицаниям или клятвам в покаянии; мусульманина, оскорбившего Аллаха, следовало убить; кто бы ни оскорбил пророка Мухаммеда, того надлежало казнить, и покаяние не принималось.⁴⁴⁶

Наказание за отступничество распространялось и за грань могилы. Абд ар-Рахмáн III (правил в 929–961 годах), основатель якобы веротерпимого Омейядского халифата Кордовы, велел выкопать тело мятежника Умара ибн Хафсúна и выставить его на публичное поругание. Умар происходил из семьи мулади, христиан, принявших ислам, и его обвиняли в том, что он умер христианином.⁴⁴⁷

В «Истории судей Кордовы» аль-Хушани говорится, что имущество одного мусульманина, умершего после обращения в христианство, перешло в государственную казну (фактически в казну правителя).⁴⁴⁸Маликитская «Рисáла» предписывает, что всякий раз, когда отступника казнили, его имущество переходило к мусульманской общине.⁴⁴⁹ «Ат-Тáфри» гласит, что мусульманин, открыто отрекшийся от ислама, мог получить возможность передумать; если он раскаивался и вновь обращался, его принимали обратно, но если отказывался, его надлежало обезглавить, и родственники не наследовали ничего из его имущества.⁴⁵⁰ «Муда́ввана» устанавливает, что если после покаяния мусульманин вновь впадал в отступничество, на него надлежало обрушить все коранические наказания за отступничество, кроме увечья, перед тем как его убить.⁴⁵¹ Utbiyya повторяет основу – Mudawwana, – уточняя, что если отступник нападал на мусульман и захватывал добычу, его следовало убить без предоставления шанса на покаяние. Напротив, если мусульманин в состоянии отступничества грабил или даже убивал христиан, такие факторы не препятствовали предоставлению ему шанса на покаяние. И если он возвращался к исламу, его нельзя было наказывать, поскольку закон возмездия применялся среди мусульман, но не к мусульманину, даже отступнику, причинившему вред или убившему христианина.⁴⁵² Отступничество либо мужа, либо жены автоматически расторгало брак.⁴⁵³

Аль-Тафри считает, что женщины и пленники-мусульмане, которые отвернулись от ислама и не раскаялись, должны быть убиты, если снова попадут в руки мусульман: «Если женщина обратится в другую религию и не раскается, убейте её. То же самое касается пленника: убейте его, если он обратится в другую религию».⁴⁵⁴

Высокое положение не всегда могло защитить подозреваемого в отступничестве. Как рассказывалось в главе 1, сын Мусы ибн Нусайра, сменивший отца на посту аббасидского наместника исламской Испании, был обезглавлен своими офицерами во время молитвы в мечети после того, как он взял в жёны вдову вестготского короля Родриго и начал проявлять христианские наклонности.⁴⁵⁵

«Мувáтта» Малика предписывала побиение камнями за содомию, даже если виновный не был женат.⁴⁵⁶ Побиение камнями содомита предписывалось спустя столетия в трактатах, которые использовали мусульмане под христианским владычеством, с оговоркой, что если один из содомитов несовершеннолетний, то его следует освободить, но взрослого надлежит побить камнями.⁴⁵⁷

Вора следовало лишить руки за кражу четверти динара и более. Однако руку не отрубали, если вор крал «плоды, висящие на дереве, или... овец, пасущихся в горах».⁴⁵⁸ Ибн Рушд (Аверроэс) с одобрением отзывался о согласии Малика и аш-Шафии со мнением о необходимости отрубать вору правую руку, затем левую ногу в случае повторного преступления, затем левую руку, если вор украл в третий раз, и затем правую ногу, если украл в четвёртый раз.⁴⁵⁹

Как будет показано в главе 5, в Аль-Андалусе наказанием за прелюбодеяние с вольной замужней мусульманкой (мухсáной) было побиение камнями, а женское обрезание считалось «почётным». Большинство арабистов и других академических специалистов по исламским исследованиям, а также авторы популярных сочинений, тщательно обходят эти и подобные темы в своих прославляющих описаниях этой «Золотой эпохи ислама». Как объяснял ибн Хазм, прелюбодейку, даже если она во всём остальном являлась образцовой мусульманкой, надлежало убить, даже в случае её раскаяния.⁴⁶⁰

Из-за строгого запрета на любую форму опьянения питие кофе стало по-настоящему щекотливым вопросом, требующим фетвы. Кáхир-бей попытался её вынести первым. Он быстро собрал группу учёных, врачей, клириков... Сдержанность, присущая исламу, требовала, чтобы кофе не запрещали из-за чрезмерного благочестия, но, возможно, кофе был вреден для организма? – Antony Wilde, Coffee: A Dark History (New York: W. W. Norton, 2005), 49–50.⁴⁶¹

Подчёркивая самодисциплину и контроль, которые были центральными для средневекового ислама, андалусские юридические трактаты устанавливали конкретные правила, регулировавшие практически все аспекты повседневной жизни индивида. Например, правила предписывали мужчинам не украшать себя драгоценностями, не носить золотые и серебряные кольца или иные подобные украшения, не одеваться в одежду из шёлка, не обезображивать татуировками тело, дарованное Богом, не пить из сосудов из золота или серебра, не иметь в доме предметов роскоши из золота или серебра, не играть в кости или шахматы, которые «ещё более ослабляют, чем кости».⁴⁶² Поэтому «Рисáла» напоминает мусульманам, что «нельзя играть в нарды или шахматы» (45.03).

Запреты на употребление вина соответствовали иным правилам, насаждавшим трезвость и стойкость среди верующих. Однако в исламской Испании они приобретали особую значимость ввиду многочисленного христианского населения Аль-Андалуса и соседних христианских королевств, пьющего вино, чьё присутствие, вероятно, «оскверняло» мусульман и несомненно подрывало строгое соблюдение многими добрыми мусульманами запретов шариата на питьё вина. Документы из Омейядской Кордовы X века фиксируют двойное наказание за изготовление и продажу вина.⁴⁶³ Аль-Хушани сетует, что некоторые судьи назначали «чрезмерно мягкие» наказания пьяницам и даже закрывали глаза на проявления пьянства.⁴⁶⁴

Даже часто распутные правители тайфских королевств бывали беспощадны в наказаниях нарушителей. Историк ибн аль-Хатиб похвалил гранадского правителя Мухаммеда ибн Насра за «строгость к тем, кто не исполнял религиозных обязанностей», и за «крайнюю ревность при применении правовых наказаний и наказании лиц, употребляющих алкогольные напитки».⁴⁶⁵

Ещё в XVI веке юридические трактаты, использовавшиеся мусульманами под христианским владычеством, предписывали восемьдесят ударов плетью за употребление вина, даже если оно было разбавлено водой. Нарушителя следовало выпороть после того, как он отрезвеет. Если он вновь напивался, то после четвёртого рецидива его надлежало убить.⁴⁶⁶

Разумеется, как и в любом обществе, закон нарушали могущественные, богатые и пьяницы. Ибн Хазм перечисляет одного Омейядского халифа в Аль-Андалусе и нескольких других правителей уммы, о которых ходили слухи, что они пили вино.⁴⁶⁷

Однако маликитское понимание шариата не оставляет сомнений в этом вопросе. Маликитский правовед Ибн Рушд (Аверроэс) заявляет: «Грязь бывает двух видов. Во-первых, в запрете на продажу того, с чем согласны все мусульмане. К этому относится вино (хамр)».⁴⁶⁸Судьи, следившие за правильным поведением в общественных пространствах Аль-Андалуса, – мухтасибы, – могли войти в дом, если услышали звуки пьянства, и арестовать пьяниц.⁴⁶⁹ «Ат-Тáфри» утверждает, что даже раба, выпившего вино или иной алкогольный напиток, следует наказать, и что тот, кто изготовил вино, опьянившее мусульман, должен быть не только наказан, но и лишён возможности производить вино.⁴⁷⁰Ибн Рушд указывает, что консенсус среди факихов состоял в опоре на взгляды халифа Умара, согласно которым за пьянство предписывалось наказание в восемьдесят ударов плетью.⁴⁷¹ Действительно, «ат-Тáфри» предписывает восемьдесят ударов плетью за употребление алкогольного напитка, независимо от того, опьянел ли человек или нет.⁴⁷² «Мувáтта» (книги 41–42) устанавливает, что вольный мусульманин, у которого даже чувствовался запах алкоголя от дыхания, должен получить не менее восьмидесяти ударов плетью (наказание для раба составляло половину этого числа).

Употребление вина могло иметь и имело ужасные политические последствия. Оно могло разрушить карьеру халифа: по словам историка XIII века Абд аль-Вахида аль-Марракуши, любовь к вину была главной причиной, по которой старший сын халифа Альмохадов Абд аль-Мумина (ум. в 1163 г.) не стал преемником своего отца.⁴⁷³Арабские историки винили в разрушении развращённых тайфских королевств распутную жизнь правителей: «из-за небрежения их царей, из-за их отказа от правления, из-за их отказа от войны, из-за передачи власти другим и из-за их лени и любви к роскоши, поскольку единственное, что занимало каждого из них, – это вино, которое они пили; певицы, которых они слушали; и развлечения, в которых они проводили свои дни».⁴⁷⁴

Даже в современном Алжире, где преобладает маликитский мазхаб, вино настолько неприемлемо с социальной точки зрения, что его продажа ограничена «темными кладовыми, дорогими ресторанами для туристов или нелегальными винными погребами», – пишет Питер Шоллиерс (Peter Scholliers), эксперт по истории кулинарии. «Многие мусульмане считают, что французы потребляют [вино] в таких больших количествах, потому что им не хватает трезвости, самоконтроля и добродетели».⁴⁷⁵

Употребление свинины, обычное среди христиан, считалось в Аль-Андалусе особенно отвратительным.⁴⁷⁶ Но и другие запрещённые продукты создавали аналогичные проблемы для «взаимопонимания». Например, чеснок отвергался маликизмом: «Яхья передал мне от Малика от ибн Шихáба от Саида ибн аль-Мусаййáба, что посланник Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, сказал: „Тот, кто съест это растение, не должен приближаться к нашим мечетям. Запах чеснока оскорбит нас“».⁴⁷⁷ Шолье отмечает: «Таким образом, употребление в пищу определённых продуктов было неотъемлемой приметой того, чем мусульмане отличались или выделялись на фоне христианских и иудейских групп».⁴⁷⁸ Маликитский мазхаб также запрещал мясо животных с «верхними передними зубами», а также мясо ослов и лошадей, выращенных в домашних условиях, как указано в «Рисале» (40.24).

В «Муватте» Малика приводятся хадисы, показывающие пренебрежительное отношение набожных андалузских мусульман к излишествам неверных в еде и питье. В этих рассказах говорится, что Мухаммед указывал на то, что в то время, как хороший мусульманин ест только одним желудком, неверный ест семью, и что в то время, как хороший мусульманин пьёт только одним желудком, неверный пьёт семью.⁴⁷⁹

Если бы средневековый ислам восторжествовал в Испании и Европе, то западные «культуры вина и пива», которые христианские практики не только допускали, но и поощряли, вероятно, исчезли бы.⁴⁸⁰

По словам [французского литератора XVII века] де Фонтенеля, «мавры Гранады – это маленький чернокожий народ, обожжённый солнцем, полный остроумия и огня, всегда влюблённый, пишущий стихи, любящий музыку, каждый день устраивающий праздники, танцы и турниры» – John G. Jackson, “The Empire of the Moors,” in Golden Age of the Moor, ed. Ivan van Sertima, Professor of Africana Studies at Rutgers University (New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 1991), 86.⁴⁸¹

Некоторые современные учёные утверждают, что ислам, в конце концов, примет музыку, несмотря на законы и практики, строго ограничивающие её в сегодняшних сугубо исламских обществах, таких как страны Аравийского полуострова и Иран. Эти учёные возможно правы в своём понимании исламского подхода к музыке, в то время как улемы в исламских обществах возможно заблуждаются. Но такие споры, хотя и любопытны, в конечном счёте не имеют отношения к тому, что действительно происходило в истории.

Факт в том, что в Аль-Андалусе маликитская школа исламского права запрещала музыкальные инструменты и пение. Мухтасибам предоставлялось право входить в дом, если они слышали звуки струнных и духовых инструментов, и ломать их.⁴⁸² Аль-Хушани записал, что при якобы веротерпимом Омейядском правителе Абд ар-Рахмáне III высокоуважаемые судьи приказывали конфисковывать и уничтожать музыкальные инструменты.⁴⁸³ Такое требование касалось даже ударных инструментов, к которым маликизм порой относился более снисходительно.⁴⁸⁴

Эти андалусские судьи просто добросовестно следовали за мусульманскими религиозными наставлениями. «Рисáла» аль-Кайравани разъясняет позицию маликитской школы по отношению к музыке (комментарии в квадратных скобках даны переводчиком на английский):

40.27. То, что не следует слушать – вам не дозволено намеренно слушать всякую ложь, а также получать удовольствие от слов женщины, которая вам не дозволена, и слушать музыкантов и певцов.

40.28. Чтение Корана – Не дозволено читать Коран с дрожащими напевами, подобными тем, что используются при пении. Великую книгу Аллаха следует уважать и читать спокойно и серьёзно, чтобы угодить Аллаху и приблизиться к нему с вниманием и пониманием. [Не следует слушать её под музыкальные напевы. Её следует уважать и читать в тишине…]

42.4. Посещение свадебного пира – Если тебя приглашают на свадебный пир, ты должен пойти, если там нет или предосудительных развлечений. Принимать пищу или нет – это оставлено на твоё усмотрение. Малик указывал, что позволительно не идти, если слишком многолюдно. [Говорится, что это рекомендация, и говорится, что это обязанность. Обязательно принять приглашение, когда приглашают персонально. Он добавляет ещё несколько условий: чтобы там не было запрещённых музыкальных инструментов и нежелательных вещей, таких как смешение мужчин и женщин и шёлковых диванов]

Философ аль-Газали подтвердил взгляды маликитской школы на музыку: «А что касается Малика (да помилует его Аллах!), то он запретил пение. Он сказал: „Когда мужчина покупает рабыню и обнаруживает, что она певица, то обязан вернуть её“».⁴⁸⁵ Великий историк ат-Табари также подтверждает запреты маликизма на музыку и пение.⁴⁸⁶ Маликитская юриспруденция предостерегала женщин от прослушивания музыкальных инструментов. Арабист Паска́ль де Гая́нгос (Pascual de Gayangos) отмечал: «Поскольку до завоеваний арабы почти ничего не знали о музыке, они неизбежно заимствовали у покоренных народов знания о ней, а также названия почти всех музыкальных инструментов».⁴⁸⁷По словам учёного Ирфана Шахида, сохранившиеся источники указывают на иностранное влияние христианско-греко-римской империи и Персии на развитие музыки в Аравии.⁴⁸⁸

Даже сегодня, если в маликитских мечетях и услышишь музыку, она ограничивается звуком бубнов – инструментом, который не слишком способствует созданию великих музыкальных партитур.

Разумеется, запреты на музыкальные инструменты и пение не мешали некоторым правителям и другим выдающимся или богатым людям в Аль-Андалусе нарушать закон и нравы. Аль-Маккáри, писавший в XVII веке, но опиравшийся на гораздо более ранние материалы, сообщает о стихах, положенных на музыку, и приводит имена видных музыкантов.⁴⁸⁹ Абд ар-Рахмáн II покровительствовал и наслаждался музыкой Зириáба, персидского виртуоза-певца и инструменталиста IX века, который, как говорят, ввёл музыку в Аль-Андaлус, но для исполнения при дворе рабами. Однако казначеи Абд ар-Рахмáна отказались по религиозным мотивам платить музыканту из государственной казны; а потому эмир оплачивал его из собственного кармана.⁴⁹⁰ Менее видные люди также пытались – и, несомненно, преуспевали – играть на инструментах и слушать музыку и пение.

Но нарушение правовых запретов происходит в любом обществе, мусульманском или нет: могущественные и богатые полагают, что могут избежать всего, и часто так оно и бывает. Разумеется, музыка исполнялась в исламской Испании; свидетельства даже подтверждают строительство ударных и струнных инструментов в Севилье и других городах.

Однако суть в том, что музыка и пение существовали вопреки андалусским исламским наставлениям, а не благодаря им. Игнорирование этого простого факта привело к множеству ненужных академических трудов, спорящих о том, допускалась ли музыка в Аль-Андалусе и в какой мере.⁴⁹¹ Маликитская школа ясно устанавливала запреты на музыку и пение. По этой причине певцы и музыканты чаще всего были рабами (как мы увидим в главе 5); благочестивые мужчины и особенно замужние женщины (мухсáны) не ходили, распевая и играя на инструментах.

Аль-Хушани приводит историю, иллюстрирующую это благочестивое презрение к музыке, а также возможность для влиятельных людей нарушать наставление (хотя в данном случае нарушитель терпит неудачу). Событие произошло во времена правления Омейядского эмира аль-Хакáма I (796–822), и в нём участвуют знаменитые судьи Яхьёй ибн Яхьёй аль-Лайти́ и Мухаммед ибн Баш́ир [«Бáшир»]. Рассказ ведётся от лица Яхьёя ибн Яхьёя:

– Мы выступили в военный поход на Нарбонну [в современной Франции]. Когда мы, мусульмане, захватили добычу и её накопилось много, мы распределяли её по-нашему [исламскому] разумению... По возвращении из похода на Нарбонну [военный предводитель Абд аль-Мáлик] сказал мне: «...Я хотел бы оказать тебе мое уважение, и почтить тебя и твоего спутника [Мухаммеда ибн Бáшира]». «Как? Чем», – спросил я. «Позволив вам послушать», – ответил он, – «хороший концерт хорошей музыки». «Увы! – сказал я. – Ты не хочешь нас почтить: ты хочешь нас оскорбить». «Не думай так, – возразил Абд аль-Мáлик, – есть множество людей твоего положения, которые не считают, что их должным образом почтили, пока им не представили хорошую музыку». «В таком случае, – ответил я, – Аллах не вознаградит за такое поведение ни их, ни тебя: как это может быть почётным, если оно оскорбляет Аллаха и его пророка?» Услышав мои слова, он устыдился и больше не настаивал.⁴⁹²

Подобная благочестивая установка к музыке среди искренних, практикующих мусульман в Испании сохранялась вплоть до XVI века. Около 1567 года дворянин Francisco Núñez Muley защищал своих соплеменников-морисков (мусульман, обращённых в католицизм) от запрещения испанского короля исполнять якобы непристойные исламские обычаи. Он аргументировал, что добрые мусульмане в Испании никогда не участвовали в бесчинных празднествах; что, напротив, когда цыгане начинали свои самбры (цыганский, а не мусульманский танец, который некоторые связывают с фламенко), факихи покидали место; и что даже мусульманские короли Гранады запрещали нечестивое исполнение на инструментах всякий раз, когда король и его двор шествовали по городу.⁴⁹³

Великая музыка не может развиваться в культуре, чья всеобъемлющая религия не включает музыку в свои обряды и даже отвергает её как нечто нежелательное. Если бы средневековый ислам восторжествовал в Испании и Европе – если бы не произошло битвы при Туре, Реконкисты, битвы при Лас-Нáвас-де-Толоса и у Ворот Вены, – музыкальное развитие Запада повторило бы судьбу музыки на исламских землях. Западная музыка состояла бы преимущественно из простых, в основном устно передаваемых народных пьес на ударных инструментах – или была бы прямо запрещена. Другими словами, к лучшему или к худшему, но не было бы григорианских песнопений, полифонии, органов (которые появились как часть римско-католической церковной музыки), вокальных и инструментальных месс Виктории, Баха, Моцарта и Бетховена, симфоний, опер, великих композиторов и джаза.⁴⁹⁴

Самые ценные уроки эпохи [исламских завоеваний] связаны не с тиранией и нетерпимостью, а с тем, как ислам может эффективно существовать в плюралистическом мире – Christian C. Sahner, “The Crescent and the Scimitar,” First Things, May 2008, 55.⁴⁹⁵

Ритуальная чистота имела особое значение для андалузских священнослужителей из-за того, что мусульмане жили в непосредственной близости от множества неверных. Христиане были особенно опасным источником потенциального осквернения.

В то время как Малик не возражал против того, чтобы мусульманин использовал воду, оставшуюся после омовения женщины во время менструации или мусульманина, находившегося в состоянии нечистоты, он запрещал использовать воду, оставшуюся после омовения христианина, или совершать омовение чем-либо, к чему прикасался христианин, или есть пищу, оставшуюся после христианина.⁴⁹⁶ «Такое мнение проводит чёткую границу между мусульманином – даже в состоянии ритуальной нечистоты – и христианином, создавая барьер для взаимодействия», – пишет историк Янина Сафран.⁴⁹⁷ Не рекомендовалось есть даже то, на что охотился христианин.⁴⁹⁸

Ужин в доме христианина мог обернуться серьёзными проблемами, хотя бы из-за опасений по поводу чистоты. В христианских блюдах могли содержаться запрещённые продукты, например чеснок или свинина. Кроме того, препятствием могло стать употребление христианами вина (в других христианских обществах его заменяло пиво, которое пили даже пуритане времён Реформации).⁴⁹⁹ Посуда, если её не очистили должным образом по исламским правилам, могла оставаться осквернённой такими христианскими продуктами и напитками. Действительно, даже утварь, использовавшаяся для приготовления хара́м (запретных) блюд (обычно христианских), не должна была применяться для приготовления халя́ль (дозволенных) блюд.

В Омейядском Аль-Андалусе клирик-маликит IX века ибн Хáбиб предостерегал от совершения омовений с использованием всего, к чему прикасался или что использовал христианин.⁵⁰⁰ Сафран осторожно отмечает, что это предостережение могло «подразумевать», что мусульмане должны, например, держаться подальше от бань, используемых или принадлежащих христианам. В действительности все маликитские руководства по юриспруденции содержат множество запретов относительно проблем, связанных с водой, одеждой и пищей, к которым прикасались христиане.

Маликитский учёный Яхьёй ибн Умáр аль-Кинáни (ум. в 901 г.), выросший в Омейядской Кордове, прежде чем отправиться в Египет, Багдад и Хиджаз для углублённого изучения божественных наук, предостерегал мусульман от евреев или христиан, которые на рынке могли пытаться слиться с мусульманами, не надевая предписанного отличительного куска ткани или пояса, обязательного для обоих.⁵⁰¹ Если мусульмане жили среди «Людей Писания», они должны были использовать свою собственную посуду для еды и питья. Только в случае крайней необходимости они могли пользоваться посудой неверных, и то после тщательной промывки.⁵⁰²

Юридические мнения в Утбиййе (Utbiyya) IX века подтверждают, что места, которых касались босые ноги христиан, становились нечистыми и их следовало избегать. Это было одной из причин, почему мусульманину не следовало входить в христианскую церковь, поскольку считалось, что христиане ступают по церковному полу босыми ногами.⁵⁰³Утбиййа подтверждает, что Малик учил не позволять христианам строить новые церкви и, если такие церкви были построены, разрушать их. Мусульманам запрещалось помогать даже при ремонте существующих церквей.⁵⁰⁴

Собаки, обычное явление в христианских домах и традиционно почитавшиеся в западной цивилизации близкими друзьями человека ещё со времён древних греков (см. трогательную встречу Одиссея с Аргосом в «Одиссее»), вместе со свиньями (животными, разводимыми христианскими селянами) создавали ещё одно препятствие между андалусскими мусульманами и христианами.

«Рисáла» иллюстрирует эту исламскую точку зрения: она описывает собак как религиозно нечистых зверей, которых надлежит держать вне дома, как простые рабочие инструменты или охотничьи принадлежности (44.05). И, разумеется, христианская пища была хара́м (запретной), поскольку христиане не следовали забихе (дабиха – dhabiha) – исламскому ритуалу забоя животных для еды: забиха предполагает обескровливание животного путём надрезания горла, при котором перерезаются трахея, пищевод и яремные вены, но голова не отделяется от тела.⁵⁰⁵

Явные различия между мусульманами и немусульманами порождали всевозможные последствия для христиан-зимми. В юриспруденции маликитского мазхаба «кровная компенсация» (компенсация за увечья и некоторые виды смерти) за убитого христианина составляли половину суммы, выплачиваемой за убийство свободного мусульманина. Если свободный мусульманин убивал христианина, он не должен подвергаться смертной казни, за исключением случаев вероломного убийства, в то время как убийство свободного мусульманина могло караться смертной казнью. Ранения, причинённые христианам рабами-мусульманами, также трактовались иначе.⁵⁰⁶ Свидетельство христианина (или еврея) не имело силы в спорах между мусульманами.⁵⁰⁷ Малик замечал: «Я думаю, что христиан следует принуждать носить пояса, и раньше это требовалось от них. Я думаю, что их следует принуждать к смирению. Умар писал, что их следует сажать боком на ослов [курсив автора]». Умар (правил в 634–644 годах) сменив Абу Бакра (правил в 632–634 годах) и был вторым халифом после смерти Мухаммеда и считается автором «Пакта (или Завета) Умара» – мусульманского документа, который позволял христианам исповедовать свою религию в помещениях и под строгими ограничениями в обмен на подчинение мусульманам и уплату «налога на защиту» – джизьи.⁵⁰⁸

По случайному совпадению, спустя несколько веков после Малика греческие христиане были вынуждены ездить только на ослах и боком, во время четырёхсотлетнего господства мусульманских турок в Греции. Как и в случае с исламской Испанией, некоторые современные учёные утверждают, что мусульманское господство над христианами-греками было не таким уж плохим.⁵⁰⁹

«Утбийя» подтверждает, что если дети отца-мусульманина и матери-христианки хотят стать христианами, то их следует принудить остаться мусульманами или убить; детей, рождённых от вероотступника, пока тот ещё был мусульманином, следует принудить стать мусульманами, даже если они этого не хотят; а детей, рождённых от вероотступника, когда тот уже не был мусульманином (и дожил до рождения детей), следует принудить стать мусульманами, если они ещё не достигли половой зрелости.⁵¹⁰

Даже в 1100 году, столетия спустя после мусульманского завоевания Испании, навязчивая озабоченность андалусских клириков потенциально оскверняющим влиянием неверных отразилась в регламентах, изданных в Севилье факихом Ибн Абдуном:

– Мусульманин не должен делать массаж иудею или христианину, выбрасывать его мусор или чистить его уборную. Иудей и христианин лучше подходят для таких занятий, поскольку это занятия для низших. Мусульманин не должен ухаживать за животным иудея или христианина, служить ему погонщиком мулов [ни католики, ни иудеи не могли ездить верхом; это могли делать только мусульмане], а также держать его стремя. Если станет известно, что какой-либо мусульманин делает это, его следует обличить... Ни одному... [необращённому] еврею или христианину не следует позволять одеваться в одежды людей положения, юриста или достойного мужа [это положение перекликается с Заветом Умара]. Напротив, их следует презирать, избегать и не приветствовать формулой «Мир вам!», ибо дьявол овладел ими и заставил забыть имя Аллаха. Они – партия дьявола, а «партия сатаны, они – потерпевшие убыток!» (Коран 58:19). У них должен быть отличительный знак, по которому их можно опознать, к их стыду [курсив автора].⁵¹¹

Судебный документ, относящийся к Кордове эпохи Омейядов в X веке, подтверждает, что христианам запрещалось проходить по мусульманским кладбищам (макабирам), поскольку их присутствие оскверняло мусульманские могилы.⁵¹²

Современные учёные, преданные вымышленной теории мирного сосуществования и разнообразия, упускают из виду, что потенциально оскверняющее влияние христиан, наряду с многочисленными правилами молитв ислама, его сложными ритуалами очищения и запретами на питьё и еду днём во время Рамадана, создавало всевозможные препятствия для повседневной интеграции мусульман, евреев и христиан.⁵¹³ Ввиду этих и других проблем фактическое разделение исламских городов на мусульманские, еврейские и христианские полуавтономные районы помогало правителям не только сохранять власть ислама, но и поддерживало мир между многонациональным населением исламской Испании.

Некоторые учёные приводят в пример мирного сосуществования то, что мусульмане в Кордове XIII века «участвовали» в рождественских праздниках. Они упускают из виду, что католики отвоевали Кордову в 1236 году. Это был не мусульманский город. Вовсе не верно считать то, что делали некоторые мусульмане в городах под христианским контролем, как доказательство религиозной терпимости и гармонии в исламской Испании. В городах с мусульманской властью христианам запрещалось праздновать свою религию публично, даже у себя в кварталах (кресты нельзя было выставлять снаружи стен церкви или на маковке, и запрещалось звонить в колокола), так что, разумеется, мусульмане не могли участвовать в публичных празднествах, которых вовсе не существовало. В любом случае, если мусульманин вопреки исламу «развлекался» на христианских праздниках, это совсем не значило, что он по-настоящему праздновал рождение Сына Божьего, того самого «Сына Божьего», понятие о котором с мусульманской точки зрения является богохульным.⁵¹⁴

Сборник исламских юридических документов XIV века приводит фетву (постановление) правоведа-маликита из Кордовы времён омейядского халифата IX века, которая совершенно недвусмысленно отвечает на вопрос о том, могут ли мусульмане принимать подарки от христиан на Рождество (в квадратных скобках – примечания переводчика):⁵¹⁵

– Абу-ль-Асбага Ису ибн Мухаммеда аль-Тамили спросили: «Считаете ли вы, что это запретное нововведение, которому мусульманину нельзя следовать и с которым он не должен соглашаться [принимать] ...? Осуждается ли это, но не является однозначно запретным? Или же это абсолютно [запретно]? От пророка Аллаха (да благословит его Аллах и приветствует!) дошли до нас предания» о тех членах его общины, которые подражали христианам в [праздновании] Навруза и Михраджана, и о том, что они будут судимы вместе с христианами в Судный день. Также сообщается, что он сказал: «Тот, кто подражает народу, становится одним из них». Так что объясните нам – да будет к вам благосклонен Аллах – что вы считаете правильным в этом вопросе, если на то будет воля Аллаха.

Он ответил: Я прочитал ваше письмо и понял, о чём вы спрашиваете. Всё, что вы упомянули в вашем письме, запрещено, согласно улемам. Я привёл предания, которые вы указали, чтобы подчеркнуть это, и также сослался на Яхьёя ибн Яхьёя аль-Лайти́, который сказал: [Получать] подарки на Рождество от христианина или от мусульманина не дозволено, как и принимать приглашения в тот день, или готовиться к нему. Этот день следует считать таким же, как любой другой. Он привёл хадис по этому поводу, восходящий к пророку, который однажды сказал своим сподвижникам: «Вы поселитесь среди немусульман; кто подражает им в их [праздновании] Науруза и Михраджана, будет одним из них». Яхья также сказал: Я спросил об этом ибн Кинáну и рассказал ему о положении в нашей стране, и он выразил неодобрение и осудил это. Он сказал: Наша твёрдая позиция в этом – что это макру́х (отвратительно). Точно так же я слышал, как Малик сказал: «По словам пророка… тот, кто подражает таким людям, будет причислен к ним».

Это постановление указывает на то, какие искушения могут возникнуть у благочестивых мусульман, живущих в мультикультурной среде рядом с христианами, которые оскверняют землю. Подобная обстановка на самом деле сделала ислам в Аль-Андалусе ещё более строгим, поскольку вынуждала улемов искать способы противостоять искушениям.

Маликитская юриспруденция в аль-Андалусе запрещала общаться даже с мусульманами других мазхабов, не говоря уже о «сближении» с христианами или иудеями.⁵¹⁶ Как мы видели, даже не-маликит Ибн Хазм считал необходимым держаться подальше от христиан. Мусульманские богословы совершенно правильно понимали, что даже самое поверхностное участие в чужих религиозных праздниках может постепенно размывать собственную веру. В некоторых случаях улемы не принимали мер против такого «сближения», но это происходило уже в период христианского господства, например, в Кордове XIII века после Реконкисты. И даже тогда они противодействовали самому коварному из этих праздников – Рождеству – создав в противовес празднование рождения Мухаммада.⁵¹⁷

Короче говоря, в исламской Испании не было гармоничного сосуществования; скорее, мусульмане, христиане и иудеи едва уживались друг с другом. Но членам этих трёх общин приходилось время от времени контактировать. Иногда они вели дела вместе, сотрудничали или жили рядом друг с другом. Как и везде на земле, более добросердечные члены населения могли помогать «другим» в случае нужды, несмотря на религиозные различия, в то время как менее набожные могли более или менее тайком перенимать некоторые из более приятных обычаев «других». Учёный и священник Rafael Jiménez Pedrajas собрал немало примеров такой доброты между мусульманами и христианами – светлых пятен на мрачной картине многовекового религиозного угнетения христиан мусульманами в аль-Андалусе.⁵¹⁸

Как это часто бывает, при смешении культур, слова из одного языка то тут, то там проникали в другие языки. Подвластные народы постепенно перенимали одежду и язык доминирующей религии – арабский – или смесь арабского с их собственным языком. Некоторые лидеры христианских и иудейских общин, зимми, служили мусульманским правителям, иногда даже занимая руководящие должности среди мусульман, что противоречило исламскому праву. Многие христианские общины в итоге прекратили существование как иные культурные сущности, поскольку их члены обращались в ислам, чтобы улучшить своё положение, и из-за простой демографии, подкреплённой тем, что мусульмане брали в жёны христианок и воспитывали детей как мусульман. Но массы в целом жили в своих кварталах, где их семьи и единоверцы проводили большую часть жизни и где они могли исповедовать свою религию, блаженно не замечая «других».

Некоторые современные академики отчаянно пытаются утверждать, вопреки более ранним исследованиям (модно отвергаемых как предвзятых), что мусульмане, евреи и христиане в городах под мусульманским контролем не разделялись на кварталы.

Эта позиция не выдерживает критики. Различные общины естественным образом формировались, даже без официального одобрения или принуждения, вокруг мечетей, синагог и церквей. Мусульманские документы средневековья содержат множество упоминаний о мусульманских, еврейских и католических кварталах. Например, при Омейядах маликитские факихи ибн аль-Кадим (ум. в 806 г.) и ибн аль-Маджишун (ум. в 829 г.) постановили, что католики на немусульманской территории, если они подчинятся исламу и уплатят дань, могут строить новые церкви – но только не в мусульманских кварталах.⁵¹⁹ Поучительна и фетва маликита ас-Суюри́ (ум. в 1067 г.) относительно проблем, вызванных евреем, купившим дом на мусульманской улице: «Он поселился там и беспокоит соседей, употребляя вино и совершая иные предосудительные деяния. Своим ведром, верёвкой и кувшином он черпает воду, подобно мусульманам, из ближайшего колодца, и поэтому мусульманские соседи отказываются пользоваться колодцем». Если еврей не исправится, постановила фетва, у него отберут дом.⁵²⁰

Наличие отдельных мусульманских кварталов также очевидно во всех версиях знаменитого Пакта Умара, о котором Малик отзывался одобрительно. Этот пакт запрещал христианам даже ремонтировать церкви в мусульманских кварталах, иметь дома, выходящие окнами на мусульманские дома, собираться в церквах, бывших в мусульманских кварталах, и показывать вино, свинину или кресты в мусульманских кварталах.⁵²¹

Способность мятежника Ибн Хафсуна⁵²² противостоять власти Омейядов на протяжении стольких лет была обусловлена не только его военными талантами, но и поддержкой, которую он получал от жителей окрестных городов и деревень, исповедовавших муладизм и христианство.

Археологические исследования Basilio Pavón Maldonado, Leopoldo Torres Balbás и Antonio Almagro показывают обычное разделение на мусульманские, еврейские и христианские кварталы в нескольких мусульманских городах Испании.

Некоторые мусульманские города даже имели ворота, специально обозначенные как «Еврейские ворота» (Баб аль-Яхуд).⁵²³

Разделение простиралось и на могилы: существовали мусульманские, еврейские и христианские кладбища.

Военная логика предполагает, что мусульманские правители предпочитали сохранять разделение трёх основных этнических и религиозных групп в крупных городах. Такие разделения не только минимизировали трения, но и облегчали контроль в случае гражданских беспорядков или войны.

В целом свидетельства указывают, что обоснованный страх мусульманских религиозных лидеров перед «другим», как источником влияния и возможного обращения, существенные различия трёх религий в обрядах поклонения и очищения, а также исключительные предписания религиозных законов и предупреждения против общения с иными группами делали совместное проживание их даже на одной улице крайне затруднительным.⁵²⁴

По мере того, как христиане отвоёвывали земли, страх мусульманского духовенства перед осквернением только усиливался. В 1248 году, после взятия Севильи, испанская реконкиста практически завершилась. Под властью ислама оставалось лишь уменьшившееся в размерах Гранадское королевство. На отвоёванных территориях католики позволяли мусульманам, так называемым мудехарам, исповедовать свою религию, но лишали их военной и политической власти и запрещали публично проводить исламские ритуалы – примерно такие же ограничения мусульмане когда-то наложили на христиан-зимми в рамках исламской системы «защиты». Опасаясь ослабления веры среди покоренных народов, многие улемы издали фетвы, призывающие мусульман на отвоёванных землях – ахль аль-даджн, или «людей покорности» – покинуть земли неверных, дар аль-харб, и переселиться на исламскую территорию, дар аль-ислам.⁵²⁵ В договоре о капитуляции 1492 года последний мусульманский правитель Гранады добавил пункт, согласно которому евреям запрещалось иметь власть над мусульманами или взимать с них какие-либо налоги.⁵²⁶