Дневники

Невидимые швы

• 25 нояб. 24 | 18:55 — 505 0
  Станислав

  Братья и сёстры!

  Среди прочих я преподаю дисциплину, которая называется «Философские вопросы истории». Проку от неё мало, но только потому, что мало кто интересуется историей. А я люблю музеи и архивы. Поэтому мне порой приходит в голову вопрос: «Как выглядит или ощущается переломный исторический момент, после которого жизнь уже не будет прежней?». Когда-то Виктор Астафьев писал: «У нас всё страшное начинается не страшно». То есть событие уже началось, а люди думают и чувствуют по инерции. Им кажется, что это какие-то временные мелочи, хотя уже скоро эти мелочи заслонят собой и вытеснят прежнюю жизнь. Но как это выглядит по факту, глазами участника и очевидца?

  Месяц назад мы со студентами посещали отдел Краеведческого музея, посвящённый Великой Отечественной войне (1941−1945 гг.). Среди экспонатов видели небольшую диораму-макет центра Воронежа весны 1943 г., то есть времени, когда немцев только выбили из города. Развалины зданий узнаваемые — многие из них восстановлены, хотя и выглядят в наши дни несколько иначе. Воронежцу тех дней, возможно, казалось, что строители восстанавливают его прежнюю жизнь. Но это было совсем не так: коллективизация и индустриализация прошли в 1930-е годы. Теперь строители создавали на развалинах Воронеж 1950−60-х годов — город конструктора Косберга и космонавта Феоктистова, а не возвращали к жизни Воронеж 1900−20-х годов — город писателя Бунина и архиепископа Петра (Зверева). Если бы не война с её радикальными, чудовищными разрушениями, то видимые изменения происходили бы медленнее. Возможно, воронежцу 1950-х годов казалось бы, что он всё ещё живёт в городе Бунина, но это всё равно было бы не так.

  На другой экспозиции представлена реконструкция фронтовой землянки, на нарах которой аккуратно уложена солома, застеленная плащ-палаткой. Боец, ночевавший здесь, явно, был деревенским, потому что знал, где солому взять и что с ней делать. Но деревня, в которой он родился и вырос, уже была трансформирована коллективизацией. Крестьянину, возможно, казалось, что всё это — мелочи жизни, мол, побыло и перестанет. Он и не заметил, что из крестьянина превратился в колхозника.

  Рядом тыловой плакат из колхоза, на котором бойкая тётка едет на тракторе по полю, за трактором летят снопы и бьют по голове карикатурному немцу. Призыв гласит: «Соберём урожай в срок — нанесём удар по врагу». Такая плакатная агитация — почерк 1930-х годов. Те пахари, для которых этот плакат был нарисован, в 1960-е годы сами превратились в карикатуру, потому что во всех деревнях звучали призывы переселяться в город и «пожить, как люди». Если персонажи повести «Живи и помни» воспринимали тыловой плакат 1943 г. всерьёз, то в 1973 г. их самих не воспринимал всерьёз никто.

  Но где эти границы, радикально отделяющие одну эпоху от другой? Почему современники их не видят, в отличие от историков? Как писал Освальд Шпенглер, жизнь нельзя познать, её можно только прожить. Получается, что история — это наука о чужой жизни. А если точнее, то о чужом настоящем, которое для исследователя-историка превратилось в прошлое.