- Православный христианин
Маргарита,не хотелось править свой первый ответ Вам,поэтому пишу новый пост...
Вы хотите мне что-то сказать?...или это был просто рассказ про сурового дьякона и продолжающуюся службу?..
Любимые рассказы
- Автор темы администратор
- Дата начала
Маргарита,не хотелось править свой первый ответ Вам,поэтому пишу новый пост...
Вы хотите мне что-то сказать?...или это был просто рассказ про сурового дьякона и продолжающуюся службу?..
- Православный христианин
Просто рассказала случай смешной. Это я к тому, что улыбаемся мы редко, по-моему.
Ваша ссылка очень понравилась. Если хотите, все удалите. Спасибо!
Нет конечно, всегда все дело внутри тебя и до тех пор пока игнорируешь и остаешься внутренне спокоен, то все норм, но не всегда это удается. Может найти коса на камень. Понимаю что это как когда пьяный за руль садишься и если влетишь в столб, то виновато будет твое внутреннее состояние, а не снесенный столб и бабки здесь непричем, но все мы люди.
- Православный христианин
Рассказ митрополита Антония Сурожского.
Он пришел до того, как вечерняя служба закончилась,— рассказывал владыка Антоний, — в нетерпении расположился со своей посылкой на скамейке у выхода. И тут с ним нечто произошло, потому что после того, как он передал посылку и все ушли, я обходил церковь и обнаружил, что он все еще сидит у выхода.
Я осторожно заметил:
- Настало время расходиться по домам.
Он сказал:
- Нет, сначала Вы должны мне объяснить: что здесь происходит. Что на меня нашло, что повлияло на меня? Я неверующий, я уверен - Бога нет, но все-таки здесь нечто происходило. Что это было: мерцание свечей, заунывное пение вашего хора, покой, какого не встретишь на улице?
Я пожал плечами и ответил ему:
- Я бы сказал, это — Божие присутствие, но, если Вы уверены, что Бога нет, Вам придется поискать другое объяснение.
Он сказал:
- Да, но я хочу прийти сюда, когда в церкви никого не будет и на меня не сможет подействовать коллективная истерия Ваших прихожан. И Вы тоже уйдите: я не хочу, чтобы на меня влияло Ваше присутствие.
Я согласился:
- Хорошо, приходите.
Он приходил несколько раз, подолгу сидел и однажды сказал мне:
- Знаете, когда здесь никого нет и Вас тоже нет, в этой церкви все равно остается нечто, с чем я не встречался, не находил больше нигде. Предположим, это Бог, Который здесь живет, и в Его присутствии людям хорошо, спокойно, уютно, они испытывают друг к другу добрые чувства. Что из того? Вы дали Ему жилище, Он здесь удобно устроился, Он гостеприимно вас встречает, когда вы приходите, но что дальше?
Я ответил:
- Не знаю, приходите еще и выясняйте.
Он продолжал приходить и однажды сказал мне:
- Знаете, я заметил вот какую вещь: когда люди приходят в церковь, на их лицах — забота, в их поведении — напряженность, но уходят они успокоенные. Чувствуется: они в мире с самими собой и друг с другом. И есть еще одна вещь, которую я просто не могу понять. Люди, которые подходят на утренней службе к ступеням вон там впереди и получают что-то из чаши ложкой, подходят с одним выражением, а когда они идут обратно, их лица совершенно меняются, в них появляется свет, в их глазах свет. Поэтому Ваш Бог, должно быть, не только Хозяин этого здания, Он — активный Бог, Он что-то делает с людьми, и я хотел бы, чтобы кто-то сделал это и для меня.
Я сказал:
- Да, но что Вы собираетесь делать дальше?
- Я хочу, чтобы Вы со мной поговорили и объяснили мне то, чего я не понимаю или не знаю.
И какое-то время он регулярно приходил, потом стал посещать службы, спокойно и тихо стоял и однажды сказал мне:
- Теперь я знаю: Бог, Ваш Бог — это активный Бог, Который меняет людей. Мне тоже нужно измениться. Можно мне креститься?
Он пришел до того, как вечерняя служба закончилась,— рассказывал владыка Антоний, — в нетерпении расположился со своей посылкой на скамейке у выхода. И тут с ним нечто произошло, потому что после того, как он передал посылку и все ушли, я обходил церковь и обнаружил, что он все еще сидит у выхода.
Я осторожно заметил:
- Настало время расходиться по домам.
Он сказал:
- Нет, сначала Вы должны мне объяснить: что здесь происходит. Что на меня нашло, что повлияло на меня? Я неверующий, я уверен - Бога нет, но все-таки здесь нечто происходило. Что это было: мерцание свечей, заунывное пение вашего хора, покой, какого не встретишь на улице?
Я пожал плечами и ответил ему:
- Я бы сказал, это — Божие присутствие, но, если Вы уверены, что Бога нет, Вам придется поискать другое объяснение.
Он сказал:
- Да, но я хочу прийти сюда, когда в церкви никого не будет и на меня не сможет подействовать коллективная истерия Ваших прихожан. И Вы тоже уйдите: я не хочу, чтобы на меня влияло Ваше присутствие.
Я согласился:
- Хорошо, приходите.
Он приходил несколько раз, подолгу сидел и однажды сказал мне:
- Знаете, когда здесь никого нет и Вас тоже нет, в этой церкви все равно остается нечто, с чем я не встречался, не находил больше нигде. Предположим, это Бог, Который здесь живет, и в Его присутствии людям хорошо, спокойно, уютно, они испытывают друг к другу добрые чувства. Что из того? Вы дали Ему жилище, Он здесь удобно устроился, Он гостеприимно вас встречает, когда вы приходите, но что дальше?
Я ответил:
- Не знаю, приходите еще и выясняйте.
Он продолжал приходить и однажды сказал мне:
- Знаете, я заметил вот какую вещь: когда люди приходят в церковь, на их лицах — забота, в их поведении — напряженность, но уходят они успокоенные. Чувствуется: они в мире с самими собой и друг с другом. И есть еще одна вещь, которую я просто не могу понять. Люди, которые подходят на утренней службе к ступеням вон там впереди и получают что-то из чаши ложкой, подходят с одним выражением, а когда они идут обратно, их лица совершенно меняются, в них появляется свет, в их глазах свет. Поэтому Ваш Бог, должно быть, не только Хозяин этого здания, Он — активный Бог, Он что-то делает с людьми, и я хотел бы, чтобы кто-то сделал это и для меня.
Я сказал:
- Да, но что Вы собираетесь делать дальше?
- Я хочу, чтобы Вы со мной поговорили и объяснили мне то, чего я не понимаю или не знаю.
И какое-то время он регулярно приходил, потом стал посещать службы, спокойно и тихо стоял и однажды сказал мне:
- Теперь я знаю: Бог, Ваш Бог — это активный Бог, Который меняет людей. Мне тоже нужно измениться. Можно мне креститься?
- Православный христианин
Иван,спасибо за внимание к моим постам.Ангела хранителя Вам - и всего хорошего.
- Православный христианин
Антоновские яблоки...
О добродушии оптинского настоятеля архим. Моисея рассказывают следущее. Однажды мужичок привёз в Оптину целый воз яблок, ибо тогда в обители ещё не было своих садов.
«Какие это яблоки и какая цена?» – спросил настоятель. Мужичок, думая, что монах не понимает толк в яблоках, решил его обмануть:
«Это «добрый крестьянин», яблоки – первый сорт».
Моисей видит, что это недозрелая антоновка и переспрашивает:
- «Как, как они называются?» –
- «Добрый крестьянин».
– «А этого крестьянина не Антоном ли звать?»
Тут мужик понял, что его обман раскрыт, и говорит в смущении:
- «Простите, батюшка, мне, значит, обратно ехать?»
Но Моисей не стал серчать, велел ссыпать яблоки с телеги и дал мужику ту цену, какую тот запросил с самого начала.
Источник:Интернет
О добродушии оптинского настоятеля архим. Моисея рассказывают следущее. Однажды мужичок привёз в Оптину целый воз яблок, ибо тогда в обители ещё не было своих садов.
«Какие это яблоки и какая цена?» – спросил настоятель. Мужичок, думая, что монах не понимает толк в яблоках, решил его обмануть:
«Это «добрый крестьянин», яблоки – первый сорт».
Моисей видит, что это недозрелая антоновка и переспрашивает:
- «Как, как они называются?» –
- «Добрый крестьянин».
– «А этого крестьянина не Антоном ли звать?»
Тут мужик понял, что его обман раскрыт, и говорит в смущении:
- «Простите, батюшка, мне, значит, обратно ехать?»
Но Моисей не стал серчать, велел ссыпать яблоки с телеги и дал мужику ту цену, какую тот запросил с самого начала.
Источник:Интернет
спасибо
- Православный христианин
Да,Маргарита - я удалила,те - посты.
О доверии Господу.
- Один альпинист отважился покорить вершину, которая считалась одной из самых трудных для восхождения. Желая всю славу присвоить себе, он решил сделать это один.
Но вершина просто так не сдавалась. Начинало темнеть. Звезды и луна в эту ночь были закрыты облаками. Видимость была ноль. Но скалолаз не хотел останавливаться.
И вот на одном из опасных выступов альпинист поскользнулся и сорвался вниз. Он точно бы погиб, но как всякий опытный верхолаз наш герой совершал восхождение со страховкой.
Повиснув над бездной в полной темноте, несчастный закричал: "Боже! Молю, - спаси меня!"
И вдруг ясный голос промолвил с небес: "Режь страховку".
Однако бывалый альпинист только крепче обхватил веревку, продолжая беспомощно висеть. Так он и не отважился ее разрезать.
На следующий день отряд спасателей обнаружил тело замерзшего и впившегося в веревку скалолаза, которое висело всего В ПОЛУМЕТРЕ ОТ ЗЕМЛИ.
- Один альпинист отважился покорить вершину, которая считалась одной из самых трудных для восхождения. Желая всю славу присвоить себе, он решил сделать это один.
Но вершина просто так не сдавалась. Начинало темнеть. Звезды и луна в эту ночь были закрыты облаками. Видимость была ноль. Но скалолаз не хотел останавливаться.
И вот на одном из опасных выступов альпинист поскользнулся и сорвался вниз. Он точно бы погиб, но как всякий опытный верхолаз наш герой совершал восхождение со страховкой.
Повиснув над бездной в полной темноте, несчастный закричал: "Боже! Молю, - спаси меня!"
И вдруг ясный голос промолвил с небес: "Режь страховку".
Однако бывалый альпинист только крепче обхватил веревку, продолжая беспомощно висеть. Так он и не отважился ее разрезать.
На следующий день отряд спасателей обнаружил тело замерзшего и впившегося в веревку скалолаза, которое висело всего В ПОЛУМЕТРЕ ОТ ЗЕМЛИ.
- Православный христианин
ВЕРА И МУЖЕСТВО
Поздним вечером в доме вспыхнул пожар. Вся семья - отец, мать и дети - выбежали на улицу и потрясенно смотрели на разгорающийся огонь. И вдруг все поняли, что с ними нет самого младшего члена семьи - пятилетнего сынишки. Скорее всего, он, испугавшись пламени и дыма, вместо того чтобы спуститься вниз, взобрался по лестнице на самый верх. Нельзя уже было спасти его.
Но внезапно распахнулось окно, и в нем появилось искаженное страхом лицо ребенка. Отец в отчаянии закричал:
- Прыгай!
Малыш, видя перед собой только клубы дыма и языки пламени, крикнул:
- Папа, я тебя не вижу!
- Зато я тебя вижу, не бойся, прыгай сейчас же!
Мальчик, набравшись мужества, прыгнул - и оказался прямо в объятиях отца.
Именно такой веры ждет от нас Бог.
из книги: Егорушка. Детский православный календарь на 2010 год. СПб, 2009.
Поздним вечером в доме вспыхнул пожар. Вся семья - отец, мать и дети - выбежали на улицу и потрясенно смотрели на разгорающийся огонь. И вдруг все поняли, что с ними нет самого младшего члена семьи - пятилетнего сынишки. Скорее всего, он, испугавшись пламени и дыма, вместо того чтобы спуститься вниз, взобрался по лестнице на самый верх. Нельзя уже было спасти его.
Но внезапно распахнулось окно, и в нем появилось искаженное страхом лицо ребенка. Отец в отчаянии закричал:
- Прыгай!
Малыш, видя перед собой только клубы дыма и языки пламени, крикнул:
- Папа, я тебя не вижу!
- Зато я тебя вижу, не бойся, прыгай сейчас же!
Мальчик, набравшись мужества, прыгнул - и оказался прямо в объятиях отца.
Именно такой веры ждет от нас Бог.
из книги: Егорушка. Детский православный календарь на 2010 год. СПб, 2009.
- Православный христианин
Н.С.Лесков
Христос в гостях у мужика
Настоящий рассказ о том, как сам Христос приходил на Рождество к мужику в гости и чему его выучил, - я слышал от одного старого сибиряка, которому это событие было близко известно. Что он мне рассказывал, то я и передам его же словами.
* * *
Наше место поселенное, но хорошее, торговое место. Отец мой в нашу сторону прибыл за крепостное время и России, а я тут и родился. Имели достатки по своему положению довольные и теперь не бедствуем. Веру держим простую, русскую*. Отец был начитан и меня к чтению приохотил. Который человек науку любил, тот был мне первый друг, и я готов был за него в огонь и в воду. И вот послал мне один раз Господь в утешение приятеля Тимофея Осиповича, про которого я и хочу вам рассказать, как с ним чудо было.
(* То есть герой принадлежит к староверам.)
Тимофей Осипов прибыл к нам в молодых годах. Мне было тогда восемнадцать лет, а ему, может быть, с чем-нибудь за двадцать. Поведения Тимоша был самого непостыдного. За что он прибыл по суду на поселение - об этом по нашему положению, щадя человека, не расспрашивают, но слышно было, что его дядя обидел. Опекуном был в его сиротство да и растратил, или взял, почти все его наследство. А Тимофей; Осипов за то время был по молодым годам нетерпеливый, вышла у них с дядей ссора, и ударил он дядю оружием. По милосердию Создателя, грех сего безумия не до конца совершился - Тимофей только ранил дядю в руку насквозь. По молодости Тимофея большего наказания ему не было, как из первогильдейных купцов сослан он к нам на поселение.
Именье Тимошино хотя девять частей было разграблено, но, однако, и с десятою частью еще жить было можно. Он у нас построил дом и стал жить, но в душе у него обида кипела, и долго он от всех сторонился. Сидел всегда дома, и батрак да батрачка только его и видели, а дома он все книги читал, и самые божественные. Наконец мы с ним познакомились, именно из-за книг, и я начал к нему ходить, а он меня принимал с охотою. Пришли мы друг другу по сердцу.
* * *
Родители мои попервоначалу не очень меня к нему пускали. Он им мудрен казался. Говорили: "Неизвестно, какой он такой и зачем ото всех прячется. Как бы чему худому не научил". Но я, быв родительской воле покорен, правду им говорил, отцу и матери, что ничего худого от Тимофея не слышу, а занимаемся тем, что вместе книжки читаем и о вере говорим, как по святой воле Божией жить надо, чтобы образ создателя в себе не уронить и не обесславить. Меня стали пускать к Тимофею сидеть сколько угодно, и отец мой сам к нему сходил, а потом и Тимофей Осипов к нам пришел. Увидали мои старики, что он человек хороший, и полюбили его, и очень стали жалеть, что он часто сумрачный. Воспомнит свою обиду, или особенно если ему хоть одно слово про дядю его сказать, - весь побледнеет и после ходит смутный и руки опустит. Тогда и читать не хочет, да и в глазах вместо всегдашней ласки - гнев горит. Честности он был примерной и умница, а к делам за тоскою своею не брался. Но скуке его Господь скоро помог: пришла ему по сердцу моя сестра, он на ней женился и перестал скучать, а начал жить да поживать и добра наживать, и в десять лет стал у всех в виду как самый капитальный человек. Дом вывел, как хоромы хорошие; всем полно, всего вдоволь и от всех в уважении, и жена добрая, а дети здоровые. Чего еще надо? Кажется, все прошлое горе позабыть можно, но он, однако, все-таки помнил свою обиду, и один раз, когда мы с ним вдвоем в тележке ехали и говорили во всяком благодушии, я его спросил:
- Как, брат Тимоша, всем ли ты теперь доволен?
- В каком, - спрашивает, - это смысле?
- Имеешь ли все то, чего в своем месте лишился?
А он сейчас весь побледнел и ни слова не ответил, только молча лошадью правил. Тогда я извинился.
- Ты, - говорю, - брат, меня прости, что я так спросил... Я думал, что лихое давно... минуло и позабылось.
- Нужды нет, - отвечает, - что оно давно... минуло - оно минуло, да все-таки помнится...
Мне его жаль стало, только не с той стороны, что он когда-нибудь больше имел, а что он в таком омрачении: Святое Писание знает и хорошо говорить о вере умеет, а к обиде такую прочную память хранит. Значит, его святое слово не пользует.
Я и задумался, так как во всем его умнее себя почитал и от него думал добрым рассуждением пользоваться, а он зло помнит... Он это заметил и говорит:
- Что ты теперь думаешь?
- А так, - говорю, - думаю что попало.
- Нет: ты это обо мне думаешь.
- И о тебе думаю.
- Что же ты обо мне, как понимаешь?
- Ты, мол, не сердись, я вот что про тебя подумал. Писание ты знаешь, а сердце твое гневно и Богу не покоряется. Есть ли тебе через это какая польза в Писании?
Тимофей не осерчал, но только грустно омрачился и лице и отвечает:
-Ты святое слово проводить не сведущ.
- Это, - говорю, - твоя правда, я не сведущ.
- Не сведущ, - говорит, - ты и в том, какие на свете обиды есть.
Я и в этом на его сдание* согласился, а он стал говорить, что есть таковые оскорбления, коих стерпеть нельзя, - и рассказал мне, что он не за деньги на дядю своего столь гневен, а за другое, чего забыть нельзя.
(* Сдание - ответ, возражение.)
- Век бы про это молчать хотел, но ныне тебе, - говорит, - как другу моему откроюсь.
Я говорю:
- Если это тебе может стать на пользу - откройся.
И он открыл мне, что дядя смертно огорчил его отца, свел горем в могилу его мать, оклеветал его самого и при старости своих лет улестил и угрозами понудил одних людей выдать за него, за старика, молодую девушку, которую Тимоша с детства любил и всегда себе в жену взять располагал.
- Разве, - говорит, - все это можно простить? Я его в жизнь не прощу.
- Ну да, - отвечаю, - обида твоя велика, это правда, а что Святое Писание тебя не пользует, и то не ложь.
А он мне опять напоминает, что я слабже его в Писании, и начинает доводить, как в Ветхом Завете святые мужи сами беззаконников не щадили* и даже своими руками заклали. Хотел он, бедняк, этим совесть свою передо мной оправдать.
(* См.: Евангелие. Деяния Святых апостолов, 2:23.)
А я по простоте своей ответил ему просто.
- Тимоша, - говорю, - ты умник, ты начитан и все знаешь, и я против тебя по Писанию отвечать не могу. Я что и читал, откроюсь тебе, не все разумею, поелику я человек грешный и ум имею тесный. Однако скажу тебе: в Ветхом Завете все ветхое и как-то рябит в уме двойственно, а в Новом - яснее стоит. Там надо всем блистает. "Возлюби, да прости"*, и это всего дороже, как злат ключ, который всякий замок открывает. А в чем же прощать, неужели в некоей малой провинности, а не в самой большой вине?
(* См.: Евангелие от Матфея, 5:44.)
Он молчит.
Тогда я положил в уме: "Господи! Не угодно ли воле Твоей через меня сказать слово душе брата моего?" И говорю, как Христа били, обижали, заплевали и так учредили, что одному Ему нигде места не было, а Он всех простил.
- Последуй, - говорю, - лучше сему, а не отомстительному обычаю.
А он пошел приводить большие толкования, как кто писал, что иное простить яко бы все равно что зло приумножить.
Я на это упровергать не мог, но сказал только:
- Я-то опасаюсь, что "многие книги безумным тя творят"*. Ты, - говорю, - ополчись на себя. Пока ты зло помнишь - зло живо, - а пусть оно умрет, тогда и душа твоя в покос жить станет.
(* Цитата из Библии в древнерусском переводе (Екклезиаст, 12:12).)
Тимофей выслушал меня и сильно сжал мне руку, но обширно говорить не стал, а сказал кратко:
- Не могу, оставь - мне тяжело.
Я оставил. Знал, что у него болит, и молчал, а время шло, и убыло еще шесть лет, и во все это время я за ним наблюдал и видел, что все он страдает и что если пустить его на всю свободу да если он достигнет где-нибудь своего дядю, - забудет он все Писание и поработает сатане мстительному. Но в сердце своем я был покоен, потому что виделся мне тут перст Божий. Стал уже он помалу показываться, ну так, верно, и всю руку увидим. Спасет Господь моего друга от греха гнева. Но произошло это весьма удивительно.
* * *
Теперь Тимофей был у нас в ссылке шестнадцатый год, и прошло уже пятнадцать лет, как он женат. Было ему, стало быть, лет тридцать семь или восемь, и имел он трех детей и жил прекрасно. Любил он особенно цветы розаны и имел их у себя много и на окнах, и в палисаднике. Все место перед домом было розанами покрыто, и через их запах был весь дом в благовонии.
И была у Тимофея такая привычка, что, как близится солнце к закату, он непременно выходил в свой садик и сам охорашивал свои розаны и читал на скамеечке книгу. Больше, сколь мне известно, и то было, что он тут часто молился.
Таким точно порядком пришел он раз сюда и взял с собою Евангелие. Пооглядел розаны, а потом присел, раскрыл книгу и стал читать. Читает, как Христос пришел в гости к фарисею* и Ему не подали даже воды, чтобы омыть ноги. И стало Тимофею нестерпимо обидно за Господа и жаль Его. Так жаль, что он заплакал о том, как этот богатый хозяин обошелся со святым гостем. Вот тут в эту самую минуту и случилося чуду начало, о котором Тимоша мне так говорил:
- Гляжу, - говорит, - вокруг себя и думаю: какое у меня всего изобилие и довольство, а Господь мой ходил в такой ценности и унижении... И наполнились все глаза мои слезами и никак их сморгнуть не могу; и все вокруг меня стало розовое, даже самые мои слезы. Так, вроде забытья или обморока, и воскликнул я: "Господи! Если б Ты ко мне пришел - я бы Тебе и себя самого отдал".
(* См.: Евангелие от Луки, 7: 36,44.)
А ему вдруг в ответ откуда-то, как в ветерке в розовом, дохнуло:
- Приду!
Тимофей с трепетом прибежал ко мне и спрашивает:
- Как ты об этом понимаешь: неужели Господь ко мне может в гости прийти?
Я отвечаю:
- Это, брат, сверх моего понимания. Как об этом, можно ли что усмотреть в Писании?
А Тимофей говорит:
В Писании есть: "Все тот же Христос ныне и вовеки"*, - я не смею не верить.
(* Евангелие. Послание к евреям Святого апостола Павла.)
- Что же, - говорю, - и верь.
- Я велю что день на столе ему прибор ставить. Я плечами пожал и отвечаю:
- Ты меня не спрашивай, смотри сам лучшее, что к его воле быть может угодное, а впрочем, я и в приборе ему обиды не считаю, но только не гордо ли это?
- Сказано, - говорит, - "сей грешники приемлет и с мытарями ест"*.
(* См.: Евангелие от Матфея, 9 : 11, от Марка, 2 : 16, от Луки, 5:30.)
- А и то, - отвечаю, - сказано: "Господи! Я не достоин, чтобы Ты взошел в дом мой"*. Мне и это нравится.
(* Евангелие от Матфея, 8: 8.)
Тимофей говорит: - Ты не знаешь.
- Хорошо, будь по-твоему.
* * *
Тимофей велел жене с другого же дня ставить за столом лишнее место. Как садятся они за стол пять человек - он, да жена, да трое ребятишек, - всегда у них шестое место и конце стола почетное, и перед ним большое кресло.
Жена любопытствовала: что это, к чему и для кого? Но Тимофей ей не все открывал. Жене и другим он говорил только, что так надо по его душевному обещанию "для первого гостя", а настоящего, кроме его да меня, никто не знал.
Ждал Тимофей Спасителя на другой день после слова и розовом садике, ждал в третий день, потом в первое воскресенье - но ожидания эти были без исполнения. Долгодневны и еще были его ожидания: на всякий праздник Тимофей все ждал Христа в гости и истомился тревогою, но не ослабевал в уповании, что Господь свое обещание сдержит - придет. Открыл мне Тимофей так, что "всякий день, говорит, я молю: "Ей, гряди, Господи!" - и ожидаю, но не слышу желанного ответа: "Ей, гряду скоро!""*
(* Евангелие. Откровение Святого Иоанна Богослова, 22:20.)
Разум мой недоумевал, что отвечать Тимофею, и часто я думал, что друг мой загордел и теперь за то путается в напрасном обольщении. Однако Божие смотрение о том было иначе.
* * *
Наступило Христово Рождество. Стояла лютая зима. Тимофей приходит ко мне на сочельник и говорит:
- Брат любезный, завтра я дождусь Господа.
Я к этим речам давно был безответен, и тут только спросил:
- Какое же ты имеешь в этом уверение?
- Ныне, - отвечает, - только я помолил: "Ей, гряди, Господи!" - как вся душа во мне всколыхнулася и в ней словно трубой вострубило: "Ей, гряду скоро!" Завтра его святое Рождество - и не в сей ли день он пожалует? Приди ко мне со всеми родными, а то душа моя страхом трепещет.
Я говорю:
- Тимоша! Знаешь ты, что я ни о чем этом судить не умею и Господа видеть не ожидаю, потому что я муж грешник, но ты нам свой человек - мы к тебе придем. А ты если уповательно ждешь столь великого гостя, зови не своих друзей, а сделай ему угодное товарищество.
- Понимаю, - отвечает, - и сейчас пошлю услужающих у меня и сына моего обойти села и звать всех ссыльных - кто в нужде и в бедствии. Явит Господь дивную милость - пожалует, так встретит все по заповеди.
Мне и это слово его тоже не нравилось.
- Тимофей, - говорю, - кто может учредить все по заповеди? Одно не разумеешь, другое забудешь, а третье исполнить не можешь. Однако если все это столь сильно "трубит" в душе твоей, то да будет так, как тебе открывается. Если Господь придет, Он все, чего недостанет, пополнит, и если ты кого ему надо забудешь, Он недостающего и Сам приведет.
Пришли мы в Рождество к Тимофею всей семьей, попозже, как ходят на званый стол. Так он звал, чтобы всех дождаться. Застали большие хоромы его полны людей всякого нашенского, сибирского, засыльного роду. Мужчины и женщины и детское поколение, всякого звания и из разных мест - и российские, и поляки, и чухонской веры. Тимофей собрал всех бедных поселенцев, которые еще с прибытия не оправились на своем хозяйстве. Столы большие, крыты скатертями и всем, чем надобно. Батрачки бегают, квасы и чаши с пирогами расставляют. А на дворе уже смеркалося, да и ждать больше было некого: все послы домой возвратилися и гостям неоткуда больше быть, потому что на дворе поднялась мятель и вьюга, как светопреставление.
Одного только гостя нет и нет - который всех дороже.
Надо было уже и огни зажигать да и за стол садиться, потому что совсем темно понадвинуло, и все мы ждем в сумраке при одном малом свете от лампад перед иконами.
Тимофей ходил и сидел, и был, видно, в тяжкой тревоге. Все упование его поколебалось: теперь уже видное дело, что не бывать великому Гостю.
Прошла еще минута, и Тимофей вздохнул, взглянул на меня с унылостью и говорит:
- Ну, брат милый, вижу я, что либо угодно Господу оставить меня в посмеянии, либо прав ты: не умел я собрать всех, кого надо, чтоб его встретить. Будь о всем воля Божия: помолимся и сядем за стол.
Я отвечаю:
- Читай молитву.
Он стал перед иконою и вслух зачитал: "Отче наш, иже еси на небеси", а потом: "Христос рождается, славите, Христос с небес, срящите*, Христос на земли..."
(* Срящите - встречайте.)
И только он это слово вымолвил, как внезапно что-то так страшно ударило со двора в стену, что даже все зашаталось, а потом сразу же прошумел шум по широким сеням, и вдруг двери в горницу сами вскрылися настежь.
* * *
Все люди, сколько тут было, в неописанном страхе шарахнулись в один угол, а многие упали, и только кои всех смелее на двери смотрели. А в двери на пороге стоял старый-престарый старик, весь в худом рубище, дрожит и, чтобы не упасть, обеими руками за притолки держится; а из-за него из сеней, где темно было, - неописанный розовый свет светит, и через плечо старика вперед в хоромину выходит белая, как из снега, рука, и в ней длинная глиняная плошка с огнем - такая, как на беседе Никодима пишется... Ветер с вьюгой с надворья рвет, а огня не колышет... И светит этот огонь старику в лицо и на руку, а на руке в глаза бросается заросший старый шрам, весь побелел от стужи.
Тимофей как увидал это, вскричал:
- Господи! Вижду и приму его во имя Твое, а Ты сам не входи ко мне: я человек злой и грешный. - Да с этим и поклонился лицом до земли. А с ним и я упал на землю от радости, что его настоящей христианской покорностью тронуло; и воскликнул всем вслух:
- Вонмем*: Христос среди нас!
(* Вонмем - слушайте (буквально: восслушаем).)
А все отвечали:
- Аминь, - то есть истинно.
* * *
Тут внесли огонь; я и Тимофей восклонились от полу, а белой руки уже не видать - только один старик остался.
Тимофей встал, взял его за обе руки и посадил на первое место. А кто он был, этот старик, может быть, вы и сами догадаетесь: это был враг Тимофея - дядя, который всего его разорил. В кратких словах он сказал, что все у него прошло прахом: и семьи, и богатства он лишился, и ходил давно, чтобы отыскать племянника и просить у него прощения. И жаждал он этого, и боялся Тимофеева гнева, а в эту мятель сбился с пути и, замерзая, чаял смерти единой.
- Но вдруг, - говорит, - кто-то неведомый осиял меня и сказал: "Иди, согрейся на Моем месте и поешь из Моей чаши", взял меня за обе руки, и я стал здесь, сам не знаю отколе.
А Тимофей при всех отвечал:
- Я, дядя, твоего Провожатого ведаю: это Господь, который сказал: "Аще алчет враг твой - ухлеби его, аще жаждет - напой его"*. Сядь у меня на первом месте - ешь и пей во славу Его, и будь в дому моем во всей воле до конца жизни.
(* Евангелие. Послание к римлянам Святого апостола Павла, 12:20.)
С той поры старик так и остался у Тимофея и, умирая, благословил его, а Тимофей стал навсегда мирен в сердце своем.
* * *
Так научен был мужик устроить в сердце своем ясли для рожденного на земле Христа. И всякое сердце может быть такими яслями, если оно исполнило заповедь: "Любите врагов ваших, благотворите обидевшим вас"*. Христос придет в это сердце, как в убранную горницу, и сотворит себе там обитель.
(* Из заповедей Христа, обращенных к апостолам и народу Иудеи (Евангелие от Матфея, 5:44, и от Луки, 6:27).)
Ей, гряди, Господи; ей, гряди скоро!
1881
Православный литературный календарь 2014 "Нет в мире слова без значенья..."
Христос в гостях у мужика
Настоящий рассказ о том, как сам Христос приходил на Рождество к мужику в гости и чему его выучил, - я слышал от одного старого сибиряка, которому это событие было близко известно. Что он мне рассказывал, то я и передам его же словами.
* * *
Наше место поселенное, но хорошее, торговое место. Отец мой в нашу сторону прибыл за крепостное время и России, а я тут и родился. Имели достатки по своему положению довольные и теперь не бедствуем. Веру держим простую, русскую*. Отец был начитан и меня к чтению приохотил. Который человек науку любил, тот был мне первый друг, и я готов был за него в огонь и в воду. И вот послал мне один раз Господь в утешение приятеля Тимофея Осиповича, про которого я и хочу вам рассказать, как с ним чудо было.
(* То есть герой принадлежит к староверам.)
Тимофей Осипов прибыл к нам в молодых годах. Мне было тогда восемнадцать лет, а ему, может быть, с чем-нибудь за двадцать. Поведения Тимоша был самого непостыдного. За что он прибыл по суду на поселение - об этом по нашему положению, щадя человека, не расспрашивают, но слышно было, что его дядя обидел. Опекуном был в его сиротство да и растратил, или взял, почти все его наследство. А Тимофей; Осипов за то время был по молодым годам нетерпеливый, вышла у них с дядей ссора, и ударил он дядю оружием. По милосердию Создателя, грех сего безумия не до конца совершился - Тимофей только ранил дядю в руку насквозь. По молодости Тимофея большего наказания ему не было, как из первогильдейных купцов сослан он к нам на поселение.
Именье Тимошино хотя девять частей было разграблено, но, однако, и с десятою частью еще жить было можно. Он у нас построил дом и стал жить, но в душе у него обида кипела, и долго он от всех сторонился. Сидел всегда дома, и батрак да батрачка только его и видели, а дома он все книги читал, и самые божественные. Наконец мы с ним познакомились, именно из-за книг, и я начал к нему ходить, а он меня принимал с охотою. Пришли мы друг другу по сердцу.
* * *
Родители мои попервоначалу не очень меня к нему пускали. Он им мудрен казался. Говорили: "Неизвестно, какой он такой и зачем ото всех прячется. Как бы чему худому не научил". Но я, быв родительской воле покорен, правду им говорил, отцу и матери, что ничего худого от Тимофея не слышу, а занимаемся тем, что вместе книжки читаем и о вере говорим, как по святой воле Божией жить надо, чтобы образ создателя в себе не уронить и не обесславить. Меня стали пускать к Тимофею сидеть сколько угодно, и отец мой сам к нему сходил, а потом и Тимофей Осипов к нам пришел. Увидали мои старики, что он человек хороший, и полюбили его, и очень стали жалеть, что он часто сумрачный. Воспомнит свою обиду, или особенно если ему хоть одно слово про дядю его сказать, - весь побледнеет и после ходит смутный и руки опустит. Тогда и читать не хочет, да и в глазах вместо всегдашней ласки - гнев горит. Честности он был примерной и умница, а к делам за тоскою своею не брался. Но скуке его Господь скоро помог: пришла ему по сердцу моя сестра, он на ней женился и перестал скучать, а начал жить да поживать и добра наживать, и в десять лет стал у всех в виду как самый капитальный человек. Дом вывел, как хоромы хорошие; всем полно, всего вдоволь и от всех в уважении, и жена добрая, а дети здоровые. Чего еще надо? Кажется, все прошлое горе позабыть можно, но он, однако, все-таки помнил свою обиду, и один раз, когда мы с ним вдвоем в тележке ехали и говорили во всяком благодушии, я его спросил:
- Как, брат Тимоша, всем ли ты теперь доволен?
- В каком, - спрашивает, - это смысле?
- Имеешь ли все то, чего в своем месте лишился?
А он сейчас весь побледнел и ни слова не ответил, только молча лошадью правил. Тогда я извинился.
- Ты, - говорю, - брат, меня прости, что я так спросил... Я думал, что лихое давно... минуло и позабылось.
- Нужды нет, - отвечает, - что оно давно... минуло - оно минуло, да все-таки помнится...
Мне его жаль стало, только не с той стороны, что он когда-нибудь больше имел, а что он в таком омрачении: Святое Писание знает и хорошо говорить о вере умеет, а к обиде такую прочную память хранит. Значит, его святое слово не пользует.
Я и задумался, так как во всем его умнее себя почитал и от него думал добрым рассуждением пользоваться, а он зло помнит... Он это заметил и говорит:
- Что ты теперь думаешь?
- А так, - говорю, - думаю что попало.
- Нет: ты это обо мне думаешь.
- И о тебе думаю.
- Что же ты обо мне, как понимаешь?
- Ты, мол, не сердись, я вот что про тебя подумал. Писание ты знаешь, а сердце твое гневно и Богу не покоряется. Есть ли тебе через это какая польза в Писании?
Тимофей не осерчал, но только грустно омрачился и лице и отвечает:
-Ты святое слово проводить не сведущ.
- Это, - говорю, - твоя правда, я не сведущ.
- Не сведущ, - говорит, - ты и в том, какие на свете обиды есть.
Я и в этом на его сдание* согласился, а он стал говорить, что есть таковые оскорбления, коих стерпеть нельзя, - и рассказал мне, что он не за деньги на дядю своего столь гневен, а за другое, чего забыть нельзя.
(* Сдание - ответ, возражение.)
- Век бы про это молчать хотел, но ныне тебе, - говорит, - как другу моему откроюсь.
Я говорю:
- Если это тебе может стать на пользу - откройся.
И он открыл мне, что дядя смертно огорчил его отца, свел горем в могилу его мать, оклеветал его самого и при старости своих лет улестил и угрозами понудил одних людей выдать за него, за старика, молодую девушку, которую Тимоша с детства любил и всегда себе в жену взять располагал.
- Разве, - говорит, - все это можно простить? Я его в жизнь не прощу.
- Ну да, - отвечаю, - обида твоя велика, это правда, а что Святое Писание тебя не пользует, и то не ложь.
А он мне опять напоминает, что я слабже его в Писании, и начинает доводить, как в Ветхом Завете святые мужи сами беззаконников не щадили* и даже своими руками заклали. Хотел он, бедняк, этим совесть свою передо мной оправдать.
(* См.: Евангелие. Деяния Святых апостолов, 2:23.)
А я по простоте своей ответил ему просто.
- Тимоша, - говорю, - ты умник, ты начитан и все знаешь, и я против тебя по Писанию отвечать не могу. Я что и читал, откроюсь тебе, не все разумею, поелику я человек грешный и ум имею тесный. Однако скажу тебе: в Ветхом Завете все ветхое и как-то рябит в уме двойственно, а в Новом - яснее стоит. Там надо всем блистает. "Возлюби, да прости"*, и это всего дороже, как злат ключ, который всякий замок открывает. А в чем же прощать, неужели в некоей малой провинности, а не в самой большой вине?
(* См.: Евангелие от Матфея, 5:44.)
Он молчит.
Тогда я положил в уме: "Господи! Не угодно ли воле Твоей через меня сказать слово душе брата моего?" И говорю, как Христа били, обижали, заплевали и так учредили, что одному Ему нигде места не было, а Он всех простил.
- Последуй, - говорю, - лучше сему, а не отомстительному обычаю.
А он пошел приводить большие толкования, как кто писал, что иное простить яко бы все равно что зло приумножить.
Я на это упровергать не мог, но сказал только:
- Я-то опасаюсь, что "многие книги безумным тя творят"*. Ты, - говорю, - ополчись на себя. Пока ты зло помнишь - зло живо, - а пусть оно умрет, тогда и душа твоя в покос жить станет.
(* Цитата из Библии в древнерусском переводе (Екклезиаст, 12:12).)
Тимофей выслушал меня и сильно сжал мне руку, но обширно говорить не стал, а сказал кратко:
- Не могу, оставь - мне тяжело.
Я оставил. Знал, что у него болит, и молчал, а время шло, и убыло еще шесть лет, и во все это время я за ним наблюдал и видел, что все он страдает и что если пустить его на всю свободу да если он достигнет где-нибудь своего дядю, - забудет он все Писание и поработает сатане мстительному. Но в сердце своем я был покоен, потому что виделся мне тут перст Божий. Стал уже он помалу показываться, ну так, верно, и всю руку увидим. Спасет Господь моего друга от греха гнева. Но произошло это весьма удивительно.
* * *
Теперь Тимофей был у нас в ссылке шестнадцатый год, и прошло уже пятнадцать лет, как он женат. Было ему, стало быть, лет тридцать семь или восемь, и имел он трех детей и жил прекрасно. Любил он особенно цветы розаны и имел их у себя много и на окнах, и в палисаднике. Все место перед домом было розанами покрыто, и через их запах был весь дом в благовонии.
И была у Тимофея такая привычка, что, как близится солнце к закату, он непременно выходил в свой садик и сам охорашивал свои розаны и читал на скамеечке книгу. Больше, сколь мне известно, и то было, что он тут часто молился.
Таким точно порядком пришел он раз сюда и взял с собою Евангелие. Пооглядел розаны, а потом присел, раскрыл книгу и стал читать. Читает, как Христос пришел в гости к фарисею* и Ему не подали даже воды, чтобы омыть ноги. И стало Тимофею нестерпимо обидно за Господа и жаль Его. Так жаль, что он заплакал о том, как этот богатый хозяин обошелся со святым гостем. Вот тут в эту самую минуту и случилося чуду начало, о котором Тимоша мне так говорил:
- Гляжу, - говорит, - вокруг себя и думаю: какое у меня всего изобилие и довольство, а Господь мой ходил в такой ценности и унижении... И наполнились все глаза мои слезами и никак их сморгнуть не могу; и все вокруг меня стало розовое, даже самые мои слезы. Так, вроде забытья или обморока, и воскликнул я: "Господи! Если б Ты ко мне пришел - я бы Тебе и себя самого отдал".
(* См.: Евангелие от Луки, 7: 36,44.)
А ему вдруг в ответ откуда-то, как в ветерке в розовом, дохнуло:
- Приду!
Тимофей с трепетом прибежал ко мне и спрашивает:
- Как ты об этом понимаешь: неужели Господь ко мне может в гости прийти?
Я отвечаю:
- Это, брат, сверх моего понимания. Как об этом, можно ли что усмотреть в Писании?
А Тимофей говорит:
В Писании есть: "Все тот же Христос ныне и вовеки"*, - я не смею не верить.
(* Евангелие. Послание к евреям Святого апостола Павла.)
- Что же, - говорю, - и верь.
- Я велю что день на столе ему прибор ставить. Я плечами пожал и отвечаю:
- Ты меня не спрашивай, смотри сам лучшее, что к его воле быть может угодное, а впрочем, я и в приборе ему обиды не считаю, но только не гордо ли это?
- Сказано, - говорит, - "сей грешники приемлет и с мытарями ест"*.
(* См.: Евангелие от Матфея, 9 : 11, от Марка, 2 : 16, от Луки, 5:30.)
- А и то, - отвечаю, - сказано: "Господи! Я не достоин, чтобы Ты взошел в дом мой"*. Мне и это нравится.
(* Евангелие от Матфея, 8: 8.)
Тимофей говорит: - Ты не знаешь.
- Хорошо, будь по-твоему.
* * *
Тимофей велел жене с другого же дня ставить за столом лишнее место. Как садятся они за стол пять человек - он, да жена, да трое ребятишек, - всегда у них шестое место и конце стола почетное, и перед ним большое кресло.
Жена любопытствовала: что это, к чему и для кого? Но Тимофей ей не все открывал. Жене и другим он говорил только, что так надо по его душевному обещанию "для первого гостя", а настоящего, кроме его да меня, никто не знал.
Ждал Тимофей Спасителя на другой день после слова и розовом садике, ждал в третий день, потом в первое воскресенье - но ожидания эти были без исполнения. Долгодневны и еще были его ожидания: на всякий праздник Тимофей все ждал Христа в гости и истомился тревогою, но не ослабевал в уповании, что Господь свое обещание сдержит - придет. Открыл мне Тимофей так, что "всякий день, говорит, я молю: "Ей, гряди, Господи!" - и ожидаю, но не слышу желанного ответа: "Ей, гряду скоро!""*
(* Евангелие. Откровение Святого Иоанна Богослова, 22:20.)
Разум мой недоумевал, что отвечать Тимофею, и часто я думал, что друг мой загордел и теперь за то путается в напрасном обольщении. Однако Божие смотрение о том было иначе.
* * *
Наступило Христово Рождество. Стояла лютая зима. Тимофей приходит ко мне на сочельник и говорит:
- Брат любезный, завтра я дождусь Господа.
Я к этим речам давно был безответен, и тут только спросил:
- Какое же ты имеешь в этом уверение?
- Ныне, - отвечает, - только я помолил: "Ей, гряди, Господи!" - как вся душа во мне всколыхнулася и в ней словно трубой вострубило: "Ей, гряду скоро!" Завтра его святое Рождество - и не в сей ли день он пожалует? Приди ко мне со всеми родными, а то душа моя страхом трепещет.
Я говорю:
- Тимоша! Знаешь ты, что я ни о чем этом судить не умею и Господа видеть не ожидаю, потому что я муж грешник, но ты нам свой человек - мы к тебе придем. А ты если уповательно ждешь столь великого гостя, зови не своих друзей, а сделай ему угодное товарищество.
- Понимаю, - отвечает, - и сейчас пошлю услужающих у меня и сына моего обойти села и звать всех ссыльных - кто в нужде и в бедствии. Явит Господь дивную милость - пожалует, так встретит все по заповеди.
Мне и это слово его тоже не нравилось.
- Тимофей, - говорю, - кто может учредить все по заповеди? Одно не разумеешь, другое забудешь, а третье исполнить не можешь. Однако если все это столь сильно "трубит" в душе твоей, то да будет так, как тебе открывается. Если Господь придет, Он все, чего недостанет, пополнит, и если ты кого ему надо забудешь, Он недостающего и Сам приведет.
Пришли мы в Рождество к Тимофею всей семьей, попозже, как ходят на званый стол. Так он звал, чтобы всех дождаться. Застали большие хоромы его полны людей всякого нашенского, сибирского, засыльного роду. Мужчины и женщины и детское поколение, всякого звания и из разных мест - и российские, и поляки, и чухонской веры. Тимофей собрал всех бедных поселенцев, которые еще с прибытия не оправились на своем хозяйстве. Столы большие, крыты скатертями и всем, чем надобно. Батрачки бегают, квасы и чаши с пирогами расставляют. А на дворе уже смеркалося, да и ждать больше было некого: все послы домой возвратилися и гостям неоткуда больше быть, потому что на дворе поднялась мятель и вьюга, как светопреставление.
Одного только гостя нет и нет - который всех дороже.
Надо было уже и огни зажигать да и за стол садиться, потому что совсем темно понадвинуло, и все мы ждем в сумраке при одном малом свете от лампад перед иконами.
Тимофей ходил и сидел, и был, видно, в тяжкой тревоге. Все упование его поколебалось: теперь уже видное дело, что не бывать великому Гостю.
Прошла еще минута, и Тимофей вздохнул, взглянул на меня с унылостью и говорит:
- Ну, брат милый, вижу я, что либо угодно Господу оставить меня в посмеянии, либо прав ты: не умел я собрать всех, кого надо, чтоб его встретить. Будь о всем воля Божия: помолимся и сядем за стол.
Я отвечаю:
- Читай молитву.
Он стал перед иконою и вслух зачитал: "Отче наш, иже еси на небеси", а потом: "Христос рождается, славите, Христос с небес, срящите*, Христос на земли..."
(* Срящите - встречайте.)
И только он это слово вымолвил, как внезапно что-то так страшно ударило со двора в стену, что даже все зашаталось, а потом сразу же прошумел шум по широким сеням, и вдруг двери в горницу сами вскрылися настежь.
* * *
Все люди, сколько тут было, в неописанном страхе шарахнулись в один угол, а многие упали, и только кои всех смелее на двери смотрели. А в двери на пороге стоял старый-престарый старик, весь в худом рубище, дрожит и, чтобы не упасть, обеими руками за притолки держится; а из-за него из сеней, где темно было, - неописанный розовый свет светит, и через плечо старика вперед в хоромину выходит белая, как из снега, рука, и в ней длинная глиняная плошка с огнем - такая, как на беседе Никодима пишется... Ветер с вьюгой с надворья рвет, а огня не колышет... И светит этот огонь старику в лицо и на руку, а на руке в глаза бросается заросший старый шрам, весь побелел от стужи.
Тимофей как увидал это, вскричал:
- Господи! Вижду и приму его во имя Твое, а Ты сам не входи ко мне: я человек злой и грешный. - Да с этим и поклонился лицом до земли. А с ним и я упал на землю от радости, что его настоящей христианской покорностью тронуло; и воскликнул всем вслух:
- Вонмем*: Христос среди нас!
(* Вонмем - слушайте (буквально: восслушаем).)
А все отвечали:
- Аминь, - то есть истинно.
* * *
Тут внесли огонь; я и Тимофей восклонились от полу, а белой руки уже не видать - только один старик остался.
Тимофей встал, взял его за обе руки и посадил на первое место. А кто он был, этот старик, может быть, вы и сами догадаетесь: это был враг Тимофея - дядя, который всего его разорил. В кратких словах он сказал, что все у него прошло прахом: и семьи, и богатства он лишился, и ходил давно, чтобы отыскать племянника и просить у него прощения. И жаждал он этого, и боялся Тимофеева гнева, а в эту мятель сбился с пути и, замерзая, чаял смерти единой.
- Но вдруг, - говорит, - кто-то неведомый осиял меня и сказал: "Иди, согрейся на Моем месте и поешь из Моей чаши", взял меня за обе руки, и я стал здесь, сам не знаю отколе.
А Тимофей при всех отвечал:
- Я, дядя, твоего Провожатого ведаю: это Господь, который сказал: "Аще алчет враг твой - ухлеби его, аще жаждет - напой его"*. Сядь у меня на первом месте - ешь и пей во славу Его, и будь в дому моем во всей воле до конца жизни.
(* Евангелие. Послание к римлянам Святого апостола Павла, 12:20.)
С той поры старик так и остался у Тимофея и, умирая, благословил его, а Тимофей стал навсегда мирен в сердце своем.
* * *
Так научен был мужик устроить в сердце своем ясли для рожденного на земле Христа. И всякое сердце может быть такими яслями, если оно исполнило заповедь: "Любите врагов ваших, благотворите обидевшим вас"*. Христос придет в это сердце, как в убранную горницу, и сотворит себе там обитель.
(* Из заповедей Христа, обращенных к апостолам и народу Иудеи (Евангелие от Матфея, 5:44, и от Луки, 6:27).)
Ей, гряди, Господи; ей, гряди скоро!
1881
Православный литературный календарь 2014 "Нет в мире слова без значенья..."
- Православный христианин
Маргарита,на самом деле,хочется сказать Вам - Спасибо!Ангела хранителя,Вам!
- Православный христианин
Константин Дмитриевич Ушинский
Слепая лошадь
Давно, очень уже давно, когда не только нас, но и наших дедов и прадедов не было еще на свете, стоял на морском берегу богатый и торговый славянский город Винета; а в этом городе жил богатый купец Уседом, корабли которого, нагруженные дорогими товарами, плавали по далеким морям.
Уседом был очень богат и жил роскошно: может быть, и самое прозвание Уседома, или Вседома, получил он оттого, что в его доме было решительно всё, что только можно было найти хорошего и дорогого в то время; а сам хозяин, его хозяйка и дети ели только на золоте и на серебре, ходили только в соболях да в парче.
В конюшне Уседома было много отличных лошадей; но ни в Уседомовой конюшне, ни во всей Винете не было коня быстрее и красивее Догони-Ветра - так прозвал Уседом свою любимую верховую лошадь за быстроту ее ног. Никто не смел садиться на Догони-Ветра, кроме самого хозяина, и хозяин никогда не ездил верхом ни на какой другой лошади.
Случилось купцу в одну из своих поездок по торговым делам, возвращаясь в Винету, проезжать на своем любимом коне через большой и темный лес. Дело было под вечер, лес был страшно темен и густ, ветер качал верхушки угрюмых сосен; купец ехал один-одинешенек и шагом, сберегая своего любимого коня, который устал от дальней поездки.
Вдруг из-за кустов, будто из-под земли, выскочило шестеро плечистых молодцов со зверскими лицами, в мохнатых шапках, с рогатинами, топорами и ножами в руках; трое были на лошадях, трое пешком, и два разбойника уже схватили было лошадь купца за узду.
Не видать бы богатому Уседому своей родимой Винеты, если бы под ним был другой какой-нибудь конь, а не Догони-Ветер. Почуяв на узде чужую руку, конь рванулся вперед, своею широкою, сильною грудью опрокинул на землю двух дерзких злодеев, державших его за узду, смял под ногами третьего, который, махая рогатиной, забегал вперед и хотел было преградить ему дорогу, и помчался как вихрь. Конные разбойники пустились вдогонку; лошади у них были тоже добрые, но куда же им догнать Уседомова коня?
Догони-Ветер, несмотря на свою усталость, чуя погоню, мчался, как стрела, пущенная из туго натянутого лука, и далеко оставил за собою разъяренных злодеев.
Через полчаса Уседом уже въезжал в родимую Винету на своем добром коне, с которого пена клочьями валилась на землю.
Слезая с лошади, бока которой от усталости подымались высоко, купец тут же, трепля Догони-Ветра по взмыленной шее, торжественно обещал: что бы с ним ни случилось, никогда не продавать и не дарить никому своего верного коня, не прогонять его, как бы он ни состарился, и ежедневно, до самой смерти, отпускать коню по три меры лучшего овса.
Но, поторопившись к жене и детям, Уседом не присмотрел сам за лошадью, а ленивый работник не выводил измученного коня как следует, не дал ему совершенно остыть и напоил раньше времени.
С тех самых пор Догони-Ветер и начал хворать, хилеть, ослабел на ноги и, наконец, ослеп. Купец очень горевал и с полгода верно соблюдал свое обещание: слепой конь стоял по-прежнему на конюшне, и ему ежедневно отпускалось по три меры овса.
Уседом потом купил себе другую верховую лошадь, и через полгода ему показалось слишком нерасчетливо давать слепой, никуда не годной лошади по три меры овса, и он велел отпускать две. Еще прошло полгода; слепой конь был еще молод, приходилось его кормить долго, и ему стали отпускать по одной мере.
Наконец, и это показалось купцу тяжело, и он велел снять с Догони-Ветра узду и выгнать его за ворота, чтобы не занимал напрасно места в конюшне. Слепого коня работники выпроводили со двора палкой, так как он упирался и не шел.
Бедный слепой Догони-Ветер, не понимая, что с ним делают, не зная и не видя, куда идти, остался стоять за воротами, опустивши голову и печально шевеля ушами. Наступила ночь, пошел снег, спать на камнях было жестко и холодно для бедной слепой лошади. Несколько часов простояла она на одном месте, но наконец голод заставил ее искать пищи. Поднявши голову, нюхая в воздухе, не попадется ли где-нибудь хоть клок соломы со старой, осунувшейся крыши, брела наудачу слепая лошадь и натыкалась беспрестанно то на угол дома, то на забор.
Надобно вам знать, что в Винете, как и во всех старинных славянских городах, не было князя, а жители города управлялись сами собою, собираясь на площадь, когда нужно было решать какие-нибудь важные дела. Такое собрание народа для решения его собственных дел, для суда и расправы, называлось вечем. Посреди Винеты, на площади, где собиралось вече, висел на четырех столбах большой вечевой колокол, по звону которого собирался народ и в который мог звонить каждый, кто считал себя обиженным и требовал от народа суда и защиты. Никто, конечно, не смел звонить в вечевой колокол по пустякам, зная, что за это от народа сильно достанется.
Бродя по площади, слепая, глухая и голодная лошадь случайно набрела на столбы, на которых висел колокол, и, думая, быть может, вытащить из стрехи пучок соломы, схватила зубами за веревку, привязанную к языку колокола, и стала дергать: колокол зазвонил так сильно, что народ, несмотря на то что было еще рано, толпами стал сбегаться на площадь, желая знать, кто так громко требует его суда и защиты. Все в Винете знали Догони-Ветра, знали, что он спас жизнь своему хозяину, знали обещание хозяина - и удивились, увидя посреди площади бедного коня - слепого, голодного, дрожащего от стужи, покрытого снегом.
Скоро объяснилось, в чем дело, и когда народ узнал, что богатый Уседом выгнал из дому слепую лошадь, спасшую ему жизнь, то единодушно решил, что Догони-Ветер имел полное право звонить в вечевой колокол.
Потребовали на площадь неблагодарного купца; и, несмотря на его оправдания, приказали ему содержать лошадь по-прежнему и кормить ее до самой ее смерти. Особый человек приставлен был смотреть за исполнением приговора, а самый приговор был вырезан на камне, поставленном в память этого события на вечевой площади...
Православный литературный календарь 2014 "Нет в мире слова без значенья..."
Слепая лошадь
Давно, очень уже давно, когда не только нас, но и наших дедов и прадедов не было еще на свете, стоял на морском берегу богатый и торговый славянский город Винета; а в этом городе жил богатый купец Уседом, корабли которого, нагруженные дорогими товарами, плавали по далеким морям.
Уседом был очень богат и жил роскошно: может быть, и самое прозвание Уседома, или Вседома, получил он оттого, что в его доме было решительно всё, что только можно было найти хорошего и дорогого в то время; а сам хозяин, его хозяйка и дети ели только на золоте и на серебре, ходили только в соболях да в парче.
В конюшне Уседома было много отличных лошадей; но ни в Уседомовой конюшне, ни во всей Винете не было коня быстрее и красивее Догони-Ветра - так прозвал Уседом свою любимую верховую лошадь за быстроту ее ног. Никто не смел садиться на Догони-Ветра, кроме самого хозяина, и хозяин никогда не ездил верхом ни на какой другой лошади.
Случилось купцу в одну из своих поездок по торговым делам, возвращаясь в Винету, проезжать на своем любимом коне через большой и темный лес. Дело было под вечер, лес был страшно темен и густ, ветер качал верхушки угрюмых сосен; купец ехал один-одинешенек и шагом, сберегая своего любимого коня, который устал от дальней поездки.
Вдруг из-за кустов, будто из-под земли, выскочило шестеро плечистых молодцов со зверскими лицами, в мохнатых шапках, с рогатинами, топорами и ножами в руках; трое были на лошадях, трое пешком, и два разбойника уже схватили было лошадь купца за узду.
Не видать бы богатому Уседому своей родимой Винеты, если бы под ним был другой какой-нибудь конь, а не Догони-Ветер. Почуяв на узде чужую руку, конь рванулся вперед, своею широкою, сильною грудью опрокинул на землю двух дерзких злодеев, державших его за узду, смял под ногами третьего, который, махая рогатиной, забегал вперед и хотел было преградить ему дорогу, и помчался как вихрь. Конные разбойники пустились вдогонку; лошади у них были тоже добрые, но куда же им догнать Уседомова коня?
Догони-Ветер, несмотря на свою усталость, чуя погоню, мчался, как стрела, пущенная из туго натянутого лука, и далеко оставил за собою разъяренных злодеев.
Через полчаса Уседом уже въезжал в родимую Винету на своем добром коне, с которого пена клочьями валилась на землю.
Слезая с лошади, бока которой от усталости подымались высоко, купец тут же, трепля Догони-Ветра по взмыленной шее, торжественно обещал: что бы с ним ни случилось, никогда не продавать и не дарить никому своего верного коня, не прогонять его, как бы он ни состарился, и ежедневно, до самой смерти, отпускать коню по три меры лучшего овса.
Но, поторопившись к жене и детям, Уседом не присмотрел сам за лошадью, а ленивый работник не выводил измученного коня как следует, не дал ему совершенно остыть и напоил раньше времени.
С тех самых пор Догони-Ветер и начал хворать, хилеть, ослабел на ноги и, наконец, ослеп. Купец очень горевал и с полгода верно соблюдал свое обещание: слепой конь стоял по-прежнему на конюшне, и ему ежедневно отпускалось по три меры овса.
Уседом потом купил себе другую верховую лошадь, и через полгода ему показалось слишком нерасчетливо давать слепой, никуда не годной лошади по три меры овса, и он велел отпускать две. Еще прошло полгода; слепой конь был еще молод, приходилось его кормить долго, и ему стали отпускать по одной мере.
Наконец, и это показалось купцу тяжело, и он велел снять с Догони-Ветра узду и выгнать его за ворота, чтобы не занимал напрасно места в конюшне. Слепого коня работники выпроводили со двора палкой, так как он упирался и не шел.
Бедный слепой Догони-Ветер, не понимая, что с ним делают, не зная и не видя, куда идти, остался стоять за воротами, опустивши голову и печально шевеля ушами. Наступила ночь, пошел снег, спать на камнях было жестко и холодно для бедной слепой лошади. Несколько часов простояла она на одном месте, но наконец голод заставил ее искать пищи. Поднявши голову, нюхая в воздухе, не попадется ли где-нибудь хоть клок соломы со старой, осунувшейся крыши, брела наудачу слепая лошадь и натыкалась беспрестанно то на угол дома, то на забор.
Надобно вам знать, что в Винете, как и во всех старинных славянских городах, не было князя, а жители города управлялись сами собою, собираясь на площадь, когда нужно было решать какие-нибудь важные дела. Такое собрание народа для решения его собственных дел, для суда и расправы, называлось вечем. Посреди Винеты, на площади, где собиралось вече, висел на четырех столбах большой вечевой колокол, по звону которого собирался народ и в который мог звонить каждый, кто считал себя обиженным и требовал от народа суда и защиты. Никто, конечно, не смел звонить в вечевой колокол по пустякам, зная, что за это от народа сильно достанется.
Бродя по площади, слепая, глухая и голодная лошадь случайно набрела на столбы, на которых висел колокол, и, думая, быть может, вытащить из стрехи пучок соломы, схватила зубами за веревку, привязанную к языку колокола, и стала дергать: колокол зазвонил так сильно, что народ, несмотря на то что было еще рано, толпами стал сбегаться на площадь, желая знать, кто так громко требует его суда и защиты. Все в Винете знали Догони-Ветра, знали, что он спас жизнь своему хозяину, знали обещание хозяина - и удивились, увидя посреди площади бедного коня - слепого, голодного, дрожащего от стужи, покрытого снегом.
Скоро объяснилось, в чем дело, и когда народ узнал, что богатый Уседом выгнал из дому слепую лошадь, спасшую ему жизнь, то единодушно решил, что Догони-Ветер имел полное право звонить в вечевой колокол.
Потребовали на площадь неблагодарного купца; и, несмотря на его оправдания, приказали ему содержать лошадь по-прежнему и кормить ее до самой ее смерти. Особый человек приставлен был смотреть за исполнением приговора, а самый приговор был вырезан на камне, поставленном в память этого события на вечевой площади...
Православный литературный календарь 2014 "Нет в мире слова без значенья..."
- Православный христианин
И.С.Тургенев
Милостыня.
Вблизи большого города, по широкой проезжей дороге шел старый, больной человек.
Он шатался на ходу; его исхудалые ноги, путаясь, волочась и спотыкаясь, ступали тяжко и слабо, словно чужие; одежда на нем висела лохмотьями; непокрытая голова падала на грудь... Он изнемогал.
Он присел на придорожный камень, наклонился вперед, облокотился, закрыл лицо обеими руками - и сквозь искривленные пальцы закапали слезы на сухую, седую пыль.
Он вспоминал...
Вспоминал он, как и он был некогда здоров и богат - и как он здоровье истратил, а богатство роздал другим, друзьям и недругам... И вот теперь у него нет куска хлеба - и все его покинули, друзья еще раньше врагов... Неужели ж ему унизиться до того, чтобы просить милостыню? И горько ему было на сердце и стыдно.
А слезы все капали да капали, пестря седую пыль.
Вдруг он услышал, что кто-то зовет его по имени; он поднял усталую голову - и увидал перед собою незнакомца.
Лицо спокойное и важное, но не строгое; глаза не лучистые, а светлые; взор пронзительный, но не злой.
- Ты всё свое богатство роздал,- послышался ровный голос...- Но ведь ты не жалеешь о том, что добро делал!
- Не жалею,- ответил со вздохом старик,- только вот умираю я теперь.
- И не было бы на свете нищих, которые к тебе протягивали руку,- продолжал незнакомец,- не над кем было бы тебе показать свою добродетель, не мог бы ты упражняться в ней?
Старик ничего не ответил - и задумался.
- Так и ты теперь не гордись, бедняк,- заговорил опять незнакомец,- ступай, протягивай руку, доставь и ты другим добрым людям возможность показать на деле, что они добры.
Старик встрепенулся, вскинул глазами... но незнакомец уже исчез; а вдали на дороге показался прохожий.
Старик подошел к нему - и протянул руку. Этот прохожий отвернулся с суровым видом и не дал ничего.
Но за ним шел другой - и тот подал старику малую милостыню.
И старик купил себе на данные гроши хлеба - и сладок казался ему выпрошенный кусок - и не было стыда у него на сердце, а напротив: его осенила тихая радость.
Май 1878
Православный литературный календарь 2014 "Нет в мире слова без значенья..."
Милостыня.
Вблизи большого города, по широкой проезжей дороге шел старый, больной человек.
Он шатался на ходу; его исхудалые ноги, путаясь, волочась и спотыкаясь, ступали тяжко и слабо, словно чужие; одежда на нем висела лохмотьями; непокрытая голова падала на грудь... Он изнемогал.
Он присел на придорожный камень, наклонился вперед, облокотился, закрыл лицо обеими руками - и сквозь искривленные пальцы закапали слезы на сухую, седую пыль.
Он вспоминал...
Вспоминал он, как и он был некогда здоров и богат - и как он здоровье истратил, а богатство роздал другим, друзьям и недругам... И вот теперь у него нет куска хлеба - и все его покинули, друзья еще раньше врагов... Неужели ж ему унизиться до того, чтобы просить милостыню? И горько ему было на сердце и стыдно.
А слезы все капали да капали, пестря седую пыль.
Вдруг он услышал, что кто-то зовет его по имени; он поднял усталую голову - и увидал перед собою незнакомца.
Лицо спокойное и важное, но не строгое; глаза не лучистые, а светлые; взор пронзительный, но не злой.
- Ты всё свое богатство роздал,- послышался ровный голос...- Но ведь ты не жалеешь о том, что добро делал!
- Не жалею,- ответил со вздохом старик,- только вот умираю я теперь.
- И не было бы на свете нищих, которые к тебе протягивали руку,- продолжал незнакомец,- не над кем было бы тебе показать свою добродетель, не мог бы ты упражняться в ней?
Старик ничего не ответил - и задумался.
- Так и ты теперь не гордись, бедняк,- заговорил опять незнакомец,- ступай, протягивай руку, доставь и ты другим добрым людям возможность показать на деле, что они добры.
Старик встрепенулся, вскинул глазами... но незнакомец уже исчез; а вдали на дороге показался прохожий.
Старик подошел к нему - и протянул руку. Этот прохожий отвернулся с суровым видом и не дал ничего.
Но за ним шел другой - и тот подал старику малую милостыню.
И старик купил себе на данные гроши хлеба - и сладок казался ему выпрошенный кусок - и не было стыда у него на сердце, а напротив: его осенила тихая радость.
Май 1878
Православный литературный календарь 2014 "Нет в мире слова без значенья..."
- Православный христианин
А.П.Чехов
Нищий
– Милостивый государь! Будьте добры, обратите внимание на несчастного, голодного человека. Три дня не ел... не имею пятака на ночлег!...Восемь лет служил сельским учителем и потерял место по интригам земства. Пал жертвою доноса. Вот уж год, как хожу без места.
Присяжный поверенный Скворцов поглядел на сизое, дырявое пальто просителя, на его мутные, пьяные глаза, красные пятна на щеках, и ему показалось, что он раньше уже видел где-то этого человека.
– Теперь мне предлагают место в Калужской губернии, – продолжал проситель, – но у меня нет средств, чтобы поехать туда. Помогите, сделайте милость! Стыдно просить, но... вынуждают обстоятельства.
Скворцов поглядел на калоши, из которых одна была глубокая, а другая мелкая, и вдруг вспомнил.
– Послушайте, третьего дня, кажется, я встретил вас на Садовой, – сказал он, – но тогда вы говорили мне, что вы не сельский учитель, а студент, которого исключили. Помните?
– Не... нет, не может быть! – пробормотал проситель, смущаясь. – Я сельский учитель и, ежели желаете, могу документы показать.
– Будет вам лгать! Вы называли себя студентом и даже рассказали мне, за что вас исключили. Помните?
Скворцов покраснел и с выражением гадливости на лице отошел от оборвыша.
– Это подло, милостивый государь! – крикнул он сердито. – Это мошенничество! Я вас в полицию отправлю! Вы бедны, голодны, но это не дает вам права так нагло, бессовестно лгать!
Оборвыш взялся за ручку двери и растерянно, как пойманный вор, оглядел переднюю.
– Я... я не лгу-с... – пробормотал он. – Я могу документы показать.
– Кто вам поверит? – продолжал возмущаться Скворцов. – Эксплуатировать симпатии общества к сельским учителям и студентам – ведь это так низко, подло, грязно! Возмутительно!
Скворцов разошелся и самым безжалостным образом распек просителя. Своею наглою ложью оборвыш возбудил в нем гадливость и отвращение, оскорбил то, что он, Скворцов, так любил и ценил в себе самом: доброту, чувствительное сердце, сострадание к несчастным людям; своею ложью, покушением на милосердие «субъект» точно осквернил ту милостыню, которую он от чистого сердца любил подавать беднякам. Оборвыш сначала оправдывался, божился, но потом умолк и, пристыженный, поник головой.
– Сударь! – сказал он, прикладывая руку к сердцу. – Действительно, я... солгал! Я не студент и не сельский учитель. Всё это одна выдумка! Я в русском хоре служил, и оттуда меня за пьянство выгнали. Но что же мне делать? Поверьте, нельзя без лжи! Когда я говорю правду, мне никто не подает. С правдой умрешь с голоду и замерзнешь без ночлега! Вы верно рассуждаете, я понимаю, но... что же мне делать?
– Что делать? Вы спрашиваете, что вам делать? – крикнул Скворцов, подходя к нему близко. – Работайте, вот что делать! Работать нужно!
– Работать... Я и сам это понимаю, но где же работы взять?
– Вздор! Вы молоды, здоровы, сильны и всегда найдете работу, была бы лишь охота. Но ведь вы ленивы, избалованы, пьяны! От вас, как из кабака, разит водкой! Вы изолгались и истрепались до мозга костей и способны только на попрошайничество и ложь! Если вы и соблаговолите когда-нибудь снизойти до работы, то подавай вам канцелярию, русский хор, маркерство, где бы вы ничего не делали и получали бы деньги! А не угодно ли вам заняться физическим трудом? Небось не пойдете в дворники или фабричные! Вы ведь с претензиями!
– Как вы рассуждаете!.. – проговорил проситель и горько усмехнулся. – Где же мне взять физического труда? В приказчики мне уже поздно, потому что в торговле с мальчиков начинать надо, в дворники никто меня не возьмет, потому что на меня тыкать нельзя... а на фабрику не примут, надо ремесло знать, а я ничего не знаю.
– Вздор! Вы всегда найдете оправдание! А не угодно ли вам дрова колоть?
– Я не отказываюсь, но нынче и настоящие дровоколы сидят без хлеба.
– Ну, все тунеядцы так рассуждают. Предложи вам, так откажетесь. Не хотите ли у меня поколоть дрова?
– Извольте, поколю...
– Хорошо, посмотрим... Отлично... Увидим!
Скворцов заторопился и, не без злорадства, потирая руки, вызвал из кухни кухарку.
– Вот, Ольга, – обратился он к ней, – поведи этого господина в сарай, и пусть он дрова поколет.
Оборвыш пожал плечами, как бы недоумевая, и нерешительно пошел за кухаркой. По его походке видно было, что согласился он идти колоть дрова не потому, что был голоден и хотел заработать, а просто из самолюбия и стыда, как пойманный на слове. Заметно было также, что он сильно ослабел от водки, был нездоров и не чувствовал ни малейшего расположения к работе.
Скворцов поспешил в столовую. Там из окон, выходивших на двор, виден был дровяной сарай и всё, что происходило на дворе. Стоя у окна, Скворцов видел, как кухарка и оборвыш вышли черным ходом на двор и по грязному снегу направились к сараю. Ольга, сердито оглядывая своего спутника и тыча в стороны локтями, отперла сарай и со злобой хлопнула дверью.
«Вероятно, мы помешали бабе кофе пить, – подумал Скворцов. – Экое злое создание!»
Далее он видел, как лжеучитель и лжестудент уселся на колоду и, подперев кулаками свои красные щеки, о чем-то задумался. Баба швырнула к его ногам топор, со злобой плюнула и, судя по выражению губ, стала браниться. Оборвыш нерешительно потянул к себе одно полено, поставил его между ног и несмело тяпнул по нем топором. Полено закачалось и упало. Оборвыш потянул его к себе, подул на свои озябшие руки и опять тяпнул топором с такою осторожностью, как будто боялся хватить себя по калоше или обрубить пальцы. Полено опять упало.
Гнев Скворцова уже прошел, и ему стало немножко больно и стыдно за то, что он заставил человека избалованного, пьяного и, быть может, больного заниматься на холоде черной работой.
«Ну, ничего, пусть... – подумал он, идя из столовой в кабинет. – Это я для его же пользы».
Через час явилась Ольга и доложила, что дрова уже порублены.
– На, отдай ему полтинник, – сказал Скворцов. – Если он хочет, то пусть приходит колоть дрова каждое первое число... Работа всегда найдется.
Первого числа явился оборвыш и опять заработал полтинник, хотя едва стоял на ногах. С этого раза он стал часто показываться на дворе, и всякий раз для него находили работу: то он снег сгребал в кучи, то прибирал в сарае, то выбивал пыль из ковров и матрацев. Всякий раз он получал за свои труды копеек 20–40, и раз даже ему были высланы старые брюки.
Перебираясь на другую квартиру, Скворцов нанял его помогать при укладке и перевозке мебели. В этот раз оборвыш был трезв, угрюм и молчалив; он едва прикасался к мебели, ходил понуря голову за возами и даже не старался казаться деятельным, а только пожимался от холода и конфузился, когда извозчики смеялись над его праздностью, бессилием и рваным благородным пальто. После перевозки Скворцов велел позвать его к себе.
– Ну, я вижу, мои слова на вас подействовали, – сказал он, подавая ему рубль. – Вот вам за труды. Я вижу, вы трезвы и не прочь поработать. Как вас зовут?
– Лушков.
– Я, Лушков, могу теперь предложить вам другую работу, почище. Вы можете писать?
– Могу-с.
– Так вот с этим письмом вы завтра отправитесь к моему товарищу и получите от него переписку. Работайте, не пьянствуйте, не забывайте того, что я говорил вам. Прощайте!
Скворцов, довольный тем, что поставил человека на путь истины, ласково потрепал Лушкова по плечу и даже подал ему на прощанье руку. Лушков взял письмо, ушел и уж больше не приходил на двор за работой.
Прошло два года. Однажды, стоя у театральной кассы и расплачиваясь за билет, Скворцов увидел рядом с собой маленького человечка с барашковым воротником и в поношенной котиковой шапке. Человечек робко попросил у кассира билет на галерку и заплатил медными пятаками.
– Лушков, это вы? – спросил Скворцов, узнав в человечке своего давнишнего дровокола. – Ну как? Что поделываете? Хорошо живется?
– Ничего... Служу теперь у нотариуса, получаю 35 рублей-с.
– Ну, и слава богу. И отлично! Радуюсь за вас. Очень, очень рад, Лушков! Ведь вы некоторым образом мой крестник. Ведь это я вас на настоящую дорогу толкнул. Помните, как я вас распекал, а? Чуть вы у меня тогда сквозь землю не провалились. Ну, спасибо, голубчик, что моих слов не забывали.
– Спасибо и вам, – сказал Лушков. – Не приди я к вам тогда, пожалуй, до сих пор назывался бы учителем или студентом. Да, у вас спасся, выскочил из ямы.
– Очень, очень рад.
– Спасибо за ваши добрые слова и за дела. Вы отлично тогда говорили. Я благодарен и вам, и вашей кухарке, дай Бог здоровья этой доброй, благородной женщине. Вы отлично говорили тогда, я вам обязан, конечно, по гроб жизни, но спасла-то меня, собственно, ваша кухарка Ольга.
– Каким это образом?
– А таким образом. Бывало, придешь к вам дрова колоть, она и начнет:
«Ах ты, пьяница! Окаянный ты человек! И нет на тебя погибели!»
А потом сядет против, пригорюнится, глядит мне в лицо и плачется:
«Несчастный ты человек! Нет тебе радости на этом свете, да и на том свете, пьяница, в аду гореть будешь! Горемычный ты!»
И всё в таком роде, знаете. Сколько она себе крови испортила и слез пролила ради меня, я вам и сказать не могу. Но главное – вместо меня дрова колола! Ведь я, сударь, у вас ни одного полена не расколол, а всё она! Почему она меня спасла, почему я изменился, глядя на нее, и пить перестал, не могу вам объяснить. Знаю только, что от ее слов и благородных поступков в душе моей произошла перемена, она меня исправила, и никогда я этого не забуду. Одначе пора, уже звонок подают.
Лушков поклонился и отправился на галерку.
Православный литературный календарь на 2014 год
Нищий
– Милостивый государь! Будьте добры, обратите внимание на несчастного, голодного человека. Три дня не ел... не имею пятака на ночлег!...Восемь лет служил сельским учителем и потерял место по интригам земства. Пал жертвою доноса. Вот уж год, как хожу без места.
Присяжный поверенный Скворцов поглядел на сизое, дырявое пальто просителя, на его мутные, пьяные глаза, красные пятна на щеках, и ему показалось, что он раньше уже видел где-то этого человека.
– Теперь мне предлагают место в Калужской губернии, – продолжал проситель, – но у меня нет средств, чтобы поехать туда. Помогите, сделайте милость! Стыдно просить, но... вынуждают обстоятельства.
Скворцов поглядел на калоши, из которых одна была глубокая, а другая мелкая, и вдруг вспомнил.
– Послушайте, третьего дня, кажется, я встретил вас на Садовой, – сказал он, – но тогда вы говорили мне, что вы не сельский учитель, а студент, которого исключили. Помните?
– Не... нет, не может быть! – пробормотал проситель, смущаясь. – Я сельский учитель и, ежели желаете, могу документы показать.
– Будет вам лгать! Вы называли себя студентом и даже рассказали мне, за что вас исключили. Помните?
Скворцов покраснел и с выражением гадливости на лице отошел от оборвыша.
– Это подло, милостивый государь! – крикнул он сердито. – Это мошенничество! Я вас в полицию отправлю! Вы бедны, голодны, но это не дает вам права так нагло, бессовестно лгать!
Оборвыш взялся за ручку двери и растерянно, как пойманный вор, оглядел переднюю.
– Я... я не лгу-с... – пробормотал он. – Я могу документы показать.
– Кто вам поверит? – продолжал возмущаться Скворцов. – Эксплуатировать симпатии общества к сельским учителям и студентам – ведь это так низко, подло, грязно! Возмутительно!
Скворцов разошелся и самым безжалостным образом распек просителя. Своею наглою ложью оборвыш возбудил в нем гадливость и отвращение, оскорбил то, что он, Скворцов, так любил и ценил в себе самом: доброту, чувствительное сердце, сострадание к несчастным людям; своею ложью, покушением на милосердие «субъект» точно осквернил ту милостыню, которую он от чистого сердца любил подавать беднякам. Оборвыш сначала оправдывался, божился, но потом умолк и, пристыженный, поник головой.
– Сударь! – сказал он, прикладывая руку к сердцу. – Действительно, я... солгал! Я не студент и не сельский учитель. Всё это одна выдумка! Я в русском хоре служил, и оттуда меня за пьянство выгнали. Но что же мне делать? Поверьте, нельзя без лжи! Когда я говорю правду, мне никто не подает. С правдой умрешь с голоду и замерзнешь без ночлега! Вы верно рассуждаете, я понимаю, но... что же мне делать?
– Что делать? Вы спрашиваете, что вам делать? – крикнул Скворцов, подходя к нему близко. – Работайте, вот что делать! Работать нужно!
– Работать... Я и сам это понимаю, но где же работы взять?
– Вздор! Вы молоды, здоровы, сильны и всегда найдете работу, была бы лишь охота. Но ведь вы ленивы, избалованы, пьяны! От вас, как из кабака, разит водкой! Вы изолгались и истрепались до мозга костей и способны только на попрошайничество и ложь! Если вы и соблаговолите когда-нибудь снизойти до работы, то подавай вам канцелярию, русский хор, маркерство, где бы вы ничего не делали и получали бы деньги! А не угодно ли вам заняться физическим трудом? Небось не пойдете в дворники или фабричные! Вы ведь с претензиями!
– Как вы рассуждаете!.. – проговорил проситель и горько усмехнулся. – Где же мне взять физического труда? В приказчики мне уже поздно, потому что в торговле с мальчиков начинать надо, в дворники никто меня не возьмет, потому что на меня тыкать нельзя... а на фабрику не примут, надо ремесло знать, а я ничего не знаю.
– Вздор! Вы всегда найдете оправдание! А не угодно ли вам дрова колоть?
– Я не отказываюсь, но нынче и настоящие дровоколы сидят без хлеба.
– Ну, все тунеядцы так рассуждают. Предложи вам, так откажетесь. Не хотите ли у меня поколоть дрова?
– Извольте, поколю...
– Хорошо, посмотрим... Отлично... Увидим!
Скворцов заторопился и, не без злорадства, потирая руки, вызвал из кухни кухарку.
– Вот, Ольга, – обратился он к ней, – поведи этого господина в сарай, и пусть он дрова поколет.
Оборвыш пожал плечами, как бы недоумевая, и нерешительно пошел за кухаркой. По его походке видно было, что согласился он идти колоть дрова не потому, что был голоден и хотел заработать, а просто из самолюбия и стыда, как пойманный на слове. Заметно было также, что он сильно ослабел от водки, был нездоров и не чувствовал ни малейшего расположения к работе.
Скворцов поспешил в столовую. Там из окон, выходивших на двор, виден был дровяной сарай и всё, что происходило на дворе. Стоя у окна, Скворцов видел, как кухарка и оборвыш вышли черным ходом на двор и по грязному снегу направились к сараю. Ольга, сердито оглядывая своего спутника и тыча в стороны локтями, отперла сарай и со злобой хлопнула дверью.
«Вероятно, мы помешали бабе кофе пить, – подумал Скворцов. – Экое злое создание!»
Далее он видел, как лжеучитель и лжестудент уселся на колоду и, подперев кулаками свои красные щеки, о чем-то задумался. Баба швырнула к его ногам топор, со злобой плюнула и, судя по выражению губ, стала браниться. Оборвыш нерешительно потянул к себе одно полено, поставил его между ног и несмело тяпнул по нем топором. Полено закачалось и упало. Оборвыш потянул его к себе, подул на свои озябшие руки и опять тяпнул топором с такою осторожностью, как будто боялся хватить себя по калоше или обрубить пальцы. Полено опять упало.
Гнев Скворцова уже прошел, и ему стало немножко больно и стыдно за то, что он заставил человека избалованного, пьяного и, быть может, больного заниматься на холоде черной работой.
«Ну, ничего, пусть... – подумал он, идя из столовой в кабинет. – Это я для его же пользы».
Через час явилась Ольга и доложила, что дрова уже порублены.
– На, отдай ему полтинник, – сказал Скворцов. – Если он хочет, то пусть приходит колоть дрова каждое первое число... Работа всегда найдется.
Первого числа явился оборвыш и опять заработал полтинник, хотя едва стоял на ногах. С этого раза он стал часто показываться на дворе, и всякий раз для него находили работу: то он снег сгребал в кучи, то прибирал в сарае, то выбивал пыль из ковров и матрацев. Всякий раз он получал за свои труды копеек 20–40, и раз даже ему были высланы старые брюки.
Перебираясь на другую квартиру, Скворцов нанял его помогать при укладке и перевозке мебели. В этот раз оборвыш был трезв, угрюм и молчалив; он едва прикасался к мебели, ходил понуря голову за возами и даже не старался казаться деятельным, а только пожимался от холода и конфузился, когда извозчики смеялись над его праздностью, бессилием и рваным благородным пальто. После перевозки Скворцов велел позвать его к себе.
– Ну, я вижу, мои слова на вас подействовали, – сказал он, подавая ему рубль. – Вот вам за труды. Я вижу, вы трезвы и не прочь поработать. Как вас зовут?
– Лушков.
– Я, Лушков, могу теперь предложить вам другую работу, почище. Вы можете писать?
– Могу-с.
– Так вот с этим письмом вы завтра отправитесь к моему товарищу и получите от него переписку. Работайте, не пьянствуйте, не забывайте того, что я говорил вам. Прощайте!
Скворцов, довольный тем, что поставил человека на путь истины, ласково потрепал Лушкова по плечу и даже подал ему на прощанье руку. Лушков взял письмо, ушел и уж больше не приходил на двор за работой.
Прошло два года. Однажды, стоя у театральной кассы и расплачиваясь за билет, Скворцов увидел рядом с собой маленького человечка с барашковым воротником и в поношенной котиковой шапке. Человечек робко попросил у кассира билет на галерку и заплатил медными пятаками.
– Лушков, это вы? – спросил Скворцов, узнав в человечке своего давнишнего дровокола. – Ну как? Что поделываете? Хорошо живется?
– Ничего... Служу теперь у нотариуса, получаю 35 рублей-с.
– Ну, и слава богу. И отлично! Радуюсь за вас. Очень, очень рад, Лушков! Ведь вы некоторым образом мой крестник. Ведь это я вас на настоящую дорогу толкнул. Помните, как я вас распекал, а? Чуть вы у меня тогда сквозь землю не провалились. Ну, спасибо, голубчик, что моих слов не забывали.
– Спасибо и вам, – сказал Лушков. – Не приди я к вам тогда, пожалуй, до сих пор назывался бы учителем или студентом. Да, у вас спасся, выскочил из ямы.
– Очень, очень рад.
– Спасибо за ваши добрые слова и за дела. Вы отлично тогда говорили. Я благодарен и вам, и вашей кухарке, дай Бог здоровья этой доброй, благородной женщине. Вы отлично говорили тогда, я вам обязан, конечно, по гроб жизни, но спасла-то меня, собственно, ваша кухарка Ольга.
– Каким это образом?
– А таким образом. Бывало, придешь к вам дрова колоть, она и начнет:
«Ах ты, пьяница! Окаянный ты человек! И нет на тебя погибели!»
А потом сядет против, пригорюнится, глядит мне в лицо и плачется:
«Несчастный ты человек! Нет тебе радости на этом свете, да и на том свете, пьяница, в аду гореть будешь! Горемычный ты!»
И всё в таком роде, знаете. Сколько она себе крови испортила и слез пролила ради меня, я вам и сказать не могу. Но главное – вместо меня дрова колола! Ведь я, сударь, у вас ни одного полена не расколол, а всё она! Почему она меня спасла, почему я изменился, глядя на нее, и пить перестал, не могу вам объяснить. Знаю только, что от ее слов и благородных поступков в душе моей произошла перемена, она меня исправила, и никогда я этого не забуду. Одначе пора, уже звонок подают.
Лушков поклонился и отправился на галерку.
Православный литературный календарь на 2014 год
- Православный христианин
И.С.Тургенев
Воробей
Я возвращался с охоты и шел по аллее сада. Собака бежала впереди меня.
Вдруг она уменьшила свои шаги и начала красться, как бы зачуяв перед собою дичь.
Я глянул вдоль аллеи и увидал молодого воробья с желтизной около клюва и пухом на голове. Он упал из гнезда (ветер сильно качал березы аллеи) и сидел неподвижно, беспомощно растопырив едва прораставшие крылышки.
Моя собака медленно приближалась к нему, как вдруг, сорвавшись с близкого дерева, старый черногрудый воробей камнем упал перед самой ее мордой — и весь взъерошенный, искаженный, с отчаянным и жалким писком прыгнул раза два в направлении зубастой раскрытой пасти.
Он ринулся спасать, он заслонил собою свое детище... но все его маленькое тело трепетало от ужаса, голосок однчал и охрип, он замирал, он жертвовал собою!
Каким громадным чудовищем должна была ему казаться собака! И все-таки он не мог усидеть на своей высокой, безопасной ветке... Сила, сильнее его воли, сбросила его оттуда.
Мой Трезор остановился, попятился... Видно, и он признал эту силу.
Я поспешил отозвать смущенного пса — и удалился, благоговея.
Да; не смейтесь. Я благоговел перед той маленькой, героической птицей, перед любовным ее порывом.
Любовь, думал я, сильнее смерти и страха смерти. Только ею, только любовью держится и движется жизнь.
Апрель 1878
Православный литературный календарь на 2014 год
Воробей
Я возвращался с охоты и шел по аллее сада. Собака бежала впереди меня.
Вдруг она уменьшила свои шаги и начала красться, как бы зачуяв перед собою дичь.
Я глянул вдоль аллеи и увидал молодого воробья с желтизной около клюва и пухом на голове. Он упал из гнезда (ветер сильно качал березы аллеи) и сидел неподвижно, беспомощно растопырив едва прораставшие крылышки.
Моя собака медленно приближалась к нему, как вдруг, сорвавшись с близкого дерева, старый черногрудый воробей камнем упал перед самой ее мордой — и весь взъерошенный, искаженный, с отчаянным и жалким писком прыгнул раза два в направлении зубастой раскрытой пасти.
Он ринулся спасать, он заслонил собою свое детище... но все его маленькое тело трепетало от ужаса, голосок однчал и охрип, он замирал, он жертвовал собою!
Каким громадным чудовищем должна была ему казаться собака! И все-таки он не мог усидеть на своей высокой, безопасной ветке... Сила, сильнее его воли, сбросила его оттуда.
Мой Трезор остановился, попятился... Видно, и он признал эту силу.
Я поспешил отозвать смущенного пса — и удалился, благоговея.
Да; не смейтесь. Я благоговел перед той маленькой, героической птицей, перед любовным ее порывом.
Любовь, думал я, сильнее смерти и страха смерти. Только ею, только любовью держится и движется жизнь.
Апрель 1878
Православный литературный календарь на 2014 год
- Православный христианин
Борис Ширяев
ПАСХА НА СОЛОВКАХ
Посвящаю светлой памяти художника
Михаила Васильевича Нестерова,
сказавшего мне в день получения приговора:
«Не бойтесь Соловков. Там Христос близко».
Когда первое дыхание весны рушит ледяные покровы, Белое море страшно. Оторвавшись от матерого льда, торосы в пьяном веселье несутся к северу, сталкиваются и разбиваются с потрясающим грохотом, лезут друг на друга, громоздятся в горы и снова рассыпаются. Редкий кормчий решится тогда вывести в море карбас — неуклюжий, но крепкий поморский баркас, разве лишь в случае крайней нужды. Но уж никто не отчалит от берега, когда с виду спокойное море покрыто серою пеленою шуги — мелкого, плотно идущего льда. От шуги нет спасения! Крепко ухватит она баркас своими белесыми лапами и унесет туда, на полночь, откуда нет возврата.
В один из сумеречных, туманных апрельских дней на пристани, вблизи бывшей Савватиевской пустыни, а теперь командировки для организованной из остатков соловецких монахов и каторжан рыболовной команды, в неурочный час стояла кучка людей. Были в ней и монахи, и чекисты охраны, и рыбаки из каторжан, в большинстве — духовенство. Все, не отрываясь, вглядывались вдаль. По морю, зловеще шурша, ползла шуга.
— Пропадут ведь душеньки их, пропадут, — говорил одетый в рваную шинель старый монах, указывая на еле заметную, мелькавшую в льдистой мгле точку, — от шуги не уйдешь…
— На все воля Божия…
— Откуда бы они?
— Кто ж их знает? Тамо быстринка проходит, море чистое, ну и вышли, несмышленые, а водой-то их прихватило и в шугу занесло… Шуга в себя приняла и напрочь не пускает. Такое бывало!
Начальник поста чекист Конев оторвал от глаз цейсовский бинокль.
— Четверо в лодке. Двое гребцов, двое в форме. Должно, сам
Сухов.
— Больше некому. Он охотник смелый и на добычу завистливый, а сейчас белухи идут. Они по сто пуд бывают. Каждому лестно такое чудище взять. Ну, и рисканул!
Белухами на Русском Севере называют почти истребленную морскую корову — крупного белого тюленя.
— Так не вырваться им, говоришь? — спросил монаха чекист.
— Случая такого не бывало, чтобы из шуги на гребном карбасе выходили.
Большинство стоявших перекрестились. Кое-кто прошептал молитву. А там, вдали, мелькала черная точка, то скрываясь во льдах, то вновь показываясь на мгновение. Там шла отчаянная борьба человека со злобной, хитрой стихией. Стихия побеждала.
— Да, в этакой каше и от берега не отойдешь, куда уж там вырваться, — проговорил чекист, вытирая платком стекла бинокля. — Амба! Пропал Сухов! Пиши полкового военкома в расход!
— Ну, это еще как Бог даст, — прозвучал негромкий, но полный глубокой внутренней силы голос.
Все невольно обернулись к невысокому плотному рыбаку с седоватой окладистой бородой.
— Кто со мною, во славу Божию, на спасение душ человеческих? — так же тихо и уверенно продолжал рыбак, обводя глазами толпу и зорко вглядываясь в глаза каждого. — Ты, отец Спиридон, ты, отец Тихон, да вот этих соловецких двое… Так и ладно будет. Волоките карбас на море!
— Не позволю! — вдруг взорвался чекист. — Без охраны и разрешения начальства в море не выпущу!
— Начальство, вон оно, в шуге, а от охраны мы не отказываемся. Садись в баркас, товарищ Конев!
Чекист как-то разом сжался, обмяк и молча отошел от берега.
— Готово?
— Баркас на воде, владыка!
— С Богом!
Владыка Иларион стал у рулевого правила, и лодка, медленно пробиваясь сквозь заторы, отошла от берега.
***
Спустились сумерки. Их сменила студеная, ветреная соловецкая ночь, но никто не ушел с пристани... Нечто единое и великое спаяло этих людей. Всех без различия, даже чекиста с биноклем. Шепотом говорили между собой, шепотом молились Богу. Верили и сомневались. Сомневались и верили.
— Никто, как Бог!
— Без Его воли шуга не отпустит.
Сторожко вслушивались в ночные шорохи моря, буравили глазами нависшую над ним тьму. Еще шептали. Еще молились.
Но лишь тогда, когда солнце разогнало стену прибрежного тумана, увидели возвращавшуюся лодку и в ней не четырех, а девять человек.
И тогда все, кто был на пристани, — монахи, каторжники, охранники, — все без различия, крестясь, опустились на колени.
— Истинное чудо! Спас Господь!
— Спас Господь! — сказал и владыка Иларион, вытаскивая из карбаса окончательно обессилевшего Сухова.
***
Пасха в том году была поздняя, в мае, когда нежаркое северное солнце уже подолгу висело на сером, бледном небе. Весна наступила, и я, состоявший тогда по своей каторжной должности в распоряжении военкома особого Соловецкого полка Сухова, однажды, когда тихо и сладостно-пахуче распускались почки на худосочных соловецких березках, шел с ним мимо того распятия, в которое он выпустил оба заряда. Капли весенних дождей и таявшего снега скоплялись в ранах-углублениях от картечи и стекали с них темными струйками. Грудь Распятого словно кровоточила. Вдруг, неожиданно для меня, Сухов сдернул буденовку, остановился и торопливо, размашисто перекрестился.
— Ты смотри… чтоб никому ни слова… А то в карцере сгною! День-то какой сегодня, знаешь? Суббота… Страстная…
В наползавших белесых соловецких сумерках смутно бледнел лик распятого Христа, русского, сермяжного, в рабском виде и исходившего землю Свою и здесь, на ее полуночной окраине, расстрелянного поклонившимся Ему теперь убийцей…
Мне показалось, что свет неземной улыбки скользнул по бледному лику Христа.
— Спас Господь! — повторил я слова владыки Илариона, сказанные им на берегу. — Спас тогда и теперь!..
Православный литературный календарь на 2014 год "Нет в мире слова без значенья..."
ПАСХА НА СОЛОВКАХ
Посвящаю светлой памяти художника
Михаила Васильевича Нестерова,
сказавшего мне в день получения приговора:
«Не бойтесь Соловков. Там Христос близко».
Когда первое дыхание весны рушит ледяные покровы, Белое море страшно. Оторвавшись от матерого льда, торосы в пьяном веселье несутся к северу, сталкиваются и разбиваются с потрясающим грохотом, лезут друг на друга, громоздятся в горы и снова рассыпаются. Редкий кормчий решится тогда вывести в море карбас — неуклюжий, но крепкий поморский баркас, разве лишь в случае крайней нужды. Но уж никто не отчалит от берега, когда с виду спокойное море покрыто серою пеленою шуги — мелкого, плотно идущего льда. От шуги нет спасения! Крепко ухватит она баркас своими белесыми лапами и унесет туда, на полночь, откуда нет возврата.
В один из сумеречных, туманных апрельских дней на пристани, вблизи бывшей Савватиевской пустыни, а теперь командировки для организованной из остатков соловецких монахов и каторжан рыболовной команды, в неурочный час стояла кучка людей. Были в ней и монахи, и чекисты охраны, и рыбаки из каторжан, в большинстве — духовенство. Все, не отрываясь, вглядывались вдаль. По морю, зловеще шурша, ползла шуга.
— Пропадут ведь душеньки их, пропадут, — говорил одетый в рваную шинель старый монах, указывая на еле заметную, мелькавшую в льдистой мгле точку, — от шуги не уйдешь…
— На все воля Божия…
— Откуда бы они?
— Кто ж их знает? Тамо быстринка проходит, море чистое, ну и вышли, несмышленые, а водой-то их прихватило и в шугу занесло… Шуга в себя приняла и напрочь не пускает. Такое бывало!
Начальник поста чекист Конев оторвал от глаз цейсовский бинокль.
— Четверо в лодке. Двое гребцов, двое в форме. Должно, сам
Сухов.
— Больше некому. Он охотник смелый и на добычу завистливый, а сейчас белухи идут. Они по сто пуд бывают. Каждому лестно такое чудище взять. Ну, и рисканул!
Белухами на Русском Севере называют почти истребленную морскую корову — крупного белого тюленя.
— Так не вырваться им, говоришь? — спросил монаха чекист.
— Случая такого не бывало, чтобы из шуги на гребном карбасе выходили.
Большинство стоявших перекрестились. Кое-кто прошептал молитву. А там, вдали, мелькала черная точка, то скрываясь во льдах, то вновь показываясь на мгновение. Там шла отчаянная борьба человека со злобной, хитрой стихией. Стихия побеждала.
— Да, в этакой каше и от берега не отойдешь, куда уж там вырваться, — проговорил чекист, вытирая платком стекла бинокля. — Амба! Пропал Сухов! Пиши полкового военкома в расход!
— Ну, это еще как Бог даст, — прозвучал негромкий, но полный глубокой внутренней силы голос.
Все невольно обернулись к невысокому плотному рыбаку с седоватой окладистой бородой.
— Кто со мною, во славу Божию, на спасение душ человеческих? — так же тихо и уверенно продолжал рыбак, обводя глазами толпу и зорко вглядываясь в глаза каждого. — Ты, отец Спиридон, ты, отец Тихон, да вот этих соловецких двое… Так и ладно будет. Волоките карбас на море!
— Не позволю! — вдруг взорвался чекист. — Без охраны и разрешения начальства в море не выпущу!
— Начальство, вон оно, в шуге, а от охраны мы не отказываемся. Садись в баркас, товарищ Конев!
Чекист как-то разом сжался, обмяк и молча отошел от берега.
— Готово?
— Баркас на воде, владыка!
— С Богом!
Владыка Иларион стал у рулевого правила, и лодка, медленно пробиваясь сквозь заторы, отошла от берега.
***
Спустились сумерки. Их сменила студеная, ветреная соловецкая ночь, но никто не ушел с пристани... Нечто единое и великое спаяло этих людей. Всех без различия, даже чекиста с биноклем. Шепотом говорили между собой, шепотом молились Богу. Верили и сомневались. Сомневались и верили.
— Никто, как Бог!
— Без Его воли шуга не отпустит.
Сторожко вслушивались в ночные шорохи моря, буравили глазами нависшую над ним тьму. Еще шептали. Еще молились.
Но лишь тогда, когда солнце разогнало стену прибрежного тумана, увидели возвращавшуюся лодку и в ней не четырех, а девять человек.
И тогда все, кто был на пристани, — монахи, каторжники, охранники, — все без различия, крестясь, опустились на колени.
— Истинное чудо! Спас Господь!
— Спас Господь! — сказал и владыка Иларион, вытаскивая из карбаса окончательно обессилевшего Сухова.
***
Пасха в том году была поздняя, в мае, когда нежаркое северное солнце уже подолгу висело на сером, бледном небе. Весна наступила, и я, состоявший тогда по своей каторжной должности в распоряжении военкома особого Соловецкого полка Сухова, однажды, когда тихо и сладостно-пахуче распускались почки на худосочных соловецких березках, шел с ним мимо того распятия, в которое он выпустил оба заряда. Капли весенних дождей и таявшего снега скоплялись в ранах-углублениях от картечи и стекали с них темными струйками. Грудь Распятого словно кровоточила. Вдруг, неожиданно для меня, Сухов сдернул буденовку, остановился и торопливо, размашисто перекрестился.
— Ты смотри… чтоб никому ни слова… А то в карцере сгною! День-то какой сегодня, знаешь? Суббота… Страстная…
В наползавших белесых соловецких сумерках смутно бледнел лик распятого Христа, русского, сермяжного, в рабском виде и исходившего землю Свою и здесь, на ее полуночной окраине, расстрелянного поклонившимся Ему теперь убийцей…
Мне показалось, что свет неземной улыбки скользнул по бледному лику Христа.
— Спас Господь! — повторил я слова владыки Илариона, сказанные им на берегу. — Спас тогда и теперь!..
Православный литературный календарь на 2014 год "Нет в мире слова без значенья..."
- Православный христианин
Автор Надежда Ефременко
Материнские молитвы.Рассказ из жизни.
Мы познакомились с Оксаной в детской поликлинике, куда обе привели на прием своих простудившихся чад. Пока ждали очереди к врачу, разговорились. Оказалось, живем чуть ли не по соседству, на расстоянии одной троллейбусной остановки. У нас оказалось много общих тем, которые интересно было обсудить.С тех пор Оксана иногда заходила ко мне с сынишкой. В основном, в выходные дни, субботу или воскресенье, ведь обе работали. Пока ее Сережка и моя Маша возились с игрушками в соседней комнате, мы на кухне пили чай, говорили о семейных делах. Я очень сочувствовала Оксане. Ее муж крепко выпивал, не чурался женского племени, был вспыльчив, особенно во хмелю, поднимал на нее руку.
— Некрещеный, — вздыхала Оксана, — поэтому так все и идет. Но чтобы покреститься – и слышать не хочет.
Справедливости ради надо сказать, что Оксана тоже не была такой уж и верующей. В церковь если заходила, то только по праздникам.
В общем, однажды случилось так, что муж Оксаны хлопнул дверью и ушел из дома к другой женщине. И пропал из жизни ее и сына на много лет. Оксана на алименты не подавала. Во-первых, от обиды и гордости, а во-вторых, что можно взять с человека, которого из-за пристрастия к выпивке постоянно увольняли то с одного, то с другого места работы?
Она запряглась в разбитую, как ей казалось, телегу, именуемую жизнью, и добросовестно потащила ее по всяким житейским ухабам и кочкам. Дом – работа, работа – дом… Забрать сына из садика, накормить, постирать. А еще найти силы и сказку на ночь рассказать, и по голове погладить.
Но ребенок, наверное, чувствовал, что в их доме, несмотря на всю ее любовь, старания и заботу, чего-то не хватает важного. Иначе с чего бы он с детской непосредственностью попросил однажды:
— Мама, ты же умеешь писать! Напиши большими буквами объявление, что нам папа нужен. И повесь его в подъезде. Может, найдется папа…
Оксана только горько улыбалась, рассказывая мне об этой просьбе. Сама она просто поставила крест на неудавшейся личной жизни. И хоть была еще молодая, симпатичная, и за ней пытались ухаживать, пресекала все попытки сблизиться с ней.
— Мне в моей жизни хватает теперь одного мужчины – сына, — сказала она как-то не в меру настойчивому ухажеру.
А время шло незаметно. Сережа пошел в школу. В начальных классах учился на «отлично». На родительских собраниях мальчика ставили в пример, однажды маме даже вручили почетную грамоту – «Благодарность за хорошее воспитание сына».
Если бы знать тогда, где, в какой момент что-то пошло не так, в чем была допущена ошибка! Сергей подрастал и незаметно менялся – но, увы, не в лучшую сторону. Начиналось вроде с мелочей – мимолетной грубости, отказа помочь по дому, сходить в магазин за хлебом, вынести ведро с мусором.
«Переходной возраст», — решила Оксана.
Но дальше – больше. В старших классах мальчишка стал просто неуправляемым, дерзким, взвинченным, непокорным. То просиживал ночи за компьютером, бродя по интернету, то вдруг пропадал из дома сразу на несколько дней. В школе сказали, что Сергей прогуливает уроки, связался с неблагополучными ребятами на несколько лет старше его.
Она узнала адреса, ходила домой к дружкам и их родителям, увещевала, стыдила, даже плакала. Просила и требовала оставить ее мальчика в покое. Но это только вызвало бурный протест у Сергея и ухудшило ситуацию. Ему казалось, что мать назойливо вмешивается в его жизнь, хочет контролировать, лишает свободы. В пятнадцать лет он пробовал не только пиво. Один раз явился домой пьяным, страшным, его тошнило. Гены, что ли, отцовские проснулись? А как же ее воспитание — ведь она столько души в сына вложила? Или правду говорят, что воспитание ничего не значит, а человек все равно вырастает таким, каким уродился?
…Она сидела у меня на кухне и плакала, всхлипывая как обиженный ребенок:
— Не знаю, что делать, ума не приложу. Уроки прогуливает, днем спит, а вечером уходит погулять с ребятами. Когда в первый раз не пришел домой ночевать, я не спала, бегала по улицам, искала, звонила знакомым, в больницы. Сейчас уже привыкать начинаю, как это ужасно! Из дому золотые сережки мои пропали. Он и не отказывался, сказал, что деньги были нужны! Потом с моей карточки снял всю мою зарплату, не подумал, на что жить будем. Зачем ему? Сыт, обут, одет, обихожен. Чужим совсем стал, враждебным. За что мне такое наказание?
Что я могла подсказать, посоветовать?
— Оксана, а давай вместе в церковь сходим. С батюшкой поговорим, может, что посоветует. Свечки поставим, записочку подадим…
— Да нет, — подняла она заплаканные глаза. – Вряд ли это поможет. Одно самовнушение. Тут делать что-то надо, спасать ребенка.
Однажды утром у Оксаны раздался телефонный звонок. Звонила мать одного из дружков Сергея. Теперь уже она плакала, умоляла Оксану понять ее и помочь. Ее сына Павла забрали в милицию за то, что он тяжело избил человека. Сергей в драке не участвовал, но находился рядом, в той же комнате. Мать Павла обещала деньги, просила поговорить с Сережей. Пусть возьмет все на себя, он еще несовершеннолетний, ему ничего не будет. А где Сережа? Он тоже в милиции, всех ночью забрали.
Она побежала в отделение. Скорей, скорей… Казалось: опоздает, и случится что-то непоправимое. Да ведь уже случилось – сын попал в милицию! Не доглядела, не справилась. Сыночка, родненький, что с ним теперь будет? Матерь Божия, помоги! Спаси и помилуй!
Едва ли не впервые в жизни она безостановочно твердила слова молитвы. Наверное, действительно, сжалилась Богородица – Сережу согласились, хотя и не сразу, отпустить домой под ее поручительство.
Конечно, отобрали объяснение, прочитали суровую нотацию. Слава Богу, что он в драке не участвовал, это все подтвердили. Но где гарантия, что в следующий раз не натворит что-то похуже? Помоги, Богородица! Вразуми, защити, на Тебя одна надежда..
Верно говорят в народе: «Как тревога – так до Бога». Отведя сына, непривычно молчаливого, домой и взяв с него клятвенное обещание никуда не ходить, опять вышла на улицу. Как потом рассказывала, ноги сами привели ее к старому церковному зданию. Вот что надо сделать: зайти и поставить за сына свечку…
В иконной лавке взгляд упал на тоненькую синюю книжечку: акафист Божией Матери в честь иконы ее «Воспитание». Оксана и не слышала раньше о такой, и даже не знала, что есть разные иконы Богородицы. А вот слова горячей материнской молитвы из брошюры, которую тут же начала листать, прямо-таки ложились ей на душу: «Простираю руки мои и сердце к Твоему милосердию! Разум чаду моему пошли. Воспитай чадо мое имеющим разум на доброе и не ищущим греха! Со слезами предстою пред иконою Твоею, Владычице: не презри моления моего…»
Потом она просто стояла, слушала службу и чувствовала, как расправляется придавленная тяжелой скорбью душа. Ничего не произошло, но было такое ощущение, словно солнечный луч блеснул в хмурую погоду. Когда вернулась домой, Сергей сидел за столом, что-то рисовал на листе бумаги. Но главное – никуда не собирался уходить. Рисование – давно заброшенное увлечение ее ребенка. Она подошла, заглянула через плечо и ахнула: Сергей нарисовал церквушку! Стройное, словно тянущееся вверх, здание, купола, крест, парящий над ними.
— Как ты догадался, что я в церкви была? – спросила Оксана.
— А я не догадался. Просто захотелось порисовать…
…Ночью ей приснился странный сон, будто стоит она в огромном полупустом храме, где идет служба. И в левом крыле храма как бы небольшая очередь. Люди подходят к невысокого роста, в черной монашеской одежде, женщине. О чем-то говорят и отходят, уступая место следующим. Подошла и Оксана. Подняла глаза и встретилась взглядом с монахиней. Та смотрит на нее грустно и понимающе, с жалостью и сочувствием, будто знает о ее беде.
— Матушка! Молись Богу за моего сына! – попросила Оксана. И торопливо, как будто спеша утешить и обнадежить, монахиня ответила: «Буду, буду молиться!»
Когда Оксана проснулась, долго еще обнадеживающим эхом в ее голосе звучало торопливое: «Буду, буду молиться…»
Священник, к которому Оксана обратилась за разъяснениями, сон комментировать не стал.
Только сказал:
— Вот Матерь Божию и проси – она всем нам заступница. Вымаливай сына. Да на исповедь приходи.
Она подавила в себе волной поднявшийся протест. И что значит: «Вымаливай сына»? Это только сказать легко. А усталость, а нехватка времени? Кто за нее по дому управляться будет? А если настроения на молитву нет? Иной раз, кажется, камни поднимать легче было бы, чем молиться. Да и услышит ли ее кто-нибудь там, наверху?
Но некуда было идти за помощью – разве только к Ней. И снова Оксана открывала тоненькую книжечку – акафист иконе «Воспитание»:
«Воспитай мое чадо земным ангелом…» Какой там ангел, лишь бы не влип в новую историю. Помоги, Богородице, Ты же можешь! Ты тоже страдала за сына.
И еще Оксане очень хотелось иметь икону «Воспитание» к этому акафисту. Почему-то в церковной лавке как раз этой иконы и не было. Наконец, священник, у которого Оксана уже несколько раз исповедовалась, по ее просьбе привез из одной поездки маленькую картонную литографию – образ Божией Матери «Воспитание»!
Это было нежданное чудо. Как еще иначе назовешь? С иконки глядел знакомый лик: понимание, жалость и сочувствие выражались в нем. Кротость и сила, чуткая тревога и готовность защитить, укрыть от беды соединялись в этом взгляде. Одна рука прижата к сердцу, другой поддерживает Богомладенца. Та самая монахиня из ее сна была изображена на иконе «Воспитание». Как драгоценное редкое лекарство, дарующее духовную крепость, как благословение свыше: «Буду, буду молиться»…
Наша жизнь не знает репетиций. Семьдесят лет у нас и у наших родителей крали веру, убеждали, что «Бога нет», обещали показать «последнего попа». Не исправишь, не перепишешь набело прожитое, даже если и понял, какие в прошлом были совершены ошибки, что плутал по жизни, как в сумерках. Но никогда не поздно бывает осознать, какой опасности мы подвергали своих детей, оставляя их без материнской молитвы, а значит, – без защиты.
…На некоторое время я за собственными заботами потеряла из виду Оксану. И вот – решила позвонить. Время летит так быстро! Оксана подошла к телефону сразу, будто ждала моего звонка. Сообщила, что Сергей успешно окончил школу, поступил на заочное отделение в институт, работает.
А еще Оксана сказала, что в жизни сына опять появился отец. Он бросил пить, и, хотя живет в другой семье, отношения у них хорошие, они чувствуют, что все трое нужны друг другу.
«Мы с Сережей, — сказала Оксана, — за него уже несколько лет молимся, с тех пор, как в церковь ходить начали. И знаете, когда он к Сергею на день рождения пришел, предложили ему пойти в храм покреститься. Он не отказался, даже, как мне показалось, рад был. А батюшка, который крестил его, сказал, что родители, даже если разошлись, все равно родственники перед Богом…».
Материнские молитвы.Рассказ из жизни.
Мы познакомились с Оксаной в детской поликлинике, куда обе привели на прием своих простудившихся чад. Пока ждали очереди к врачу, разговорились. Оказалось, живем чуть ли не по соседству, на расстоянии одной троллейбусной остановки. У нас оказалось много общих тем, которые интересно было обсудить.С тех пор Оксана иногда заходила ко мне с сынишкой. В основном, в выходные дни, субботу или воскресенье, ведь обе работали. Пока ее Сережка и моя Маша возились с игрушками в соседней комнате, мы на кухне пили чай, говорили о семейных делах. Я очень сочувствовала Оксане. Ее муж крепко выпивал, не чурался женского племени, был вспыльчив, особенно во хмелю, поднимал на нее руку.
— Некрещеный, — вздыхала Оксана, — поэтому так все и идет. Но чтобы покреститься – и слышать не хочет.
Справедливости ради надо сказать, что Оксана тоже не была такой уж и верующей. В церковь если заходила, то только по праздникам.
В общем, однажды случилось так, что муж Оксаны хлопнул дверью и ушел из дома к другой женщине. И пропал из жизни ее и сына на много лет. Оксана на алименты не подавала. Во-первых, от обиды и гордости, а во-вторых, что можно взять с человека, которого из-за пристрастия к выпивке постоянно увольняли то с одного, то с другого места работы?
Она запряглась в разбитую, как ей казалось, телегу, именуемую жизнью, и добросовестно потащила ее по всяким житейским ухабам и кочкам. Дом – работа, работа – дом… Забрать сына из садика, накормить, постирать. А еще найти силы и сказку на ночь рассказать, и по голове погладить.
Но ребенок, наверное, чувствовал, что в их доме, несмотря на всю ее любовь, старания и заботу, чего-то не хватает важного. Иначе с чего бы он с детской непосредственностью попросил однажды:
— Мама, ты же умеешь писать! Напиши большими буквами объявление, что нам папа нужен. И повесь его в подъезде. Может, найдется папа…
Оксана только горько улыбалась, рассказывая мне об этой просьбе. Сама она просто поставила крест на неудавшейся личной жизни. И хоть была еще молодая, симпатичная, и за ней пытались ухаживать, пресекала все попытки сблизиться с ней.
— Мне в моей жизни хватает теперь одного мужчины – сына, — сказала она как-то не в меру настойчивому ухажеру.
А время шло незаметно. Сережа пошел в школу. В начальных классах учился на «отлично». На родительских собраниях мальчика ставили в пример, однажды маме даже вручили почетную грамоту – «Благодарность за хорошее воспитание сына».
Если бы знать тогда, где, в какой момент что-то пошло не так, в чем была допущена ошибка! Сергей подрастал и незаметно менялся – но, увы, не в лучшую сторону. Начиналось вроде с мелочей – мимолетной грубости, отказа помочь по дому, сходить в магазин за хлебом, вынести ведро с мусором.
«Переходной возраст», — решила Оксана.
Но дальше – больше. В старших классах мальчишка стал просто неуправляемым, дерзким, взвинченным, непокорным. То просиживал ночи за компьютером, бродя по интернету, то вдруг пропадал из дома сразу на несколько дней. В школе сказали, что Сергей прогуливает уроки, связался с неблагополучными ребятами на несколько лет старше его.
Она узнала адреса, ходила домой к дружкам и их родителям, увещевала, стыдила, даже плакала. Просила и требовала оставить ее мальчика в покое. Но это только вызвало бурный протест у Сергея и ухудшило ситуацию. Ему казалось, что мать назойливо вмешивается в его жизнь, хочет контролировать, лишает свободы. В пятнадцать лет он пробовал не только пиво. Один раз явился домой пьяным, страшным, его тошнило. Гены, что ли, отцовские проснулись? А как же ее воспитание — ведь она столько души в сына вложила? Или правду говорят, что воспитание ничего не значит, а человек все равно вырастает таким, каким уродился?
…Она сидела у меня на кухне и плакала, всхлипывая как обиженный ребенок:
— Не знаю, что делать, ума не приложу. Уроки прогуливает, днем спит, а вечером уходит погулять с ребятами. Когда в первый раз не пришел домой ночевать, я не спала, бегала по улицам, искала, звонила знакомым, в больницы. Сейчас уже привыкать начинаю, как это ужасно! Из дому золотые сережки мои пропали. Он и не отказывался, сказал, что деньги были нужны! Потом с моей карточки снял всю мою зарплату, не подумал, на что жить будем. Зачем ему? Сыт, обут, одет, обихожен. Чужим совсем стал, враждебным. За что мне такое наказание?
Что я могла подсказать, посоветовать?
— Оксана, а давай вместе в церковь сходим. С батюшкой поговорим, может, что посоветует. Свечки поставим, записочку подадим…
— Да нет, — подняла она заплаканные глаза. – Вряд ли это поможет. Одно самовнушение. Тут делать что-то надо, спасать ребенка.
Однажды утром у Оксаны раздался телефонный звонок. Звонила мать одного из дружков Сергея. Теперь уже она плакала, умоляла Оксану понять ее и помочь. Ее сына Павла забрали в милицию за то, что он тяжело избил человека. Сергей в драке не участвовал, но находился рядом, в той же комнате. Мать Павла обещала деньги, просила поговорить с Сережей. Пусть возьмет все на себя, он еще несовершеннолетний, ему ничего не будет. А где Сережа? Он тоже в милиции, всех ночью забрали.
Она побежала в отделение. Скорей, скорей… Казалось: опоздает, и случится что-то непоправимое. Да ведь уже случилось – сын попал в милицию! Не доглядела, не справилась. Сыночка, родненький, что с ним теперь будет? Матерь Божия, помоги! Спаси и помилуй!
Едва ли не впервые в жизни она безостановочно твердила слова молитвы. Наверное, действительно, сжалилась Богородица – Сережу согласились, хотя и не сразу, отпустить домой под ее поручительство.
Конечно, отобрали объяснение, прочитали суровую нотацию. Слава Богу, что он в драке не участвовал, это все подтвердили. Но где гарантия, что в следующий раз не натворит что-то похуже? Помоги, Богородица! Вразуми, защити, на Тебя одна надежда..
Верно говорят в народе: «Как тревога – так до Бога». Отведя сына, непривычно молчаливого, домой и взяв с него клятвенное обещание никуда не ходить, опять вышла на улицу. Как потом рассказывала, ноги сами привели ее к старому церковному зданию. Вот что надо сделать: зайти и поставить за сына свечку…
В иконной лавке взгляд упал на тоненькую синюю книжечку: акафист Божией Матери в честь иконы ее «Воспитание». Оксана и не слышала раньше о такой, и даже не знала, что есть разные иконы Богородицы. А вот слова горячей материнской молитвы из брошюры, которую тут же начала листать, прямо-таки ложились ей на душу: «Простираю руки мои и сердце к Твоему милосердию! Разум чаду моему пошли. Воспитай чадо мое имеющим разум на доброе и не ищущим греха! Со слезами предстою пред иконою Твоею, Владычице: не презри моления моего…»
Потом она просто стояла, слушала службу и чувствовала, как расправляется придавленная тяжелой скорбью душа. Ничего не произошло, но было такое ощущение, словно солнечный луч блеснул в хмурую погоду. Когда вернулась домой, Сергей сидел за столом, что-то рисовал на листе бумаги. Но главное – никуда не собирался уходить. Рисование – давно заброшенное увлечение ее ребенка. Она подошла, заглянула через плечо и ахнула: Сергей нарисовал церквушку! Стройное, словно тянущееся вверх, здание, купола, крест, парящий над ними.
— Как ты догадался, что я в церкви была? – спросила Оксана.
— А я не догадался. Просто захотелось порисовать…
…Ночью ей приснился странный сон, будто стоит она в огромном полупустом храме, где идет служба. И в левом крыле храма как бы небольшая очередь. Люди подходят к невысокого роста, в черной монашеской одежде, женщине. О чем-то говорят и отходят, уступая место следующим. Подошла и Оксана. Подняла глаза и встретилась взглядом с монахиней. Та смотрит на нее грустно и понимающе, с жалостью и сочувствием, будто знает о ее беде.
— Матушка! Молись Богу за моего сына! – попросила Оксана. И торопливо, как будто спеша утешить и обнадежить, монахиня ответила: «Буду, буду молиться!»
Когда Оксана проснулась, долго еще обнадеживающим эхом в ее голосе звучало торопливое: «Буду, буду молиться…»
Священник, к которому Оксана обратилась за разъяснениями, сон комментировать не стал.
Только сказал:
— Вот Матерь Божию и проси – она всем нам заступница. Вымаливай сына. Да на исповедь приходи.
Она подавила в себе волной поднявшийся протест. И что значит: «Вымаливай сына»? Это только сказать легко. А усталость, а нехватка времени? Кто за нее по дому управляться будет? А если настроения на молитву нет? Иной раз, кажется, камни поднимать легче было бы, чем молиться. Да и услышит ли ее кто-нибудь там, наверху?
Но некуда было идти за помощью – разве только к Ней. И снова Оксана открывала тоненькую книжечку – акафист иконе «Воспитание»:
«Воспитай мое чадо земным ангелом…» Какой там ангел, лишь бы не влип в новую историю. Помоги, Богородице, Ты же можешь! Ты тоже страдала за сына.
И еще Оксане очень хотелось иметь икону «Воспитание» к этому акафисту. Почему-то в церковной лавке как раз этой иконы и не было. Наконец, священник, у которого Оксана уже несколько раз исповедовалась, по ее просьбе привез из одной поездки маленькую картонную литографию – образ Божией Матери «Воспитание»!
Это было нежданное чудо. Как еще иначе назовешь? С иконки глядел знакомый лик: понимание, жалость и сочувствие выражались в нем. Кротость и сила, чуткая тревога и готовность защитить, укрыть от беды соединялись в этом взгляде. Одна рука прижата к сердцу, другой поддерживает Богомладенца. Та самая монахиня из ее сна была изображена на иконе «Воспитание». Как драгоценное редкое лекарство, дарующее духовную крепость, как благословение свыше: «Буду, буду молиться»…
Наша жизнь не знает репетиций. Семьдесят лет у нас и у наших родителей крали веру, убеждали, что «Бога нет», обещали показать «последнего попа». Не исправишь, не перепишешь набело прожитое, даже если и понял, какие в прошлом были совершены ошибки, что плутал по жизни, как в сумерках. Но никогда не поздно бывает осознать, какой опасности мы подвергали своих детей, оставляя их без материнской молитвы, а значит, – без защиты.
…На некоторое время я за собственными заботами потеряла из виду Оксану. И вот – решила позвонить. Время летит так быстро! Оксана подошла к телефону сразу, будто ждала моего звонка. Сообщила, что Сергей успешно окончил школу, поступил на заочное отделение в институт, работает.
А еще Оксана сказала, что в жизни сына опять появился отец. Он бросил пить, и, хотя живет в другой семье, отношения у них хорошие, они чувствуют, что все трое нужны друг другу.
«Мы с Сережей, — сказала Оксана, — за него уже несколько лет молимся, с тех пор, как в церковь ходить начали. И знаете, когда он к Сергею на день рождения пришел, предложили ему пойти в храм покреститься. Он не отказался, даже, как мне показалось, рад был. А батюшка, который крестил его, сказал, что родители, даже если разошлись, все равно родственники перед Богом…».
- Православный христианин
Бабушка,а почему?...или разговоры со внуками...
(Педагогические заметки)
Бабки ёжки и кощеи бессмертные
Дорога от дома до детского садика занимает у меня примерно двадцать минут. Обратный же путь мы с внуком едва преодолеваем за вдвое большее время, потому что теперь перед нами вырастают не замеченные мной прежде совершенно удивительные вещи! Например, как это я могла равнодушно пройти мимо большого снежного сугроба, с которого можно кубарем скатиться, с наслаждением распластавшись у его подножия! А ледяная дорожка, раскатанная множеством ног, стремительно уносящая моего внука то в одну, то в другую сторону... Откуда она только взялась? Мне казалось, что её здесь не было. А вот какая отличная дыра в заборе! Сквозь неё прекрасно виден огромный строительный кран с покачивающимся на стреле грузом.
Множество неожиданных остановок в конце концов мне надоедает, и я уже с трудом удерживаюсь от замечаний вроде: «куда тебя понесло!», «не упади!», «слезь!», «дай руку!» и т. д. Я, можно сказать, борюсь с ними, убеждая себя, что, во-первых, на каждый чих не наздравствуешься, да и незачем человека дёргать по пустякам (хотя, понятно, бывают случаи, когда надо сказать твёрдое «нельзя»); во-вторых, надо войти в его положение, ведь не кисейная барышня растёт, а любознательный живой парнишка; в-третьих, он должен учиться быть самостоятельным; в-четвёртых… Я не успеваю додумать, что в-четвёртых, так как Коля с радостным воплем поднимает с земли сучковатую палку. У меня на кончике языка уже вертятся слова: «Брось эту грязную палку, ты что, хочешь кому-нибудь глаза выколоть?» Страшным усилием воли я заменяю их на другие:
– Какая отличная палочка! Ты только опусти кончик вниз, чтобы никого не поранить.
Мы вместе подыскиваем для неё достойное применение. Например, ею можно что-нибудь нарисовать на снегу или написать. Коля тут же рисует человечка с торчащими в разные стороны волосами, пишет рядом печатными буквами: «Я ТИБЯ ЛУБЛУ» – и многозначительно смотрит на меня. Я удивляюсь так быстро пришедшей награде за мои усилия примириться с палочкой, но не успеваю этим вполне насладиться, потому что откуда-то сверху на меня падают комья снега и противно тают за шиворотом. Это Коля придумал ещё одно применение своей дурацкой палке: ею прекрасно можно сбивать снег с деревьев...
Но сегодня день особый. Внук тихо идёт рядом со мной за руку и, кажется, о чём-то думает. Наконец, он прерывает молчание:
– Бабушка, Андрей из нашего садика очень боится Бабы Яги и Кощея Бессмертного, даже плачет. Я ему сказал, что надо делать.
– А что надо делать? – рассеянно спрашиваю я Колю, озираясь по сторонам: мы переходим через дорогу.
– Как что? – удивляется Коля. – Молиться! Ты, бабушка, напиши на бумажке молитву, а я ему отдам. Я обещал, что ты напишешь.
– А читать-то Андрей умеет? – сомневаюсь я, начиная понимать всю важность обсуждаемого дела.
– Он умеет читать. Ты, бабушка, напиши, – настойчиво просит Коля. – Андрей сказал, что будет читать.
– Знаешь, Коля, – рассуждаю я вслух, – бумажка может легко потеряться. Может быть, нам лучше сделать по-другому? Есть одна очень коротенькая молитва, в ней всего два слова.
– «Господи, помоги!» – да, бабушка?
– Правильно. Андрей её быстро запомнит. Когда ему станет страшно, пусть он скажет тихонечко, про себя: «Господи, помоги!» – и все бабки ёжки и кощеи бессмертные тут же разбегутся. Это очень сильная молитва. Так и скажи Андрею.
– Хорошо, так и скажу, – серьёзно отвечает Коля.
Его тёплая ладошка доверчиво покоится в моей руке.
Лариса КАЛЮЖНАЯ
г. Санкт-Петербург
(Педагогические заметки)
Бабки ёжки и кощеи бессмертные
Дорога от дома до детского садика занимает у меня примерно двадцать минут. Обратный же путь мы с внуком едва преодолеваем за вдвое большее время, потому что теперь перед нами вырастают не замеченные мной прежде совершенно удивительные вещи! Например, как это я могла равнодушно пройти мимо большого снежного сугроба, с которого можно кубарем скатиться, с наслаждением распластавшись у его подножия! А ледяная дорожка, раскатанная множеством ног, стремительно уносящая моего внука то в одну, то в другую сторону... Откуда она только взялась? Мне казалось, что её здесь не было. А вот какая отличная дыра в заборе! Сквозь неё прекрасно виден огромный строительный кран с покачивающимся на стреле грузом.
Множество неожиданных остановок в конце концов мне надоедает, и я уже с трудом удерживаюсь от замечаний вроде: «куда тебя понесло!», «не упади!», «слезь!», «дай руку!» и т. д. Я, можно сказать, борюсь с ними, убеждая себя, что, во-первых, на каждый чих не наздравствуешься, да и незачем человека дёргать по пустякам (хотя, понятно, бывают случаи, когда надо сказать твёрдое «нельзя»); во-вторых, надо войти в его положение, ведь не кисейная барышня растёт, а любознательный живой парнишка; в-третьих, он должен учиться быть самостоятельным; в-четвёртых… Я не успеваю додумать, что в-четвёртых, так как Коля с радостным воплем поднимает с земли сучковатую палку. У меня на кончике языка уже вертятся слова: «Брось эту грязную палку, ты что, хочешь кому-нибудь глаза выколоть?» Страшным усилием воли я заменяю их на другие:
– Какая отличная палочка! Ты только опусти кончик вниз, чтобы никого не поранить.
Мы вместе подыскиваем для неё достойное применение. Например, ею можно что-нибудь нарисовать на снегу или написать. Коля тут же рисует человечка с торчащими в разные стороны волосами, пишет рядом печатными буквами: «Я ТИБЯ ЛУБЛУ» – и многозначительно смотрит на меня. Я удивляюсь так быстро пришедшей награде за мои усилия примириться с палочкой, но не успеваю этим вполне насладиться, потому что откуда-то сверху на меня падают комья снега и противно тают за шиворотом. Это Коля придумал ещё одно применение своей дурацкой палке: ею прекрасно можно сбивать снег с деревьев...
Но сегодня день особый. Внук тихо идёт рядом со мной за руку и, кажется, о чём-то думает. Наконец, он прерывает молчание:
– Бабушка, Андрей из нашего садика очень боится Бабы Яги и Кощея Бессмертного, даже плачет. Я ему сказал, что надо делать.
– А что надо делать? – рассеянно спрашиваю я Колю, озираясь по сторонам: мы переходим через дорогу.
– Как что? – удивляется Коля. – Молиться! Ты, бабушка, напиши на бумажке молитву, а я ему отдам. Я обещал, что ты напишешь.
– А читать-то Андрей умеет? – сомневаюсь я, начиная понимать всю важность обсуждаемого дела.
– Он умеет читать. Ты, бабушка, напиши, – настойчиво просит Коля. – Андрей сказал, что будет читать.
– Знаешь, Коля, – рассуждаю я вслух, – бумажка может легко потеряться. Может быть, нам лучше сделать по-другому? Есть одна очень коротенькая молитва, в ней всего два слова.
– «Господи, помоги!» – да, бабушка?
– Правильно. Андрей её быстро запомнит. Когда ему станет страшно, пусть он скажет тихонечко, про себя: «Господи, помоги!» – и все бабки ёжки и кощеи бессмертные тут же разбегутся. Это очень сильная молитва. Так и скажи Андрею.
– Хорошо, так и скажу, – серьёзно отвечает Коля.
Его тёплая ладошка доверчиво покоится в моей руке.
Лариса КАЛЮЖНАЯ
г. Санкт-Петербург
- Православный христианин
Бабушка,а почему?...или разговоры со внуками...
Всегда радуйтесь
По православному радио читали отрывок из детского романа Элинор Портер «Поллианна». Главная героиня этого произведения, девочка по имени Поллианна, во всех жизненных неприятностях старалась найти что-нибудь, чему можно было бы порадоваться. Это была игра, которую придумал её отец. Фабула романа показалась мне надуманной и искусственной. «Ну в самом деле, – возмущалась я, – разве можно «играть в радость»? Тем не менее занимательный сюжет услышанного отрывка застрял в голове.
Вскоре после этого случая – это было как раз накануне Рождественского поста – я шла в школу за Колей, и с каждым шагом у меня портилось настроение. Да и то сказать, пост ещё не начался, а в витринах магазинов уже мерцают неоновые Санта-Клаусы, сверкают разноцветными огнями новогодние ёлки, продаются блестящие игрушки. Назойливая неуместная реклама очень раздражала, мне казалось, что она мешает настроиться на предстоящий пост. Вздрогнув от взрыва очередной петарды, я вспомнила про Поллианну: «Может, вместо того чтобы раздражаться, надо сделать попытку найти в этом что-нибудь хорошее?» Я призадумалась. И ахнула! Да ведь все эти подмигивающие деды морозы с ёлочками за спиной всячески стараются напомнить прохожим, что впереди их ждёт радость, праздник, Рождество! И я уже с симпатией взглянула на сияющего деда мороза, сообщавшего мне эту великую весть!
Своим открытием я поделилась с Колей и предложила ему вспомнить что-нибудь очень плохое, что с ним случилось в жизни, чтобы найти, чему бы тут можно было порадоваться. Неожиданно спина у моего внука сгорбилась, по челу пробежала тень – видимо, у него в памяти всплыло что-то очень неприятное. Я застыла в ожидании.
– Что же тут, бабушка, может быть хорошего, если мне на продлёнке, когда мы вчера играли в футбол, попали грязным мячом прямо в лицо! И все надо мной смеялись. А потом старались опять попасть мне в лицо.
Вот так, если бы не Поллианна, я могла бы и не узнать о Колином горе.
– И ты плакал?
– Да…
– Хочешь, я тебя научу маленькой хитрости, которую надо было применить в этом случае? Надо было собрать в кулак всю свою волю и вместе со всеми… расхохотаться! Тогда бы у ребят пропала охота тебя дразнить. Можно даже потренироваться дома, как ты будешь весело хохотать, если вдруг опять понадобится. Но всё же давай подумаем, что в этой истории было хорошего?
– Хорошее то, что это как будто ученье… Ну, на будущее.
– Понятно, чтобы стать крепче духом. А ещё, знаешь, что в этом хорошего? То, что теперь, если при тебе попадут грязным мячом в лицо какому-нибудь человеку, ты не будешь над ним смеяться и даже сможешь посочувствовать ему.
Внук призадумался. Видно было, что игра ему стала нравиться.
– Бабушка, а что хорошего в теракте?
Лёгких вопросов у него сегодня для меня не находилось.
– Да, это задача на засыпку, – призналась я, – но всё же подумать можно… А вот что! Это ведь сигнал для милиции и для власти о том, что в государстве что-то неблагополучно и надо принимать меры, чтобы не допустить ещё большей беды. Например, ещё более крупных терактов, или какого-нибудь государственного переворота, или даже войны. И потом: когда случается беда, то люди объединяются, начинают задумываться о том, о чём раньше не думали: о смерти, о смысле жизни, о Боге. Многие потом приходят креститься.
– Бабушка, надо обязательно Ване рассказать про эту игру!
Когда мы наконец добираемся до детского садика, Коля тут же начинает рассказывать Ване про игру. Потом спрашивает нетерпеливо:
– Ну, Ваня, говори, что у тебя сегодня случилось плохого?
– Ничего не случилось, – беспечно натягивая колготки, отвечает Ваня.
– Ты, Ваня, подумай! Может быть, ты с кем-нибудь подрался? – с надеждой в голосе спрашивает Коля.
– Ни с кем я сегодня не дрался! – возмущается Ваня.
– Ну, подумай хорошенько, может быть, всё-таки что-нибудь случилось? – продолжает упрашивать Коля.
– Да, случилось! – вспоминает Ваня, лицо у него мгновенно приобретает горестное выражение, а по щекам тут же катятся слёзы.
Я даже пугаюсь:
– Да говори же, Ваня, что случилось?
– Нам сегодня на обед давали яблоки. Я своё яблоко не съел, а оставил для Коли. Когда мы пошли гулять, я положил его в карман. Наверно, когда я прыгал, оно и вывалилось. Я его искал-искал, и не нашё-о-ол! – почти рыдая, заканчивает Ваня свою грустную историю.
– А где ты прыгал? – озабоченно спрашивает Коля.
Ванина печаль распространилась и на него, ведь потерянное яблоко Ваня хотел отдать брату!
– Его нигде нет, наверное, его кто-то взял! – убивался Ваня.
– Ванечка, – я пытаюсь утешить малыша, – всё-таки здесь есть и хорошее. Может быть, шёл голодный человек и вдруг увидел, что на травке лежит свежее румяное яблоко…
– Нет, оно было зелёное!
– Голодный человек увидел на травке свежее зелёное яблоко! Он очень обрадовался, – продолжаю я фантазировать, – поднял его и съел!
– Что же тут хорошего? Ведь это было моё яблоко, а он его съел! – причитает Ваня, размазывая грязные слёзы по щекам.
– Знаешь, Ваня, – Колино лицо просветляется, – всё-таки тут есть хорошее. Хоть яблоко и потерялось, а мне всё равно приятно, ведь это яблоко ты оставил для меня!
Лариса КАЛЮЖНАЯ
г. Санкт-Петербург
Всегда радуйтесь
По православному радио читали отрывок из детского романа Элинор Портер «Поллианна». Главная героиня этого произведения, девочка по имени Поллианна, во всех жизненных неприятностях старалась найти что-нибудь, чему можно было бы порадоваться. Это была игра, которую придумал её отец. Фабула романа показалась мне надуманной и искусственной. «Ну в самом деле, – возмущалась я, – разве можно «играть в радость»? Тем не менее занимательный сюжет услышанного отрывка застрял в голове.
Вскоре после этого случая – это было как раз накануне Рождественского поста – я шла в школу за Колей, и с каждым шагом у меня портилось настроение. Да и то сказать, пост ещё не начался, а в витринах магазинов уже мерцают неоновые Санта-Клаусы, сверкают разноцветными огнями новогодние ёлки, продаются блестящие игрушки. Назойливая неуместная реклама очень раздражала, мне казалось, что она мешает настроиться на предстоящий пост. Вздрогнув от взрыва очередной петарды, я вспомнила про Поллианну: «Может, вместо того чтобы раздражаться, надо сделать попытку найти в этом что-нибудь хорошее?» Я призадумалась. И ахнула! Да ведь все эти подмигивающие деды морозы с ёлочками за спиной всячески стараются напомнить прохожим, что впереди их ждёт радость, праздник, Рождество! И я уже с симпатией взглянула на сияющего деда мороза, сообщавшего мне эту великую весть!
Своим открытием я поделилась с Колей и предложила ему вспомнить что-нибудь очень плохое, что с ним случилось в жизни, чтобы найти, чему бы тут можно было порадоваться. Неожиданно спина у моего внука сгорбилась, по челу пробежала тень – видимо, у него в памяти всплыло что-то очень неприятное. Я застыла в ожидании.
– Что же тут, бабушка, может быть хорошего, если мне на продлёнке, когда мы вчера играли в футбол, попали грязным мячом прямо в лицо! И все надо мной смеялись. А потом старались опять попасть мне в лицо.
Вот так, если бы не Поллианна, я могла бы и не узнать о Колином горе.
– И ты плакал?
– Да…
– Хочешь, я тебя научу маленькой хитрости, которую надо было применить в этом случае? Надо было собрать в кулак всю свою волю и вместе со всеми… расхохотаться! Тогда бы у ребят пропала охота тебя дразнить. Можно даже потренироваться дома, как ты будешь весело хохотать, если вдруг опять понадобится. Но всё же давай подумаем, что в этой истории было хорошего?
– Хорошее то, что это как будто ученье… Ну, на будущее.
– Понятно, чтобы стать крепче духом. А ещё, знаешь, что в этом хорошего? То, что теперь, если при тебе попадут грязным мячом в лицо какому-нибудь человеку, ты не будешь над ним смеяться и даже сможешь посочувствовать ему.
Внук призадумался. Видно было, что игра ему стала нравиться.
– Бабушка, а что хорошего в теракте?
Лёгких вопросов у него сегодня для меня не находилось.
– Да, это задача на засыпку, – призналась я, – но всё же подумать можно… А вот что! Это ведь сигнал для милиции и для власти о том, что в государстве что-то неблагополучно и надо принимать меры, чтобы не допустить ещё большей беды. Например, ещё более крупных терактов, или какого-нибудь государственного переворота, или даже войны. И потом: когда случается беда, то люди объединяются, начинают задумываться о том, о чём раньше не думали: о смерти, о смысле жизни, о Боге. Многие потом приходят креститься.
– Бабушка, надо обязательно Ване рассказать про эту игру!
Когда мы наконец добираемся до детского садика, Коля тут же начинает рассказывать Ване про игру. Потом спрашивает нетерпеливо:
– Ну, Ваня, говори, что у тебя сегодня случилось плохого?
– Ничего не случилось, – беспечно натягивая колготки, отвечает Ваня.
– Ты, Ваня, подумай! Может быть, ты с кем-нибудь подрался? – с надеждой в голосе спрашивает Коля.
– Ни с кем я сегодня не дрался! – возмущается Ваня.
– Ну, подумай хорошенько, может быть, всё-таки что-нибудь случилось? – продолжает упрашивать Коля.
– Да, случилось! – вспоминает Ваня, лицо у него мгновенно приобретает горестное выражение, а по щекам тут же катятся слёзы.
Я даже пугаюсь:
– Да говори же, Ваня, что случилось?
– Нам сегодня на обед давали яблоки. Я своё яблоко не съел, а оставил для Коли. Когда мы пошли гулять, я положил его в карман. Наверно, когда я прыгал, оно и вывалилось. Я его искал-искал, и не нашё-о-ол! – почти рыдая, заканчивает Ваня свою грустную историю.
– А где ты прыгал? – озабоченно спрашивает Коля.
Ванина печаль распространилась и на него, ведь потерянное яблоко Ваня хотел отдать брату!
– Его нигде нет, наверное, его кто-то взял! – убивался Ваня.
– Ванечка, – я пытаюсь утешить малыша, – всё-таки здесь есть и хорошее. Может быть, шёл голодный человек и вдруг увидел, что на травке лежит свежее румяное яблоко…
– Нет, оно было зелёное!
– Голодный человек увидел на травке свежее зелёное яблоко! Он очень обрадовался, – продолжаю я фантазировать, – поднял его и съел!
– Что же тут хорошего? Ведь это было моё яблоко, а он его съел! – причитает Ваня, размазывая грязные слёзы по щекам.
– Знаешь, Ваня, – Колино лицо просветляется, – всё-таки тут есть хорошее. Хоть яблоко и потерялось, а мне всё равно приятно, ведь это яблоко ты оставил для меня!
Лариса КАЛЮЖНАЯ
г. Санкт-Петербург