III. Африка. Д-ра Генриха Шурца

Громадная и неуклюжая по своему виду, с негостеприимными берегами, выжженными большею частью лучами тропического солнца, Африка примыкает к материкам Старого Света; она угрюма и загадочна, как сфинкс в египетской пустыне. И какова земля – таков и народ. Едва известный подвижным расам Азии и Европы в течение тысячелетий, своим цветом кожи уже как бы отверженный от ряда благородные народов, прожил он, замкнувшись, неисчислимые годы, не выходя из естественных границ своей территории для дружеского сношения или неприятельского нападения. Даже культура Египта, единственной африканской страны, которая самодеятельно принимала участте в великом деле развития человечества, не отрешается от закоснелого замкнутого духа родной страны; она не расцвела полнее и в то время, когда родственные культуры Азии, а позднее Европы вторгнулись в сопровождении победоносных войск в долину Нила, и она исчезала, содрогаясь под чужеземным прикосновением, медленно, но безвозвратно.

Таким образом Африка осталась самою неизвестною частью света, долгое время более неизвестною, чем новооткрытая Америка или негостеприимные полярные страны. Только наше время пробило путь, и его наблюдательный взор проник до самой глубины сердца таинственной страны. И теперь мы, в самом деле, видим племена, которые обитают в новоотверстой территории, видим их наружность, их существо, их нравы и обычаи; купец спешит предложить им свои товары за сокровища их страны, плантатор ищет между ними работников для своих плантаций, к ним выезжают миссионеры, охотничьи общества знатных празднолюбцев стреляют дичь степей, африканские вопросы тревожат политику Европы – но знаем ли мы в действительности народы Африки, которые смотрят на нас, как застигнутые и испуганные в глубоком сне? Все сильнее пробуждает их европейская культура от отсталости; вскоре они забудут за новыми чудесами о тех, которые прежде производили на них впечатление; мы же, желая узнать и понять их вполне и в их первобытности, спросим себя, что могло происходить у них до времен открытия, до всех этих вмешательств и разрушений, которые несет с собой наша культура, какие разновидные сновидения грезились им перед пробуждением? Дело в том, что если мы можем сравнить историю рас Европы с деятельностью в ясный солнечный день, то история Африки только тяжелый ночной сон; спящего он успокаивает или тревожит, так что он с беспокойством поворачивается на своем ложе; но другие его не знают, а проснувшийся скоро забывает о нем.

Кто мог бы отважиться написать в теперешнее время настоящую «историю» Африки в смысле цеховой науки? Орудия историков ломаются об эти скалы. Только культурные народы Америки, Европы и Азии снабжают понятными сведениями исследователя, который спрашивает у них об их прошлом; они обладают в полной мере свидетельствами и летописями; они, посредством письмен оставили по себе неизгладимую память. Африканец мог бы нам едва рассказать темные, сомнительные саги, a история в нашем смысле, начинаясь лишь со вмешательства европейцев, остается только жалким отрывком.

Тем не менее мы не должны отчаиваться в дальнейшем знании. Истинный свет настоящей истории, конечно, никогда не озарит до последнего угла мрак древних времен Африки, но можем ли мы желать этого серьезно? Подвинемся ли мы далеко в знаниях, если нам станет известным, что такое-то негрское племя, со странным названием, в таком-то году переселилось на место жительства в соседнюю область, что оно в каком-то другом году было рассеяно и уничтожено? Африка – однообразная страна, также однообразно повторяются судьбы и ее народов; и нас привлекают не эти мелкие происшествия со всеми их сбивчивыми подробностями, а крупные черты. Но именно потому и более ценен в Африке, чем где-либо, краткий период исторического развития, который мы можем обозреть, потому что, как только мы сознательно отречемся от исторического исследования в тесном смысле и только обратим внимание на общие вопросы, тогда мы узнаем из одного происшествия африканской истории в основе то же, что из сотни других подобного рода. Мы должны тщательно рассматривать малые события, которые разыгрываются перед нашими глазами, чтобы с помощью их отгадывать великие судьбы прошедшего.

Открываются еще и новые источники для знания. Сильные перевороты, которые постепенно происходили в течение десятилетий и столетий, оставляют за собой неизгладимые следы, не в памяти людей, которая не опирается ни на какое письменное предание, но в языке и телесном строении, в форме жилищ и утвари, в нравах и обычаяк отдельных племен.

Трудно читать эти полупомеркнувшие письмена прошлого, но молодая наука народоведения выступает на помощь истории, учит нас и по ту сторону рубежа точных хронологических цифр узнавать возрастание и исчезновение народов. Мы должны довериться ей, если не захотим оставить без внимания прошлое Африки, как совершенно неразрешимую загадку. Народоведение работает другими средствами, чем история. Как искатель следов в девственном лесу, вступает она туда; по неясным следам ног, без внимания выброшенным остатками наклоненным ветвям узнает она тропинку прежних странников. Она исследует землю и воздух, она подслушивает полупонятный ответ дитяти, которое встречает на пути; черепки, обломки, мимо которых другие проходят без всякого внимания, говорят для нее живым языком.

Мы никогда не поймем чужеземного народа, пока не узнаем почвы, на которой он взрос. И не только его почвы: соседние области оказывают на него вляния дружеского и враждебного свойства. И тогда как большая часть народов идет путем развития в постоянном соприкосновении и плодотворном культурном обмене с другими, к обособленным народам, живущим на краю обитаемого мира, только изредка проникает звук этого стремления и борьбы. Общее положение страны относительно прочих, вследствие этого, не менее важно, чем собственное положение, а также климат, под благоприятным или неблагоприятным условием которого развивается жизнь обитателей.

Подобно неуклюжему массивному клину Африка, широкая на севере, проходит остроконечно к югу, не без сходства в своем очертании с другими двумя континентами южного полушария: Южною Америкой и Австралией. Внешней неуклюжести соответствует незначительное расчленение во внутренности. Африка – самая однородная, самая замкнутая часть света. Подобно стране, которая лежит перед нами, однородны и ее жители; она родина темнокожих людей, как Европа – белых, Азия – желтых рас. Однако эта замкнутость имеет свои границы. Геолог и географ могли бы по своему способу попытаться разделить исполинскую страну; для этнографа она, без сомнения, распадается на две главные области, которые по роду их жителей также различны, хотя и в меньшей степени, как и по своему положению к прочим частям Старого Света: на страны к северу от Сахары с влиянием Египта с одной стороны, и на главную массу Африки, расположенную к югу от этой пустынной области – с другой стороны. Юг – настоящая самостоятельно развитая Африка, север напротив – переходная область, которая ведет к народам Европы и Азии, находилась под их влиянием и частью с древних времен ими колонизована. Это разделение на две части напрашивается само собою, и удобно теперь же сослаться на него; тем не менее можно распознать и общие черты.

Будучи почти как раз на половине перерезана экватором, и находясь большею массою своей территории между тропиками, Африка – тропическая часть света. На этом факте стоит остановиться на минуту, так как он уже сам по себе дает нам ключ для уразумения многих особенностей африканской расы. Темный цвет кожи, который так часто выставлялся, как «знамение Каина», несомненно есть следствие климата и палящего солнца, если даже для науки пока неясны подробности этого явления. Имел ли первоначальный человек темный или светлый цвет кожи – это также пока неразрешимый вопрос. Но одно все-таки вне сомнения: как светлая кожа арийца указывает на происхождение его расы в прохладных странах земного шара, так и темный цвет африканца – доказательство того,, что эта разновидность рода человеческого образовалась под тем самым знойным небом, которое и в настоящее время высится над ее головами. Где же тропический зной уменьшается, на севере и на юге материка, там выступают на вид светлокожие племена: там берберы, здесь готентоты с родственными им карликами – бушменами. Уже в этом смысле находит себе оправдание отделение севера от остальной Африки; и южная остроконечность Африки представляет своеобразную область, хотя по своему незначительному протяжению и менее заметно.

Климат Африки вообще более жаркий и сухой, чем знойно-сырой, хотя исключения из этого правила не редки. Она заключает в своей северной части величайшую пустынную область земли, которая, как мощная преграда, лежит гораздо более грозно и негостеприимно, чем пенящееся Средиземное море, перед тропической Африкой и отделяет ее от культурной сферы Старого Света. Аравия только часть этой пустыни, привеска Африки, отделенная от главной территории многоводной бороздой Чермного моря. Далее на западе пустынную страну прорывает Нильская долина, и образует именно в самой унылой части узкую культурную полосу, которая вместе с тем была бы удобным проходом во внутреннюю Африку, если бы Нил в своем среднем течении не был прегражден скалистыми стенами так, что зеленая прибрежная полоса местами совершенно исчезает, а река должна преодолевать препятствия в виде порогов и быстрин. Между тем и сама пустыня не совершенно непроходимая область. Много раз дозволяла она отважному купцу проходить во многих местах; она в настоящее время, не смотря на свою пустынность, населена народами, которые сильно повлияли на судьбу соседних культурных стран. Судьбы Судана, прежде всего, не понятны без знания Сахары и ее народов.

Мнение, что Сахара была некогда морем, не удержалось; это не сплошная равнина, наполненная песками дюн, простирающаяся от берега Средиземного моря и Атласских гор до Сенегала, Нигера и озера Чад, но разнообразная по виду земля, которой только недостаток в воде придает общий характер пустыни. Однако-ж она не так ужасна повсюду, как заставляли предполагать более древние описания. Во всех частях пустыни, кажется, иногда перепадают дожди, и на всей поверхности Сахары в сложности по-видимому около 2 процентов оазисов и почти 16 процентов лугов и степей; отсюда – кочующие пастушеские народы в областях, о которых прокричали, как о совершенно негостеприимных. Наибольший процент культурной луговой земли на западе; к востоку увеличивается сухость и вследствие этого уменьшается население. Некогда Сахара была богаче водою, чем теперь. С гор пустыни, напр. от окраин Атласа, тянутся вниз ущелья, которые прорыты водою, но по ложу которых более не течет ни капли влаги. Эти реки однако только по-видимому высохли совершенно: под слоями валунов и песку просачивается вода, защищенная от палящего солнца, и выходит на свет или там, где она запружена по какой-нибудь причине, или наполняет собою колодцы, которые человек пробуравливает к нижней части ложа реки.

Итак Сахара, не смотря на свою пустынность, местопребывание важных народностей, которые не принадлежат к одной общей расе, но на которых родина наложила неизгладимую печать однородности. Худощавое, жилистое тело, резко обозначенные черты – отличительный признак хамитского туарега и семитского араба так же, как и негроподобного тиббу; и в восточной африканской степи мы находим подобные же типы. Характер этих народов также родственный; это беспокойные кочевники, которые по бедности населяемой ими области, вынуждены не только к странствованию, но и к постоянной борьбе за луговые места и плодородные поля оазисов. Бедные, воинственные и хищные, они не удовольствовались тем, что поработили оседлых поселенцев оазисов и грабили их, или тем, что подстерегали купцов, которые проезжали по их области с ценными товарами; они становились опасными для плодородных стран, примыкающих к пустыне. Север с покрытым снегом Атласом и со своими упрямыми горными жителями редко привлекал их; Египет к своему счастью отделен Ливийскою пустынею; но беззащитно и открыто лежат земли негров на юге. На них-то постоянно и обрушивались народы степей и пустыни, пока не возник тот пояс завоевательных государств и смешения народов, который окаймляет широкою полосой пустыню с юга. Эта область – Судан.

Как по характеру жителей, так по своей географической особенности, Судан в известной степени отличается от прочей Африки и распадается с своей стороны опять на мало похожие друг на друга области; пожалуй, эти различия не слишком значительны, что будет видно из рассмотрения географии, а именно орографии средней и южной Африки.

Главная особенность, сообщающая всей части света ее характер, поясняется простой цифрой: средняя высота Африки превосходит, вероятно, 600 метров или подходит весьма близко к этой цифре. Эта высота весьма значительна и превосходит даже среднюю высоту Азии, к которой принадлежат высочайшие горы в свете и обширные плоскогорья. Но все значение этого факта будет нам только тогда ясно, когда мы примем в соображение, что Африка крайне бедна высокими горными кряжами, что ей недостает того хребта исполинских цепей, которые сообщают отличительную черту другим частям света: Африка не имеет ни Альп, ни Кордильеров, ни Гималаев. Следовательно, громадная средняя цифра высоты обязана не отдельным горным массам, но большая часть всей страны в сложности образует плоскую возвышенность, на которой только то там, то сям поднимаются отдельные исполинские горы; плоскую возвышенность, которая местами, именно на своих окраинах, высится до настоящих горных хребтов. Ядро этого плоскогорья лежит к югу от линии, которая проходит приблизительно от Лоанды южнее устья Конго до Массивы; к северу она, менее обозначенная, пересекается бассейнами Нила, Конго и Нигера, так что характер Африки представляется скорее отдельными группами горных стран. И в этом смысле Судан образует особенную часть Африки.

Негостеприимность и строгая замкнутость части света есть непосредственное следствие ее строения. За бедною гаванями, веющею лихорадкою прибрежною равниною громоздится спуск возвышенности, во многих местах трудно проходимый в одиночку, не говоря уже о караванах торговцев. Реки и потоки, которые в другом месте, в особенности в Южной Америке, столь похожей по своей форме на Африку, открывают широкие и безопасные торговые пути в сердце части света, увеличивают неприветливый отталкивающий характер Африки. Хотя внутри они образуют широкие фарватеры, которые со временем приобpeтут большую важность, но там, где они свергаются с окраины плоскогория к берегу, устремляются они с гор многочисленными водопадами и быстрыми водоворотами и не допускают мореплавателю, въехавшему в устье потока, проникнуть дальше береговой равнины. В таком положении Замбези, также прежде всего Конго, таков также и Нил, который мог бы образовать путь от Средиземного моря до больших озер, если бы в самой средине течения нубийские пороги не представляли непреодолимого препятствия. Только западный Судан, стоящий, благодаря своему менее обозначенному характеру плоскогорья, в известной противоположности к Средней Африке, отличается и здесь к своей выгоде; главная река области, Нигер, со своим могучим притоком, Бинуэ, допускает свободный доступ довольно глубоко внутрь страны, и только у Раббы под 9-м градусом северной широты быстрота течения преграждает пароходам дальнейшее плавание. Большая часть течения Нигера, остается, конечно, таким образом все-таки с берега недоступной, тогда как Бинуэ открыт до настоящей границы своего судоходства.

Природа африканской страны имеет важное значение для судьбы своего народа. Если мы и не можем представлять себе внутренность этой части света, как однообразное плоскогорие, а должны были бы признать при точном рассмотрении, что горные кряжи и речные течения, громадные углубления, обширные озера и исполинские, вулканические вершины из пепла вносят довольно разнообразия в картину ландшафта, – тем не менее сравнение с другими частями света обнаруживает недостаток в больших препятствиях к передвижениям, как отличительный признак Африки. Ни одна длинно тянущаяся горная цепь не разделяет области на резко отделенные провинции, ни один глубоко врезывающийся залив не разъединяет местожительство народов. И это имеет следствия, которые мы также можем наблюдать в других, подобно устроенных частях обитаемой земли: однообразие ландшафта соответствует однообразию народонаселения. Как плоскoгория Азии наполнены турецко-татарскими народами, которые по своему виду, языку и нраву обнаруживают тесное родство между собою, так и плоскогорие Африки – арена черной расы, которая в главном слилась но меньшей мере в кажущееся единство не только благодаря телесным признакам, но также и языку, Это – следствие долгого развития. Постоянно кружатся вновь выгоняемые толчком воинственных племен массы народов друг около друга, как пыль перед ветром, и постепенно однообразнее становятся слои, которые ложатся на широкой плоскости равнины, но как при буре листья и мякина, которые заметены туда воздухом, собираются в уголках и за защищающими возвышениями, так скопляются остатки народов по всем местам, укрывающим от преследования, будь это хотя непроходимые горы, болотистые берега и острова на реках. Так во внутренности этой части света племена черной расы находятся между собою в вечном движении и смешении; народы же на равнине, которые живут на границе степей и пустынь, уступают напору народов пустынь, и от смешения различных племен образуются государства, в которых победители и побежденные постепенно сливаются в новые народы.

Однообразие Африки благоприятствует не только странствованию племен и слиянию их, оно также другим способом служит препятствием возникновению своеобразных черт. Имеет большое значение для истории части света, что все области, в которых отдельные племена могут избегнуть нивелирующего стремления к странствованиям и смешениям, так ничтожны в объеме и рассеяны. Как раз в этих замкнутых областях возникают те своеобразные народы, которые по естественным условиям подходят к своей родине, и даже тогда, когда они выступают как завоеватели из своих уже тесных для себя областей, долго еще сохраняют свои отличительные черты и особенности. Есть типичные болотные народы в Африке, каковы денки у верховьев Нила, а в сильных горных племенах нет недостатка ни у Килиманджаро, ни на склонах Камерунских гор; но все эти народцы слишком ничтожны численностью, и не могут приобрести решающего влияния на жителей Африканской равнины. Также недостает, вблизи берегов, обширных островов, которые в других частях света сделались колыбелью для таких своеобразных народов, каковы англичане в Европе, японцы в Азии; в крайнем случае можно назвать Мадагаскар. Только сыны пустыни составляют также и в этом смысле исключение; они могут даже подобно фульбам (фулахам) сколько угодно жить в Суданских государствах, и все-таки удержать, если удастся только им сохраниться не смешанными, те признаки, которые на них отпечатала беспокойная странствующая жизнь в безводных степях: худощавость и гибкость членов, более светлый цвет кожи и огненный взгляд. Только от смешения с суданскими неграми исчезает мало-помалу часть этих качеств, и образуется и здесь, наконец, смешанная раса, в которой преобладает негрская кровь.

Чтобы понять все эти обстоятельства, необходимо бросить взгляд на отдельные местности Африки. Север следует выделить уже в силу его этнографического и исторического обособленного положения (сравн. об этом том IV); поэтому начнем с Судана. Под Суданом разумеем мы вообще области, с юга прилежащие к Сахаре, как переходную страну, которая отделяет пустыню от тропической средней Африки, пояс смешения культур и народов. Резкое разграничение Судана именно вследствие этого обстоятельства невозможно, ибо, как на севере здесь плодородная почва мало-помалу беднеет и становится, наконец, степью и пустынею, так и на юге никакая определенная естественная граница не отделяет настоящую негрскую область от местностей Судана, находящихся под влиянием ислама. Между тем в природе редко бывают те резко обозначенные пограничные линии, к которым привыкли наши политические карты и которые наносятся навязчиво на терпеливую карту Африки; как целое Судан отличается при всем том своеобразностью областей, которые окружают его на севере и на юге. Связывают весь пояс Судана воедино, собственно, не орографические и гидрографические особенности, но прежде всего климатические и зависящие отсюда этнографические черты. Судан – переходная область от бедной дождем пустыни к экваториальной Африке: вместо двоякого дождливого времени последней обладает он только одним в позднее лето и осень; вместе с тем пояс Судана – самая жаркая часть Африки. Подобно тому как две климатические черты здесь переходят одна в другую, так и народы, которые принадлежат этим климатическим областям, – светлокожий хамит и темнокожий негр.

То, что мы видим великолепно развившимся в Судане, проявилось в другой местности Африки еще раз в уменьшенном масштабе, именно на востоке этой части света. Восточная остроконечность Африки далеко вниз к югу – степная страна, которая только абиссинским плоскогорием отделена от степей восточного Судана; сродство условий вызвало такие же этнографические смешения, как и в только что описанных областях.

Восток самая гористая часть Африки, и в то же время очень богатая большими водяными пространствами. Отличают среднее плоскогорие с гористыми окраинами и глубокими рытвинами, куда собираются воды в обширные озера, от более низкой степной возвышенности восточного выступа земли Сомали и Галла. Далее на юге подступают окраины гор среднего плоскогория так близко к морю, что остается лишь пространство для более или менее узкой береговой равнины. Как страна Сомали, так и плоскогорие внутри совсем бедны дождями. Только там, где высятся окаймляющие горные цепи, отдельные вулканические вершины выдаются над горной страной, или где только крутые склоны рытвинных понижений удерживают идущие с востока насыщенные влагою токи воздуха, выпадает обильный дождь, и развивается растительный мир в тропическом изобилии. Таким образом на месте самой глубокой извилины страны, против Занзибара, наиболее подверженой внешним влияниям, простираются за береговыми равнинами плодородные горные страны, за которыми потом следует безотрадная степная область, пока, наконец, в стране великих озер выпадения дождей становятся опять чаще и правильнее, и земледелие получает более широкое распространение. Восточная горная окраина, к которой в известном смысле причисляются вулканические вершины Кении и Килиманджаро, выше и важнее западной; даже, собственно говоря, плоскогорие Абиссинии со своими могучими возвышениями только северный отрог этой цепи возвышенностей, в которой Элизе Реклю видит слабую аналогию высоких гор других частей света: Альп или Кордильеров.

При обозрении Судана становится ясным, что мы должны причислять атлантическую прибрежную страну к югу от Сенегала не к тому большому поясу смешений народов и исламских государств, которые мы обыкновенно объединяем под понятием Судана, но, что перед нами лежит область, народонаселение которой по своим антропологическим и культурным признакам является совершенно негритянским.

В самой северной части этой области, в Сенегамбии, условия на столько крайне своеобразны, на сколько Сенегамбия граничит непосредственно с пустынею, и отсюда в известном смысле точно также подвергается тем влияниям, которым Судан обязан своими этнографическими условиями; поэтому можно спорить, не лучше ли причислять к Судану эту страну. Вторая особенность Сенегамбии та, что обе значительные реки, Сенегал и Гамбия, делают доступным проход далеко внутрь страны и отнимают у нее характер оцепенелой замкнутости, которая вообще свойственна большей части берега Гвинеи.

Северная граница области образуется нижним течением Сенегала и окраинами западного плоскогория Сахары; определенную границу на юге трудно обозначить. Причиною, почему мы видим, что Сенегамбия, эта столь далеко отодвинутая на север и сравнительно хорошо орошенная страна, непосредственно примыкает к пустыне, является горная страна Фута-Джаллон, которая собирает влагу прибрежных ветров, и в виде многочисленных рек рассылает ее частью к морским берегам, частью к Нигеру. Она – самая обширная из тех возвышающихся, изрезанных ущельями и долинами окраинных областей африканского плоскогория, которые отделяют Судан в гидрографическом и этнографическом отношении от Гвинеи; как таковая, она продолжается дальше, следуя по большому изгибу берега, на север и на восток под другими именами до Нигера.

Береговая страна между Сенегалом и Гамбией принадлежит первоначально области дюн на южной окраине Сахары, наносом же рек она расширена в обширную равнину. Далее на юге подступает горная страна ближе к морю, а прибрежная равнина, которая уже значительно суживается в южной Сенегамбии, в области Сиеppa Леоне становится еще незначительнее. Эта равнина совершенно иначе устроена, чем та, которая ограничена на севере однообразными цепями дюн: многочисленные реки образуют устья широкими рукавами, болотистые полуострова и острова расположены перед ними, и ко времени морского отлива показываются на поверхности полосы земли, чтобы скоро за тем снова закрыться поднимающимся приливом. Это и есть настоящая область для рассеянных и преследуемых остатков народов: – здесь заканчивается совершенно влияние Судана.

На Перцовом берегу чрезмерная разорванность берега становится менее заметною; равнина сама по себе не широка, потому что тянутся отроги плоскогория почти до моря. Однако вскоре за тем начинается береговое образование, которое для Гвинеи до Биафрского залива является характеристичным, именно берег лагун. Вместо могучих воронкообразных устьий рек и прилежащих островов, видим мы песчаную, большею частью прямую, как шнурок, полосу земли, против которой грохочет прибой волн Атлантического океана, и которая, кажется, прерывается только в немногих местах. Если мы въедем в одно из этих отверстий, то попадем не в устье реки, но в более или менее широкое водное пространство, которое тянется далеко за окраину берега; туда изливаются также реки, которые свергаются с горной страны, лежащей в глубине материка. Только местами, именно в большей части Золотого берега исчезает этот род берегового образования, и холмистая страна подступает к морю.

У бухты Биафры оканчивается берег лагун, и на его место выступает могучая, пересекаемая многочисленными рукавами, болотистая дельта, которую Нигер проложил в море, а затем, при направлении берега к югу, – область широких и плоских устий рек, страна «Масляных рек». Как раз там же, где находится излучина, между устьем Калабара и низовьями Камерунских рек, поднимается могучая вулканическая горная масса, Камерунская горная цепь, которая вершиною Кларенс продолжается на противолежащем острове Фернандо По. Далее в глуби материка поднимается здесь уступами внутреннее африканское плоскоropиe, которое здесь и дальше к югу собирает влажные западные ветры и этим способствует возникновению широкого, почти непроницаемого пояса роскошного девственного леса, в чаще которого нашли убежище даже остатки робких малорослых народов. Таково свойство морского берега приблизительно вниз до устья Конго.

По ту сторону устья Конго начинает уже становиться скудною растительность морского берега, изчезая, наконец, при переходе в степную область южной Африки. Основные черты устройства берега, позади которого поднимается уступами плоскогорие, остаются такими же, как в Верхней Гвинее, только береговая равнина страны к югу от Конго значительно уже, сравнительно с тем, какова она большею частью на севере. Даже с этнографической точки зрения родство между двумя областями так велико, что бросается в глаза, так как и южные береговые пространства отодвинуты сравнительно резко от внутренних стран, хотя настоящие негры населяют одинаково хорошо и морской берег, и внутреннюю страну. И в других отношениях нет недостатка в удивительном сходстве между обеими частями Гвинеи.

У берега Нижней Гвинеи впадает громадная река, которая даже открывает доступ кораблям, – Конго. Но скоро мореплаватель, который надеется по ней проникнуть внутрь, видит, что его задерживают непреодолимые препятствия: ряд быстрин и водопадов, где могучие воды свергаются с уступов внутреннего плоскогория. Долгое время не знали ничего из этого исполинского потока, кроме короткого судоходного пространства по речной равнине, пока экспедиция Стэнли впервые не открыла и не сделала известной Европе громадную область реки Конго со множеством судоходных ее притоков.

Приблизительно там, где восточный исток Конго, Луапула, пересекает в первый раз экватор, свергается он множеством водопадов (водопады Стэнли) по уступу среднеафриканского плоскогория. Теперь начинается судоходное среднее течение Конго, которое исполинским изгибом переходит экватор далеко на север, чтобы опять повернуть к юго-западу и, наконец, упомянутыми уже водопадами вступить в свое короткое нижнее течение. В его среднем течении тянется широкая усеянная островами река чрез громадную лесную страну внутренней Африки, которая приблизительно от впадения Убанги в Конго простирается почти до западных озер – истоков Нила. Этот богатый лесами бассейн Конго – настоящее сердце Африки. Здесь жили до последнего времени ее народы, почти нетронутые внешними влияниями; здесь удержались в наибольшем количестве удивительные малорослые племена. В своем течении через эту область Конго принимает многочисленные притоки, напр. Арувими и Руби справа, Ломани слева. Со своими могучими притоками Конго находится в странных отношениях, что сообщает всей области особенный характер: эти побочные реки текут в своих ложах почти параллельно главной реке, принимают все сбоку идущие туда воды и препровождают их только потом, собранными, в самое Конго. Это замечается на севере относительно Убанги, на юге – Шуапы и Лулонго, прежде же всего в Кассаи, который своими многочисленными притоками собирает воду почти со всего южного бассейна Конго. Может быть, правильнее называют всю реку Санкуру по имени самой большой реки, которая соединяется с Кассаи. Его западный приток Куанго, был долгое время единственным, о котором имели кое-какие сведения на берегу, так что на прежних картах настоящее Конго отступает совершенно на задний план пред этим, сравнительно небольшим притоком.

Область истоков Кассаи и его южных притоков уже не принадлежит ко внутренней среднеафриканской лесной области; напротив того, здесь начинается уже прерываемая лесными пространствами область саванн, которая мало-помалу переходит в южноафриканскую степь. Если таким образом эта самая южная часть бассейна Конго имеет некоторое географическое сродство с Суданом, то этнографически она отчасти походит на окраинный пояс Сахары. В то время, как внутри бассейна Конго нет речи о крупных государственных единицах, находим мы здесь значительные государства, нanp. знаменитое древнее царство Лунда и другие к востоку и югу.

Переходной страной от тропического богатства воды к южноафриканским засухам следует считать бассейн Замбези, оседлые народы которого постоянно подвержены влиянию пастушеских южноафриканских племен. Замбези берет начало с холмистого плоскогория, которое образует заднюю страну берега Бенгуэлы. При своем спуске с плоскогория западного берега в более глубокую впадину внутренности и при своем переходе в низменность, которая теснится между восточно-африканским и южно-африканским плоскогорием, он образует многочисленные водопады и быстрины, между которыми водопады Виктории самые значительные в Африке. Эти перерывы обусловили то, что его значение в качестве соединительнаго звена народов не велико. Гораздо значительнее выступает Замбези, как граница народов, как оборонительный ров, позади которого оседлые племена находят временное убежище от нападения воинственных пастушеских народов юга. Продолжительной защиты, конечно, не может оказать эта преграда.

Итак, мы имеем в Южной Африке перед собой новый пояс этнологических переворотов, который, как и Сахара, производит посредственно или непосредственно могущественное влияние не только на соседнюю область, но и далеко во внутренность части света. Но думать, что вся южная Африка – степная область или что она – повторение северо-африканской пустыни, было бы столь же неверно, как и видеть в Сахаре однообразную песчаную страну, в каковом виде ее представляли раньше.

Крупные, простые черты, характеризующие строение Африки, свойственны вполне и южной оконечности этой части света. Рассматриваемая в цельности, южная Африка – плоскогорие, окраины которого возвышаются до гор и отчасти довольно близко подходят к берегам, частью оставляют более или менее широкое береговое ровное пространство. Эти горы на восточной стороне выше и массивнее, чем на западной. Это имеет следствием, что восток, который сверх того пользуется благоприятным влиянием главных направлений ветров, располагает гораздо большим обилием воды, нежели запад; последний имеет, кроме самой южной области, только периодичесие реки. Положим, Оранжевая река впадает на западном берегу, но вытекает она вместе со всеми своими притоками в горной стране востока. Наименее орошаемая дождями и поэтому самая пустынная и безотрадная –это внутренняя область, степь Калахари.

Своеобразность этих различных областей южной Африки соответствует свойству и характеру ее жителей: это бродячие народы, бушмены в средине, на западе пастушеские племена сравнительно немногочисленные, на востоке воинственные и многочисленные каффры, на половину скотоводы, наполовину земледельцы, главный туземный народ южной Африки. Южная оконечность, наконец, была областью племени, которое не причислялось к черной расе: готтентотов, которые, как бы отброшенные могучими волнами народов, нашли себе отечество здесь в самом крайнем, отдаленном углу материка.

На северо-востоке береговые горы отступают так далеко от берега, что остается место для широкой низменности, в которую впадает главная река юго-восточной Африки Лимпопо, а далее к северу Замбези; здесь природа страны и ее обитатели более всего приближаются к тропической области.

Культурная карта Африки

Этнографическая карта Африки

Итак мы отличаем в Африке три главных пояса: обширную степь и пустыню иа севере, незначительную степную область на юге, и между ними тропическую среднюю Африку со своими исполинскими потоками и лесами. Эти три главные пояса соответствуют трем большим группам народов Африки: светлокожим народам на севере, желтокожим готтентотам и бушменам на юге, а в ядре части света черному негритянскому племени. Все три группы приспособились к особенностям своей области (см. приложенную двойную карту: «Карта культуры Африки», «Карта народов Африки»). Они тесно срослись с почвой родины; часть их темной предыдущей истории снимет нам сама собою покрывало с их тайны, если мы сумеем понять своеобразность страны.

Но не только с почвою и климатом должны были сжиться племена Африки. Задолго до того, как человек появился, как владыка земных тварей, покрывали страну зеленеющие растения, и бесчисленные породы животного мира наслаждались бытием. Ботаник и зоолог могли бы по-своему распределить по порядку растительный и животный мир по обозримым группам и описать их нахождение; этнограф попытается, напротив, сделать разделение в совершенно другом смысле; при этом самое лучшее следовать примеру Фридриха Ратцеля, который в своей «Антропо-географии» впервые решительно подчеркнул культурно-историческую точку зрения. Он различает среди влияний растений и животных, производимых на человека, массовые действия и единичные действия. Массовые влияния возникают тогда, когда жизненный мир, как часть земной поверхности, влияет на движение и все бытие человека, покровительствуя или стесняя, например в виде лесов или лугов, коралловых рифов и тому подобное. Единичные влияния распадаются в свою очередь на явления конкурирующего свойства, проявляющегося в хищных животных и вредных растениях, и на явления с характером поддержки. Ко второй группе можно было бы отнести всякое содействие, которое человек испытывает при употреблении домашних и диких животных, пищевых растений и растений для тканей. Деление Ратцеля нуждается для нашей цели в расширении: человек не только сумел извлечь необходимое для непосредственного пользования из растительного и животного мира, но и для посредственного в той мере, сколько он добытое, если оно для него не нужно или по крайней мере частью излишне, употребляет на другие цели; подобное произведение в Африке – слоновая кость (ср. стр. 391). Таким путем доходим мы до торговли и сношения, которые, конечно, кроме произведений животного и растительного мира пускают в обращение и самый благородный, для Африки столь роковой товар – самого человека (стр. 393).

Лишены растительности прежде всего вершины некоторых гор, затем обширные пространства северо-африканской пустыни. Что в остальном в Сахаре не так худо, как ее прославили, мы уже видели (сравн. стр. 380); даже в самых пустынных частях достаточно присутствия малейших следов влаги, чтобы дать возможность пробиться тому или другому из ползучих растений пустыни, которыми нетребовательный верблюд утоляет свой голод. Гораздо богаче растительность в сухих долинах, и всего роскошнее она там тогда, когда после грозовой бури в горах ложбины на короткое время наполняются водою. Также нет недостатка в степях в западной части Сахары, которые одну часть года покрыты свежею зеленью; а в оазах финиковая пальма соединяется в маленькие леса, под тенью которых укрываются также более нежные полезные растения.

Саванны с их густыми порослями травой и редкими деревьями – наиболее распространенная и характеристичная местность в Африке. Это, рядом с большим протяжением плоских возвышенностей, вторая главная причина, почему именно во внутренности Африки препятствия к движениям так ничтожны и недостаточны для того, чтобы помешать коренному смешению народов, между тем как с другой стороны проникновение во внутренность, по свойству окраинных областей, очень затруднительно. Отсюда своеобразная черта Африки: оживленное движение во внутренности, но ничтожное воздействие на внешность из нее и извне на нее.

Незаметные переходы связывают саванны с безлесной степью, а степь с пустыней. С другой стороны также переход от саванны к лесной стране не всегда резок. Группы деревьев в луговой стране соединяются постоянно в густые рощи, воды окаймляются характеристичными «лесами в виде галерей»; и между тем как степь мало-помалу становится таким образом лесной страной, снова прерывают открытые места и богатые травой поляны начинающийся девственный лес. Часто однако граница бывает резче, а переход круче. «На левом берегу Итури вошли мы в узкий пояс высоких деревьев, среди которых мы шли дальше; после того как колонна переправилась чрез реку, затем вступили мы, к нашей искренней радости, в широкую равнину, такую зеленую, как английский дерп, при самом ясном приятном дневном свете, теплом, великолепном солнечном сиянии: здесь мы с невыразимым удовольствием вдыхали свежий воздух». (Генри Мортон Стэнли.)

Исполинские пространства девственных лесов, второй главный род образования растительных покровов, который имеет важное значение для условий народонаселения. Главная масса этих лесов наполняет восточный бассейн Конго, почти до западных озер истоков Нила, и к западу почти до устья Убанги и до озера Леопольда; на севере достигает непрерывная лесная область не многим далее речной долины Конго, на юге она несколько заходит за долину Санкурру. Вне этих границ начинают брать верх саванны, хотя именно в западном бассейне Конго нет недостатка в цельных рощах. Вторая область девственного леса находится у Верхнего Нила и содействует собою этнографической обособленности этой местности. Как третью группу девственных лесов нужно рассматривать, наконец, окраинные леса африканского плоскогория. которые возникают там, где берег поднимается в виде уступов во внутрь, и чрез это дает полную возможность влаге спускаться по склонам. Так широкая черта девственного леса в большей части Гвинеи отделяет внутреннюю страну от берега, в особенности в области Камеруна и Габуна; похожий, если не совершенно тождественный пояс характерен для значительной части восточно-африканской береговой страны. Где эти окраинные леса плоскогория сильно развиты, мы можем на них смотреть, как на один из тех могущественнейших пограничных валов, которыми внутренняя Африка ограждена от всякого вторжения извне.

Как для европейца, так и для настоящего негра девственный лес не приветливая область. Только там, где лес граничит с саваннами и широкие поляны прерывают мрачные тени лесов, разводит он растения и пробирается глубже в негостеприимный пояс, срубая исполинские деревья и проделывая новые поляны, как пионер земледелия.

Но есть и люди, которые принадлежат этим лесам и в сумраке их влачат свое существование: это африканские народы-карлики, которые в бассейне Конго и во внутренней стране Камеруна и Габуна бродят по лесам (сравн. стр. 400).

В сравнении с лесом и саваннами, пространства, поросшие низким кустарником, являющиеся в других местах, особенно в Австралии, важною составною частью ландшафта и сильным препятствием к движению, в Африке незначительны. Более всего они развиты еще в стране Сомали и на юге Африки; их можно рассматривать, как особую разновидность степи, пригодную лишь в весьма ничтожной степени.

Если мы обратимся от массовых влияний жизненного мира к единичным, то должны будем прежде всего остановиться на «конкурирующих» влияниях, как называет Фридрих Ратцель опасности, которые происходят от существования вредных животных и растений. С этой точки зрения природа относительно Африки оказалась сравнительно благоприятной; причина этого, может быть, коренится в климате страны, большею частью сухом. Во всяком случае число людей, которые бывают растерзаны хищными зверями, или умерщвлены змеями, в Африке несравненно более ничтожно, чем в Индии. Само собою разумеется, что хищные звери находятся в большом числе там, где значительное обилие дичи, именно в степях восточной и южной Африки, тогда как бедная животными западная Африка дает приют только немногим. Когда потом на место выгнанной и истребленной степной дичи, вступают стада скота, принадлежащие людям, должна естественно завязаться сильная борьба с дикими животными, но человек редко бывает подавлен в этой борьбе. Положим, напр. Эмиль Голуб во время своего африканского путешествия нашел, что жители одной маленькой батакской деревни имели намерение оставить свою родину, потому что они и их ничтожные стада коз каждую ночь подвергались настоящим осадам и нападениям со стороны львов; но таким путем возникают только небольшие передвижения, и едва ли хищные животные бывали когда-либо поводом к странствованию в большем масштабе. По большей части они действуют в том смысле, что способствуют еще большему опустению слабо населенных местностей.

Гораздо значительнее влияние вредных насекомых и тех малейших живых существ, которым мы приписываем эпидемические болезни. И с этой точки зрения Африка поставлена не совсем неблагоприятно; здесь не то, что в некоторых областях Азии, гнездилищах свирепствующих заразительных болезней, которые тянутся опустошая целые части света; с другой стороны она обладает населением, которое значительно превосходит средней продолжительностью жизни все другие дикие народы. Конечно, из других частей света, нашли себе путь в Африку заразительные болезни: оспа, сифилис и другие. Но они далеко не произвели такого уничтожающего действия, как у племен Полинезии или Южной Америки.

Самая главная между местными болезнями Африки – болотная лихорадка, обыкновенная малярия, которая, как известно, также случается в других, не очень отдаленных по направлению к полюсу болотных странах, как в Голландии и местами на Северно-немецком море. То обстоятельство, что со времени начала переселения европейцев так много говорят о малярии, доказывает нам, какую роль играет эта болезнь в истории Африки: она тоже оборонительная стена страны, хотя и невидимая, но более страшная, чем все другие, так как тут она преимущественно нападает на европейца, и в большинстве случаев рано или поздно побеждает; она, может быть причиною того, что тропическая часть Африки все-таки главным образом будет принадлежать черной расе. Этим еще не сказано, что негр по своей природе не восприимчив к болотной лихорадке: африканец, который переселяется из более здоровых областей в район малярии, не минует припадка болезни. Так она образует и во внутренней истории Африки кое-что, с чем нужно считаться, ибо она довольно часто приостанавливала переселение и защищала от преследования и совершенного уничтожения разбитые народы, которые укрывались в болотные страны.

В стране, которая питает такое большое число пастушеских народов, как Африка, есть также серьезные враги, которые угрожают стадам и тем подтачивают до корня существование человека. Более крупные хищныя животные относительно не опасны, по крайней мере по сравнению с меньшими врагами. Между ними муха цеце известна, как роковая особенность Африки. Если даже можно опровергать преувеличенные рассказы, то все-таки, несомненно что это крошечное крылатое существо, укушение которого совершенно безопасно для человека, но для рогатого скота и для лошадей смертельно, делает полосами скотоводство невозможным, и тем приостанавливает переселения пастушеских народов. Область ее распространения начинается почти на северной границе Трансвааля и тянется до восточной немецкой Африки. Что граница Трансвааля не отодвинута дальше или что никаких бурских государств не образовалось севернее Лимпопо, приписывается главным образом этому насекомому, которое при каждой попытке к переселению уничтожало быков и лошадей и парализовало каждое движение вперед к северу.

Муха цеце, преграждая только известные области и не вторгаясь вперед, ничто перед другим вредным насекомым, саранчей, и губительной, весьма недавно занесенной эпидемической болезнью, чумой рогатого скота, с которой впрочем часто смешивают другие, едва ли менее пагубные болезни. Немецкая восточная Африка имела в новейшее время случай испытать соединенное действие обоих бичей, так как почти одновременно саранча уничтожила жатву, а чума скот. Воинственное, гордое пастушеское племя Массаи, когда-то ужас всех окрестных народов, вследствие этого частью слилось в кучку полуголодных нищих; другие племена чрезвычайно убавились в числе. Обстоятельства этого рода – обыкновенное начало политических переворотов, так как сделавшиеся бессильными не могут больше противиться своим неприятелям, рассеиваются и уничтожаются, или же отдают свою землю и должны искать себе новых оседлостей победнее. В других же мёстах, как еще в новейшее время в некоторых областях Судана, кочующие племена принуждены были, вследствие уничтожения своего скота, перейти к земледелию, и при этом сделать первый шаг к полнейшему изменению не только образа жизни, но также самого характера народа.

Уже между вредными животными много таких, которые были занесены извне Африки и ввоз которых можно проследить исторически. Еще в большей степени это касается полезных растений и полезных животных. Здесь иногда перед нами загадка, разрешение которой было бы очень важно для освещения доисторического времени Африки.

Только в отрицательном смысле может человек вообще воздействовать на распространение охотничьей дичи. На хищнических началах основана торговля слоновою костью, которая во многих отношениях выступила на первое место после прекращения вывоза невольников, но не обещает больше быть продолжительною. В большей части Африки большие толстокожие животные, которые всюду преследуются ярыми охотниками, иногда совершенно исчезли, и только в отдаленных областях находятся еще многочисленные стада слонов. Так исчезнет и этот выгодный товар, и торговля будет принуждена удовольствоваться другими, менее ценными.

Как только мы обратимся к домашним животным, тотчас навязывается трудный вопрос о происхождении различных их видов. Некоторые прирученные животные родом, по всей вероятности, из Африки, так напр. осел, если только верно то предположение, что мы должны смотреть на восточно-африканского дикого осла, как на праотца терпеливого серого животного. Африканский слон, кажется, приручался в древности. Собака находится во всех частях света, как спутник человека, так что только самое основательное изыскание признаков пород может дать сведение о происхождении различных разновидностей. Достойно внимания, что карлики в первобытных африканских лесах разводят особенную породу охотничьих собак; другим племенам служит собака, как убоина.

Прочие животные все приведены из других частей света, напр. верблюд, которого кажется совсем не было до времени великого переселения народов в Африке.¹⁰³ Это весьма важный факт: если верблюд необыкновенно облегчает теперь сношение Судана с северной Африкой, то, нужно смотреть на отсутствие этого характеристичного животного пустыни в более древнее время, как на препятствие в сношении; этим объясняется ничтожная связь северной Африки со странами негров. Лошадь имеет значение только на севере и в Судане; конница – могущественное орудие Суданских властелинов и гибель языческих негрских племен, которые на равнине подвержены ее нападению. В южной Африке некоторые племена готтентотов развились в подвижные наезднические народы после ввоза лошадей европейцами; муха цеце (см. выше) препятствует здесь местами движению вперед лошади и ее владельцев.

Овца в западной Африке до южной оконечности распространена у туземцев, далее в Судане и на северо-востоке части света; свинья, первоначально перенесенная европейцами на западный и южный берег, находится уже далеко во внутренней Африке. Гораздо важнее обеих рогатый скот, который также не африканского происхождения, но сделался домашним очевидно с очень давнего времени на черном материке. Существование больших групп народов зависит преимущественно от него; есть даже типичные пастушеские народы в Африке, которые посвящают себя почти таким же нежным попечениям о своих стадах, видя в них средоточие своих деяний и мыслей, как древние индийские арийцы о своих «священных коровах». Благодаря рогатому скоту, степь делается населенною; мало того, она делается колыбелью сильных народов, вмешательство которых в судьбу своих земледельцев-соседей наполняет столько страниц истории Африки. Неизвестен рогатый скот, кроме других небольших пробелов области его распространения, в большей части бассейна Конго, а также в районе первобытных лесов средней Африки.

Принимая в соображение распространение жизненных основ, обусловливающих обладание убойным скотом и домашней птицей, мы не должны забывать, что везде общепринятый обычай или действительное запрещение исключает употребление в пишу известных животных. Так невидимый предел препятствует разведению свиньи в магометанских странах; кур, которые находятся почти повсюду в Африке, часто не едят, или же пренебрегают их яйцами. У многих пастушеских народов рогатый скот в таком уважении, что довольствуются коровьим молоком. Еще много подобных странностей препятствует употребление того или другого вида охотничьей дичи, между тем с другой стороны, в большей части восточной Африки совершенно пренебрегают рыбой.

На сколько могли бы быть важны охота и скотоводство и для больших групп населения Африки, настолько первым условием существования негров остается культура полезных растений, прежде всего простейший способ обработки полей заступом, заступная обработка (Наск-bau), как ее метко назвал Эдуард Ган. В этом отношении африканец более способен, чем в другой какой бы то ни было области, так как он заимствовал множество полезных растений, которые родом из других тропических стран, и передал их далеко внутри живущим племенам. Сама Африка по природе своей не особенно богата полезными растениями. Важнейшие из них и ранее всего привившиеся – три рода проса Panicum distichum, Holcus sorghum и Eleusine, из которых между прочим негр умеет приготовлять опьяняющие напитки. К ним присоединился введенный из Америки маис и корень маниок, который родом из той же части света. Европейские сорта хлебных растений растут внутри тропических областей только в более высоких горных странах, которые в Африке отступают слишком на задний план, но они разводятся с успехом в подтропических областях до глуби Судана. Напротив, рис, настоящее тропическое растение, собирается как на востоке, так и на западе этой части света в сырых низменностях. Вероятно туземного происхождения земляные орехи, как и известные сорта бобов и гороха. Банан, который в особенности в восточной Африке местами доставляет главную часть пищи, в других местах отступает далеко на задний план и кажется распространен только кое-где. Финиковая пальма, которая родом из западной Азии, попадается только в северной пустыне и пограничных с нею областях; область кокосовой пальмы ограничивается морскими берегами. На западно-африканском берегу вывоз пальмового масла и плодов масличной пальмы получает все большее и большее значение и обещает прочную выгоду, так как в этом случае в виде исключения хозяйство не имеет хищнического характера, тогда как беспорядочное добывание каучука в приморских местах, которое недавно началось с большим рвением, опять сократится. Только в недавнее время разведение плантаций под европейским руководством началось в большем размере, и должно местами скоро оживить торговлю.

Великое однообразие Африки влечет за собою, что необходимые условия для обработки полей в соседних областях редко настолько различны, чтобы препятствовать распространению народов. Сверх того, число полезных растений теперь все-таки так велико, что для каждой сколько-нибудь годной полосы земли всегда найдутся годные породы плодовых или хлебных растений, тем более, что негр вообще, как пахарь, не заслуживает пренебрежения. Конечно, житель пустыни, который пробирается в плодородную область Судана, должен отказаться от питания финиками, и опасности, которые связаны при этой резкой перемене образа жизни, и к которым присоединяются еще другие лишения, представаяют, во всяком случае, слабую защиту, в случае опасности, пограничным странам Сахары.

Домашние животные и полезные растения доставляют возможность негру устроиться хозяйственным образом на своей почве, и недостаток или обилие в пище влияют непосредственно глубоко на его существование и на его силу сопротивления. Но и посредственных влияний нельзя не признавать: с завистью смотрит беднейший сосед на владельца тучной почвы или многочисленных стад, и, если может, ищет случая завладеть заманчивой добычей. Так возникает постоянная борьба и передвижения во внутренности Африки, которые перетасовывают племена, но сфера колебания которых не заходит за страны черной расы. Эти перемещения становятся вследствие одного особенного обстоятельства многочисленнее и, по своим последствиям, значительнее для смешения африканских племен: тесно связанным с копательной обработкой земли оказывается рабство. Идеал африканца – обладание насколько возможно большим количеством жен и рабов, которые обрабатывают для него землю и дозволяют ему жить спокойно ее произведениями, и притом вести выгодную меновую торговлю; невольники в Африке – лучший и самый верный вклад капитала, обладание которым ручается за богатые проценты. Поэтому главная цель всех войн – захват невольников, которые потом постепенно сливаются с родом своих новых владельцев и влияют на первобытные особенности победоносного племени. Но рабы были с давнего времени не только дорогая собственность, но и вместе с тем очень ценный предмет торговли, за которым также жители других частей света протягивали руки со спросом.

Африка никогда не приманивала такого множества купцов к своим берегам, как многие другие тропические области. Когда португальцы огибали ее во время плавания, они оставляли страну долгое время почти без внимания, думая только обогатиться сокровищами Индии; и теперь еще торговля Африки сравнительно слабо развита. Что же касается того, что из многих попыток более оживленных сношений возникло так мало продолжительных выгод, то причина этого лежит в роковой особенности африканской торговли; она почти всегда основывается на хищническом начале, и следствием ее, после кратковременной большой выгоды, является упадок и убыток. Это касается более всего той пагубной ветви торговли, которая нигде, ни в одной части света не развилась так, как в Африке, торговли невольниками. Вместе с тем однако эта торговля для этнографии и для истории важнее, чем какая-либо другая: благодаря ей стало возможным распространение черной расы по другим землям, по которым она никогда не распространилась бы добровольно; даже почти исключительно на торговле невольниками основывалось долгое время историческое значение Африки для остального мира.

Для самой Африки последствия возмутительной торговли невольниками были очень велики. Если прежде размножение невольников внутри народной общины было связано известными природными границами, вне которых они приносили более опасности, чем пользы, то этот спасительный предел пал, лишь только неволыник сделался предметом вывоза: постоянные войны, хищнические походы, уничтожение небольших племен, опустение широких пространств и разрушение многих государственных форм были следствием изменившихся обстоятельств. Рядом образовались государства, все существование которых основывалось на похищении невольников. Что касается времени начала вывоза невольников, то для отдельных областей оно совершенно различно. Тогда как Судан уже во времена египетской и греко-римской культуры поставлял народам у Средиземного моря постоянно невольников, число которых после завоевательных походов арабов значительно увеличилось, вывоз из восточной Африки введен только арабами, из западной Африки – европейцами после открытия Америки; затем эта торговля стала производиться с неизвестной до того времени силой. Ограничение торговли невольниками в настоящее время дает совершенно новое направление истории Африки.

Между минералами, добывание которых значительно повлияло на африканскую историю, прежде всего следует назвать железо: это культурный африканский металл. Почти всюду его находят в этой части света, так как геологические свойства земли благоприятствуют его нахождению; почти все народы умеют добывать его руду и делать из нее оружие и утварь. Реже попадается и не имеет особенной важности медь. Золото встречается в двух областях в большом количестве: на Золотом берегу и во внутренней Сенегамбии с одной стороны, в юго-восточной Африке – с другой, именно в юго-восточной оно уже давно сделалось добычею чужеземных народов и без сомнения обусловило важные культурные заимствования, и даже смешения народов. Недавно (1899 г. в Трансваале) оно сделалось причиною значительных политических переворотов. Для внутренней истории Африки более всех веществ имеет значение соль, потому что негр главным образом живет растительною пищею и оттого нуждается настоятельно в соли для своего питания. Немногочисленных мест внутри, где добывается соль, потому обыкновенно сильно добиваются и они являются предметом частых войн, морской же берег, который доставляет в большом изобилии дорогие прянности, частью уже поэтому – цель перекочевывания внутренних племен. Оживленная торговля является естественным последствием.

Этим мы ограничимся, говоря о внешних данных и условиях, насколько они определили и еще определяют путь для исторического развития Африки.

Какое положение, должны мы спросить, занимает обитатель тропической Африки, негр, в великом единстве человеческого рода? Первобытный ли он житель своей области, или если нет, то где лежат его прежние обиталища? Есть ли у него близкие родственники между прочими расами на земле, и где искать этих родственников?

Негр представляет характеристичный, особенный род человечества, как бы сильно ни отличались друг от друга различные племена и единичные личности, вследствие разнообразнейших внешних и внутренних влияний. Более или менее темный цвет кожи, долихокефальный череп, прогнатизм лица, толстые губы и более щирокий, чем длинный нос могут вместе с волосами, похожими на шерсть, служить главными признаками черной африканской расы. С точки зрения языка, эта раса совершенно не представляет единства.

Далеко от Африки, в Австралии, и на островах Меланезии есть другая темнокожая порода людей, которая в очень многих пунктах согласуется с африканскими неграми и еще более согласовалась бы, если бы повсеместно уже не изменила ее и не оказала на нее сильного влияния малайско-полинезийская примесь. Настоящего меланезийца едва можно отличить от типичного негра. Должны ли мы немедленно заключить об одинаковом происхождении, или должны допустить, что в тропических областях Австралии при таких же условиях, как в Африке, развился самостоятельно подобный же народ? От исследования языка, который в других случаях часто говорит решающее слово, здесь можно мало ожидать помощи. Исследование же культурных достояний пока не приводит к надежным результатам, хотя многое по-видимому намекает на родственную связь.

За родство говорят еще и другие соображения. Прежде всего следует обратить внимание на то, что в третьей великой тропической области земли, Америке, не возникло самостоятельной черной расы, между тем ввезенные негры там превосходно размножались; с другой стороны, пространство между Африкой и Меланезией значительно уменьшилось от присутствия негроподобных первобытных народов на некоторых Зондских островах и в южной части передней Индии. Через морское пространство гораздо большее, чем между Цейлоном и Занзибаром, проникли малайцы, когда они, вероятно, переселялись из Суматры в Мадагаскар. Но малайцы – самый способный к плаванию из диких народов на земле, негры – совершенно наоборот; если мы даже допустим, что искусство плавания у народа, который нашел себе новое отечество, может быть совершенно потерянным, все-таки предположение о переселении негров или из Австралии в Африку, или наоборот, более чем смело.

Другое предположение звучит сначала, как будто гораздо убедительнее. Везде, где темная раса граничит с областью других групп людей, мы видим, что она идет к заметному упадку; негры Судана, дравидские народы южной Индии, негритосы на Филиппинских островах, несомненно находятся относительно своих светлокожих соседей в менее выгодном положении. Может быть мы стоим перед заключительным актом долгого развития: некогда сидело темнокожее население в южной Азии и северной Африке, как замкнутая группа, пока вторжение светлокожих народов не порвало единства, при чем отдельные части негрской расы были оттеснены к югу в среднюю Африку, в южную Индию и на австралийские острова.

Однако же противоположные основания слишком вески для того, чтобы было возможно принять этот взгляд. Он принудил бы нас к сомнительному предположению, будто первобытные оседлости негров лежали не в нынешних тропических областях, а гораздо севернее, в странах, где теперь нет никаких следов негроподобного населения. А негр между тем – прямой тип тропического жителя, вполне подходящий к условиям своего современного отечества. Сверх того, время прошло, когда были склонны выводить происхождение отдельных рас из отдаленных областей, арийцев, например, низводить из негостеприимного, наполненного монгольскими племенами Тибета, или допускать переселение всех американских рас из Азии через Берингов пролив. Гораздо правильнее искать прародину расы, другими словами область, где она приобрела свои характеристичные признаки, именно там, где и теперь еще находится ядро народа. В таком случае несомненно, что тропическая страна должна быть родиною негра.

He для того, чтобы разрешить вопрос (он для этого не созрел), но чтобы сколько-нибудь выяснить все возможные споообы решения, нужно припомнить о глубокой древности человечества и продолжительности его развития. Взгляд, что люди жили на земле уже в третичный период, то есть в один из самых подвижных веков истории земли, и еще до великих переворотов дилювиального времени, имеет, пожалуй, некоторые вероятия. Таким образом, все взгляды, принимающие в соображение современный вид этой части света, теряют большую часть своего значения; выставлять же новые предположения при современном состоянии науки является делом, в достаточной степени праздным. Удовольствуемся мы поэтому допущением возможности, что в весьма отдаленное время Африка могла быть соединена с восточными областями распространения негроподобных народов, и что, если действительно это так, была бы устранена сама собою главная трудность задачи. Многое говорило бы за этот взгляд, как например родство флоры Капской области с австралийской; но привести убедительное доказательство пока никто не в состоянии.

Все вопросы, содержание которых лежит далеко за пределами всех исторических познаний, как напр. о пропсхождении африканских народов и вообще о первобытном времени этой части света, нуждаются для ответа еще в других вспомогательных средствах, кроме рассмотрения естественных свойств страны. Эти вспомогательные средства должно доставить народоведение или антропология, если мы захотим рассматривать эту науку с более широкой точки зрения. Для Африки разделение народоведения на доисторическое и современное еще менее целесообразно, чем для какой-либо другой части света. Хотя в Африке нет совершенного недостатка в доисторических находках, но они немногочисленны, и объяснение их несравненно труднее, чем в других областях обитаемой земли. Мы можем ожидать больших успехов только в том случае, если обратимся к исследованию современных народов.

Вполне верно считается телосложение человека, его первое наследие, наименее подверженное произвольным изменениям, самым характерным признаком расы. Говорящие по-английски негры Америки остались неграми, не смотря на перемены языка и культуры; еврей остается таким же и распознается по своему телесному признаку, с какими бы народами он ни смешивался. Но конечно, как вообще, так в особенности в Африке, нам приходится иметь дело не со столь просто и ясно поставленными вопросами, а с последствиями коренного слияния народов. Как нельзя отделить массы сплавленного металла механическим разложением, так и смешение народов Африки никак нельзя разложить на его составные части; только самые обширные антропологические исследования могут помочь в этом.

На первом плане нужно назвать цвет кожи, более всего бросающийся в глаза признак африканских народов. Он дает многократно возможность распознать примесь светлокожих хамитских составных частей к первобытным темнокожим негрским племенам, впрочем в качестве единственного отличительного признака, так как и внутри чисто африканских групп людей различие в цвете кожи, вследствие климатических условий, очень значительно: «у темнокожих рас разнообразится цвет кожи от места жительства и образа жизни, и только тип остается постоянным.» (Оскар Бауман). С другой стороны кажется, что именно темный цвет кожи передается легче всех отличительных расовых примет на метисов между неграми и светлокожими, и при вторичных смешениях вполне одерживает верх. Это доказывают по крайней мере арабско-негрские помеси, которые в Судане и на восточном берегу являются почти единственными представителями арабского элемента: они нисколько не уступают в темноте окраски настоящим неграм, тогда как их резко обозначенный профиль еще доказывает несомненно семитическое происхождение. Совершенно иначе, как кажется, обстоит дело у метисов между неграми и европейцами.

Величина тела и полнота – важные отличительные признаки происхождения. Так малый рост известных внутренно-африканских племен открывает нам, что они здесь произошли от смешения с народами-карликами; группа народов-карликов сама должна быть, главным образом на основании разницы в росте, резко отделена от негров. Худоба тела напротив – признак племен пустыни; он, даже и после переселения в более плодородные местности, сохраняется часто долгое время. В южной Африке эта худоба встречается у готтентотов и бушменов в соединении с морщинами кожи, также с чрезмерным образованием жира в известных частях тела (стеатопигия, ожирение) – явлением, которое также встречают у племен в верхних областях Нила и у степных народов северо-восточной Африки.

Очертание головы, которая у негра обнаруживает очень характеристичные формы, чрезвычайно важно, но далеко не достаточно исследовано. В общем довольствуются измерениями черепов; но эти достойные благодарности труды не повели все-таки ни к каким результатам, так как они односторонне и схематически принимали в соображение только одну сравнительно неважную часть формы головы. О физиономике же рас, «которая взялась опять, на научном основании, за неудавшуюся попытку Иоганна Каспара Лафатера (1775–78), пока едва может быть речь, и действительно, трудности необыкновенно велики. Как арабские метисы отличаются весьма резко и долго от настоящих негров по чертам лица, так со временем узнают с помощью отпечатанного на лице расового признака и другие расовые смешения, восходящие в доисторические времена.

Волоса, как дальнейший признак расы африканцев, часто дают возможность на ряду с темным цветом кожи, распознавать примесь негрской крови к племенам, которых вообще причисляют к другим группам народов. Напротив если мы встретим негра, волосы которого утратили свой жесткий вид, то мы должны заключить что некогда на него повлияла чужая народность.

Телесные признаки и потому следует поставить на первый план, что они не двусмысленно указывают на настоящую примесь; араб с очень темным цветом кожи должен быть телесно сродни неграм: другое объяснение просто невозможно. Совсем иначе дело обстоит в культурном достоянии духовного и вещественного порядка: оно может передаваться и без примеси. Отсюда новый ряд вопросов и сомнений, которые затрудняют и делают ненадежным всякое исследование. Сравнительно меньше это касается еще второй большой группы расовых признаков языков. Ставить язык, как решительный отличительный признак расы, на первый план, будет преувеличением; именно, Африка доказывает, как лингвистические отношения скорее часто застилают, нежели разоблачают истину. Во всяком случае следует ожидать от лингвистических исследований Африки еще многих разъяснений о темном прошлом этой части света.

Языкознание прежде всего устанавливает нам весьма важный факт: главная масса негритянского населения и по языку представляет единство. Все племена, которые сидят к югу от известной линии, пользуются (исключая совершенно обособленных готтентотов и бушменов) языками банту, которые, находясь между собою в самом тесном родстве, отличаются известными особенностями от других больших групп языков на земле. Эта линия начинается у Атлантического океана приблизительно от прежней северной границы немецкой колонии Камеруна, тянется по направлению к востоку и поворачивает к Виктории-Нианца, при чем она оставляет к югу государства Униоро и Уганда. В собственной Африке граница, вследствие новых перекочевываний, очень разорвана; к северу народы банту сидят до Таны.

Если мы соединим племена, которые употребляют бантусский язык, в одну особую группу, то негры Судана, как и берега Гвинеи, конечно, отпадут от этой группы. Хотя они по языку не составляют единства, мы все-таки должны рассматривать их поэтому, как второй большой отдел африканской расы. Отсюда выходит уже, что разделение с чисто лингвистической точки зрения часто не достигает цели. Тщетно пытались выставить на вид отдельность банту от прочих негров, подчеркивая мнимые телесные различия, как коренные; нельзя опровергнуть факта, что антропологически настоящие, несмешанные негры Гвинеи и Судана неразделимо соединены с банту. На это следует обратить особенное внимание, иначе все основание африканской первобытной истории будет выставлено в ложном свете.

Не смотря на это, лингвистические условия Африки чрезвычайно важны для самой ее истории, так как распространение языков банту – безусловно следствие долгого развития важных исторических событий.

Кто беспристрастно рассмотрит современное состояние некультурных, напр. австралийских племен, тот узнает, что нам приходится исходить от многочисленности праязыков; внутри небольших, предоставленных самим себе племен преобладает постоянно наклонность образовывать самостоятельные диалекты. Так мы должны принять во внимание, что и в Африке с древнего времени говорят на многочисленных различных языках. Как остаток этих условий является отношение языков на берегах Гвинеи и части Судана. На большом южном плоскогории теперь постепенно наступила перемена, которая должна стоять в самой тесной связи с продолжительными войнами, оттеснениями и смешением жителей этой области. Народ со временем сообщил всем другим и навязал свой язык; но какой это мог быть народ и как нам вообще представлять себе весь этот процесс?

При ответе на второй вопрос нам приходит на помощь важное обстоятельство, которое доказывает нам, что те же силы, которые служили для распространения языка банту, в других местах Африки, действуют еще и теперь и вызывают те же условия; в западном Судане выделяется однородная по языку область, развитие которой мы можем проследить с точностью. Здесь язык гаусса мало-помалу берет верх над другими языками и вытесняет их, так что уже теперь владеет большею частью западного Судана, и распространен гораздо дальше, как язык для сношений и торговли. Уже и теперь то, что называют народом гаусса, есть пестрая смесь самого разнообразного происхождения, соединенная только посредством языка в одно целое и постоянно распространяющая свое влияние. «Мы приходим», говорит П. Штаудингер, «к предположению, что теперешнее население (гаусса) составлено из различных элементов, и в действительности пред нами большой смешанный народ. Сообразно занимаемому месту выступают все более и более вперед различные племена... Не смотря на все это, собственно гаусса отличаются способностью обусловливать значительное слияние и отпечатывать на живущих среди них народах свой язык и особенность.» Этот же авторитет обращает также наше внимание на то, что новоустроенное единство тотчас начинает вновь распадаться на диалекты.

Подобным образом можно думать и о распространении языков банту, при том однако же значительном различии, которое обусловливает менее высокая культура средней и южной Африки: диалекты банту распространились вслед за воинственными племенами более, чем за мирными торговцами. Это немыслимо без больших переворотов. Поэтому однако ж не необходимо предполагать, что первобытные распространители языка банту сами прошли, поработили и покорили всю область. Возможно, что процесс разыгрывался очень медленно в течение тысячелетий; многократно могли влиять народы на дальнейшее распространение бантусских языков, которые сами сначала усвоены были ими чрез других, и точно также могла произойти передача их от племени к племени самыми различными способами. Единство языка средней Африки было бы поэтому действием того замкнутого от внешнего мира брожения движений, которые очень долгое время составляют историю Африки, и вместе с тем, последствием того недостатка в препятствиях к большим движениям, которые так характеристичны для этой части света. Генри Гамильтон Джонстон склонен искать первобытного местожительства народа банту в области верхней Убанги и у озер истоков Нила и принимает, что кочевые движения начались почти за 3000 лет, приблизительно одновременно с первыми попытками семитических колонизаций в северной и восточной Африке.

Язык – часть духовного культурного достояния человечества, и, как основание всего дальнейшего поступательного движения прогресса – конечно самая важная часть, а для исследования первобытной истории, при том и самая полезная. Но бесконечна полнота мыслей и отношений, которые обнимает это духовное достояние, и все эти частности требуют внимания и доставляют исследователю, который к ним обращается, значительные результаты. Это касается не только мифологии и народных преданий, но в такой же мере и общественных состояний, нравов и обычаев, сокровищниц знания отдельных племен и отношений их к началам искусств и поэзии. Но, конечно, трудно обнять эти духовные достояния; мы не можем непосредственно исследовать их, но должны смотреть оком наблюдателей, которые имели счастие проникнуть глубже в существо различных народов, и мы постоянно находимся в опасности заблуждаться вместе с нашими авторитетами или не понять неясные данные. Итак, богатая область лежит пред нами почти еще недоступной, и многие хорошо обдуманные попытки связно обработать этот предмет произвели скорее путаницу, нежели принесли пользу. Материальное культурное достояние более способно доставить исследованию твердые точки опоры; но и здесь приходится сожалеть о недостатке предварительных работ. И если даже удается достигнуть изъяснения частностей с помощью этнологических исследований, все-таки еще нет речи о культурной истории Африки, этой необходимой предшественницы истории в тесном смысле.

Только на два пункта пока следует указать. Большая, обусловленная природой страны, однородность черной расы высказывается особенно ясно в социальных отношениях. Почти всюду на месте социальных единиц, родов и семейств выступают местные деревни и деревенские государства; также сохранились лишь следы тесно соединенного с родовым началом тотемизма. Вследствие этого управляют уже не родоначальники, а наследственные вожди, которых окружает большею частью род совета, как остаток древнего устройства. Второе выдающееся явление это то, что западная Африка со включением бассейна Конго образует особенную от прочей Африки, во многих отношениях несходную культурную область. Это обстоятельно исследованное Л. Фробениусом явление проще всего возводить к тому обстоятельству, что запад есть ясно обозначенный пояс заступной обработки, тогда как в других областях преобладает скотоводство. Сообразно этому мы видим в западной Африке преимущественно растительные вещества, в прочей Африке употребляются произведения животного царства: одежде из волокон травы и пальмы на западе противополагается одежда из кожи, деревянным и тростниковым щитам – щит из шкуры, луку, натянутому волокнами из растений, – лук с жилами животных. Также многие другие особенности, как напр. тайные союзы и маскирование сохранились или развились на менее подверженном наплыву народов западе, тогда как их нет в остальной Африке.

Если дело идет о том, чтобы писать историю целой части света, которая прежде всего должна рассматриваться, как географическая единица, то естественно предпослать отдельным частям основные географические замечания, то есть исходить от мест жительств народов, а не от их этнологических особенностей. Если уже с самого начала приходится отступить от этого основного правила при рассмотрении в связи группы племен, из которых одни сидят в западной части южной Африки, другая – в бассейне Конго, у восточно-африканских озер и в части материка, прилегающей к Камеруну и Габуну, то это исключение должно быть оправдано вескими причинами. Фактически нам приходится иметь дело с глубокими и широкими вопросами, которые должны быть исследованы в связи; и так как, сверх того, именно эти задачи непосредственно относятся к первобытной истории этой части света, то конечно есть основание поместить их во главе исторического описания.

Южная Африка несомненно населена с давнего времени. Это доказывают многочисленные следы древнейшего населения, именно каменные орудия, между которыми некоторые формы напоминают каменные палицы Новой Гвинеи, далее груды чаш из раковин и кухонные отбросы на берегах. Делали даже попытку различать два периода каменного века в южной Африке. К сожалению, пока невозможно привести результаты этих находок в связь с современными условиями и выяснить, принадлежат ли эти остатки предкам нынешних обитателей южной Африки или другим народам.

Подобно степным и пустынным областям северной Африки, и бедная водой принадлежащая к умеренному поясу южная оконечность этой части света, населена или была населена отчасти светлокожим, непохожим в многих отношениях на негров народом, который в настоящее время вытеснен по большей части европейскими переселенцами или переродился чрез смешение. Здесь можно отличить две группы племен: пастушеский народ готтентоты, и бродячие охотники – бушмены. Оба легко отличаются друг от друга: готтентот среднего роста, бушмен имеет вид карлика; языки, очевидно родственные, представляют значительную разницу, различна и культура. Не смотря на это, остается факт родственности в прямом, именно в чисто антропологическом смысле, он выступает на вид в очертании головы, в светлом цвете и морщиноватости кожи, и в других сходствах (ожирение, готтентский передник, см. стр. 397) и заметен также в языке при его избытке звуков с прищелкиванием.

Теперь в недавнее время удалось открыть во многочисленных пунктах средней Африки светлокожие племена карликов, которые по большей части обитают, укрываясь в первобытных лесах и, как бушмены, принадлежат к самому первобытному культурному слою «собирателей», «низших охотников» или «бродячих народов». По языку они большею частью приспособились к окрестным народам банту; но антропологические признаки, к которым присоединятся у лучше всего исследованных акка морщиноватость кожи, едва ли оставить нас в сомнении, что мы имеем перед собой здесь сродных бушменам, и притом также готтентотам, так что светлокожие южно-африканцы и народы карлики образуют общую расу.

Если мы находим части первоначального этнографического целого развеянными между принадлежащими к другим племенам и расам, то мы несомненно стоим перед последствиями важных исторических событий, которые однако, благодаря этому голому факту, отнюдь не делаются ясными. Это раздробление, как его обнаруживают прежде всего народы-карлики, может иметь самые разнообразные причины и было обусловлено или одной из них или совокупностью многих; одно только ясно, что должны были происходить странствования и отодвигания, при которых раздробленные народы могли играть также хорошо как страдательную, так и активную роль. Когда врывается волна завоевательных народов вперед и подчиняет себе область, которую населяет другое племя, то остатки побежденных удерживаются в трудно проходимых частях своей страны, между тем, как главная масса вытесняется и ищет себе нового места жительства. Эти случаи именно в Африке особенно часты. Однако ж не редок и другой род развития – образование колоний. Мирным путем вторгаются группы соседних народных племен в не слишком густо населенную страну и основывают новые места жительства, которые также лежат разбросанно в области чужого народа, но обязаны своим возникновением активному переселению. В особенности склонны к подобному способу вторжения бродячие племена и парии. И Европа еще в историческое время подобным же образом приняла совершенно против воли индийский народ парий – цыган в число своих жителей; и еще в новейшее время видим мы, что в Норвегии скотоводы оленей лапландцы распространяются к югу между оседлыми норвежскими крестьянами, не смотря на недружелюбный прием, который они у них находят.

Чтобы узнать, какие события разыгрывались в первобытной истории готтентотов и народов-карликов, мы должны бросить взгляд на места жительства и образ жизни этих племен, при их вступлении в горизонт европейского исследования.

Готтентоты или кои-коин, как они себя называют, населяли во время их открытия большую часть теперешней Капской области. Восточную границу с областью каффров представляла тогда речка Кай (Кей), дальше на севере простиралась область готтентотов, уклоняясь к востоку до западных частей Оранжевой республики. Уже тогда жили отдельные племена к северу от Оранжевой реки в Людерицланде (немецкой южной Африке), причем нельзя определить точной границы к северу. Народ, который жил по всем этим областям, был типичным пастушеским народом, богатым рогатым скотом, овцами и козами, без понятия о земледелии и гончарном искусстве, но хорошо ознакомившимся с искусством плавить и ковать железо.

Совсем другое бушмены или сан. Их места жительства совпадали частью с владениями готтентотов, так как почти повсюду между поселениями последних сновали, переходя с места на место, небольшие шайки бушменов; иногда в виде некоторой зависимости от скотоводов, по большей же части как сильно ненавидимые и преследуемые разбойники и похитители скота (см. приложенную таблицу «Рисунки бушменов»). Точно таким же образом смешались на востоке степной области до окраинных гор племена сан с негритянскими южно-африканцами, прежде всего бечуанами; настоящей областью бушменов следует назвать степь Калахари до озера Нгами. Бушмены – бродячий народ, который при постоянных странствованиях собирает скудные дары своей родины и охотится на степную дичь, но также охотно и на стада пастушеских племен, а в новейшее время – европейских поселенцев, бедный культурным достоянием, богатый только выносливостью и неприхотливостью.

Племена, подобные бушменам, находятся также и далее к северу. Здесь прежде всего следует назвать, мукасекверов (мукасикверов), светлокожий охотничий народ, живущий в лесах позади области за берегом Бенгуэлы; они живут около негритянских амбуэлла, не смешиваясь с этими земледельцами и вообще не вступая с ними в более близкие сношения. В образе жизни, телосложении, культурном достоянии они походят совсем на собственных бушменов.

Народы-карлики в тесном смысле населяют широкий, проходящий поперек Африки пояс, который довольно точно совпадает с распространением замкнутых лесных областей и всюду прерывается, где лес переходит в очищенную местность – саванны. Только в восточной Африке мы находим значительное исключение в народцах ванеге и вассандави, которых Оскар Бауман посетил и описал впервые. Ванеге – малорослый охотничий народ, который бродит в степной области к югу от озера Эйясси, вассандави же, в имени которых звучит, может быть, еще национальное наименование сан, – сделавшаяся осёдлою ветвь этого племени. Оба говорят особенным языком, совершенно отличным от диалектов банту: он богат прищелкивающими звуками; в других отношениях, именно в культурном достоянии, они сильно подверглись влиянию среды, однако, напр. способ погребения сильно напоминает обычаи, которые в ходу у готтентотов.

Роберт Нидэм Куст склонен считать еще дpyгие племена восточной Африки остатками бушменского населения, напр. упомянуых Джозефом Томсоном ванена на северной оконечности озера Ниасса, далее охотничий народ вандороббо (см стр. 435), живущий рядом и среди массаи, и живущий среди галласов рабский народ васания, имя которого напоминает также слово сан. Во всяком случае многие племена восточной Африки по меньшей мере смешаны с народами, подобными бушменам, если даже и нет чистокровных сан. Таким образом бушменоподобные племена оказались в экваториальной Африке не только исключительно местными жителями, но и степными охотниками; существование народов-карликов вне пояса лесных областей в озерной области засвидетельствовано Францом Штульманом. Главная же масса карликов кажется как бы прикованною к лесной области и совершенно приспособилась к ней. Частью они состоят в зависимости от своих соседей-земледельцев, и живут с ними до известной степени общей жизнью; там и сям произошло совершенное смешение, следы которого вполне ясны. Но нигде не соединяются сами карлики в большие союзные племена, так как к этому не поощряют их ни характер, ни их образ жизни, которые их заставляют пользоваться обширными, бедными для пропитания областями, и этим обусловливают разобщение.

Рисунки бушменов

Объяснение помещенных на обратной стороне рисунков бушменов

«Ни одно племя в Южной Африке до самой глуби Центральной Африки», говорит Эмиль Голуб, «не развило столько истинного искусства при обработке камня, как бушмены. Свою скуку они разгоняли вырезыванием на камнях, которое выполнялось каменными орудиями, и этим они украшали свои первобытные простые жилища, чем доказали свою способность к искусству и воздвигли себе памятники, которые переживут все, что произвели здесь прочие живущие племена». На каждом шагу встречаются в некоторых местностях, населенных или бывших населенными бушменами, их рисунки: на глыбах скал, которые лежат при пути, у входов в пещеры или на крутых склонах (стенах) скал, и эти местности, начинаясь близ мыса Доброй Надежды, идут сплошь чрез всю Капскую колонию далеко за Оранжевую реку. Эти нацарапанные на скалах изображения превосходят индейские и австралийские в распространении, разносторонности и искусстве. Как в Австралии, они разрисованы на светлом фоне скалы красной или желтой охровой краской, к которым присоединяются черная и белая, или выдолблены при помощи более твердого камня из мягкой потемневшей скаты, внутри своих контуров, наконец, высечены из твердого камня. По большей части это отдельные изображения африканских животных, как-то: страусов, слонов, жирафов, носорогов, квагг, павианов и различных видов антилоп, к которым присоединяются ручные буйволы и, новейшего времени, лошади и собаки. Также изображены люди: бушмены, каффры и белые, хорошо охарактеризованные в своих разных положениях. Тысячами тысяч находятся изображения животных одни возле других. То же самое животное иногда повторяется рядами бесчисленное множество раз тою же рукою, как бы для упражнения; а иногда соединяются животные и люди в целые картины охот, битв, войн и походов за добычей.

Более всех сделалось извъстно чрез издания Андрее изображение (фиг. 1, на половину уменьшенная), скопированное в пещере, которая лежит на расстоянии двух километров от миссионерской станции Гермон, X. Дитерленом из Парижскаго «Societé des missions evangéliques»: бушмены похитили у каффров стадо рогатого скота; разношерстный и пестрый скот угнан тремя бушменами влево; каффры устремляются, вооруженные щитами и ассагайями вслед за грабителями, которые частью оборачиваются, чтобы осыпать своих неприятелей градом отравленных стрел. Как ясно отпечатана противоположность высоких темных каффров и низких светлых бушменов! Как хорошо охарактеризованы бегущие стада рогатого скота! Как превосходно и живо представлено все происшествие! Но о свете и о перспективном сочетании здесь так же мало речи, как и на рисунках австралийцев. Также относительно всех прочих, воспроизведенных или попавших в Европу изображений этого рода, мы должны принять, что сообщения Томаса Иосифа Хутчинсона и Карла Готтхильфа Бюттнера о перспективных рисунках бушменов основываются на недоразумении. Отдельные животные, начерченные силуэтами, представлены точно в профиль. Уже образцы, которые попали через Голуба в Венский Придворный музей (фиг. 2–4) и в коллекцию в Карлсруэ, достаточны для того, чтобы убедить нас в этом.

К сожалению, число путешественников, которые интересовались такими вещами, было незначительно, и что буры немного в них понимают, это понятно. Когда Густав Фрич захотел взглянуть на такие «Schilderijen» бушменов Кей-Поорта (сравн. фиг. 5), он мог получить сведения о месте его нахождения не от бура, жившего вблизи, но от умного каффра по-соседству. О древности этого рисунка нельзя сказать ничего определенного: думать, что изображения, где совсем нет европейцев или европейских домашних животных, следует отнести ко времени до поселения европейцев, то есть приблизительно до начала XVII столетия, тогда как другие принадлежат времени более позднему, было бы поспешным заключением. Как будто бы эти бушмены обязаны были по принуждению увековечивать фигуры европейцев и даже их сопутников – животных, начиная с того момента, когда они их увидели в первый раз! Впрочем прошло много времени, пока европейцы из своих первых поселений у Столового залива не проникли глубоко во внутрь, чтобы прийти в более частое соприкосновение с живущими далее внутрь бушменами.

(По: Karl Woermann, Die Kunst aller Zeiten und Vӧlker, Band I; Richard Andree, Das Zeichnen bei den Naturvӧlkern, в XVII томе Mitteilungen der Anthropologischen Gesellschaft in Wien; Fiedrich Ratzel, Vӧlkerkunde, 1 Auflage, Band 1.). Ср. также: Heinrich Schurtz, Urgeschichte der Kultur.

Из этих народов-карликов прежде всего известна северо-восточная группа акка: благодаря Георгу Швейнфурту (см. фиг. 2 таблицы «Наиболее крупные исследователи Африки»). Они живут у истоков Уэлле или Убанги и переходят непосредственно в карликовых жителей первобытных лесов Арувими, с которыми Генри Мортон Стэнли (см. ту же табл., ф. 4) познакомился более точно впервые. В действительности кажется здесь на верхнем Арувими вплоть до истоков озер Нила сидит особенно густое население карликов, между тем, как к югу до Танганьики попадаются только разрозненные колонии.

Вторую большую группу образуют ватва или батуа в южном бассейне Конго, в особенности в области Балубы; Герман фон-Висманн и Пауль Погге (1839–84) описали их впервые. Третья группа населяет леса области дождей, покрывающие подъем берега к западно-африканскому плоскогорью, то-есть прилегающую страну к Камеруну и Габуну. Уже Ольферт Даппер упоминает, что при дворе Лоанго держали карликов, которые принадлежали к племени лесной области, называемому бакке-бакке или мимос. Новые исследователи, между которыми первым следует назвать П. Беллони Дю Шалью, нашли эти народы на их местах жительства, напр. обонго или аккоа в области Габуна, последних также мог исследовать точнее Оскар Ленц. По Рихарду Кунду район первобытных лесов за берегом Бантанга населяют люди чрезвычайно малого роста, живущие не оседло по деревням, а охотою в лесах. Если они действительно, как рассказывают, проложили тропинки в первобытном лесу, то это указывает на то, что они поселились в этой стране раньше, чем негрские племена. На своем языке они называются бояели, а другими народами бойёк и презираются, как стоящие ниже. С ними избегают сношений; самое большее, они выменивают порох и оружие на охотничью добычу. Важно, что обозначение «акка» для народов-карликов повторяется так часто в измененной форме. К упомянутому названию аккоа и бакке-бакке присоединяется название ту-иаке, которое батуа носят у южных балуба.

Вероятно, еще один народ-карлик, доко, живет в лесной области к югу от Каффа, то-есть к северу от озера Рудольфа в восточной Африке. Хотя его существование или, по меньшей мере, его родство с акка и батуа еще не вполне установлены, не представляется все-таки основания сомневаться в сообщениях туземцев, которые собрал Иоганн Людвиг Крапф (1810–81). Доко теперь самый северный передовой пост африканских пигмеев.

Все, что мы знаем о передвижении народов в эпоху современного им открытия, обнаруживает перед нами всех светлокожих южно-африканцев и карликов в состоянии упадка, в лучшем случае в спокойном состоянии. Готтентоты отступили в XVII столетии перед напором каффров к Рыбной реке, а остатки готтентотских племен в Натале доказали, какую большую область они уже прежде уступили этой энергичной расе. Народы-карлики повсюду ограничены в месте жительства вторгающимися в первобытный лес земледельцами и частью поглощены благодаря смешению со своими многочисленными негритянскими соседями. Так разрешается по крайней мере вообще вопрос о раздроблении целой группы народов: их прежняя связь порвана вторжением других народов; они – остаток когда-то широко распространенного народонаселения, которое жило в средней и южной Африке.

Однако ж мы должны остерегаться выводить из этого факта широкие заключения и везде считать негров, которые имеют все-таки большое право на Африку, чужими, вторгнувшимися в страну народов-карликов. Если мы посмотрим без предвзятой мысли на малорослые племена, то увидим, в них типичных номадов – охотников, которые по своему образу жизни никогда не могли вырости до более плотного населения, но обнаруживают наклонности вести более или менее независимое существование в своих областях бок о бок с другими, более культурными народами. Поэтому их вовсе не следует считать всюду, где только они появляются, просто «первобытными жителями». Так, если их охотничья область не дает достаточного пропитания для возрастающего населения, они бывают вынуждены к переселениям, и при этих переселениях они, подобно цыганам, мало вникают в то, находились ли уже в их новых местах жительства другие народы. И так остается под полным сомнением, были ли в том или другом случае негры или пигмеи первыми поселенцами. Если мы последуем сверх этого старому правилу: искать первобытную родину народа всегда прежде всего там, где он многочисленнее и менее всего смешан, тогда мы даже будем в состоянии предположить, что южно-африканская степь произвела в племенах карликов расу, с наиболее своеобразным отпечатком, причем признаки последней превосходно объясняются условиями ее первого места жительства. Потому северные представители этой расы будут только остатками старых, происходящих с юга кочевнических толп, которые, как бушмены, остались жалкими охотниками и приспособились только к условиям своей новой оседлости, тропическим лесам. В эти леса они были почти совершенно оттеснены, когда негры переобразились в земледельческий народ и захватили всю пригодную почву, причем они в то же время могли увеличить свою численность совершенно другим способом, чем предоставленные исключительно добровольным дарам природы племена карликов. Это вторжение не последовало без борьбы. Сказания древности, которые повествуют о войне пигмеев с журавлями, и о которых уже Гомер (Илиада 3, 6) упоминает в форме поэтического сравнения, отсылают нас весьма вероятно к этим битвам: действительно древние помещали страну пигмеев у озер Нильских истоков¹⁰⁴, где еще и теперь сидят карлики в самом большом числе, окруженные смешанными народами, существование которых указывает на некогда более широкое распространение пигмеев; а под журавлями нужно подразумевать, конечно, высокорослых нильских болотных жителей, которых самая главная ветвь в настоящее время денка. Это одно из немногих событий африканской истории, где мы можем тысячелетиями назад следить за развитием народных отношений.

Если мы поймем дело так просто, то избегнем множества затруднений, которые идут на встречу тому, кто на основании данных фактов сделает слишком смелые заключения о тесной связи светлокожих южно-африканцев с хамитами северной Африки. Правда, попытка Карла Рихарда Лепсиуса обосновать ее лингвистическими сходствами достойна внимания, но она совершенно не оказалась убедительною для всех; то обстоятельство, что не смотря на это ее держались упорно и предполагали без стеснений переселение или оттеснение хамитов с севера до южной оконечности, основывается на странном положении, которое занимают готтентоты внутри светлокожих южно-африканцев и народов-карликов. Между тем как последние – вполне определенные охотничьи бродячие народы, готтентот также вполне определившийся скотовод со сравнительно богатым культурным достоянием. Кажется необыкновенно ясным, что он мог принести с собой это обладание с севера.

Это утверждение стоит в самом резком противоречии к выводам сравнительной этнографии, которой здесь следует сказать решающее слово. По справедливости, в отношении культурного достояния все южно-африканские пастушеские народы, как готтентоты, так и негры, почти составляют единство, или они по крайней мере сродственны теснейшим образом. Некоторые примеры могут доказать это.

Одежда готтентотов и народов банту в ее главной части «каросе» у обеих групп народов совершенно сходна. Деревянная посуда готтентотов, которую они умеют выделывать с большим искусством, подобна посуде каффров по форме и орнаментике до неузнаваемости. То же самое относится к музыкальным инструментам. Скотоводство обеих рас обнимает одинаковых животных и ведется на совершенно подобных основаниях. Кузнечное искусство известно обеим. Государственное устройство готтентотских племен соответствует в главном устройству негритянских соседей.

Так как совершенно нет всех здесь перечисленных предметов и учреждений у бушменов, то мы должны по справедливости предполагать, что высшая культура готтентотов проистекает от соседних негрских племен, в особенности от каффров. Если эта передача была в то же время соединена с примесью негритянской крови, то объясняется совершенно антропологическое различие между готтентотами и бушменами, в особенности высокий рост первых. Впрочем в восточной Африке не невероятна и незначительная примесь семитической крови. Притом готтентоты не только воспринимали, но также и со своей стороны повлияли на каффров. Некоторые мифические образы последних происходят безусловно из готтентотских сокровищниц сказаний, как доказано лингвистическим переходом слов; также обычай изуродования пальца из суеверных причин шел тем же путем; вообще при соприкосновении двух рас, именно слабейшая часто считается за магически более сильную и таким образом влияет на духовную жизнь другой.

С другой стороны то, что отделяет готтентотов от негрских племен-скотоводов, это не особенности, для которых мы должны искать сходства в далекой северной Африке и западной Азии – это ничто более, как самые первобытные черты, общие готтентотам и бушменам. Прежде всего готтентот вовсе не земледелец, как каффр, но достает себе скудную растительную пищу совершенно по способу бушмена, взрывая землю для съедобных кореньев палкой с насаженными на нее камнями; точно также не потерял он страсти и к охоте, которая даже часто должна была доставлять ему главную часть пропитания, так как он, подобно большинству номадов, с трудом решается на убой скотины. В своем вооружение соединяет он арсеналы бушмена и каффра.

Главная характерная духовная черта народа – непреодолимое, роковое легкомыслие совершенно соединяет готтентотта с бушменом и есть наследие бродячего, вверяющего себя счастью и случайности образа жизни его предков, не подвергнувшихся посторонним влиниям.

Преобразование готтентотов в пастушеский народ совершилось очевидно в восточной Африке; может быть, возрастанием в этих богатых областях объясняется и сравнительно благоприятное телесное развитие народа. Народы банту были его учителями, но скоро стали и его притеснителями. Еще в историческое время часть готтентотов отправилась в Наталь (см. выше, стр. 403), между тем как масса народа жила уже по ту сторону реки Кай и скоро была оттеснена до большой Рыбной реки. До этих переселений западная часть Капской области, куда теперь вторгнулись готтентоты, частью даже свернувши через Оранжевую к северу, находилась во владении бушменов, которые еще во время европейской колонизации бродили многочисленными бандами по стране и впутывались в кровавые битвы с готтентотами.

В таком положении находились готтентотты и бушмены, когда первые голландские колонисты поставили ногу на почву южной Африки (1602 г.). Между тем как для них на западном фланге появился в этих европейцах новый страшный противник, на востоке каффры продолжали неуклонно поступательное движение вперед, хотя в то время и более мирным путем.

До 1652 г., когда Ян-ван-Рибек (Riebeck) заложил у Столового залива голландскую колонию, готтентоты входили с европейцами только в поверхностные и большею частью неприязненные соприкосновения; первый португальский вице-король Индии, дон-Франческо д’Альмейда, лишился жизни 1 марта 1510 г. при Салданге, во время высадки у Капа. Также и по отношению к новым переселенцам (boers, бурам) дело дошло скоро до несогласий, и в заключение до открытой войны (1659 г.). Мало-помалу голландцы могли оттеснить своих противников, частью мало похвальными средствами. Легкомыслие готтентотов и враждебность отдельных племен друг против друга были при этом их лучшими союзниками; так разразилась в 1680 г. война между намаквой (см. стр. 407) и гриквой (стр. 409), причем последние, будучи разбиты, стали под защиту колонистов.

История борьбы между готтентотами и голландскими переселенцами не богата крупными событиями; мы видим, что могущество готтентотов не было уничтожено одним ударом, но что они все мало-помалу отступают назад и исчезают путем процесса, который нельзя назвать искоренением, а скорее всасыванием и слиянием. Но когда готтентоты отошли назад, и переселенцы со своими стадами распространились во внутрь, показался новый неприятель, который также считал скот голландцев хорошей добычей, как и туземные пастушеские племена: бушмены (bosjesmans) исчезли не так быстро, как готтентоты, в областях которых они жили, как ненавидимые и хищные противники, но удержались. Им пришлось скоро навлечь на себя неукротимую ненависть переселенцев. С готтентотами входили в сношения и по временам мирно уживались с ними; против бушменов кипела неумолимая борьба, кровавая и жестокая истребительная война. Так закончилась сравнительно в короткое время судьба обоих родственных племен в собственной Капской области. Готтентоты обеднели, потеряли свою родовую связь и смешивались все более и более с переселенцами, тогда как ₍ бушмены были искоренены или прогнаны за Оранжевую.

В действительности, внимание колонистов уже рано обратилось на нового опасного противника, каффров, с которыми они уже в 1688 г. встретились в первый раз внутри страны. Тогдашние отношения между готтентотами и каффрами, казалось, были довольно дружественны, хотя последние находились постоянно в поступательном движении и отдельные части их перекочевали уже через реку Воскресенья. Следствием этого мирного переселения было то, что готтентоты и каффры слились в пограничных областях в новые смешанные племена. В 1737 г. начались неприязненные столкновения между каффрами и голландцами, которые по стольку имеют также значение для истории готтентотов, по скольку сомнительные отношения в пограничной стране повели к образованию готтентотских шаек или племен, которые долгое время с оружием в руках поддерживали свою независимость; кроме того оседлое здесь, смешанное с каффрами готтентотское племя, гонаква, было сравнительно сильно и свободолюбиво. Так удалось предводителю Рейтеру (Ruyter) на Рыбной реке собрать себе свиту в 1780 г. и многие годы оказывать сопротивление всяким нападениям; с таким же счастьем удерживали независимость в 1793 г. долгое время братья Стурман (Stuurman). Уже имена этих вождей означают, что перед нами не чистокровные готтентоты.

Между тем разрушилось голландское господство, и Англия заняла в 1795 г. в первый раз окончательно Капскую область. В этот английский период готтентоты в Капланде не имеют исторического значения и выполняют только посредственно, за жалованье от правительства, важную службу в продолжении различных войн с каффрами; бушмены почти истреблены. Уцелевшая в Капской области часть готтентотов находится главным сбразом в различных резервациях, которых больше всего в округе Форт Бофор, основанном первоначально для обороны от нападения каффров. На севере же остается часть народа еще в течение одного столетия независимой и переживает век долговременных и не бесславных битв.

Здесь, на севере Капской колоти жили намаква (наман, нама), которые главною своею массою были оседлыми к югу от Оранжевой реки, но уже во время открытия – и к северу до возвышенности Ангра Пеквена. Старались ли они уже тогда распространяться, или спокойно держались за свою область, неизвестно. Южная половина племени, которая вошла уже в 1661 г. в сношения с голландцами, потеряла быстро свою самобытность и язык и приняла в себя весьма значительное количество европейской крови; северная группа, напротив, была мало затронута этим прикосновением. Этот народ теперь, тревожимый постоянно с юга голландцами, пришел в оживленное движение, когда он нашел в вожде Христиане Ягере или Африканце энергичного предводителя. То на юг, то на север направлял Христиан Африканец свои нападения и хищнические набеги; когда готтентоты-корана, которые в последнее десятилетие XVIII столетия потянулись по течению Оранжевой реки, пришли в область его племени, он отбил их с кровопролитием. Впрочем самое ничтожное сопротивление он встретил на севере, где распространился пастушеский народ хереро (ова-хереро) и был теперь ограблен и порабощен готтентотами. До области Овамбо и через Кунену простирались грабительские набеги намаквы, которые мало-помалу преобразовались в легко подвижный наезднический народ.

Непрерывными битвами и грабежами отмечено владычество Ионкера Африканца, сына Христиана (1836–62): он окончательно одержал верх над хереро и из Виндгука и Окаханды повелевал Намой, Дамарой и (с 1861) Ондонго-Овамбо. При его преемнике Христиане по большей части распалось это владычество. Подстрекаемые шведским путешественником Карлом Иоганом Андерссоном, которому в 1864 г. в подобной «битве» раздробили ногу, схватились хереро за оружие; Христиан погиб в этой борьбе. Самый тяжкий удар потерпело готтентотское владычество, когда при брате Христиана Яне Ионкере Африканце, могущественнейший между вождями хереро, Ка-Махареро (Камахереро), сын Ка-Тжамуаха, достал себе оружие и амуницию и вообще счастливо сражался с намаквой. В то время уже имело значение влияние немецких миссионеров (именно Гуго Ганса): при их посредничестве 1870 г. в Окаганде состоялось заключение мира, следствием чего Ян Ионкер получил на будущее Виндхук, как место жительства, и должен был прекратить всякую вражду против хереро. Однако Ян Ионкер не долго оставался спокойным, так как особенные коммунистические условия владения в пограничной земле делали неизбежными столкновения; завязалась новая борьба, и этот раз был разбит на голову Ян Ионкер, и затем потерял всякое значение.

Между тем было ясно, что только вмешательство более сильного могущества могло попрепятствовать постоянным войнам. Едва Ян Ионкер исчез со сцены, как появился в вожде Моисее Витбуи (Witbooi) новый противник хереро, который опять целый год не давал стране успокоиться. В окончательном покорении хереро ему не посчастливилось; напротив того он понес чувствительные поражения и утратил предводительство над главными силами своего племени, которое теперь прпнял его сын. В этом Гендрике Витбуи выступила во главе еще более беспокойная личность, фанатик, который умел воодушевлять своих приверженцев мистически-религиозными представлениями. Пред нами здесь один из случаев того нежелательного действия христианской пропаганды на туземцев, подобное которому наблюдается и в других областях земли. Между тем его хищнические набеги должны были мало-помалу прийти к концу сначала от сильного сопротивления хереро, а потом от вмешательства немецкого правительства. В 1884 г. Гендрик Витбуи предпринял поход в область хереро, как раз в то время, когда на берегу произошел первый немецкий захват владений; когда он возвратился в 1885 г., то потерпел сильное поражение от хереро, и в то же время сам Камахереро стал под немецкую защиту. Как тянулось еще долго худшее положение беспорядка и бессилия, как после смерти Камахереро (1890 г.) хищнические набеги Витбуи становились постоянно отважнее, как он устроил себе точку опоры своей крепости Горнкранце, пока потом, наконец, не выступила сильнее Германия, ниспровергла Горнкранц 12 апреля 1893 г. и напоследок Гендрик Витбуи 9-го сентября 1894 г. был принужден к безусловному подчинению, это уже относится к истории немецких колоний.

Во все эти битвы были вовлечены также горные дамара. Они живут вместе с хереро в области Дамар, которую они вероятно населяли совместно с бушменами до прибытия своих теперешних соседей. Вернее всего их считать готтентотско-негритянским смешанным народом, который мало сохранил оригинальных черт, по своему виду более подходит к неграм, по своему языку – к готтентотам, между тем как по образу жизни напоминает бушменов. Они никогда не выступали, как самостоятельная сила в войнах готтентотов, но только, как вспомогательные войска.

Кроме намаквы заслуживают упоминания еще два другие готтентотския племени, которые стали оседлыми на севере Капской области и севернее Оранжевой р.: корана и гриква. Корана, жившие первоначально далеко внутри страны, поздно пришли в соприкосновение с европейцами, хотя они долгое время проявляли наклонность расширить область своих странствований на юг. Вторжением колонистов они были задержаны на своих старых местах по обе стороны средней и верхней Оранжевой, и все более и более были стесняемы: попытка расширить свою область вниз по реке нашла себе помеху в кровавом сопротивлении намаквы. С тех пор народ, раздробившись на многочисленные малые племена, находится в безнадежном упадке.

Подобно тому, как намаква выступили к северу, сильно смешанные с европейскими элементами гриква (ср. стр. 406) отступили к северо-востоку пред напором колонистов. Это было соединение остатков различных племен, из которых одно, наконец (1813) дало свое имя целому. Часть, теперь означаемая просто, как помесь (Bastaards), осталась в горах Карро. Главная масса под предводительством вождя Адама Кока, негрского невольника, отпущенного на волю с берега Мозамбика, перешла в 1810 году Оранжевую, немного ниже устья Вааля, и основала «Свободное государство». В 1820 г. жили гриква тремя племенами под властью двух Коков и Беренда, от Даниэльс Куйль (Kuyl) до реки Риет. Когда 1822 г. Николай Ватербур (Waterboer) был выбран в Грикватоуне, многие гриквы ушли и примкнули к другим племенам; второе выселение под начальством Буйса, который направился в горы на границе с Капскою областью, дало начало «Бергенаэрам». В 1826 г. обратились гриква Адама Кока, поддерживаемые многочисленными подкреплениями из страны намаквы и других стран, к опустошенной каффрами колонии бушменов Филипполису. С 1834 г. получал вождь гриквы британские деньги, как вспомоществование; а в 1848–53 г. народ стал под английское верховное владычество.

Скоро в 1854 г. за последовавшим вторичным признанием Оранжевой республики восточные гриквы были все более и более притесняемы правительством этой республики и, наконец, переселились в 1862 г. через Драконовы горы, в страну Номан в Каффрарии, после того как потерпели крушение все отдельные попытки, предпринимавшиеся еще до времени Ливингстона и затем в 1859, переселиться к северу и достигнуть озера Нгами или Замбези. Когда в это время (1861 г.) Факу, вождь Амапондо, из страха пред зулусами уступил свои права Англии, последняя разделила грикве Адама Кока, базуто и финго землю, еще незанятую живущими там пондомиси, бака и ксезиби. Эта область, главный город которой Кокштадт, напоминающий еще и теперь своим названием бывшего вождя, была соединена, как «Восточная страна Гриквы» с Капской колонией. Между тем отделенные нижним течением реки Ваал от своих собратий западные гриква терпели от продолжавшихся вторжений Капских буров, и битвы между бурами и гриквами были не редкость (напр. 1834 г.). Наконец Англия добилась того, что ей уступил 37 октября 1871 г. вождь Ватербур свою область, которая с 1867/68 г. получила громадную ценность открытием алмазных копей в нижнем течении Ваала и при Кпмберлее. Протест буров Оранже, ссылавшихся на германского императора, не имел последствий. После того как в 1876 г. иск Трансваальской республики был удовлетворен уплатой 1800000 марок, «Западная страна Гриквов» стала также провинцией Капской колонии.

Мало-помалу всюду достигнуто мирное сожительство готтентотов с европейскими переселенцами. Судьбы полного исчезновения из истории не избегнут от этого желтокожие обитатели южной Африки, они будут лишь медленнее приходить в упадок: в 1867 г., например, управлял Николай Ватербур только несколькими сотнями гриквы. Не кровавое искоренение, но постоянная примесь европейской крови ставит точку их национальному существованию.

Огромная южная половина Африки, родина негритянских народов, обращена обеими своими обширными сторонами к двум океанам – Атлантическому на западе, Индийскому на востоке. Различны, как свойство этих вод, так и развитие береговых стран. Тысячелетия Атлантический океан был в южных частях лишь мощной преградой, которая разделяла область темной расы от обособленной Америки; его берега были окраинными областями населенной земли, удаленными от возбуждений извне и часто разобщенными естественными преградами от внутренней части материка. Совершенно другое представляет море, которое омывает берега Индии и Аравии: с первобытного времени пересекались здесь лучи различных культур; и если даже Африка сама на своем восточном берегу не имела очагов высшей цивилизации то все же она стояла открытою для влияний, которые наводняли ее извне новыми волнами, и взамен давала то, что могла предлагать – свою слоновую кость, свое золото и своих людей. Итак, восточная Африка – активная сторона части света, и уже потому заслуживает связного рассмотрения. С восточного берега была наверно занесена в Африку большая часть тех зародышей культуры, которые развились внутри своеобразным способом; здесь соприкосновение со внешним миром было теснее и продолжительнее, чем где-либо в другом месте негритянской Африки. Много этих влияний доказано исторически; другие принадлежат к доисторическому времени, и задача народоведения – отгадать их следы.

Однако уже здесь в самом начале обнаруживается странное явление: эта, по-видимому столь пропитанная чужой культурой восточная Африка, совсем не отличается, к своей выгоде, от прочих областей континента, и прибрежные племена поразительно бедны своим культурным достоянием. В то время, как мы ожидаем здесь следов чужеземного искусства, отголосков семитического и древне-индийского духовного мира, видим мы, что бедственные негрские орды ведут свое узко ограниченное существование, как будто бы побуждение высшего свойства никогда не проникало в их сферу. Только далеко внутри страны, по ту сторону больших озер, распустилась культура негров до известного процветания; что же замечается в ближайших странах позади берега по части чужеземного влияния, относится к новейшему времени и мало служит для освещения прошлого. Если мы в данном случае не примем в соображение, как повсеместно действующего качества, характера негра, который мало благоприятствует дальнейшему развитию зародыша чужеземной культуры, то останутся две причины, которые мы должны приписать своеобразным условиям восточной Африки.

Раз навсегда следует принять в соображение, что внешнее влияние культуры на стоящий на низкой ступени народ бывает также легко разрушающим, как и побуждающим. Культура должна восприниматься медленно, должна перевариться, чтобы означать действительный прогресс, не должна вторгаться силою. Потому и европейское образование и цивилизация произвели столько бесконечного вреда и разрушили столько полных надежд зародышей, что они чуждо и насильно противостали первобытным условиям туземцев, остались в своем величии непонятными и бесполезными. Каждый культурный народ – в своем роде организм, который разделением труда углубляет свои силы и предоставляет своим членам участие в работе всех остальных, будь это в материальной или духовной области. Каждый первобытный народ, который приближается к этой сильной пружине, делается приобщенным ей, подобно тому как машине приставляют новое колесо или новый поршень; он будет принужден в своем роде работать вместе, и получает свою часть в результате культуры. Но скоро обнаруживается, что он из другого вещества, чем прочие части общего тела, что он скоро приходит в негодность, не закаливаясь вновь и не укрепляясь постоянно подобно другим посредством усердного труда. Если разъединится случайно такой полукультурный народ от двигателя, то он оказывается ничтожнее, чем был когда-либо прежде.

Подобное разыгрывается в настоящее время и в Африке. Со всех сторон вторгаются в Африку европейские материи для одежды, оружия, утварь, которые негр может получить за плоды масличной пальмы, за каучук своих первобытных лесов или за слоновую кость. Это означает однако paзpyшение туземных изделий и искусств. Бумажная ткань вытесняет материи негра из коры и ткани, огнестрельное оружие – оружия, которые когда-то умел ковать туземец, а перед стеклянными бусами в торговле исчезают когда-то любимые предметы украшения. Европейские товары представляют для всего этого конечно внешний замен. Но если мы представим, что ввоз совершенно прекратился бы, тогда совершенно обеднели бы племена Африки, находящиеся под нашим влиянием, будучи отброшены далеко по ту сторону той границы цивилизации, которую уже сами они достигли; лишь трудом усвоили бы они снова некоторые из древних искусств, может быть принужденные учиться у соседних народов, которые некогда стояли гораздо ниже их. От европейской культуры и последние остатки исчезли бы после немногих поколений.

Между тем как этот пример допускает заключение относительно прошлого, достаточно просто разрешается загадка отсутствия восточно-африканской культуры: племена в странах позади берегов бывали постоянно под непосредственным влияниями чужих народов, и если можно так сказать, пресыщены культурой. Иначе обстоит с жителями берегов собственно – с одной стороны, и с племенами глубже во внутренности части света – с другой. Первые участвуют в полной мере в этом пресыщении: но чужеземные народы принесли им более, чем свои товары: они мешались с ними и образовали из чистых негров новый, во многих отношениях различный народ. Племена внутренней страны, напротив, именно потому что культура достигала до них только в незначительной степени, могли воспринять эти малые побуждения может быть, лучше и слить их со своим существом более органически, чем это было доступно для непосредственных соседей береговых полос. Итак, если мы станем искать следов чужеземных влияний, нам конечно, надо будет стараться смотреть чрез собственно восточную Африку и обнимать взором резче внутренность этой части света.

Сверх этого и вторая причина объясняет бедность культуры восточной Африки. Степной характер главной массы страны, недостаток в задержке движений и своеобразные условия на севере и юге области благоприятствуют возникновению воинственных пастушеских народов, которые своими хищническими набегами угрожают владению и жизни земледельца и уже много раз проходили, опустошая обширное плоскогорье, и могли бы искоренить остатки древней культуры. Как раз в настоящее время вновь разыгрываются события этого рода.

Все-таки именно внешние влияния мы можем проследить, начиная с наиболее отдаленного времени; без знания этих событий мы могли бы еще менее понять внутреннее развитие восточной Африки, чем это теперь возможно.

Самый трудный из вопросов, которые навязываются при обзоре древних влияний, следующий: имели ли место малайские влияния в восточной Африке? Известно, что часть населения прилежащего Мадагаскара – малайского происхождения, и еще в историческое время было не редкостью, что Мадагаскарские разбойничьи суда привозили невольников с восточно-африканских берегов. Если представить себе, какая требовалась ловкость на море и какая отважность проплывать из Индонезии ширину Индийского океана, и часто повторять это путешествие, которое происходило не раз и не случайно, с намерением колонизировать Мадагаскар, то будет ясно, что и берег материка стал известен малайским мореплавателям и посещался ими. Вопрос только, основали ли они здесь поселения и удержались ли следы их влияния. Ответ на этот вопрос тем труднее, что мы не знаем, в какое время приблизительно могли происходить малайские морские странствования. Если мы обратим внимание дальше на отсутствие культуры восточной Африки (ср. стр. 410), то будем принуждены искать этих следов не в береговых странах, но дальше в глуби. Конечно, многое кажется странным, напр. своеобразное распространение материй из волокон пальмы, которые в употреблении в бассейне Конго, спорадически в восточной Африке, между мадагаскарскими малайцами; действительно, кажется изделие этой ткани искусством, которое происходит из Индонезии и перенесено оттуда в Мадагаскар. Нельзя считать, конечно, невозможным, что техника стала известною через малайских переселенцев восточно-африканцам и через их посредничество распространилась в бассейне Конго, между тем в самой восточной Африке, при неблагоприятных условиях, по большей части затерялась. Это было бы по крайней мере следом, который мог вести к дальнейшим выводам. Можно еще упомянуть, что у васагары духи умерших называются Пепо и царство духов Пепони, что напоминает широко распространенное малайско-полинезийское выражение «По» для царства мертвых.

Обогнули ли малайские мореплаватели южную оконечность Африки и проникли ли до западного берега, трудно сказать. Теодор Вайц привел кое-что, что говорило бы за эту догадку, а Л. Фробениус старался недавно обосновать более обстоятельно подобные предположения, но при сомнительном успехе.

Мы станем на гораздо более твердую почву, если обратимся ко влиянию индийской культуры на восточную Африку.

Народ передней Индии самый не исторический между всеми великими культурными народами; погруженный в философские и мистические течения мыслей, он не умел дорожить точной передачей действительности. Так потому и попытки географических описаний из древне-индийского времени для наших понятий часто смешаны со сказочным, странным и неопределенным. Картина мира появляется в виде священного цветка лотоса, который плывет по воде. Средина цветка с возвышающимся пестиком есть Высокая Азия со священными горами Меру, Гималаями. Листья – отдельные страны земли и первый из главных листов, обращенный к югу – сама Индия, восточный – Китай, северный – внутренняя Азия и Сибирь, западный – Иран и западная страна. Между этими главными листьями лежат меньшие, между ними Санкса, которая по своему положению не может быть ничем другим, как восточной Африкой и в особенности Занзибаром.

Действительно, кажется в древние времена Индия, как и Китай, поддерживали оживленные сообщения на судах со внешним миром; но когда другие народы разведали о берегах Индии и сами отважились на мореплавание, это пошло назад. Мы знаем, что индусы поселились в южной Аравии, так же, как и на острове Сокотора, который превосходно расположен, как промежуточная станция торговли; в принятом от греков имени Диоскоридес (Dioscorides) звучит еще, конечно, санскритское имя «Блаженный остров». Словом, индусы были торговым народом Индийского океана, пока не развилось арабское и греческое морское могущество и не привлекло к себе торговлю с ее выгодами и опасностями. Берег восточной Африки, конечно, не оставался не посещенным и не заселенным индийскими моряками; также и позже, ко времени арабского влияния находим мы все еще действующими на берегу отдельных индусов, которых привлекали торговые выгоды из их отечества. Одно, конечно, верно: едва ли могла произойти сколько-нибудь заметная примесь индийской крови в восточной Африке в виду строгих кастовых предрассудков индусов; и теперь индусы, которые обогатились торговлею на берегу, почти все без исключения возвращаются обратно на родину.

Древности Симбабуэ в Южной Африке

Нет впрочем недостатка в следах древнейшей культуры в восточной Африке. От страны Сомали на юг к Мозамбику находятся на берегу разрушенные каменные постройки, из которых многие, конечно, следует отнести ко времени португальского и арабского владычества, другие требуют еще объяснения. По докладу Генри о’Нейля, пояс этих прибрежных развалин оканчивается у Мозамбика. Но далеко на юг, еще по ту сторону Замбези и в земле позади Софалы, мы находим обширную область, которая заключает в себе целое множество величественных мест развалин, страну Машона. Неопределенные указания на эти руины давно уже достигли берега, пока, наконец, Карл Маух (1837–75), как первый научно образованный европеец, не посетил их 1871 г. и не оппсал подробно. Многочисленные исследователи посвящали себя с тех пор дальнейшему изучению этих древних остатков культуры, своеобразное и безгласное величие которых живо возбуждает фантазию.

Число мест руин в северной стране Машона должно быть и теперь еще не приведено в известность. По характеру эти каменные сооружения все похожи друг на друга: в простейшем виде они состоят из круглой стены, которая выведена из тесаного камня без помощи цемента и часто имеет на себе простой полосовидный обегающий вокруг орнамент. Около этого первого круга ложится по большей части второй, внутренность которого разделяется промежуточными стенами на малые пространства. Входы ограждены оборонительными приспособлениями; вообще все в этих постройках указывает на население, которое жило, постоянно готовое к войне в неприязненной области. Громадные, совершенно массивные башни, назначение которых трудно определить, поднимаются там и сям кверху (см. фиг. 6 приложенной таблицы «Древности Симбабуэ в южной Африке»). Руины крайне бедны остатками культуры: если мы назовем несколько фигур птиц и сосуды из мыльного камня, железную утварь, которая, может быть, идет от поздних обитателей мест развалин, немного фарфора, который мог быть привезен арабской торговлей, то этим будет почти все исчерпано. В более древних, именно в арабских повествованиях речь идет о странных неудобочитаемых для посетителя письменных знаках на воротах; недавно найдены такие, кажется семитического происхождения.

По меньшей мере, нам совершенно ясно, что привлекало строителя этих каменных укрепленных мест так далеко во внутренность части света. Всюду по близости построек мы находим плавильные печи, шлаки, обломки руды и остатки плавильных сосудов, и на многих из этих горшков мерцают еще следы желтого блестящего металла, который найден недавно опять в поразительном изобилии в стране Машона и вторично тянет поток чужих переселенцев в эту страну: нет никакого сомнения, что эти древние укрепления были заложены для защиты копателей золота. Возвышаются же и теперь уже форты с английским гарнизоном в стране Машона для защиты «Diggers», которых жажда золота загоняет в эти, едва открытые области.

Бесчисленное множество занималось вопросом, кто мог быть строителями этих руин; называли всех, о ком можно было думать: финикиян и персов, индусов, евреев, греков, египтян, арабов и малайцев. Мы конечно получили бы вполне ясное представление, если бы чаще приходилось находить и разбирать надписи. Весьма важное значение следует придавать бедности употребленного орнамента; так как едва ли многие из принятых в соображение народов не позаботились бы более характеристически устроить и украсить эти, расчитанные на продолжительное время поселения. При таких условиях совершенно следует исключить прежде всего индусов, египтян и греков, и также нечего думать о малайцах, остаются только семитические народы, финикияне и арабы, к характерным чертам которых принадлежит с древних времен (ср. выше стр. 230) именно нерасположение к пластическим искусствам, которое обнаруживается снова в последующих законах ислама. Если принять в расчет географическое положение этих двух народов, перевис клонится к выгоде вблизи живущих арабов, особенно савеев и вообще южных арабов, которые и имеют за собой длинную богатую историю. Только финикияне самых древних времен, которые еще сидели в прибрежных странах северной части Индийского океана, могут быть также приняты во внимание. Возможно, что об имени савеев напоминает река Саби, по близости которой лежат самые главные руины, именно знаменитое Симбабуэ или Симбабийэ (см. приложенную таблицу). Название этого укрепления происходит от каффров и означает не что другое, как место жительства вождя, резиденцию; так как оно и теперь употребляется для обозначения местопребываний главнейших каффрских вождей, то возникло недоразумение, будто древнее Симбабу было населено еще в историческое время. Предположение, что библейский Офир лежал в южной Африке, было принято с успехом Карлом Петерсом в 1859 г. Одно из самых значительных мест развалин, Фура, сохраняет, по его взгляду, в своем имени еще напоминание о древней стране золота; живущее там племя Мокаланга, которое и теперь промывает золото, телосложением и нравами указывает на несомненное семитическое влияние¹⁰⁵.

Некоторые, найденные по близости рисунки на скалах, совершенно напоминающие рисунки бушменов (см. таблицу при стр. 402), так же, как и фигура охотника, вырезанная на куске одного сосуда (см. фиг. 3 приложенной таблицы) дают возможность до известной степени заключить, что во время, когда руины были обитаемы, здесь рядом с чужеземными поселенцами влачили свое существование бушмены. Почти можно бы поверить, что древние предания о золотопромышленных муравьях, которые, конечно, были относимы к Индии, имели в виду малорослое население страны Машона, занятое добыванием золота. Заблуждение относительно географического положения золотых рудников было не единичною погрешностью, так как напр. Страбон тоже переводит в Индию пигмеев, которые были побеждены журавлями.

Все руины найдены в таком положении, которое наводит на мысль, что они были окружены и, наконец, взяты вторгнувшимися неприятелями; древнее великолепие, вероятно, покончено одним ударом.

Для ответа на вопрос об арабских переселениях древних времен к нашим услугам источники, авторы которых принадлежали к европейскому культурному кругу, именно так называемый «Перипл Эрифрейского моря» и география Птолемея. По ним оказывается, что берег восточной Африки во II-м столетии по Р. X. имел целый ряд торговых пунктов, с которыми арабы поддерживали оживленное и выгодное сношение; именно тогда начали они монополизировать торговлю, причем они принуждали египетских моряков перегружать свои товары при выходе из пролива Баб-эл-Мандеб на арабские суда. Едва ли можно сомневаться, что поселения уже тогда существовали с давнего времени. Самый южный, из известных Птолемею, пункт был мыс Праз, который он ишет под 16⁰ 25' южной широты; это соответствовало бы приблизительно широте теперешнего Мозамбика. Далее, он называет Рапту, которую нужно искать на берегу Занзибара, может быть, она соответствует нынешнему Пангани, который лежит на реке Руфу, как древний город на Рапте, или он тождествен с Кильвой. Дальше, к северу лежали Тонике, Эссина и другие торговые пункты. Об особенно сильном вывозе золота или о золотых рудах и о городах страны Машона наши авторитеты не знают ничего; но зато подчеркивают они вывоз душистых смол из северной части восточной Африки. Очень возможно, что арабы тщательно скрывали источники своего богатства – золота; но также возможно, что тогда уже великолепие земли Машона окончилось внезапно. За это говорит заметка арабского летописца из Кильвы, по которой люди Макдишу (магадоксо, или магадишиу в итальянско-сомальской стране) нашли снова в 1000 г. по Р. X. золотые рудники и стали обрабатывать их.

О позднейших столетиях арабские повествования дают нам довольно ненадежные сведения. Кажется, что торговые сношения продолжались постоянно и что в них принимали участие также индийские и, по временам, также китайские корабли. Арабы из Эл-Хазы у Персидского залива основали в 908 г. по Р. X. Макдишу и Бараву (или Браву) на берегу Сомали, в 975 – Кильву. Острова Занзибар и Пемба были тогда уже давно в руках арабов, и даже смешанные племена арабов и негров находились на берегу. В ХII-м столетии упоминается Малинди (Мелинде), также Момбас; но долгое время, кажется, Кильва обладала самым большим могуществом – конечно, потому что она монополизировала вывоз золота – между тем на севере Макдишу удерживало за собою преимущество. Ислам рано был пересажен в Африку и дал арабским поселениям крепкую точку опоры. Так мы видим, что в то время, когда португальцы подняли наконец завесу, которая лежала на этих областях (1500; сравн. ниже, стр. 464), ряд цветущих султанств и богатых городов на берегу, от Софалы до Малинды, находился в руках арабов, и происходили оживленные морские сношения между берегами восточной Африки и Индии.

В весьма отдаленное время должны были разыгрываться в стране внутри материка крупные перевороты, о которых сведения наши ненадежны; их посредственные и непосредственные последствия мы должны, конечно, видеть в разорении укреплений страны Машоны и образовании могущественного государства в этой стране, знаменитого царства Мономо́тапа. Основатели нового государства были, вероятно, негры, которые употребляли язык банту, и теперь еще живут в этой области, именно каффры. Название народа происходит от арабов и означает просто «неверные», но долягно быть удержано, так как оно издавна получило полное право гражданства.

Из повествований Масуди выходит, что каффры странствовали с севера на юг и, наконец, из Абиссинии достигли до южной Африки. Протяжение странствования могло быть, конечно, преувеличено. В Х-м столетии возникло в стране позади Софалы государство Цинги (Зендч), король которого мог выставить на поле битвы 3000 воинов, верхом на волах; государство это вывозило значительное количество невольников, золота, железа и слоновой кости; родственные Зендч племена жили, кажется, далеко по берегу; другие менее культурные жили в стране позади; согласно описанию, это были конечно, предки мазимба и джагга, (стр. 420–421), о которых мы сейчас упомянем. Позднейшее царство Мономотапы или правильнее: царство Мономотапов (слово означает «сыны рудников» и означает, конечно, род правителей) вероятно, тождественно с древнейшим государством Зендч. Богатство золотом этой страны, которое эксплуатировалось еще каффрами, придавало царству Мономотапы блеск, который был фантастически преувеличен повествователями древнейших времен: таким путем получило это царство, наконец, на европейских картах баснословный объем.

Можно между каффроподобными народами южной Африки различать в настоящее время два слоя: один древнейший, который следует возводить к первоначальному завоеванию этой области в раннюю эпоху, и более молодой, склонный к нападениям, который странствуя обратно, наступает с юга и теснит своих мирных северных племенных собратий, как и другие народности. Народ Мономотапы принадлежит к древнейшей группе, и его потомки живут еще и теперь в стране Машоне; так И. Теодор Бент (1852–97) доказал, что теперешние машоны сами себя называют макаланга (сравн. выше, стр. 414) и таким, образом носят то же имя, что и мономотапы, которые, по сообщению великого португальского историка колоний де Барроса (1496–1570) назывались макарангой. Эти макаранга, по-видимому, по образцу своих изгнанных предшественников, окружали свои местопребывания (Цимбаое=Симбаоэ, Луапца, Массапа, Эмпонго и Хикова) тоже крепкими каменными стенами, как доказывают многочисленные остатки. Распадение Мономотапы описывают нам португальские повествователи: в 1600 г. оно разделилось на три государства, так как отдельные провинции (Сакумбе, Ману и Хикова) объявили себя независимыми; могущество этих частей все более и более уменьшалось и, наконец, в XIX столетии и натиск зулу поверг эту страну окончательно в разрушение. Этим начинается новая эпоха в жизни каффрского народа.

Мы знаем уже (ст. стр. 401 и 403), что юго-запад этой части света во время прибытия европейцев был населен исключительно готтентоттами и бушменами; точно также на юго-востоке были распространены до Замбези каффрские народы, которые, конечно, по своем переселении могли принять в себя многие народности и не представляли более единства в языке и нравах. Отдельные племена при своем прежнем кочевании с севера на юг уклонились также в сторону, так, вероятно, хереро в Дамараланде, машукулумба, которые раньше жили еще севернее вблизи больших озер, к среднему течению Замбези, и другие. К северу от нижнего течения Замбези вероятно осели каффры, смешавшись с другими племенами банту.

Между южными народами заслуживают прежде всего упоминания бечуаны, которые, по мнению Густава Теодора Фрича, переселились в свою теперешнюю область раньше зулу. Страна бечуанов простирается от среднего течения Оранжевой реки до Замбези, хотя на севере теснятся в большом количестве между бечуанами другие племена, и потому разграничение здесь неточно. Сказания о переселении с севера находятся у некоторых южных племен народа; в культуре они превосходили зулу, но далеко отставали от них в воинственном мужестве.

Еще более высоким развитием, чем бечуаны, обладали те каффрские племена, которые сидели по Замбези. Древняя культура Мономотапы не совсем исчезла: умели изготовлять золотые и железные сосуды, разводили хлопчатник и выделывали из него ткани и поддерживали торговые сношения с португальскими приморскими городами.

По распадении изобилующей золотом Мономотапы не существовало уже более крупных политических единиц; завоевательный народ мало мог расчитывать на сопротивление. До степени такого народа поднялись со временем юго-восточные каффры. С их внутренней историей мы ознакомлены ближе только с начала их столкновения с европейскими переселенцами южной Африки; но в виду того, что великие завоевательные нашествия, которые должны были потрясти Африку до самых озер, начались лишь много времени спустя, этот недостаток не особенно ощутителен. У большей части каффрских племен существует единогласное предание, что они переселились с северо-востока на свои места жительства, что. конечно, соответствует показанию арабских источников; это переселение, кажется, последовало не вдруг, но постепенно. В XVII-м столетии жило каффрское племя ксоза (коза, амакоза; 1887 магозе) южнее всех и находилось в состоянии медленного движения вперед к югу в область готтентотов. Северная группа юго-восточных каффров объединяется, как «зулу»; она жила первоначально в Натале и на северной, граничащей с ним береговой стране; свази в названной по ним области стоят по языку очень близко к этой группе.

Уже до появления европейцев происходили по-видимому внутри группы зулу движения, которые вели к поглощению меньших племен и образованию сильных союзов народов. Прежде всего ксозе пришлось посчитаться со вторгнувшимися белыми переселенцами.

В 1736 г. пали первые жертвы начавшейся беспощадной войны, причем охотничье общество, которое вторгнулось в область каффров, было перебито. Незначительные неприязненные отношения последовали именно с 1754 г., не останавливая движения переселенцев вперед, пока в 1778 г. не была прочно установлена границею Большая Рыбная река губернатором Капской колонии Плеттенбергом. Но именно прочное обозначение границы, на которое каффры нисколько не обратили внимания, сделало скоро из малых столкновений серьезную вспышку войны: уже в 1780 г. разразилась первая каффрская война, при которой маленькое войско из 92 колонистов и 40 готтентотов удачно оттеснило каффров за Рыбную реку. Конечно, между самими каффрами внутренние споры были обычным явлением, так что именно ослабленные и побитые племена, убегая, переступили пограничную реку, и теперь должны были отступить вторично. И в последующих годах не прекращались беспокойства, так как вождь Дхламбе¹⁰⁶ (Dhlambe) в 1795–96 г. вступил в отчаянную борьбу оружием со своим племянником Нгкика за главенство в стране Ксоза. Нгкика, который в 1797 г. Джоном Барроу, частным секретарем Карла Макартнея, был провозглашен королем всех племен к западу от Кей, вел себя совершенно смирно в продолжение битв англичан с вождем Кунгвой (ум. 1811) у залива Алго и с Дхламбе у Большой Рыбной реки. В 1818 г. он был разбит на равнине Амалинда у реки Хуми партией Дхламбе, человеком низкого положения, прорицателем и волшебником Маканна (Макарна, Макана) и изгнан на запад. Макана же скоро после того (1819) попал в руки колонистов, на которых он напал при Грэхамстоуне у реки Кови. Так как дальнейшие войны тесно связаны с развитием Капской колонии, то они будут лучше рассказаны там (стр. 489).

Между тем развилось в стороне от европейских нападений у народа зулу военное государство, имевшее во всемирной истории мало подобных себе. Вначале зулу, по которым обыкновенно теперь называют весь народ, были только небольшим кочевым племенем, которое имело мало значения; но человек с сильной энергией и беспощадным властолюбием Чака¹⁰⁷ доставил ему безусловное преобладание в начале XIX столетия. Мать Чака укрыла его у Дингисвайо, вождя соседнего, могущественного племени тетвы, где он был воспитан; когда он возвратился потом, будучи 30-ти лет, в 1818 г. и принял правление, ему удалось вследствие этого быстро слить и силою и добром тетву с зулу.

Теперь подданные получили самую строгую военную организацию и упражнялись в военном искусстве; все существование основано было на войне и завоевании. Малые союзы народов исчезли таким способом мало-помалу совершенно, но и семейная жизнь внутри племен была почти совершенно расстроена. Весь народ распался отныне на войсковые подразделения, которые стояли под начальством военных вождей (индуна); женщины, равным образом распределенные по-военному, были не что иное, как наложницы, которым часто не дозволялось воспитывать своих детей. Пополнение войска достиглалось таким путем, что ставили в ряды молодых людей завоеванных племен; уже из этого следует, что постоянная война была условием жизни для царства Зулу, и что это должно было разрушительно действовать на все соседние народы. Эти соседи зулу устремились, пока они еще не были совершенно уничтожены, уклоняясь назад от натиска, на другие племена, пока, наконец, большая часть южной Африки не пришла в брожение.

Так, теснимые сбоку племенем зулу, мантати угрожали даже Капской области, после того как они разоряли слабейшие племена к северу от реки Оранжевой, но в 1823 году были разбиты гриквой-готтентотами и пришли, наконец, постепенно в спокойное состояние. Другие обломки народов, частью амамфингу и нгвана («фекани») из Тугелы, частью зулу, которые принимали участие в восстании против тирании Чаки, устремились к юго-западу и соединились, наконец, в племя фингу, из которых, после войны 1835 г. были переселены англичанами к востоку от Большой Рыбной реки 16000 человек.

Чака пал в 1828 г. жертвою заговора своих двух братьев, из которых один, Дингаан, присвоил себе власть, после того как он одолел в единоборстве своего соучастника в заговоре. Он превосходил Чака в жестокости и дикой энергии и усовершенствовании организации войска. Но уже приближались враги, которым должна была, наконец, поддаться сила зулу. Английские переселенцы водворились на берегу Наталь; буры прорывались 1837 г. через горы и просили позволения у Дингаана поселиться. Когда каффрский князь, который заманил предводителя буров Питера Ретифа с шестьюдесятью шестью спутниками в свой лагерь, велел изрубить слишком доверившихся 5 февраля 1838 г., началась новая, из многих написанных кровью страниц южно-африканской истории. Для него самого было пагубно это вероломное дело. Буры соединились в сильный отряд, вступили под начальством Андрея Преториуса в Наталь и разбили на голову в кровавом сражении Дингаана, который 16 декабря 1838 г. напал на их военный обоз с 12000 человек. Дингаан бежал к каффрам свази, и скоро там скончался (в 1840 г.). Его наследник Умганде, «князь зулу» с 4 февраля 1840 г. должен был уступить бурам Наталь, который вскоре потом (летом 1842) был включен в состав английского колониального государства. Этим был поставлен непроходимый предел воинственным стремлениям зулу к югу; тем стали сильнее их нападения на север (срав. ниже).

При Умганде господствовал мир с англичанами. Обстоятельства изменились только, когда удалось сыну Умганде Кечвайо (Сетевайо) в 1857 г. победить своего брата Умбелази в кровавом сражении при реке Тугеле и поставить своего отца, который не вмешивался в спор, в тени. В Кечвайо стоял снова во главе народа тип воинственного князя зулу, и когда умер Умганде в 1872 г., стало ясно, что мир между зулу и английским правительством не будет более продолжительным. Столкновения на границе между беглецами обеих партий становились все серьезнее и серьезнее; Кечвайо же, по предусмотрительности, довел численность своего войска до 40000 человек. Англия требовала распущения этой страшной военной силы и вследствие отказа князя зулу была объявлена война. Исход не мог быть сомнительным. Английский отряд был уничтожен при Изандалване (22 янв. 1879) копьями и дубинами полчищ зулу, не было недостатка и в других, меньших неудачах (1 июня смерть принца Наполеона при реке Хиотоиоце). Но как Дингаан, наконец, подчинился бурам, так и Кечвайо англичанам (4 июля в Улунди); каффрский король должен был 28 августа 1879 г. безусловно сдаться в Нгомевальде при Черном Умволози. Дальнейшее движение англичан вперед и постепенное присвоение ими страны принадлежат европейско-африканской истории (стр. 491).

Между тем как наконец кратер народной войны был закрыт силою, из него, как раскаленные потоки лавы, вылились военные толпы, опустошая обширный округ. Когда Чака стал во главе племени зулу, часть его народа ушла от его железного владычества. Под предводительством вождя Мозеликатзе (Умзелекази) вломилась толпа в 1818 г. на северо-запад и столкнулась сначала с племенем макололо, которое имело свое пребывание на восточной части нынешней Оранжевой республики. Макололо уклонились от столкновения, направившись в 1824 г. под начальством своего вождя Себитуане¹⁰⁸ к северу; они перешли среднее течение Замбези и подали повод к переворотам, которыми мы будем заниматься еще в другом месте (см. стр. 449).

Тем временем матабеле (матебеле; позднее: амандабеле), как назывался народ Мазеликатзе по одному из племен зулу, осевшему уже давно в Трансваале, нашли себе еще других противников между реками Вааль и Оранжевой, напр. одну часть корана-готтентотов, а особенно, принадлежащий к бечуанам народъ базуто, который в начале XVII столетия по-видимому переселился на свое место жительства и, вобрав в себя остатки других племен, усилился до значительного могущества. Самый значительный вождь базутов, Мошенг (около 1820 г. до 1868 г.) отразил 1831 г. нападение матабеле и приобрел себе этим славу и влияние (крепость Таба Боссиго). Мало-помалу матабеле, которые не могли проникнуть далее к югу, овладели нынешним Трансваалем. Но с одной стороны напирали буры, поддерживаемые кораной и метисами под предводительством Ганса Блумса, за реку Вааль к северу и победили Мозеликатзе 1837 г. при укрепленном городе бахурутзов Мозиге; с другой стороны было выслано против них войско зулу, которое побило отпавших и изгнало их оттуда. Тогда потянулись они дальше через Лимпопо в страну Машона, к древней Мономотапе. Пред их напором пали слабые, не соединенные племена; по настоящему обычаю зулу были произведены грабежи и убийства, жены побежденных следовали, как пленные, за своими новыми господами, а молодежь была помещена в ряды войска. Так как все попытки матабеле переступить Замбези не удались, то главная масса народа осталась в стране Машона, постоянно беспокоя соседей. По смерти Мозеликатзе стал 1870 г. Лобенгула во главе народа, область которого по своему богатству золотом с начала 80-х годов стала целью многочисленных переселений белых, и в начале 1889 г. и 1894 г. была отнята английско-южно-африканским обществом; могущество матабеле было до основания сломлено поражением Лобенгулы 1 ноября 1893 г. (при реке Бембези, к северо-востоку от его столицы Гу-Булавайо).

Менее точно, чем об истории матабеле, мы осведомлены о других народах зулу, которые распространили свои разрушительные походы на восток и далеко за Замбези. Осторожность здесь требуется во всех отношениях. Прежде всего кажется, что каффры, более древнего слоя, которые имеют много сходства по своему существу с зулу, сидят уже столетиями, то-есть, вероятно, со времени больших переселений с севера на юг, в области Замбези и на восточно-африканском плоскогории; сюда могут относиться вайао, которые в последние десятилетия жестоко теснят макуа в Ровуме. Далее целые племена переняли от зулу нравы и способ ведения войны (так называемые обезьяны зулу; см. стр. 422), и этим содействовали тому, что изгладили границу распространения настоящего «новейшего нашествия» зулу. Однако, кажется, что именно северная группа каффров за несколько столетий была в оживленном активном движении и, может быть, играла такую же роль, как в настоящее время зулу; походы джагги и мазимбы, которые заслуживают более точного рассмотрения, кажется указывают на это.

Когда в 1490–91 году второе португальское посольство находилось при Мани-Конго, короле нижней страны Конго, который имел свой двор в Амбассе, пришло известие изнутри страны, что народ мундеквете у истоков Конго (сравн. стр. 446) приготовляется к войне. Королю Конго, который быстро крестился, как некогда Хлодвиг, удалось тогда разбить неприятелей. Это первое движение кажется было прелюдией дальнейших войн – нападений джагги. Под начальством своего короля Симбо проникли эти «Жакас» (Лопец) к Западному берегу, разбили войска Конго, которые держались с трудом при помощи португальцев, и подчинили часть Анголы. Их возобновленные нападения 1552–46 г. поставили Конго на краю погибели, но имели результатом в конце концов собственное поражение; после этого их остатки поселились в стране Кассандже. Их первоначальные места жительства должны были лежать вблизи истоков Замбези и Конго: судя поэтому, их можно считать племенами каффров. Кроме того военное устройство джагги в главных чертах по-видимому соответствует зулусскому: и джагги увеличивали свое войско тем, что мальчики побежденных и по большей части истребленных народов принимались в их войска. Об их культурном достоянии и нравах мы знаем очень мало; название джагга, наверно взятое с каффрского языка, означает «войска», «солдаты» или «молодежь».

Тождественным с джагга считали другой воинственный народ, мазимба (вазимба, цимба), который появился в 1540 г. на нижнем течении Замбези, но тогда потерпел поражение от португальцев. Долгое время теперь все было спокойно, пока в 1572 г. мазимба не напали на Мономотапу и не принудили князя их, который в 1571 г. еще успешно сражался с португальцами, просить помощи именно у этих же португальцев. Но и эти потерпели поражения в последующих продолжительных сражениях; и в 1592 г. капитан Андре да Сантиаго, комендант Сенны (Сены) с 300 человек был схвачен при Теге варварами и съеден. Одновременно простирали мазимба свои нашествия все далее к северу, куда прежде всего привлекали их жадность богатые прибрежные города. Кильва (Киссивани, Квилоа) попала в 1586 г., благодаря измене, в их руки. В средине марта 1589 г. разгромили они Момбас, однако ж понесли вскоре после того у Малинди (стр. 415) тяжкое поражение. С концом XVI столетия народ исчезает, по-видимому, из истории.

О возникновении и исчезновении этого племени вымышлено много странных представлений. Если мы посмотрим спокойно на факты, каковы они есть, и сравним их с современными странствованиями зулу, то великая загадка окажется не неразрешимою. Мы должны будем принять, что подобное средоточие воинственных переворотов, каковым до самого последнего времени была страна зулу, образовалось в бассейне Замбези или же по близости его. Первый толчок, кажется дал народ каффрского племени, рассылавший на запад, как и на восток, завоевательные толпы, которые со своей стороны вследствие вышеупомянутой системы вербования, разростались и действовали, как самостоятельные организмы. Война была условием жизни этих новых тел: будучи принуждены к миру, они необходимо должны были распасться и разойтись. Итак, нам нет надобности по всей африканской части света разыскивать остатки мазимбы или джагги и называть какой-нибудь более крупный народ их потомками – их исчезновение нисколько не кажется странным. Все-таки могли сохраниться остатки, напр. в стране позади Анголы при Кассандже; но вряд ли они значительны. Гораздо более важны и, конечно, еще и теперь заметны, воздействия на жизнь народов больших областей Африки; но именно эти вещи трудно проследить. К счастью, те аналогичные явления, которые перешли в новое время и дозволяют обратное заключение, могут быть рассмотрены точнее.

Военные походы матабеле, которые потрясли собою средину южной Африки до Замбези, и косвенно область за этою рекою, своими действиями еще уступают опустошениям и войнам других орд зулу на восточном берегу и по эту, как и по ту сторону нижнего Замбези. Вождь Мани-кус должен был по смерти Чака повести первое войско к северу. Раньше всего была окружена и опустошена страна Газа, т. е. область между устьем Замбези и страной Зулу; жители, прежде счастливые, промышленный народ, были разогнаны или порабощены, и вместо своих любимых стад рогатого скота, которые попали в добычу зулу, стали теперь разводить собак для убоины.

Подобной была судьба племен у нижнего Замбези. Здесь, где вследствие вывоза золота возникало постоянно известное сношение с культурными народами, жители значительно преуспели в цивилизации. Искусные кузнецы и золотых дел мастера продавали произведения своего труда не только своим племенным собратиям, но даже арабам и португальцам, а хлопчатобумажное ткацкое искусство распространилось вверх по Замбези, далеко во внутрь страны. Население было смешано из различных составных частей, потому что торговля невольниками процветала здесь с древнего времени, и ее обычные последствия, распадение и смешение народов, сказались также и здесь.

На эту смесь племен набросились воински-организованпые зулу (под начальством Сонгондаве, Мпезена, Суру и Мбонана, Мпунты и Кадиаонги) с разрушающею силою. Разумеется, они выступают перед нами здесь уже не под своим именем: может быть, частью они ушли от тирании Чаки к северу, в то время, когда он впервые отпечатал на сжатом в железном кулаке народе имя своего маленького племени. Мы находим такие отпрыски зулу, как «ландин» у Замбези, как «вангони» (магвана-гара, махуху; см. родословную I, А. Б. в конце отдела), к западу от Ниассы, как «мафити» (мавити, вамбунга или махенге) или «мазиту» между Ниассой и восточным берегом части света, как ватута (см. стр. 424) на юге Униамвези. Все они действовали крайне разлагающим образом; их пример заразил мирных земледельцев, которые принимают одежду и вооружение (длинное копье и щит из бычачьей кожи) завоевателей и вторгаются теперь точно также опустошительно в области своих соседей.

В известном смысле принадлежат к этим «зулу-обезьянам» (см. стр. 420) также вахехе, которые в своей главной массе тесно родственны с васагара. Около 1860 г. и в особенности с 1870 г. при своих вождях: Ниугумбе Муджинге (Мачинга) и Мамбамбе (Мамле; см. родословие II, на конце) они основали совершенно в стиле зулу многие царства, которые подчинены немцами только в 1896 г.

Для всего пространства земель от Замбези до великой Караванной дороги не было ничего значительнее проникновения его свойством и характером зулу (зулуизации); оно то прежде всего и определило ход немецкой политики в восточной Африке.

В настоящее время относительно высоты культуры в средней части восточной Африки можно различить довольно ясно несколько поясов, как следствие продолжительного действия чужеземных влияний. Города у морских берегов и большая часть прибрежных равнин населены суахели, смешанным народом, который принял в себя известную долю арабской, а также и португальской крови и связан в единство общим языком, кисуахели, и однородной культурой. В плодородной, горной стране позади берега жили маленькие, частью с очень скудной культурой племена; то же можно сказать и о степной области, простирающейся дальше внутрь; это очевидно край, где слишком сильные влияния культуры подействовали более разрушительно, чем укрепляюще. Если мы проникнем, наконец, к плоскогорию, которое лежит между Викторией Нианза, Танганьикой и Ньясса, то достигнем области, которая уже лежит слишком далеко от берега, так что она не могла быть доведена до бедности переселившимися туда чужеземцами, и в то же время достаточно близко для воспринятия различного рода влияний. Так здесь возник культурный народ, по крайней мере в африканском смысле, который выгодно отличается по известной цивилизации, по промышленной деятельности и по своей наклонности к торговым предприятиям, и будет иметь значение для будущности части света, – народ ваниамвези.

Очевидно этот народ состоит с очень давнего времени в мирном сношении с берегом. Андрью Баттель (в 1565–1616 г.; его описание путешествия в Pilgrimage Purch'a, Лондон, 1625 г.), кажется, называет их «мохенемуги», Даппер называет их «ниемиемайи». Слово ваниамвези само означает «Лунная страна» и происходит от берегового населения, которое так же, как и арабы, его учителя, могло слышать о сказочных Лунных горах древности; название конечно осталось за главнейшей областью внутренней страны, цели всех торговых экспедиций. Выгода положения, в особенности защита, которую доставляли озера и степи против нападений, одинаково содействовали процветанию Униамвези, как и караванная торговля, и чрез нее приобретенная высшая цивилизация, которая повела к государственному сцеплению различных племен области. Высшее процветание этого государства приходится, очевидно на то время, от которого совершенно нет прямых известий, но об его значении вполне можно заключить из современного состояния упадка.

Ваниамвези – народ банту, как почти все их соседи. Их страна ограничена на западе Танганьикой, на востоке степною областью Угого; с севера настоящие ваниамвези не достигают до озера Виктории. Но многие племена, которые теперь подобны им по языку и, вероятно, вошли в состав во время процветания царства, примыкают там непосредственно к ним; в действительности эти васукумы и т. д. принадлежат всем своим существом к племенам, которые сидят к востоку от Униамвези, к вагого и васагара. Впрочем, до какой степени и здесь пример сильнейших в данное время племен влияет на более слабые, доказывает одно из принадлежащих к ваниамвези племен. «Вакимбу в Мдабуру», говорит Павел Рейхард, «приняли нравы, язык и оружие вагого; и только с 1880 г. припоминают они мало-помалу, благодаря вторичному занятию Мгунда-Мкали ваниамвези, свое древнее происхождение и снова превращаются в ваниамвези, между тем как теперь вошли в худую славу сурово теснимые со всех сторон вагого». Вагого со своей стороны, теснимые с севера массаией, с юга вахехой, начали уподобляться то одним, то другим в одежде и языке.

Ядро страны Униамвези – Унианиембе; здесь удержалось даже после распадения царства, происшедшего в неизвестное время, сношение с берегом, а также некоторое, не далеко заходящее предание. Оскар Бауман, вероятно, прав, когда он относит родоначальника теперешней царствующей фамилии, Свету I, к концу XVIII столетия. Во время этого правителя караванное сношение, которое, вероятно, прекратилось, снова было открыто, будто бы благодаря двум охотникам на слонов Мпарангомбе и Нгогоме, которые проникли до самого берега и затем провели туда караваны своих земляков 1825–30 гг. Арабы скоро воспользовались вновь открытым торговым путем и, основав в 1842 г. Табору, создали средоточие своего влияния. Так начинается великое арабское вторжение в центральную Африку, которое должно было повести к тяжелым переворотам и борьбе.

Не было недостатка и в других иноземцах в Униамвези. Как отпрыски вахумских переселений (см. ниже, стр. 426) появились уже в древнейшее время в Униамвези хамитские ватусси (ватузи), которые однако не приобрели здесь никакого политического влияния. Хищнические походы зулу напротив, привели за собою в страну обломки этого воинственного племени; они, под именами ватута или вангони (см. стр. 422), значительно должны были повлиять на судьбу униамвези в новое время. В 1850 г. отделились ватута от мазиту (зулу у озер Ширва и Ньясса), столкнулись, идя с северо-запада озера Ньясса, с богатыми рогатым скотом, но слишком сильными варори и проникли, проходя мимо Урори, в 1858 г. до Уджиджи, арабское население которого нашло себе убежище на острове Бангве. Потом, когда нападение ватута на ухха (у озера Танганьика; см. стр. 427) и урунди (главный город Мувукейе) не удалось, они пробились чрез Увинзу, вступили в Униамвези и достигли чрез Узинджу до озера Укереве. Здесь задержались они на несколько лет и потом пошли обратно в южную часть Усукумы, вождь которого, как умный зять вождя Ватуты, получил его страну, в приданое. Часть же ватуты направилась еще дальше на юг, стала здесь вернейшей свитой могущественного Мирамбо, «Наполеона восточной Африки» (см. выше, стр. 422), а чрез него из отважного странствующего народа постепенно превратилась в способный к государственной жизни народ, который чувствовал себя хорошо в орошенной и богатой лугами Угомба и Нгалла.

Мирамбо сам был из племени ваниамвези, как говорят, сын мелкого деревенского вождя (род. в 1830 г.); будучи в качестве проводника каравана обижен одним арабом, он бежал в пустыню и собрал вокруг себя разбойничью шайку (руга-руга), которая скоро навела страх на туземцев, как и на арабов. Когда умер вождь принадлежащей Униамвези деревушки Ухове, он подчинил эту область себе; опустошительными военными походами он привел в ужас весь юго-восток Униамвези. С арабами не могло не произойти столкновения. Стэнли, который как раз тогда (в 1871 г.) проезжал страну, сам принимал участие в походе, предпринятом арабами против Мирамбо; после краткого победоносного вторжения, предприятие окончилось страшным поражением. Еще в том же году Мирамбо разрушил и сжег город Табору. Он был тогда на вершине своего могущества (1870–80 гг.). Но принятая зулу система завоевания не была пригодна для основания прочного царства; древнее, когда-то столь могущественное Униамвези не воскресло при Мирамбо к новому процветанию. Владычество Мирамбо росло и само себя снова уничтожало постоянной войной. По смерти его (1886 г.) Униамвези было более разорвано, чем когда-либо; и прежде чем оно нашло себе из этого распадения путь к новому развитию, занятие в 1890 г. Таборы немецкими охранными войсками и поражение Сика (Сикки), вождя Униамвези, возвестило начало новой эпохи для этой области.

Об истории народов бантусской фамилии языков, которые сидели к востоку от Униамвези до самого берега, достоверного можно сказать крайне мало. Ясно то, что число их было когда-то больше и положение их благоприятнее, чем в настоящее время; с другой сторон существование бушменоподобных племен в безречной области предостерегает нас от предположения, что и в более древнее время вся средняя часть восточной Африки была населена исключительно банту. В смешении и странствованиях здесь никогда не было, наверно, недостатка и в древнейшее время.

По мнению Франца Штульмана, жители Узагары, Узегухи, Узамбары, Уками и Хуту (Кхуту) образуют вместе родственную группу, которая так же, как и ваниамвези, уже с древнего времени была оседлою в своих областях. В известной противоположности к ним стоят подвергнувшиеся хамитскому влиянию банту, в качестве главного представителя которых можно назвать вагого, а также многочисленные более мелкие племена далее на севере, напр. независимые ваджагга у Килиманджаро, не самостоятельные вапокомо у Тапы и т. д. Так как северные племена ваниамвези первонально родственны вагого, а эти в свою очередь стоят, по-видимому, по языку близко к банту государств вахумы, то этим по крайней мере достигнута группировка, которая обнимает все эти племена и дает возможность сделать некоторые заключения относительно доисторического времени.

В новейшее время именно Узамбара и область у Килиманджаро достигли исторического значения. В 15 году XIX столетия в Узамбаре господствовали сравнительно упорядоченные условия. «Я признал тотчас», говорит Иоанн Людвиг Крапф, который тогда посетил страну, «что я был в земле, где господствовал лучший порядок, чем в не имеющих законов республиках Ваника и Вакамба. Только в царстве Шоа ощутил я нечто подобное». Тогдашний король Кмери (Кимуэри), живший в Вуга, был четвертым из своего дома, который обладал только частью Узамбары до Бондеи, и даже кусок страны Видиго (внутрь страны от Момбаса) был завоеван в придаток к этому; Узегуха, жители которой снабжались огнестрельным оружием с берега, снова отделилась, после того как она долго была подчинена. Кажется, что владетельная фамилия, Вакилинди – арабского происхождения или же сильно смешана с арабскою кровью; согласно сказанию, она переселилась из Нгуру или Джагги. После смерти Кмери (1867 г.) очень быстро поникло могущество маленького царства; имевший резиденцию в Вазинде Зимбоджа, наследник Кмери, вступил наконец в спор с немцами и потерял даже Бондеи, где объявил себя самостоятельным другой вождь из рода Вакилинди, Кибанга.

Историческое значение Узамбары не трудно объясняется природой страны; плодородная горная страна предоставляет прочному господству защиту и точку опоры, пока совершенно не распространится само собой его влияние на прилежащие плоские области, и таким образом не возникнет сравнительно способная к сопротивлению государственная единица. Подобно этому дало себя почувствовать могущество племен у Килиманджаро, и в особенности племени ваджагга в прилежащих странах. Без сомнения, ничтожное число и разобщенность этих горных жителей (по Гансу Мейеру в 20 племенах всего вместе 46000 человек) препятствовали здесь всегда образованию большого государства.

На все находящиеся под властью банту области средней Африки, может быть, за исключением малых государств у Килиманджаро, влияет разлагающе и разрушающе поток хамитских племен (сравн. ниже, стр. 426), который напирает сюда с севера, подобно тому, как с юга – зулу.

Если уже Униамвези принадлежало к тем отдаленным от восточного берега частям восточной Африки, для культуры которых влияния береговой торговли скорее были на пользу, чем во вред, то это касается в гораздо большей степени области озер, которая по выгоде положения уступает немногим областям части света. Здесь, под прикрытием озер, потоков и крутых гор (на краях), не будучи однако слишком отрезаны от сношения со внешним миром, и владея плодородной, хорошо орошенной почвой могли образоваться своеобразные государства с настоящей негритянской культурой, государства, которые не имели себе равных по прочности строения и внешнего могущества в Африке. Эти царства издавна основали и теперь еще образуют в них главную массу населения, народы банту, которые много раз изменялись от скрещивания с другими негрскими племенами. Они действительно носители культуры, так как они не только возделывают почву, но и приготовляют те изящные произведения промышленности, которые единогласно восхваляются европейскими посетителями страны. Волны береговой культуры дотронулись уже до озерной области своим прибоем, еще более слабым, чем до Униамвези, где разводят и ткут хлопчатую бумагу: в государствах Вахума, как их обыкновенно называют общим именем, развилось необыкновенно высоко древнейшее искусство обработывать древесную кору в материи для одежды (мбугу).

О политическом состоянии озерной области в древнейшее время, когда банту были одновременно повелителями и землевладельцами страны, мы не знаем ничего; но очень вероятно, что уже издавна установилась там прочная политическая форма. Свой теперешний вид получили эти образования только тогда, когда переселенцы хамитской крови пришли сюда с северо-востока, как пастухи, и захватили власть либо быстрым нападением, либо мало-помалу. Эти переселенцы – вахума (баима). Если Ф. Штульман прав, то владетели Уганды – не из племени вахумы, но потомки древнейшего хамитского наплыва. Во всяком случае и знать уганды, будь она действительно вахума или только им родственна, хамитского происхождения и конечно также пришла с северо-востока, так как восток страны закрыт озером Виктория-Нианца.

Вахума не только распространились по озерной области, но протеснились и в северный Униамвези, где они под именем ватусси (сравн. выше, стр. 424) скитались в отдельных группах, как пастухи. Их светлый цвет кожи и предание об их происхождении характеризуют их, как родственных галла и другим хамитским народам северо-восточной Африки (сравн. стр. 431). В Униоро Эмин Паша слышал следующий рассказ: некогда образовывали униоро с уганда, уссога, удду и карагве большую страну, которая была обитаема черными землепашцами витшвези. Туда пришло с северо-востока много светлокожих людей, людоедов (валиабанту); когда они перешли Нил (Сомерсета), убежали витшвези на запад. При Матьюме (к юго-западу от Мрули) разделились вторгнувшиеся вавиту (люди Виту «Страны Князей», лежащей на востоке) на две группы, из которых одна проникла в Уганду, другая в Униоро. Составлявшие остаток витшвези, которые называли своими притеснителями вахума (люди с севера: норманны!) – в Уганде также валинди, в Карагве вахинда, бродили по стране как певцы или волшебники, или были порабощены; с этих пор витшвези в Униоро получило значение «крепостной». Теперь вахума сильно смешаны с народами банту, что они и сами выражают тем странным преданием, которое сообщил король Камрази (стр. 430) Спику: «раньше было наше племя на половину белое и на половину черное, одна сторона головы с гладкими волосами, другая курчавая. Должны ли мы думать при слове Вавиту о стране Вита или о древнем названии Момбаса, Омвита, – очень сомнительно (см. стр. 430); языкознание нам может помочь очень мало, так как вахума почти повсюду приняли язык покоренных банту.

Когда последовало переселение вахумы, нельзя установить точно. Единственный источник для ответа на этот вопрос – родословная таблица короля Уганды, которая до известной степени изложена согласно Ч. Т. Вильсоном, Стэнли и Штульманом и указывает на 32 (34) владетеля (см. примечание к стр. 428); но кроме малой достоверности этих списков, остается еще подлежащим сомнению, был ли названный в нем первый властитель действительно также и первым основателем владычества Вахумы. Возможны и другие грубые ошибки при определении среднего числа времени царствований; и даже если мы, принимая самый широкий промежуток времени, допустим что переселение вахумы, самое раннее последовало бы в XIV, а самое позднее в XVI столетии нашего счисления, все-таки остаются еще некоторые сомнения относительно этого определения и также штульмановского предположения о древнейшем хамитском переселении.

Сначала Вахума, по-видимому, основали в достаточной степени объединенное царство, которое простиралось к югу до Кагеры, царство Китара (Киттара, Китвара); центр тяжести его лежал в позднейшем Униоро. Внутренние несогласия повели к дальнейшим направленным к югу походам и основанию новых царств. Сначала, кажется, возникло Ихангиро, позже (20 поколений тому назад) по-видимому вождь вахумы Рухинда¹⁰⁹ бежал в лежащую к югу от Кагеры страну Ваниамбо, где он, вкравшись в милость короля Ноно, изменнически убил его и присвоил себе господство. Так возникло царство Карагве, которое в новейшее время было до некоторой степени в зависимости от Уганды. Позднее же мы находим князей из рода Рухинды также в Ихангиро и Уссуви (Уссуи); долгое время образовывала эта целая группа государств под названием Уканга объединенное царство, к которому принадлежало и Уширомбо. Временно было могущественно и обширно дальше Ухха (Уха), самый южный передовой пункт владычества Вахумы, на северном берегу Танганьики (стр. 424). При распадении этих царств рушилась вообще в южных округах власть вахумы, но удержалась в Карагве и Ихангиро. Когда первые европейцы, уже названные Спик и Джемс Август Грант пришли в начале 60-х годов в Карагве, оно находилось под благосклонным Руманикой, по смерти которого частые несогласия за престол тревожили страну. Теперь она принадлежит к сфере немецких интересов.

Неясна история юго-западного государства вахумы Руанда¹¹⁰. Принадлежало ли оно первоначально Китаре, или было соединено с Укангой, не установлено прочно; несомненно одно, что здесь утвердилось над Вавирой владычество вахумы называемых вазамбони, и могущество царства в течение времени скорее увеличивалось, нежели уменьшалось. В зависимости от Руанды находится населенная Киссакка (Молодая Руанда).

Места же высшей культуры вахумы лежат на севере; здесь находятся страны Уганда и Униоро, которые произошли из прежнего царства Китары, как самостоятельные, крепко организованные государства.

История Уганды начинается сказочными россказнями: Кинту, первый король, пришел с севера в безлюдную область, населил ее своими потомками и потомством скота, который он привел с собой, и владычествовал, как патриарх над страной. Когда его народ поддался разным порокам, он исчез таинственным образом, а его сын Чва наследовал ему во владычестве. Из следующих королей четвертый Кимера, кажется, выплывает несколько яснее из тумана сказания: правда, он изображается вообще исполински большим и невероятно сильным человеком, который совершенно предался страсти к охоте: но рассказывается также и то, что именно он переселился из Униоро и основал самостоятельное царство в Уганде, после того как поработил туземцев Виру или Вадду. Тогда кажется и распалась Китара.

За Кимерой следовали короли, о которых сказание знает немного; только десятый король Накивинги снова появляется, как значительная личность: он должно быть воевал с Униорой и подчинил ее, так что временно северные провинции древнего царства Китары опять сплотились в единство. Сказочный летающий воин Кибага был, должно быть, очень ему полезен в этих войнах. О дальнейшем длинном ряде владетелей мы не знаем решительно ничего. Потом при 27-м короле Чабагу, время правления которого отстоит не далее 100 лет, последовало завоевание Узога. После двух дальнейших незначительных правителей, Джунжу (Юпиа) и Вазедже (Семакокиро) взошел на престол Каманиа¹¹¹, дед посещенного впервые европейцами Мтезы, о борьбе с вакиди (Ланго) которого в Узоге мы знаем кое-что. Эти вакиди – родственный галла, также хамитский народ, который, следовательно, в своем нападении обнаруживает ту же охоту к странствованию, как раньше вахума. Кажется, король отразил набеги этого племени и подчинил его, наконец, своему господству.

При Сунне II, наследнике Камании, начались уже новые влияния с восточного берега с проникновением арабских купцов в Уганду. Сунна родился в 1820 г., достиг в 1836 г. престола и умер в 1860 г. Это был совершенный тип деспотического князя Уганды, не щадивший человеческой жизни, охотник до войны и склонный к жестокости, но к чужеземцам благосклонный и гостеприимный. При нем сильно поднялось могущество царства: Ихангиро был завоеван, властитель Униоро усмирен, правитель Руанды разбит. Могущественные флоты бороздили озеро Виктория, так что даже храброе население острова Увумы было вынуждено подчиниться. Произошли сильные сражения на озере, когда отпали Узога, и Сунна с 500 больших кораблей двинулся для обратного подчинения этой страны; после того вазога со своим сухопутным войском отступили к одному из островов и выставили почти такой же сильный флот. Осажденные на своем острове, восставшие должны были, наконец, сдаться, и были частью жестоким образом изрублены. Некоторые впрочем разбойнические поездки предпринимались вождями пограничных областей, причем они взаимно силились превзойти друг друга.

Сунна назначил своим наследником принца Каджумбу, но после его смерти вожди уничтожили это распоряжение и выбрали Мтезу, который, казалось, имел более кроткий характер, чем его склонный к насилиям брат. Скоро конечно, узнали, что горько обманулись. Характер Мтезы был не без известной возвышенности, но изобиловал отталкивающими чертами, которые в особенности стали слишком быстро заметны в первые годы правления достигшего власти князя; после большой победы над Вазогой, он назвал себя «М(у)кавия» («который заставляет плакать»). Причудливость и необузданная жестокость, даже склонность к убийствам отвратительно выступили наружу, наряду с известным пониманием высшей культуры арабов и европейцев, которая должна была скоро обнаружить на него свое влияние. Множество родственников Мтезы, а именно вожди, которые выбрали его, пали первыми жертвами его властительной прихоти. Вскоре после его вступления на престол первые европейцы Спик и Грант (сравн. выше, стр. 427) впервые вступили в его столицу Банда (позднее были Рубага и Небулагалла резиденциями Мтезы), которая была довольно регулярно посещаема тогда арабскими купцами, и нашли там лучший прием. Скоро, конечно, начались различные замыслы чужестранных посетителей побороть взаимно друг друга, и наконец произвести продолжительное замешательство в Уганде. Вначале господствовало арабское влияние: уже в 1862 г. Мтеза привык к арабскому костюму вместо туземной мбугу (см. стр. 426), начал читать Коран и допустил то, что часть его народа мало-помалу перешла в ислам. Потом прибыли в страну христианские миссионеры, сначала (в 1877 г.) протестантские, не много спустя потом и католические (1879 г.). Оба вероучения быстро нашли доступ, несмотря на сумасбродную жестокость Мтезы, который то велел казнить множество магометан, то затеял настоящее преследование христиан (1881 и 1883), не склоняясь решительно сам ни к одной из новых религиозных форм.

Мтеза умер в октябре 1884 г. Его сын и наследник Мванга вначале не имел особенного влечения ни к какой религии и ходил, что касается непостоянства и кровожадности, совершенно по стопам своего отца. Христиане и магометане одинаково должны были терпеть от его преследований, и этот раз пал даже европеец, епископ Ханнингтон под ударом его палача (октябрь 1885); когда же наконец Мванга задумал безумную мысль истребить свою лейб-гвардию, образованную из христиан и магометан, разразилось общее восстание, которое принудило его бежать на юг. Этим, конечно, был лишь дан сигнал к новому бедствию. После того как сначала последователи Библии и Корана мирно разделили землю между собою и избрали в короли брата Мванги Кивеву, началась братоубийственная война, которая окончилась победой Ислама; христианские вожди частью были убиты, частью бежали совместно с миссионерами в пограничные земли на юг. Так как король Кивева показал себя недостаточно сговорчивым по отношению к арабам, то он был заменен другим братом Мванги, Каремой, который теперь также открыто перешел в ислам. Мванга между тем в своем месте изгнания Букумби был обращен в христианство французскими миссионерами, которые приняли его гостеприимно; естественно теперь обратилась побежденная христианская партия снова к нему, в сущности единственному законному правителю. При ее помощи ему удалось укрепиться на острове Хасса и, после многих напрасных попыток, разбить, наконец, Карему в окончательной битве. 11-го октября 1889 г. вступил он в свой главный город Менго, тогда как большая часть арабов бежала в Униоро.

Однако ж страна не могла еще прийти в спокойствие. Теперь резко выступил наружу внутри христианских партий сдерживаемый антагонизм между католиками и протестантами, обострившийся от попыток англичан утвердиться прочно в Уганде. Наконец, страна была разделена между последователями различных вероисповеданий таким образом, что протестанты получили четыре шестых, католики и магометане по одной шестой. С 1890 страшно опустошенная и обезлюдевшая Уганда находится совершенно под влиянием Англии (см. стр. 485).

Гораздо менее можно рассказать об истории Униоро, на сколько она не совпадает с историей других государств вахумы. Без сомнения Униоро древнейшее местопребывание вахумы и средоточие их дальнейшего распространения, но оно никаким образом не средоточие культурной жизни государств в озерной области, так как культура первоначально свойственна не вахуме, но издревле оседлым народам банту. В Ваниоро преобладает необузданный дух степных номадов гораздо в большей степени, нежели среди более цивилизованных ваганда; хищнические войска страны – бич прилежащих областей. Это преобладание кочевничества могло быть частью основано на том, что Униоро еще в сравнительно новое время было застигнуто вторичным нашествием с северо-востока; по крайней мере, по мнению Эмин-паши, господствующие теперь вавиту, которые без затруднения слились с родственными племенами вахумы или вахиндой (первоначальное название народа; см. стр. 426), вторгнулись только около 1800 г. Следовательно, краткий ряд властителей, которых мог назвать Спик, заключал в себе только королей из этого нового господствующего племени вавиту; он называет имена Хиавамби, Ниамонго и Камрази. Последний названный король управлял еще в 1860 г. независимо. За ним следовал на троне сын его Кабрега (Каба-регга), стада которого из быков с огромными рогами Эмин-паша определяет цифрою в 15000 голов.

К югу от Униоро и на востоке и юго-востоке озера Альберта-Эдуарда лежат еще два меньшие государства вахумы: Н’коле (Анкоре: главный город Катве) и Мпороро, которые стали известными только в новейшее время. Предание, что вахума (вассамво) вторгнулись сюда с севера и поработили первоначальных жителей, известно и здесь. В Н’коле предшественник Нтали, теперешнего правителя, назывался Мутамбука. Мпороро при короле Рокайе достигло не незначительного могущества, но теперь, при его дочери и наследнице Ниавинги очень отстало и жестоко притесняемо жителями Н’коле.

Восточная Африка представляет в малом виде те же условия, что и огромная пустыня Сахары со своими обращенными к югу культурными государствами, которые стесняют и которыми владеют жители пустыни. Области Вахумы соответствуют царствам Сокоту, Борну и Багхирми; место же Сахары заступает растянутый, безводный восточный угол части света, который своей восточной оконечностью, устрашающим мысом Гвардафуем, выдается далеко в волны Индийского океана. Здесь на севере плавали мимо с древнего времени флоты морских народов; здесь, в стране ладана, возникли рано поселения на пустынном морском берегу, и торговые пути вели от береговых мест далеко во внутрь части света. Самые глубокие и самые продолжительные влияния исходили из Аравии, которая отстоит всего на несколько миль от берега Африки. И все-таки культура не могла в пустынной области пустить глубоких прочных корней: народы остались подвижными и бродячими: «их рука против каждого, а рука каждого против них». Направление их странствований и военных экспедиций указала им природа: на востоке грохотали воды океана, на бедном гаванями морском берегу; на западе болотистая долина Нила обозначила предел движения вперед. Соблазнительное Абиссинское плоскогорие стояло уже перед глазами алчных до добычи номадов, но обетованная цель лежала на юге, в области темнокожей расы. Необозримо простирается равнина к югу, без препятствия для движения номадов и их стад. За первыми ордами, которые тянулись по этому пути, следовали новые, и часто прежние завоеватели сами становились снова жертвою своих вторгающихся после них собратий; основать прочное царство было суждено только одному из этих кочующих народов, вахуме (см. стр. 427), и даже им только потому, что они застали древнюю культуру в озерной области и были защищены от дальнейшего стеснения естественным положением страны.

В настоящее время мы можем отличить в Восточной Африке четыре большие группы хамитских более или менее смешанных с семитами и неграми кочующих народов: данакиль (множественное число от данакали), галла, сомал (множественное число от сомали) и массаи. Ни одна из этих групп, может быть, за исключением данакиль, не представляет однородного целого; каждая из них заключает в себе остатки народов, происхождение которых отчасти не ясно.

История данакилей (адаль) или афаров – самая простая. Запертые в своем древнем месте жительства, в углу между абиссинскою горною страною и восточным берегом Массовы до страны за Баб-эль-Мандебским проливом, они имеют только к югу пространство для свободного распространения. Здесь же заставляли их останавливаться северные племена сомалов. Возможно, что сомалы – смешанный народ и содержат в себе часть данакилей; между тем в настоящее время едва ли можно доказать родственное отношение обоих племен. Во всяком случае данакили, насколько позволяет проследить их история, менее всех хамитов Восточной Африки повлияли на своих соседей.

Совершенно другим образом появляются на сцене галла (также гала) или оромо (орома, орма или ильморма). Неожиданно, со страшною силою появляются они на восточно-африканском поле битвы; далеко распространяют они свои места жительства, и еще теперь образуют, хотя сделавшись частью из преследовавших преследуемыми, большой и сильный народ, хотя и без политического единства.

Об их происхождении много было россказней. Многократно их ошибочно приводили в связь (Карл Риттер и другие) с народом мазимба (см. стр. 421), который как раз в то время исчезает из истории, когда галла упоминаются в первый раз. Роберт Гартман ищет древние пребывания галла по близости снеговых гор Кении и Килиманджаро, в таком случае они должны были бы первоначально переселиться с юга на север. И. Л. Крапф слышал, как уже прежде Джемс Брюс (1730–1794), предание о вожде оромы Чарре, что его прадед Волаб будто бы пришел из Баргамы (по ту сторону великих вод) и предполагает под этими «Великими Водами» или Бар-эль-Абиад (Белый Нил) или его большое африканское Внутреннее озеро, т. е. одно из озер истоков Нила. Если он прав, то переселение галла было, может быть, началом тех других западных, восточных и южных походов хамитских смешанных племен, которыми будем еще мы заниматься при рассмотрении истории внутренней Африки. Иов Людольф (1624–1704), основатель эфиопского языкознания, обозначает 1537 год, как дату нападения галла из страны Бари на Абиссинию. Недавно (1888 г.) напротив Филипп Пауличшке отстаивал мнение, что восточный угол Африки – колыбель галла, и что их места жительства в доисламское время лежали к югу от залива Аденского; собственная склонность к странствованию и развитие племени сомал могло впоследствии изгнать галла из их первоначального отечества к западу и югу. Если мы примем в соображение, что галла, несомненно в своих жилах имеют значительную часть негритянской крови, то это предположение кажется не вполне достаточным, если даже не подлежит сомнению, что негры когда-то сидели гораздо дальше на севере, нежели теперь. Ратцель, наконец (1896 г.), называет галла, «группой народов, центр тяжести которых лежал когда-то гораздо севернее, чем теперь, конечно, даже севернее и, может быть также западнее Абиссинии и их история, взятая в общем, обнаруживает, как свою главную черту – непреодолимое распространение к югу.»

Между тем как часть галла на севере добилась на счет Абиссинии¹¹² в 1526–43 г. при Мохаммеде Гране нового места жительства (сравн. заключительную главу об Абиссинии), вторгнулась вторая волна народа с юга; их форпосты переступили Тану и достигли у Мелинды устья Сабаки. По свидетельству Генри Сольта (1771–1827), они уже в начале XIX-го столетия находились в этой области. В горной стране к югу от озера Рудольфа держались племена хамитского происхождения, которые, может быть, были оттеснены галла в эту пустынную полосу, тем временем, как другие отклонились к югу и бросились на негрские народы Восточной Африки. Галла сами очевидно стеснили многочисленные негрские племена или ограбили их области, как доказывают живущие между ними племена парий негритянского, отчасти впрочем также хамитского происхождения и многие сильно смешанные с неграми отдельные части народа галла. Возможно, что и бушменоподобные народцы также принимают участие в этом смешении народов.

Еще позже, чем галла, появляется в истории народ сомал. Во-всяком случае, мы уверены, что он образовался на восточном углу Африки по-видимому от хамитов, к которым примешался сильный поток арабской крови с арабской культурой. Составную хамитскую часть образовывал, вероятно, народ тир, который часто упоминается в повествованиях сомала. Новый народ, в начале слабый, постепенно укреплялся и подчинился немедленно тому, почти ставшему законом принуждению, которое побуждает жителей бедных полос северной Африки к распространению на юг. При этом расширении области к югу, сомалы, кажется, натолкнулись в береговой стране на негритянские племена, как доказывают некоторые сохранившиеся остатки; так у Вебби Шебели находится народ адоне, который телосложением, языком и образом жизни обнаруживает свое родство с южными неграми Банту.

В северной стране Сомал арабское влияние повело к возникновению прочного политического образования. В начале XVI-гo столетия португальцы при Христофоре да Гама нашли на северном берегу от мыса Гвардафуй до залива Таджурра царство Адаль под магометанскими князьями, из которых один, Имам Ахмед, завоевал в 1500 году Харар¹¹³.

Движение Сомала вперед скоро повело к борьбе с Галла. В Хараре, во всяком случае, кажется, галласское население оттеснило сомалов, что, конечно, также указывает на направление странствования галла с запада на восток повсюду в других местах, в особенности же и именно на юге, где между горной страной и морем съуживается привлекательная пастбищная область, сомалы брали верх и превращали даже гордых победителей негрских племен в охотничью дичь.

Злополучнее, чем галла и сомал, стали для землепашцев-негров далее всего отодвинутые на юг хамиты, главнейшею ветвью которых является пастушеский народ массаи. Очевидно массаи – только одна из тех волн народов, которые налетают сюда, как буря через равнины восточной Африки, бушуя и взаимно поглощая друг друга. Еще до них мы видим хамитские смешанные народы на востоке и юго-востоке озера Виктории, преимущественно ваквази и вататуру, которые были покорены, разгромлены и вынуждены обратиться в бегство в различные стороны (сравн. ниже). Все эти племена, включая сюда и массаи, сильно смешаны с неграми, а именно по-видимому с неграми из областей Нила, что дало повод К. Штульману предложить для них термин «хамито-нилоты». Факт этого смешения дает вместе с тем намек на направление их прежних странствований. Безречное плоскогорие восточной Африки и есть настоящая арена хамито-нилотов, но так как область не бедна препятствиями к движению, то нет недостатка в обломках народов разного рода, а вследствие этого в смешениях. «Невыразимый хаос народов», говорит Штульман, «находится в этой области; он все еще беспрерывно изменяется, вследствие многочисленных войн и кочевнического образа жизни людей».

Мы осведомлены только о движениях самого юного завоевательного народа, массаи (ойгоб или орлойгоб по номенклатуре их собственной и употребительной у ваквази). Так как они также бросают свет на события древнейших времен, и вместе с тем потрясли положение народов восточной Африки таким же страшным образом, как зулу – южной, то заслуживают ближайшего рассмотрения.

Пункт расселения массаи должен был бы лежать к северо-востоку от озера Виктории, в той области, где еще и теперь имеют свое местопребывание другие смешанные народы из нильских негров и хамитов (вакикуйу, бургенеджи, элмоло, сук, науди, камассиа, туркана̀, карамойо̀ и до̀ниоро); оттуда гнала их на юг страсть к войне и странствованию. Если мы представим себе картину Восточной Африки в цельности, то увидим тогда приблизительно три движущихся параллельных потока странствования хамитских номадов с севера на юг: на морском берегу сомал, на западном безречном плоскогории массаи, между ними обоими галла. Жертва вломившихся притеснителей – настоящие негры банту и древнейшие смешанные хамитские народы. Самыми пагубными оказались походы массаи, своеобразная военная организация которых и даже воинское мужество валило с ног всякое сопротивление, которые однако также умели пользоваться ссорами отдельных племен банту и поддерживать то одно племя, то другое, и наконец погубить оба.

До приближения сюда массаи, близко родственный народ, ваквази (вакуази) или, как они сами себя называют, мбаравуи, был уже оседлым у гор Паре, к юго-востоку от Килиманджаро, и теснил прилежащие страны; их все-таки не могла удержать от нападения на страну Вакамба широкая река Тапа. Между тем однако кажется протеснились массаи к западу от Паре и набросились теперь на своих племенных собратий, которые и без того были обессилены и упали духом от различных неудачных военных походов. Ваквази были побеждены и рассеяны. Одна часть нашла убежище у негрских племен и посвятила себя столь ненавидимому при других условиях земледелию; главная же масса устремилась назад к северо-западу до озера Наиваша, пока и там не была побеждена и стеснена массаи. Опять многие пристали к земледельческим народцам горной страны; остаток же спасся в Лейкипиа, к востоку от озера Баринго и к северо-западу от Кении, где наконец нашел безопасность и спокойствие. Эти блуждания крайне поучительны: массаи устремляются с севера на юг и прогоняют своих предшественников от богатой добычи; последние же удаляются назад к древней общей, теперь уже опустевшей колыбели, вероятно, чтобы снова окрепнуть и снова искать пути к югу.

В подобных условиях оказалось хамитское племя вататуру, которое первоначально сидело к северу от озера Эиасси; оно было разбито и рассеяно, так что теперь в различных окраинных областях безречной горной страны влачат убогое существование обломки народа, перешедшие также частью к земледелию.

Войны массаи сопровождались такими потрясениями потому, что их целью были не завоевания новых стран, а угон скота и грабеж. Они вторгались, б. ч. поддерживаемые туземными изменниками, убивая и грабя, вглубь областей земледельцев, чтобы затем быстро исчезнуть и оставить за собой опустошенную страну. Они строили даже планы опустошения береговых полос Узамбары, хотя и не привели их в исполнение. В Узагаре пришли в соприкосновение области с одной стороны опустошенный зулу, с другой – массаи, так что основанная в 1889 г. Виссманном для охраны караванного пути немецкая станция Мпапуа (Мпвапва), препятствует в то же время столкновению народов, столь различных по происхождению, но столь сходных по образу жизни.

Сила и подвижность обитателей степей покоится на обладании стадами быков. До того времени, как бык стал известен в восточной Африке, столь грандиозные народные передвижения, как напр. хамитских племен, были невозможны. Степной кочевник без быков и овец – убогий гуляка, непоседливый охотник, подобный бушменам южной Африки и в весьма незначительной степени опасный для земледельческих соседних народов. В восточной Африке нет недостатка в остатках этих древнейших степных обитателей; в этом роде народ вандороббо (см. стр. 402), живущий вместе с массаи и составляющий нечто в роде касты париев. Пока все племена безводной области были таковы, не было никаких препятствий для распространения темнокожих. Поэтому в восточной Африке мы встречаем то же явление, что и в Сахаре: следы идущего далеко на север распространения негров, затем вторжение сделавшихся сильными степных обитателей, и возникновение широкого пояса смешения народов, причем негры составляют страдающую часть.

Современное состояние снова приближается к более древнему. Появление чумы рогатого скота (особенно с 1891; см. стр. 390) сломило силу наступления кочевников, страшно уменьшило их число и заставило даже многих из них примкнуть к неграм-земледельцам. Если стада массаи не оправятся от этого несчастия, последствием будет новое вторжение негров в оставленные области, но это будут уже не чистые негры: в жилах новых насельников страны будет течь значительная часть хамитской крови. Между тем пренебрегаемые охотничьи племена снова усиливаются и овладевают степями, неудобными для земледелия; уже теперь вандороббо сильнее массаи.

Но восточная Африка – страна, столь же мало предоставленная самой себе в будущем, сколько и в прошлом. Новое время, казалось, наступало, когда по уходе с берегов португальцев, снова появились арабские поселения, и арабские купцы появились внутри страны, разлагая и преобразуя. Но тогда начался дележ Африки между европейскими народами. Германии достался берег средней части восточной Африки и внутренняя область до озер; Англия овладела берегом Момбаса и простерла руку к государствам Вахума. Этим началось новое направление, которое может повести к большим переворотам; негр не противопоставляет ему ничего, кроме своей пассивности и здоровой жизненности. Быть может, он будет, как и в прошлые века, все еще обрабатывать свою старую землю, когда пройдут мимо и эти влияния.

В то время, как в течение многих тысячелетий все новые волны чужой культуры ударялись о берег восточной Африки и обнаруживали свое действие далеко внутри страны, западная Африка находилась в таинственной тьме, и была известна другим народам вряд ли лучше, чем середина этого материка. Ни один парус не появлялся на волнах Атлантического океана, диким прибоем разбивающихся о неприступные берега, ни один корабль не покидал этих берегов, чтобы разведать о других странах и других людях. Западная часть Африки была пассивной стороной этого материка. Только последние столетия коренным образом изменили ее положение.

Между тем как естественно и правильно описывать восточную Африку с ее давнишними отношениями к внешнему миру и ее кочующими пастушескими народами, как нечто целое, подобное отношение к западному побережью уже с первого взгляда оказывается невозможным. Море является здесь исключительно пределом распространения народов, а не средством для сношений их между собой; вследствие этого и береговые страны не могут быть ничем иным, как продолжением внутренних областей; они не образуют обособленного пояса, резко отличающегося по своей культуре от других частей Африки. Тем не менее можно привести некоторые соображения, помогающие представить всю западную Африку в одной цельной картине.

Выше (на стр. 383 или 400) было уже указано на отличительную особенность побережья Верхней Гвинеи (следовательно области, простирающейся от Сенегамбии до Камеруна), именно, что оно представляет собою чисто негрскую страну, которая резко отличается от Судана. Здесь, таким образом, действительно, полоса берега в этнографическом отношении существенно отличается от примыкающих к ней внутренних стран; такой порядок вещей существовал до того времени, когда первые европейцы ступили на берег западной Африки. Если затем, мы замечаем, что далее к югу береговые области имеют некоторую самостоятельность, хотя и в меньшей степени, то становится несомненным, что море должно было быть чем-то большим, чем простое препятствие для распространения населения. Если вспомнить кроме того, как часто берег уже в древние времена был целью переселений народов из внутренних стран, то уже нельзя будет отрицать важного значения Атлантического океана для истории Африки.

В самом деле, ведь море доставляет такие сокровища, которые имеют большую цену в глазах негра. Рыбная ловля, конечно, нигде не была особенно развита; но зато соль, которую приморское население может добывать в изобилии почти без всякого труда, составляет предмет необходимости для негра, который питается преимущественно растительной пищей и поэтому гораздо сильнее чувствует отсутствие соли, чем пастух или охотник. Поэтому мы и видим нередко, что целые племена из глубины страны прорываются к берегу и располагаются там; но в то же время, само устройство берега мешает им окончательно вытеснить или уничтожить первоначальных обитателей.

Именно, здесь некуда отступать, и жители берега вынуждены отчаянно защищаться, когда из внутренних стран напирают на них более сильные племена, но повсюду, где берег богат бухтами, устьями рек и островами, они ищут убежища в чаще береговых болот, на полу-затопленных островах или в иных местах, где можно укрыться; они продолжают таким образом жить рядом с завоевателями, и с течением времени начинают даже оказывать на них свое влияние. И в горных странах часто сохранялось прежнее население, так например в горах страны позади Того, которые неоднократно и позже служили убежищем разбитым племенам. Этим отчасти объясняется то обстоятельство, что несмотря на толчки изнутри, все-таки безусловно сохраняется некоторое этнографическое единство побережья.

Из этого конечно еще не ясно, каким образом первоначально возникло это единство, проявляющееся во многих общих чертах; однако может быть не будет слишком смелым утверждать, что в древние времена береговое население отличалось по отношению к морю большей предприимчивостью. В некоторых местах берега она имела довольно крупные размеры еще в недавнее время. В Камеруне и Габуне кораблестроение стоит на высокой ступени развития и не так еще давно у берега бывали значительные разбойничьи набеги, а на берегу Сьерра-Леоне жители островов Биссагос тягались в морской войне даже с португальцами и опустошили страну далеко вглубь. Гораздо более трудным и пожалуй даже пока неразрешимым является вопрос, имеем ли мы право допускать здесь возможность влияния извне в древние времена.

По своему естественному положению Сенегамбия образует посредствующий член между негрской западной Африкой и Суданом: близость пустыни с ее племенами и легкость сообщения с внутренней страной, посредством рек, связывает ее с Суданом, чисто же негрское коренное население – с негрской западной Африкой (см. стр. 383 и 384). В древние времена влияние торговых предприятий и переселений из Карфагена доходило и до Сенегамбии. Вдоль по берегу на юго-запад до Сьерра-Леоне живут теперь остатки нескольких бедных культурою народов. Главное же племя страны образуют джолофы (волофы), которых мы встречаем при их выступлении на поприще истории, как народ с весьма хорошо организованным политическим строем, находившийся уже в периоде упадка: прежде, места́, заселенные джолофами, простирались по-видимому гораздо дальше вглубь страны, чем в то время, когда их открыли (1446 г.). В 1500 г. Сенегамбия была, по-видимому, довольно крепко объединенным государством под властью Бурба-Джолофа или Великого-Волофа, владения которого обнимали даже горную страну Фута; но вскоре затем это царство распадается на несколько враждующих между собой государств (Кайор, Баол, Уало, Сине и др.), хотя и до настоящего времени еще не вполне угасло воспоминание о существовавшем единстве. Очень вероятно, что падение царства джолофов стоит в связи с начинавшимися тогда походами фульбы (фулахов), т. е. с событиями, происходившими в самом Судане (см. ниже, стр. 507).

Рядом с джолофами надо назвать серер (барбацин португальцев), жителей береговой полосы Зеленого мыса, т. к. они отчасти остались независимы от джолофов и хранят предание о переселении своем в древнее время (в XVI столетии) из глуби материка (из Футы) на берег.

О жизни племен между Гамбией и Шерборо в доисторическое время мы имеем мало сведений. Область эта очень удобна для того, чтобы служить убежищем для разрозненных племен, и с течением времени приютила их целое множество. Следствием этого является поразительная разрозненность и полное отсутствие больших государств; здесь царят напротив постоянные войны между соседними племенами. Бессилию этих мелких народов надо конечно приписать тот факт, что внутренние государства, пользуясь удобным случаем, распространяли свою власть до самого берега; по крайней мере область Казаманзе (Казаманка) в XVI столетии была под властью другого, лежащего далee внутрь государства, которое в свою очередь платило дань царству мандинго (мандинка); и раньше государства западного Судана распространяли уже свое влияние вплоть до берега (см. стр. 501). Из Судана беспрестанно проникают к берегу отдельные племена, теснимые в свою очередь вновь появляющимися завоевателями; они оттесняют прежних обитателей к берегу и затем истребляют их, или покоряют их себе. Таким образом зузу овладели областью у Рио-Гранде, первоначально принадлежавшей племени Багоэ, после того как сами были изгнаны из места своего прежнего обитания племенем мандинго; в 1515 г. в береговую страну около Сьерра-Леоне вторглось племя людоедов кумба (манец) и частью покорило ее, а мандинго придвинулись к морю.

Ту же участь имела область теперешней республики Либерии. Племена, известные над общим названием Кру (Гребо) около 300 лет тому назад, уступая натиску мандинго и фулахов, перекочевывают, по-видимому, изнутри страны к берегам. По другим источникам оказывается, будто бы сами фулахи помогали ими покорять живущих у моря верц. Ничего подобного мы не знаем относительно доисторического времени жителей берега Слоновой кости, но и тут можно догадываться об однородных движениях племен в более древнее время.

На Золотом и Невольничьем берегах, где рано сказалось влияние европейцев, не развилось ни одного большого государства. Зато, в лежащих за ними странах пышно расцвели два могущественных царства, которые диким своеобразием и кровавыми обычаями культа и войн уже давно привлекали внимание европейцев и приводили их в содрогание – это Ашанти и Дагоме. Но и они выросли, собственно говоря, под влиянием европейцев, хотя с первого взгляда и могут показаться вполне первобытными. В своей сущности и развитии эти оба государства представляют много параллельных черт. Прежде всего оба отличаются тем, что не представляют собой береговых государств, но лежат за поясом лесов, защищающим их от всяких нападений со стороны берега. Основанием могущества и Ашанти и Дагоме являются одни и те же условия, и судьба, уничтожившая наконец их самостоятельность, постигла их почти одновременно.

Как государство, Ашанти, впервые появляется в истории лишь в конце XVII столетия. Около 1700 г. в первый раз на Золотом берегу произносится имя нового царства; т. к. с давних пор на этом берегу находилось много европейских колоний, то очень вероятно, что образование царства Ашанти действительно относится к этому времени. Население Ашанти по строению тела, языку и обычаям стоит в тесном родстве с бесчисленными обитателями Золотого берега, из которых самыми могущественными можно назвать племя фанти; однако существует предание, что первоначальное их место жительства находилось к северо-востоку от теперешнего, у города Инта (Ассиента). Поэтому можно предположить, что Ашанти, наравне с позднейшими жителями Золотого берега, предпринимали один из тех походов к морю, о которых уже была речь по поводу других народов, но что при этом часть прежнего основного народа не дошла до берега, а осталась за лесной полосой на первых ступенях горной страны. Этому предположению вполне соответствуют предания племени фанти, а также отношение языков, т. к. наряду с фанти и родственными ему наречиями появилось целое множество небольших самостоятельных языков. Еще до сих пор у ашанти и у береговых народов одинаково сохранилось старое тотемистическое разделение племен.

Еще до возникновения Ашанти во внутренней стране по-видимому существовало государство, главный город которого лежал к югу от теперешней столицы Кумасси; по преданиям ашанти, оно называлось Денкьера. В начале XVIII столетия ашанти, раздраженные слишком большими податями, восстали, и в 1719 г., при короле Осаи Туту (Саи-Тоту) победили князя Денкьеры, хотя последний выкатил на поле битвы пушки, которые он купил у голландцев за невольников. В достоверности этой победы тем менее можно сомневаться, что эти пушки и до сих пор сохранены в Кумасси, и европейцы видели их там. Впрочем истинные причины переворота, отдавшего власть в руки энергичного племени, могли относиться и к другой области, т. е. они могли совпадать с появлением на берегу европейцев; обстоятельство мены князем Денкьеры невольников на голландские пушки в высшей степени знаменательно: Ашанти обязано своим существованием и могуществом торговле невольниками.

Как только на берегу появился большой спрос на невольников, бывшее в наличности количество домашних рабов оказалось недостаточным, и племена, живущие по берегу, были вынуждены доставать этот ценный товар или из внутренних стран, или в схватках с соседними народами. Между тем береговые племена, которые получали богатую прибыль уже от посреднических торговых сношений, были мало склонны к добыванию рабов посредством богатых собственными потерями битв друг с другом, тогда как жители внутренней страны видели именно в постоянных войнах единственное средство к обогащению. В некоторых областях эти войны кончались полным раздроблением и бессилием всех принимавших участие в войне: в других, напротив, они влекли за собой образование прочных государств, которые сильно развили ловлю и продажу рабов и своими непрерывными походами стали возмущать покой и распространять опустошение. На такой почве выросло и Ашанти; вероятно Денкьера было лишь предвестником этого более сильного государства и, своей попыткой добыть невольников из Ашанти, погубило себя.

В тех кровавых бойнях в честь умерших князей, которые были в обычае в Ашанти и Дагоме, очень большая вина, хотя и не непосредственно, лежит на торговле рабами. Обычай человеческих жертв в честь умерших, который можно найти у большей части диких народов Африки, только в отдельных случаях достигает до таких кровавых ужасов, как в Ашанти и Дагоме; тут он стоит в тесной связи с грубым равнодушием к человеческой жизни, которое должно было развиться под влиянием постоянных войн и с колебаниями невольничьей торговли, которые часто делали невозможными выгодный вывоз целой массы пойманных людей. Иногда повышение цены спасало уже осужденные на смерть жертвы; так 1791 г. в Дагоме король, вследствие внезапного большого спроса, решился умертвить только небольшое число военно-пленных, – остальных он отослали на берег для продажи.

После основателя царства Ашанти Осаи Туту, который пал в походе против вождя лежащего у берега Аксим (Эссим), в то время как его племянник Бойтинне основал соседнее государство Двабик, царствовал его брат Осаи Опоку, который, по-видимому, направлял свои походы преимущественно на север; он царствовал до 1741 г. Его преемник доводил свои походы до Дагоме, но потерпел такое чувствительное поражение, что и он сам, и следующие за ним властители обратили свое главное внимание опять на северные пограничные страны или занимались усмирением отпавших государств, плативших им подати; в конце XVIII столетия произошли удачные битвы с суданскими всадниками. Но так как север оказался наконец не в состоянии удовлетворять потребности в невольниках, то естественно, что соплеменники ашанти, живние по берегу и обогатившееся благодаря посреднической торговле рабами, стали опять привлекать к себе внимание своих воинственных родичей; кроме того, своим посредничеством они делали совершенно тщетными попытки ашанти (сделанные в первый раз в 1748 г., а потом еще раз), войти в непосредственные торговые сношения с береговыми европейцами. Энергичный Осаи Квамена, который царствовал в Кумасси с 1800–1824 и прежде всего смирил магометанские северные пограничные страны, повел в 1807 г. свои войска на фанти и потревожил на берегу европейские укрепления; в 1811 и 1816 г. он повторил эти нападения на берег с таким успехом, что англичане согласились платить ему дань; и когда губернатор Сьерра-Леоне Чарльс М’Карти отказался от уплаты дани, то он был 21-го января 1824 года побежден Кваменой, и пал в битве.

Так началась вражда, со временем повлекшая за собой падение ашанти. Преемник Квамены, который опять проник до Золотого берега, потерпел страшное поражение (в 1826 г.) от нового губернатора Ниель Кэмпбелля (ум. 1827 г.), следствием чего было то, что при следующем короле Кваку Дуа (Квако Дуах; 1830–1867 г.) ашанти долго оставались спокойными. Против воли миролюбивого короля в 1863 г. начались новые войны, собственно только против некоторых приморских племен, но в то же время и против англичан, под верховенством которых они находились. Сперва не последовало ничего особенного. Только в 1868 г., когда на престол Ашанти вступил Кофи Карикари (Калькалли) и когда англичане обменялись в 1871–1872 г. с голландцами некоторыми своими владениями (Аксим Секунди, Чама, Эльмина, Аномабо, Аппанг) и вызвали этим на берегу волнения, снова появилось на земле, находившейся под протекторатом англичан, войско ашанти; Золотой берег ашанти считали областью, обязанной платить им дань, и потому, по их мнению, там ничто не могло быть изменено без их согласия. За первым походом последовали долгие переговоры, пока в 1873 г. опять не появились ашантские войска. На этот раз однако англичане порешили положить конец недостойному положению дел. Были привезены европейские полки, командование которыми представлено было тогдашнему полковнику Гарнету Волслей. После трудного перехода через полосу девственных лесов, они совершенно разбили войско короля 31-го января 1874 г., 4-го февраля добрались до Кумасси и сожгли его на следующий день. О дальнейшей судьбе Ашанти (1895 и след.) см. ниже, стр. 469.

Часть берега, образующая угол между Ашанти и Дагоме, современная страна Того, заселена в гористых частях своих очень смешанным населением, сильно терпевшим от походов обоих соседних государств. Но и здесь мало-помалу мирным путем создается некоторое единство тем, что язык и культура племен эвге, родственных дагомейцам, постоянно расширяет свом пределы. Старые языки населения сохранились отчасти только, как «наречия фетишские».

История Дагоме имеет много сходства с историей Ашанти, хотя и начинается ранее; но в то же время она обнаруживает и заслуживающие внимания различия, которые стоят в самой тесной связи с положением страны. Во-первых влияние дагомейцев на береговую область больше, чем влияние ашанти, потому что европейские колонии на Невольничьем берегу были незначительны до самого последнего времени, местами даже не было и намеков на европейское господство, а затем потому, что главный город дагоме – Абоме лежит гораздо ближе к морю, чем Кумасси. С другой стороны, в области течения Нигера, пояс влияния Судана, чем далее мы идем на восток, тем более приближается к берегу, так что восточные соседи дагомейцев иоруба в известном смысле уже могут быть причислены к царствам Судана. Правда, культура дагоме смогла отчасти отстоять свою самостоятельность против этого могучего влияния – но не его политика; действительно, в то время как мы видим ашанти в расцвете своих сил, налагающими дань на пограничные с ними на севере магометанские страны, дагоме долго остается в некоторой зависимости от одного государства с суданской культурой Эйео (Ойо), которое со своей стороны, по-видимому, платило дань государству Нупе на Нигере. В самой стране с течением времени так усилилось влияние ислама, что в 1855 г. был даже задуман плане восстания Магометан.

Также народ Дагоме – фон сохранил предание, что он переселился в теперешние свои места из глубины материка (Нодсиэ). Точно так же как ашанти, он является лишь выдающимся представителем целой группы родственных по языку племен народов эвге (или асигхе), которые живут от Вольта до Иоруба и до Нигера. Настоящим дагомейским наречием говорят и в некоторых местах берега: в Вейда (Вгидах, Фидах; покорена Дагоме в 1727 г.), в старом невольничьем рынке Бадагри и на магометанском острове Лагосе.

Происхождение государства Дагоме обязано без сомнения таким же причинам, как и происхождение Ашанти, но последовало оно уже в начале XVII столетия, в лежащей близ Абоме деревне Даргифф, не оказывая первоначально значительного влияния на положение дел на берегу. Династия, которой надо приписать основание нового государства и которую основал первый властитель Такоодону (Такудуа), в 1625 г. вступивший на престол, царствует до настоящего времени; и с возрастающим числом умерших королей, по-видимому, и человеческие жертвы становились все более кровавыми и частыми. Впрочем (по Ричарду Франсису Бёртону, 1863 г.) король имел нечто вроде помощника, «царя леса», тогда как сам он носил название «царя города».

Военные силы дагомейцев, несмотря на довольно малое количество населения, были всегда значительны и страшны для соседних племен, вследствие непрерывных упражнений в постоянных походах и дикой отваги. Самым удивительным оказывается то, что и женское население составляло в войске сильную и особенно страшную часть: «гвардию амазонок» короля. По максимальной оценке это войско заключало в собе в середине XIX столетия 10000, в 1880 г. около 5000, по самому скромному исчислению (во всяком случае после сражения за Аббеокуту 1851 г.) немногим более 2000 воительниц-женщин. Правда, само собой возникает предположение, что во всем этом учреждении можно видеть остаток матриархального быта, потому что действительно легенды об амазонках европейских и азиатских народов указывают на такого рода условия; однако оно возникло, вероятно, впервые лишь тогда, когда вследствие бесконечных походов до крайности уменьшилось число мужчин, способных носить оружие, тем более, что дагомейские короли обыкновенно выводили за собой на поле битвы все, что только могло двигать своими членами, чтобы кажущимся числом своих воинов наводить ужас на врага. Громадная потеря людей привела наконец к тому, что из самого народа дагоме уцелели только ничтожные остатки, его место заняли потомки рабов из всех возможных соседних племен.

Долгое время положение дел в Дагоме привлекало к себе внимание европейцев лишь в незначительной степени, до тех пор пока в 1723–24 гг. и затем вторично 1727–28 гг. король Гуаджа Трудо не появился на берегу, и, победив правителей Попо и Вейда, не сделал их своими вассалами. При этом были разорены многие европейские фактории и многие европейцы уведены в плен в новую (позднее однако опять перемененную на Абоме) столицу Аллада, но потом они были отпущены на свободу за единственным исключением английского губернатора Вейды, который должен был заплатить за вражду к Дагоме своей жизнью. После покорения берега невольничья торговля стала процветать еще более, чем прежде: Вейда и соседние гавани обратились в самые главные пункты вывоза черного товара, и теперь еще название Невольничьего берега напоминает об этом позорном времени. Попытка береговых племен опять отвоевать себе Вейду потерпела полную неудачу (1763 г.).

Цари, следовавшие за Гуаджа Трудо 1708–1730 гг., не могли сравняться с ним по воинственному духу, и кроме того, т. к. берег был теперь уже в положении данника Дагоме, то они стали направлять свои походы против менее известных племен внутренних стран. Область, лежащая между Ашанти и Дагоме (Того) была разорена; в первой половине XIX столетия даже само Ашанти было обязано, по-видимому, платить дань. В другую сторону военные походы достигали до Бенина, хотя об этом дошли до нас только не достаточно достоверные сведения, т. к. эти походы не затрагивали европейских интересов; только когда Аббеокута завязал дружеские отношения с Англией, стали много говорить о появлении дагомейского короля Гецо (Гхесо) перед этим городом и о позорном поражении, которое он потерпел при этом (1855 г.).

Постепенное прекращение у моря торговли рабами, конечно, должно было сильно повлиять на Дагоме, это основанное на добывании рабов государство. Если тем не менее походы не прекращались, то это отчасти имело свое основание в том, что все еще был возможен некоторый сбыт рабов на север в магометанские государства, но главным образом в кровавых человеческих жертвах, которые происходили в известные времена года и которым почти всегда непременно предшествовал поход в соседние области. О крупных завоеваниях более не думали. Таково было положение Дагоме в последние годы жизни Гецо (ум. 1858 г.) и при его приемниках: Бахадунге, Гелеле и Беханцине, пока полковник Альфред Амедей Доддс по поручению Франции в 1892 г. не покорил страну, и 17-го ноября не положил конца кровавому великолепию древнего царского рода.

Если Ашанти и Дагоме можно считать передовыми бойцами негрской расы против суданского влияния, то Иорубу можно отметить, как страну, где до самого берега сильнее всего заметны культура, религия и торговля Судана. Но здесь сказывается именно лишь культура, а не политическое влияние светлокожих народов Судана. Правда, северная часть страны попала в руки народа фульбе (фулахов) но вся остальная страна, состоящая из множества цветущих городов-государств, успешно противостояла нападениям как с севера, так и с запада, из Дагоме. На севере находится государство Ибадан, представляющее собой бастион против Фульбе. На юге процветает основанное между 1820–25 гг. конституционное княжество Аббеокута, служившее первоначально убежищем, которое быстро заселилось. Уже в 1851 г., как мы только что видели, оно было так сильно, что смогло даже отбить нападения Дагоме; в 1857 и 1863 г. повторилось то же зрелище. В Иорубе можно насчитать уже очень много исповедников ислама, тогда как христианство могло только с большим трудом преодолеть последствия происходившего в 1867 г. гонения.

Древности из Бенина

Объяснение изображенных древностей

1) Бронзовая крылатая голова негра, собственность профессора доктора Ганса Мейера в Лейпциге; ⅛ действительной величины.

2) Бронзовая пантера: собственность частного лица в Англии; ⅐ действительной величины.

Две подобные пантеры находятся во владении императора Вильгельма II. Узор пятен сделан исключительно при помощи штамп.

3 и 4) Два слоновых клыка, покрытые искусной резьбой; в музее Народоведения в Лейпциге.

5) Бронзовая доска, собственность профессора доктора Ганса Мейера в Лейпциге; 1/4 действительной величины.

Когда в 1897 г. англичане взяли Бенин, столицу одноименного с ним государства западной Африки, ограниченного с востока Нигером, они добыли замечательные древние слоновые клыки, покрытые разными узорами, и произведения из бронзы, которые скоро, благодаря превосходной отливке, привлекли к себе общее внимание. Самое интересное из этой добычи – бронзовые доски 30–70 см. длины, покрытые множеством фигур, очень рельефно вылитых одной только отливкой à cire perdu (по потерянной восковой модели); только на одежде и на поверхности заднего фона были выведены узоры посредством чеканки, напилков, молотков и штамп. Техника, обнаруженная здесь, близка к совершенству: внешняя поверхность чиста и металл употреблен экономно, так как даже тонкие, высоко выступающие части – внутри полы. На доске, изображенной на фигуре 5, представлен предводитель со своими двумя воинами: это настоящие негрские лица, с широкими носами, толстыми губами и большими глазами; особенно бросаются в глаза шлемообразный головной убор с зубцами и остриями (ср. прежде всего с фиг. 1) и покрывающие подбородок жемчужные бусы. Во всяком случае здесь перед нами туземные изделия западно-африканских негров из стран, лежащих внутри материка, за Гвинейским берегом. Время лучших вещей, судя по одежде и оружию изображенных на них западных европейцев, может быть точно определено: эти бронзы относятся к 16-у или 17-у столетиям. Это доказывают также и другие изображенные вещи. Разные рисунки на слоновых клыках покрыты большей частью теми же изображениями, что и бронзы, только здесь чаще встречаются мифологические предметы и звери. Причина меньшего совершенства их исполнения заключается, вероятно, в трудностях обработки самого материала.

(Частью по отчету о докладе Ф. ф. Люшана, помещенному в Verhandlungen der Berliner Anthropologischen Gesellschaft, 9 марта 1898.)

Некоторую параллель к Ашанти и Дагоме образует напротив того царство Бенин, которое долго было совершенно недоступно для европейцев. Только когда в 1897 г. англичане взяли приступом его главный город, удалось в первый и последний раз взглянуть на кровавые обычаи его культа, и в то же время приобрести множество изделий из бронзы и из точеной слоновой кости, являющихся в высшей степени важными памятниками для изучения искусства негров и истории страны (см. приложенную таблицу «Древности из Бенина»). Эти изделия представляют собой произведения настоящего западно-африканского искусства, почти не тронутого чужим влиянием, на высшей точке его развития. Одежда европейцев, изображенных на них в большом числе, свидетельствует, что эти вещи были сделаны в XVI или XVII столетии – во всяком случае вряд ли ранее 1550 г.; значит около этого времени царство Бенин находилось уже в полном расцвете и было в сношениях с португальцами. Достигла ли техника отлива бронзы такой значительной высоты благодаря влиянию европейцев, остается сомнительным; во всяком случае бенинские бронзы свидетельствуют о способностях западных африканцев к искусству, которые представляют полную противоположность неспособности южных и восточных африканцев. Эта черта конечно имеет и большое историческое значение.

Дельта Нигера со своими бесчисленными рукавами, окаймляющими болотистые острова, образует опять типичное убежище разбитых и рассеянных племен, богатое остатками народов, языки и обычаи которых при более точном исследовании могли бы, конечно, сообщить нам много очень любопытных сведений о старых временах западной Африки. Само их существование показывает уже, что должны были происходить сильные передвижения народов, и что их соседи на восток и на запад от Дельты, т. е. народ бенина и племена ибо являются на берегу новыми пришельцами. Эсики в старом Калабаре еще помнят свое переселение из области, лежащей между рекой Кросс и Ибо около Нигера.

Страна около Биафрского залива не имеет большого исторического значения. Царство Биафра, которое на старых картах занимает такое широкое пространство, лежало внутри материка и принадлежало, по всем вероятиям, к государствам Судана; может быть это был предшественник теперешнего Адамауа. Прибережные племена представляют собой в последнее время раздробленное и испорченное благодаря торговле население. Напор племен изнутри страны к берегу замечается также и здесь, он существовал вероятно с давних времен. Так племя дуалла (дуала) в Камеруне, которое легко можно принять за давнишних приморских обитателей, вследствие высоко развитого у него кораблестроительного искусства, сохраняет неясные предания о том, что оно жило прежде в верхнем Лунгаси в области Цангахе. Это племя, за семь поколений до настоящего времени, разделилось на 2 половины и, ко времени вступления Германии во владение ими (1884 г.), главами их были торговые «короли» «Белль» (собственно Ндумбе)¹¹⁴ и Аква (Аккуа, собственно Нгандо). Впрочем дуалла говорят на одном из наречий банту, которым говорят вообще в полосе от Камеруна на юг до Готтентоттской страны.

Племена, живущие по берегу от Батанги и Габула до Лоанго, были раздроблены и не имели большого значения, как в то время, когда они познакомились с европейцами, так и после того. Разнообразие языков именно в области Огове указывает на давнишние войны и переселения; замечательна также их ловкость в морском деле, которая конечно больше выразилась в морских разбоях, чем в торговых предприятиях. В группу габунских народов, и без того мало объединенных, недавно проник новый член, вносящий еще бо́льшую рознь, это замечательный людоедский народ фан (фанг, пахуин или мпонгве, см. ниже, стр. 456). И это племя видимо было охвачено стремлением достигнуть берега, также как и племя батеке на верхнем Огове и апфуру (афуру) на Алима, правом притоке Конго.

Население стран, находящихся около устья Конго, не представляет такой запутанности в этнографическом отношении, как население, живущее севернее. Непосредственно у устья реки живут на севере муссеронго (муссоронго), на юге муссиконго (мушиконго); негры Лоанго и Анголы, по-видимому, только под влиянием европейцев и вследствие образования государств сплотились в цельные народы. С точки зрения одного только языка, все эти жители берега, включая мпонгве у Габуна, образуют особую группу баиту; с точки зрения строения тела, они производят впечатление расы, очень смешанной и связанной только языком.

Банца Ловангири, столица прежнего царства Лованго, в 1670 году

(В верхней части города находится царский двор с гаремом, залой для аудиенций, башней публичного глашатая, рядом – большая рыночная площадь. На переднем плане слева – фетишистская церковь-скиния, направо – ведут преступника)

На берегу Лоанго первоначально существовало множество небольших государств, пока, наконец, один государь, происходивший из племени церри, в Каконго не подчинил себе большей части этих государств, и не сделал Лоанго своей резиденцией, имевшей, насколько можно судить, 15000 жителей (см. приложенную таблицу «Банза Ловангири, столица прежнего королевства Лоанго»). Некоторую самостоятельность сохранили за собой на юге Каконго (Малимба) и Ньгойо (Кабинда); да и остальные части страны (Энинго, Юмба) находились в довольно слабой зависимости от своего повелителя. Таким образом власть государей была очень различна, смотря по тому, какой авторитет они умели придать себе, и о правильно организованном государстве может здесь идти речь лишь в виде исключения. Временно (в конце XVI-ro столетия во всяком случае до 1648 г., т. е. до прибытия португальцев) Лоанго была, надо думать, составной частью Конго, хотя об этих старых отношениях нельзя найти ничего более определенного. Влияние португальцев и христианства сказалось довольно поздно; около середины XVlI-гo столетия король Лоанго был, правда, обращен в христианство одним ревностным миссионером, но так как и король, и миссионер скоро после этого умерли, то событие это не имело никаких последствий. Только в 1766 г. опять появились миссионеры, на этот раз французы, и основались именно в Каконго.

Царство Лоанго должно было между тем отступить на задний план перед мощно расцветшим царством Конго. В течение некоторого времени казалось, что Конго должно было стать христианским государством и точкой, из которой христианство и европейская культура должны были не просто покорить, а действительно присоединить к себе темную часть света! Конечно, очень скоро оказалось, что быстро поднявшийся посев не мог принести плодов и был снова заглушен и уничтожен туземными сорными травами.

Когда в 1484 г. Диего Кан с Мартином Бехаимом стояли на якоре в устьях Конго, они нашли страну к югу от реки, далеко по направлению к Анголе, под владычеством одного государя Мани-Конго, столицей которого была Амбассе, лежащая внутри береговой страны. От португальцев не ускользнуло то, что они сразу могли бы распространить свое влияние на большое пространство, если бы им удалось привлечь этого властителя на свою сторону и если бы удалось, насколько это возможно, обратить его в христианство. Они захватили с собой в Лиссабон несколько жителей Конго и в 1490 г. отправили в Амбассе формальное посольство, которое получило там разрешение построить христианскую церковь. Но то обстоятельство, что посольство скоро вызвало еще более блестящие последствия и повело к полному обращению в христианство короля и его народа, имело свои особенные основания.

Одно основание заключалось во внутреннем политическом строе государства Конго. Это не было вполне объединенное государство; кроме ядра страны, от которого к нему перешло название, существовали провинции, которые, сообразно с чисто негрскими нравами, находились под властью собственных полу-зависимых князей. Каждое проявление слабости со стороны верховного короля приводило к тому, что провинции достигали большей независимости, иногда даже и совсем отпадали и лишь военной силой можно было присоединить их вновь. Значительнейшей провинцией в этом роде была Сонго (Сонхо) – область, непосредственно примыкающая к устью Конго с юга, глава которой называл себя после знакомства с португальцами «графом», а затем «великим князем». Граф Сонго всегда был ненадежным вассалом; действительно, когда могущество Конго начало склоняться к упадку, то в 1631 г. «графу» удалось покорить Каконго и Ньгойо, после чего он почувствовал себя достаточно сильным, чтоб объявить Конго о своем отказе от ленной зависимости, тем более, что его король сделал попытку отдать Сонго португальцам в награду за оказанные ими услуги; и король Конго дважды был совершенно разбит (1636 и 1641 г., см. ниже). Следовательно и в то время, когда португальцы начинали дело обращения в христианство, между Конго и Сонго существовало некоторое соревнование, поэтому более слабый из князей, князь Сонго, уже в 1491 г. перешел в христианство, желая этим по возможности привлечь на свою сторону новых пришельцев, казавшихся ему опасными.

Как раз тогда, когда португальцы утверждали первый камень своей церкви в Амбассе, начались те могучие движения народов, предисловием к которым можно считать нападение на Конго племени мундеквете (см. стр.421). По сообшениям португальцев, мундеквете жили далеко в глубине страны у больших озер, и «возмутились» против Конго; это известие позволяет заключать о невероятно большом протяжении царства Конго. На самом деле в «восстании» мундеквете надо видеть одно из обыкновенных движений населения, устремленных к берегу; это движение, со своей стороны, могло быть вызвано началом тех движений, которые скоро затем должны были потрясти различные области Африки совсем уже иначе, чем поход мундеквете. Во всяком случае неожиданный наплыв такого количества врагов привел короля Конго в сильное затруднение. Его взоры невольно должны были обратиться на португальцев, которые своими крестами, четками и колоколами, своими увещаниями и проповедями, казалось, возвещали новые победоносные силы и обещали, может быть, в случае крайности и более действительную помощь; наряду с этим и переход в христианство властителя Сонго произвел свое действие: король, со всем своим двором, принял крещение и был назван Дон Иоанн да Сильва; бесчисленное множество его подданных поспешило последовать примеру своего господина. Когда наконец войско, окропленное святой водой и осененное хоругвями, в горячей битве победило и рассеяло мундекветов, то победа христианства была полная. Возникло множество церквей, священники и монахи нашли широкое поле для своей деятельности, и в 1534 г. для новообращенной страны мог быть поставлен епископ. Само Конго сделалось тогда могущественней, чем когда-либо, его влияние должно было проникать далеко вглубь страны; так, известно, что португальцы были в состоянии под защитой короля проникнуть вплоть до озер.

Это положение было внезапно прервано нападением еще более страшных врагов (см. стр. 421–452) джагга. В 1542 году воинственное племя людоедов впервые появилось на границах государства Конго, распространяя перед собой панический страх. На этот раз крест и святая вода оказались бессильными. Войско Конго было разбито на голову, столица, носившая со времени обращения в христианство название Сан Сальвадор, взята приступом и сожжена до тла со своим собором и всеми церквами; вместе с старой культурой страны Конго была почти что уничтожена также и искусственно привитая на ней европейская цивилизация. Король Дон Альваро I, столица которого превратилась уже в подобие лиссабонского двора, бросил ее на произвол судьбы и бежал на один из островов Конго, где провел несколько бедственных годов. Необходимы были крайние усилия его народа, чтоб с деятельной помощью португальских войск после четырехлетней борьбы прогнать джаггов за пределы Конго (1546). Страна опять ожила и отношения к Португалии стали еще сердечнее, чем прежде.

Так же, как народ джагга обеспокоил Конго. – народ анциг (анцико, анциквосы) со своими обтянутыми кожей ящериц маленькими луками встревожил Лоанго; оба народа, однако, были, кажется, различного происхождения. Народ джагга долгое время был ужасом для всех стран у устья Конго. Ангола была опустошена, сам город Лоанго впродолжении семи лет оставался во владении джагга. Между 1590 и 1600 целью их хищнических набегов была Бенгуэлла; Баттель (см. стр. 423), который посещал в это время их лагерь, определял их силы в 16000 воинов. Под конец они отказались от походов и водворились в области Кассандже, вблизи верхнего Куанго, где и сохранились их остатки до настоящего времени.

В королевстве Конго должно было скоро сказаться, какой шаткой была вся насажденная там культура, и как поверхностно было там влияние христианства. В 1636 г. началась упоминавшаяся выше (стр. 446) неудачная борьба с Сонго, которая значительно ослабила это царство. Отношение к португальцам становилось все хуже, конечно, не без вины и с их стороны: миссионерское дело, которому содействовали еще в 1644 г. Урбанъ VIII и в 1647 г. Иннокентий X, остановилось. Поэтому было лишь внешним выражением развившейся внутри болезни, когда наконец король Антонио I объявил о своем отпадении от христианства, духовенство очистило страну и епископская резиденция была перенесена в основанный после 1574 г. Сан Паоло де Лоанда. Правда, португальские войска победоносно вступили в Конго; но все-таки с тех пор это государство было вполне предоставлено самому себе. Новые войны с Сонго (1667) и Бамба (Памба), которая в 1687 г. точно также отпала, наконец окончательно сломили его силу.

Центр тяжести португальской власти перешел после того в Анголу, которая была первоначально провинцией Конго, известной под названием Донго (или Амбонде), со столицей Мапунго; благодаря покровительству португальцев, эта страна достигла значительной силы, и после восстания 1578 г. стала отчасти зависимой от Португалии. Напротив того могущество Конго быстро угасало. Попытка опять призвать миссионеров, сделанная в 1781 г., не удалась из-за случайных причин; только в 1882 г. миссия снова вступила в страну и нашла около 2000 приверженцев, между которыми был король Дон Педро V. Но все-таки некогда такой могущественный властитель царства Конго в продолжении всего XIX-го столетия остается бессильным главой ничтожного теперь местечка Сан-Сальвадор. Со временем совершенно исчезло христианство и в Сонго, где, казалось, оно пустило такие крепкие корни.

Ангола лишь постепенно переходила в полную зависимость от португальцев. За восстанием 1578 (или 1580) г., стоившим жизни многим португальцам и остановленным лишь отпором только что основанного укрепленного города Лоанда, последовали многие небольшие сражения, которые выигрывали большей частью белые. Продолжительнее всего были войны с королевой Гинга Банди, которая хотя и позволила крестить себя в 1621 г., после отравления правившего до нее брата, но затем впродолжении 30-ти лет враждовала с португальцами и голландцами; в конце концов Португалия все-таки надолго упрочила за собой главенство 1648 г. (см. стр. 466).

По ту сторону южной пограничной реки португальских владений, Кунене, мы находим область овамбо и хереро, двух похожих на каффров народов, которые по их собственным преданиям, переселились в свою теперешнюю степную страну с северо-востока. О борьбе пастушеских хереро с напирающими с севера готтентотами см. стр. 407.

Таинственная внутренность Африки, коренная страна черной расы, только недавно была исследована с востока и запада и основательно выяснена в главных своих чертах. Новые народы, новые своеобразные положения открылись перед нами, и если еще существуют на карте некоторые остатки «большого белого пятна» и ждут своего заполнения, то все-таки настоящее положение стало в общем ясным. Совсем иначе обстоит дело, если мы спросим об истории племен внутренней Африки. Ни одно замечание культурных свидетелей не дает нам определенных точек опоры для восстановления прошлого, что при изучении истории восточной и западной Африки все-таки было возможным; то, что рассказывают о своем прошлом сами народы, ничтожно. Нам с трудом приходится вычитывать скудные факты из быта и культурного достояния, подобно геологу, который старается угадать строение земной коры, наблюдая наслоения горных пород.

Только когда собранный материал этнологических исследований будет обширнее, а главное, когда он будет обработан в научной форме, только тогда и обогатится история внутренней Африки и будет иметь более удовлетворительное содержание, чем в настоящее время.

Все, что здесь соединено под именем внутренней Африки, не представляет одной цельной области. Связующий элемент представляет собой чисто отрицательное качество: отдаленность от поясов соприкосновения с чужой культурой. Конечно, если бы кто-нибудь предположил, что внутренняя Африка вообще не подвергалась никаким внешним влияниям, то он впал бы в роковую ошибку. Некоторые предметы, введенные там в употребление только в недавнее время, распространились по этой стране во всю ее ширину, напр. полезные американские растения, кукуруза, маниок и табак, или занесенная с востока конопля; успехи в культуре, в роде уменья обрабатывать железо, шли тем же путем: тоже и некоторые другие производства, которые, казалось бы, развились во внутренней стране самостоятельно, может быть залетели, как семена в сердце этой части света из отдаленных стран.

Историю внутренней Африки нельзя рассматривать с одной общей точки зрения. Внутренняя Африка естественно делится на следующие части: пояс сравнительно больших государств на верхнем Замбези и по южным притокам Конго, далее бассейн самого Конго и наконец область верхнего Нила и его западных притоков. Средняя из этих трех главных частей была исследована позднее всех и представляет менее исторически достоверного; южная богаче определенными преданиями, а северная появляется уже в относительно очень древние времена, хотя и в очень неопределенных очертаниях, на горизонте географических знаний Европы.

Области, расположенные по Замбези, представляют в некотором отношении полную аналогию с явлениями, с которыми мы познакомились при изучении истории восточной Африки (стр. 412). В восточной Африке самая высокая и своеобразная культура развивается не у берега, слишком подверженного чужим влияниям, но глубже, внутри страны, там, где туземцы были в состоянии присоединять к своим собственным знаниям и искусствам доходившие до них успехи культуры. Напротив, страна между берегом и большими государствами внутренних стран наводняется воинственными пастушескими народами; а каким образом из оседлых племен и кочующих завоевателей могут образовываться смешанные народы, с повышенной способностью к образованию государств, видно из примера Вахумы (стр. 426). Сходство отношений, существующих в восточной Африке, с отношениями по долине Замбези поразительное; только как раз в этом месте культурные влияния простираются внутрь страны дальше, чем где-либо в другом месте. Это отчасти зависит от географических особенностей страны, которая не представляет таких больших препятствий для сношений, как средняя часть восточной Африки с ее степями и озерами. Но еще важнее близость к богатой золотом стране Мономотапа, которая в течение долгого времени испытывала культурные влияния и проводила их далее вглубь страны. Склонность к образованию больших государств имеет конечно свою причину в этом примере, находившемся перед глазами, и лежащие севернее государства, как Лунда, даже Конго может быть подражают этому образцу, зная его, по крайней мере, через посредство своих соседей. В настоящее время государства, лежащие внутри страны, точно также как и государства восточной Африки, отделены от берега полосой земли, завоеванной пастушескими племенами. И наконец в царстве Марутзе-Мамбунда мы видим прямое соответствие положению государств Вахума: и здесь народ завоевателей стоял одно время во главе царства.

Главный народ этой области Марутзе (баротзе, луино) многими чертами доказывает свое тесное родство с народами, образующими государства южной части бассейна Конго и прилежащего к нему западного берега. Центр государства заселяют баротзе, живущие вдоль обоих берегов Замбези; этот народ после сравнительно недолгого подчинения племени макололо (см. ниже) опять занял первенствующее положение во главе прочих обитателей царства (по Эмилю Холуб: 18 больших племен и 83 разветвления). Марутзе смотрят на мелкие племена, как на рабов. Однако и марутзе даже в 70-х и 80-х годах, когда их посетили Хулуб и Зелоус, находились под совершенно деспотическим управлением. Но это не всегда было так: существование малого и большого совета свидетельствует о давнишнем существовании и здесь тех чисто африканских учреждений, которые слабы против сильного правителя и напротив быстро берут верх над слабым.

Очень разнообразное развитие культуры отдельных племен заставляет подозревать, что государство не всегда имело такой же объем, как в настоящее время. Государства южной внутренней Африки еще в большей степени, чем другие царства темной части света, носят на себе ту особенность, что они не ограничены резкими линиями, но окружены только пограничными полосами. Сила государства постепенно ослабевает от середины к краям. Если племена, живущие ближе всех других к господствующему народу, не что иное, как рабы, то более удаленные лишь платят дань, и все время стремятся, как только иго немного ослабеет, сбросить его. Поэтому нельзя твердо установить, как велик был круг влияния старого царства марутзе, до того времени, как макололо покорили их.

Макололо принадлежат к западной группе каффрского народа – (восточным) бечуанам, остатки которых известны теперь под общим названием «базуто». До 1820 г. они жили в восточной части теперешней Оранжевой республики. В это время появился Мозеликатзе (Умзеликази) со своими матабеле; это событие, а также и поражение, понесенное в 1823 г. на стороне Мантати (ветви батлокуа, принадлежащих к северо-восточным бечуанам) от гриквы под начальством Андриеса Ватербур при Литхаку (Латакоо), принудили макололо в 1824, покинуть свои прежние места и перебраться к северу (стр. 420). Этому движению прежде всего оказали противодействие, хотя и без результата, бангвакетзе (главное селение их Макабе); тогда макололо воспользовались удобным случаем, чтобы вмешаться в междоусобицы баквена (главное их селение Литубаруба, теперь Молепололе), одного из могущественнейших племен бечуанов, и поставить во главе их Зечеле (Сешеле), сына одного вождя, убитого его подданными.

Вождем макололо был тогда Себитуане (Себитоане), один из сильнейших и симпатичнейших властителей, о которых повествует нам история Африки. По словам Ливингстона, он всегда сам водил в битву своих людей, в противоположность Мозеликатзе, Дингаану и др. Помощь Сечеле доставила возможность макололо поселиться вблизи баквена. Только недобросовестное нападение буров принесло им тяжелые потери и принудило их податься еще дальше на север. Походы Себитуане на севере Бечуанской страны – настоящая Одиссея; они богаты битвами, лишениями и внезапными переменами счастья. Преследуемый стремящимся далее матабеле, он повернул к западу и достиг до области Хереро, затем обратился опять на восток и дошел до Замбези. Несмотря на угрожающую ему измену острова Батока, он благополучно перебрался через реку и вблизи водопадов Виктории победил своих врагов; бесчисленная добыча дала его народу возможность опять обратиться в этой стране, изобилующей травой, к привычной пастушеской жизни. После того, как матабеле еще раз перешли Замбези, хотя и без продолжительного успеха, Себитуане удалось покорить на западе страну Марутзе. Когда войско его смертельного врага Моселикатзе, завлеченное на один из островов Замбези, было измучено голодом и избито, и когда его вторичная попытка переправиться через реку вообще не удалась, потому что Марутзе сообща с макололо заняли берега, тогда наконец Себитуане смог обратиться к укреплению и расширению своего царства, управлявшегося из столиц Сешеке на Замбези и Линианти на Тобе (теперь это северо-восточный угол немецкой южной Африки). Тем не менее его собственный народ все более и более исчезал. Уже и без того макололо давно не были чистым племенем, без примесей, т. к. в непрерывных войнах их число постоянно уменьшалось и по чисто африканскому обычаю было пополняемо только детьми покоренных племен. Малярия отняла большую часть мужчин и сильно уменьшила плодовитость женщин. Но они оставили замечательное и поучительное наследие: их язык (Сесуто), который сделался в царстве Варутзе общим средством для сношений.

Себитуане умер в 1851 г. За ним следовала его дочь Мамочисане и его сын Секелету (приблизительно до 1856 г., см. стр. 420). После того как вымерло племя макололо, народу марутзе, возле которого и народ мамбунда сумел приобрести значение, удалось опять стать во главе царства. Вместе с этим властью завладела новая туземная семья, гордившаяся каждой каплей благородной крови макололо, которая текла в их жилах, хотя началась она с Лечулатебе, победителя последних макололо, имевшего первоначально столицей Лезотзилебе, к востоку от озера Нгами. Среди этих чистокровных князей марутзе, Сепопо, который перенес свою столицу из страны баротзе к югу в область Мазупиа, обесславил себя своей жестокостью. Ему удалось забрать себе власть в царстве мамбунда, в котором правила находившаяся с ним в родстве династия, хотя после смерти последней королевы это царство должно было принадлежать его дочери; таким образом установилось полное единство царства Марутзе-Мамбунда. В 1876 г. он был умерщвлен и оставил после себя царство в полном беспорядке.

Его преемник Н’Вана-Вена уничтожил последние остатки самостоятельности, которые еще сохраняло царство мамбунда, тем, что заставил королеву отказаться от трона за себя и за своих потомков, но сам он, благодаря тому, что не сумел сохранить в тайне задуманного им убийства сильнейших вождей, продержался не долго. На его место, разумеется против его воли, был выбран в короли Лебоше (Луаника, Леваника); борьба Н’Вана-Вена окончилась низложением и смертью последнего. Позднее (1882) Лебоше, который сперва не понравился миролюбием своему развращенному войнами и возмущениями народу, начал войну на северо-востоке против машукулумбе (машикулумбве) у которого он отнял 40000 голов рогатого скота, не достигнув однако при этом действительного покорения этого народа. В 1884 г. опять поднялось восстание, которое принудило короля и его более энергичную сестру и соправительницу бежать, и на время возвело на престол Вага-Фуна; возвратясь в 1886 г., Лебоше запятнал свою победу неблагодарностью и жестокостью, но с тех пор держался на престоле, несмотря на близкое соседство англичан, португальцев и бельпйцев.

Если и теперь культура верхнего бассейна Замбези теснится в царстве марутзе, то в своих действиях она все-таки простирается дальше; в этом отношении заслуживает особенного внимания разведение хлопка у народов гангуэлла и лухазе (лушасе) в стране, лежащей от Бенгуэллы дальше в глубь материка. У этих народов не образовалось больших государств, но у них существуют союзы племен с довольно значительной силой.

К северо-западу от царства Марутзе лежит отделенное от него независимыми областями второе большое государство внутренней Африки – царство Лунда, известное более, как царство Муаты Ямво. Здесь тоже не может быть речи о постоянных точных границах (см. выше, стр. 449). Центральные части царства расположены по верхнему течению Кассаи и других текущих на север параллельно с ними притоков: на западе влияние короля распространяется почти до Куато, на юге до водораздела между Конго и Замбези; на севере и востоке пограничная линия колебалась даже после того недавнего времени, когда мы точнее познакомились с царством Лунда. Господствующим народом являются калунда, чисто негрское племя, говорящее на языке банту; в культурном отношении они стоят безусловно ниже народов царства Марутзе Мамбунда; особенно замечательно, что там не выделывается ни материй из пальмовых волокон, как в собственном бассейне Конго, ни хлопчато-бумажных тканей, как в области Замбези, и кузнечное ремесло тоже не особенно развито. Население старательно занимается земледелием, тогда как скотоводство стоит на заднем плане.

Для истории страны очень большое значение имеют государственные учреждения. В Лунде, во главе государства, мы также находим короля, которого называют здесь Муата Ямво, с неограниченной властью, окруженного советом, который имеет большее или меньшее влияние, смотря по характеру короля. Страна распадается на множество мелких областей, которые распределены между отдельными властителями, как бы феодалами, и управляются ими. Во внутреннем управлении своими участками они почти совершенно самостоятельны, пока настроение их властителя не дает повода к вмешательствам, но они обязаны платить дань и доставлять войско. Разумеется, большинство этих мелких областей не разграничены произвольно, но возникли исторически, и поэтому способны вести самостоятельную жизнь, так что, как и в царстве Марутзе, отдаленные части страны держатся в связи с целым только силою каждого властелина, а могущество царств постоянно колеблется.

Замечательным учреждением, указывающим на давние преобразования государственной жизни, является добавочная королева Лукокеша. Эта правительница вовсе не жена короля, а принадлежит к королевскому дому и имеет свой особенный собственный штат, свои особые доходы и ей принадлежит решение при выборе Муаты Ямво. Она имеет право выходить замуж, но мужья ее официально называются «женами» и в общем не имеют значения. Таким образом в царстве Лундо существуют две главы правления, не враждуя и не исключая друг друга.

Такие отношения всегда являются следствием исторического развития. Здесь мы вероятно имеем дело с остатком матриархальной власти, возникновение и основные черты которой мы можем проследить в других странах. Когда в первобытной орде постепенно вырабатывается семья, как группа членов, тесно связанных кровными узами, тогда мать является для нее естественным центром, тогда как муж, первоначально только прибавка к этой новой группе, лишь постепенно достигает и в семье того же положения, которое он занимал в орде. Но это не всегда удается ему. Иногда жена крепко удерживает за собой свое первенство, и в заключение ей удается встать во главе всех групп и семей, на которые разбилась первоначальная орда; весьма вероятно, что королевское достоинство Лукокеши развилось таким образом.

Наряду с этим женским владычеством развернулась и мужская королевская власть. Калунда даже сохраняют сказочное предание, которое указывает на эти преобразования, происшедшие без всякого насилия: царством Лунда управляла одна царица, которая затем разделила свою власть с пришельцем принцем, который стал ее мужем. В то время предводитель Кингури, по некоторым сказаниям брат королевы, бежал со своими людьми из Лунда и приобрел от португальцев позволение поселиться в Кассандже (по Карвальо около 1622 г.). Мы знаем также от Цухелли, что остатки грозных джагга поселились в Кассандже (см. стр. 421 и 446) и платили дань королевству Конго. Судя по этому, не должно ли было все преобразование отношений в Лунде находиться в связи с африканским переселением народов, бывшим в XV столетии? Вероятно, матриархально управляемая Лунда не могла противостоять напору джагга; только с помощью пришедшего с востока смелого вождя она могла быть опять восстановлена; из этого становится ясным, почему королевский сан Лукокеши сохранился, как предмет почитания, и удержал еще за собой остаток прежней власти при выборе короля.

Уже в конце XVI-гo века на берегу было известно о существовании царства Лунда, т. к. рабы, которых привозили изнутри страны, много рассказывали о нем. Пока нельзя еще решить вопроса, было ли царство Мундеквете, против которого король Конго должен был вести такую трудную войну, тем старым государством, которое, по только что развитому предположению, должно было подвергнуться натиску джагга. Таким образом о внутренней истории страны приходится сказать немного, хотя португальские купцы может быть давно проникали в царство Лунда. Так же, как при различных властителях колебалась граница, до которой простиралась их власть, изменялось и положение главного города царства Муссумба (большой лагерь), хотя он всегда оставался в пределах плодоносной равнины между притоками Лулуа – Каланги и Луизой; недавно (1896/97) она была на левом берегу Луэлэ. Родовые усыпальницы правящего дома находятся в Нсаи (Энсаи) при Калланджи.

Если в общем царству Лунда приходится мало бороться с внешними врагами, то взамен того ему угрожает опасность, медленно развивающаяся в нем самом, которая должна привести к коренному изменению отношений, если европейское вмешательство не воспрепятствует дальнейшему ходу развития. В царстве Лунда на юго-западе живет племя киоко, которое с древних времен жило в лесистой местности и приспособилось к ней; оно образует поэтому противоположность народу калунда, живущему в саваннах. Киоко устраивают свои поселения преимущественно в лесу; они прекрасные охотники, добывают каучук и занимаются пчеловодством, но знакомы также с земледелием и имеют ясно выраженную страсть к торговле; последняя и побуждает их главным образом к постоянному передвижению на север. Настоящая родина киоко обязана платить дань Муате Ямво и разделена на многочисленные отдельные участки, но уже давно подвижный народ вышел из пределов своей первоначальной родины и двумя течениями, с одной стороны по Куиллу и Лоанге, с другой по Луачиму двинулся вперед на север, повсюду опережая, благодаря своей ловкости, ленивых калунда. Около 1860 г. они еще не переходили 10-го градуса южной широты, а в 1880 г. Макс Бухнер нашел их уже за 7-м градусом широты. Калунда подозрительно смотрели на них, хвастались, что уничтожат войной нежелательных пришельцев; но киоко стали для них уже необходимы, как торговцы, усердные земледельцы и кузнецы. Впрочем на границах племен произошло такое смешение обычаев и нравов, что резких переходов между этими двумя народами нельзя уже найти. Если б дело дошло до войны между киоко и калунда, то первые, вероятно заняли бы господствующее положение, отстранив народ Лунды на второй план; по крайней мере на западе надломленного царства Лунда выросло бы новое самостоятельное государство.

Кроме страны Киоко, Муата Ямво обладает еще рядом областей, которые частью находятся только в слабой, иногда даже совершенно прерываемой связи с Лундой. Самая значительная из них царство Казембе, главный город которого находится между озерами Моеру и Бангвеоло и меняет свое место также часто, как и столица царства Лунда. И во всем остальном эта страна есть копия с царства Лунда, только здесь ничего неизвестно о Лукокеше. Постоянной связи между Казембе, сила которого в новейшее время очень уменьшилась, и Муатой Ямво не существует, как и вообще отношения между обоими этими государствами поддерживаются не столько страхом перед военным могуществом Лунда, сколько какими-то другими, может быть суеверными причинами. По крайней мере, когда Казембе в 1875 г. вновь послало дань в Лунду (медь, рабов и соль), то по-видимому сделало это по совету своих придворных кудесников, которые видели причину некоторых несчастных событий в пренебрежении этой древней присягой в верности; у многих своих соседей Муата Ямво слывет человеком непобедимым и обладающим волшебными силами.

Могущество Казембе еще уменьшилось с тех пор, как переселившийся из Уньямвези на запад в область, лежащую между Луапулой с востока и Луалабой с запада, по обоим берегам Луфиры, Мзири, сделался здесь в Катанге (собственно Гареганджа; главный город Мукурру, Бункеа или Кимпату) самым могущественным в этой области государем. Когда Пауль Рейхард в середине восьмидесятых годов XIX-го столетия посетил Мзири, тот имел 2000–3000 воинов, вооруженных огнестрельным оружием, и может быть втрое большее число стрелков из лука, но он все-таки платил дань Муате Ямво; Верней Ловетт Камерон, который был у него годами десятью ранее, называет его, напротив, вассалом Казонго (см. ниже), который конечно мало думал о своем верховном властителе. Торговые караваны Мзири доходили до Бенгуэллы, тогда как с другой стороны он поддерживал также сношения с восточным берегом. В декабре 1891 г. он был застрелен бельгийским капитаном Бодзоном во время переговоров.

Царство Казонго в Уруа простирает свое влияние до северного берега Танганьики, но не платит дани Муате Ямво. И здесь также правитель заявляет претензии на суеверный почет и пользуется им. Основатель царства, Кунгве а̀ Банза считается могущественным божеством, и всегда получает себе в жены сестру царствующего вождя. Впрочем, по своему виду Казонго родственны с Муатой Ямво (см. стр. 457). Все-таки в 90-х годах XIX века и здесь стал заметен упадок некогда цветущих негрских государств внутренней Африки, выражающийся в далеко идущей раздробленности; причину этого упадка надо видеть в бельгийском влиянии, оказывающем на далекое пространство свое действие.

Если мы обратимся к северу от царства Муаты Ямво к обширному бассейну Конго, то очутимся в самой таинственной нетронутой части внутренней Африки, в области, о населении которой не было известно еще несколько десятков лет тому назад решительно ничего. Здесь, в бассейне Конго нет крепких политических образований, во главе которых стояли бы семьи, сохраняющие какие-либо предания. Так же, как волнующееся море лесов Конго, необозрима для нас и история племен, населяющих их. Здесь находится настоящее «сердце Африки» и ее черной расы. Отделенная от моря шумящими водопадами в нижнем течении, река Конго с своими многоводными притоками образует особый мир, родину и неприступную в продолжении тысячелетий крепость чернокожей расы, единственную область, в которой ей было возможно свободно и самостоятельно развиться.

Действительно бассейн Конго не есть только географическое понятие; и в этнографическом отношении он представляет собой некоторое замкнутое целое, хотя и нигде не отделяется от внешнего мира резкими границами. Он всецело принадлежит области языков банту и имеет чисто негрское население, если не считать боязливых карликов, живущих в самых густых лесных чащах. Некоторые искусства и предметы культуры распространены в бассейне Конго если не исключительно, то преимущественно. В бассейне Конго вместо крупных, ульеобразных и иных производных из этой формы хижин большей части племен банту, повсюду распространена прямоугольная форма с острой крышей. Стэнли нашел у маньема, первого чисто конгского народа на востоке, границу этой характерной формы построек, которая часто обусловливает и особое расположение селений; хижины не следуют одна за другой по кругу, не разбросаны в беспорядке, а образуют длинные прямые улицы. Но этот способ построек распространен не в одном только бассейне Конго, а и на негрском западном побережье, которое, несмотря на то, что наречия банту господствуют здесь только на юге, все-таки образует нечто объединенное во многих отношениях и простирает свое влияние вверх по течению Конго глубоко внутрь страны. Это замечательное явление без сомнения указывает на древние исторические события. Или прямоугольная форма жилищ проникла с западного берега до верхнего Конго, или наоборот, что более соответствовало бы замечательному стремлению жителей внутренней страны к морю.

Многие изделия железного производства замечательно сходны в обеих областях. В бассейне Конго господствует довольно общий своеобразный стиль: ножи, острия копий и т. д. стиснутые, широкие и строго симметричные; очень многие ножи на западном берегу сделаны в том же стиле.

Замкнутая культура страны Конго яснее всего выражается в распространении тканей из волокон пальм и травяных растений, которые совершенно неизвестны во многих других областях Африки. Однако остальная часть западного берега в данном случае чужда этого приобретения культуры. Производство это снова встречается как бы оазами в восточной Африке, а в малайском Мадагаскаре оно распространено повсюду: быть может мы здесь имеем дело со следами распространившейся с востока на запад культуры, глубокие корни которой следовало бы искать на Индийских островах.

Более неожиданным является тот факт, что во внутреннем бассейне Конго распространено людоедство, в самых отвратительных формах, в виде как внутреннего, так и внешнего людоедства: некоторые племена поедают мертвецов своего собственного племени, другие же убитых врагов; иногда встречаются и оба эти отвратительные явления вместе. Широкое распространение этого омерзительного явления ясно доказывает обособленность страны, до которой не долетали по-видимому отголоски того духовного движения, которое указывало остальному человечеству на более возвышенные идеалы и ставило перед ним бескорыстные цели. Наряду с людоедством в бассейне Конго существует и второй обычай, который опять теснее связывает его с западным берегом Африки: культ черепов. Круг представлений у всех жителей Африки конечно далеко не так широко развит, как у жителей Индийских островов, где охота за черепами принадлежит к «узаконенным обязанностям» многочисленных островных племен и производится с настоящим фанатизмом. Пожалуй и в стране Конго находятся многочисленные следы этого обычая; а по западному берегу местами он чрезвычайно развит и напоминает о малайских примерах.

Хотя таким образом многие отдельные черты и свидетельствуют о том, что бассейн Конго представляет собой самую нетронутую замкнутую часть Африки, в известном смысле, даже особый отдельный мир, но эта нетронутость однако только относительная. Конечно восточная Африка, которая на европейский взгляд может быть названа мирной страной, с африканской точки зрения является, по сравнению с бассейном Конго, областью самых диких движений, пропитанной и неоднократно преобразовывавшейся чужими культурными влияниями. Но переселения африканских племен не останавливались перед лесами Конго и действие культуры не всецело угасло там.

Прекрасным доказательством того, что через всю Африку прошло влияние чужой культуры, служит распространенность введенных европейцами американских растений (кукуруза, маниок, табак) и индейской конопли, из которой добывается гашиш, наркотик, хорошо известный в самой глубине бассейна Конго. Совершенно также в более древние времена могло распространиться по всему материку искусство плавки и ковки железа; и некоторые домашние животные могли найти себе вторую родину у племен внутренних стран Африки. Европейские стеклянные бусы, встречающиеся у некоторых племен Конго, которые уже не могут болee сообщить никаких сведений о происхождении этих сокровищ, показывают, как далеко была распространена торговля еще в прежние столетия.

Иногда некоторые культурные влияния попадают на плодотворную почву и самостоятельно развиваются далее, не теряя все-таки совершенно следов своего происхождения. Есть особая прелесть в прослеживании именно таких мелочей, которые в глазах этнолога имеют неоценимое значение: иногда добытые посредством их сведения, как молния освeщают темную до тех пор нить развития. В этом смысле можно указать на странные сабли страны Конго, лезвие которых находится на вогнутой стороне, и которые отдают свою дань стилю ковки железа, господствующему в бассейне Конго, тем, что оканчиваются широкими листом. Если поближе всмотреться в эти произведения, то они покажутся нам чрезвычайно знакомыми: это собственно говоря тe же кривые сабли, которые мы встречали в Аравии, Индии и Абиссинии, с той только разницей, что, когда они были перенесены в арсенал племен Конго, форма их была изменена и искажена. Еще теперь они обнаруживают перед нами, какие влияния занесли их в глубь страны: они свидетельствуют о том культурном потоке, который когда-то тек с севepo-восточного берега во внутренние страны.

На ряду с этим, в распространении метательного железного оружия, отражается другая сторона древне-африканской истории. Это замечательное острое оружие распространено в среднем Суданe в довольно несложной, но характерной формe среди языческих племен и было по всем вероятиям прежде в употреблении во всей этой области. Так в Борну еще теперь преобладают войска, вооруженные метательными ножами; султан в Дарфуре имеет множество метательного оружия, тогда как народ уже болee не употребляет его, а народ теда в Caxape и до сих пор препочитает сражаться этим оружием. Это произведение чисто суданской до-мусульманской культуры распространилось далее на юг, изменяя при этом свою форму самым разнообразным и причудливым образом; по этим данным мы можем определять следы прежних и новейших переселений, на которые указывают отчасти и другие свидeтельства; все это дает нам возможность заключить, что южные области среднего Судана были исходной точкой сильных народных движений. По направлению к западу метательные ножи были перенесены народом фан до берега Габуна, к востоку через ньям-ньям они проникли почти до долины верхнего Нила, и один единственный случай на верхнем Голубом Нилe заставляет предполагать еще более обширные древние передвижения; наконец на югe, вниз по Убанги они дошли до Конго и распространились далee по берегу этой гигантской реки. Таким образом мы нашли следы переселения в бассейн Конго с севера. У племени батеке на Стэнли Пуль мы напротив находим предание, что прежние места его находились на северо-западe в горной странe Огове; вмeстe с некоторыми другими данными это указывает на то, что напор стремящихся вперед суданских негров повлек за собой наплыв народа в бассейн Конго и из Адамауа.

Наряду с наплывом с севера происходило и с юго-востока замечательное движение, про которое существует достовepнoe предание, по крайней мерe у башиланге. Этот народ живет по нижнему Лулуа между средним Кассаи и Санкуру, т. е. на границах царства Лунда (см. стр. 451). В действительности это смешанный народ, который образовался из древнего мирного и оседлого племени и из пришедших с юго-востока воинственных балуба; находится ли и это движение в связи с великим африканским переселением народов XVI и XVII века – остается неизвестным за недостатком точных данных. Очень вероятна некоторая связь между калунда и балуба: один из вождей переселяющихся балуба, Капуку-Мулуба (два других позывались Катана и Каньока), по сказаниям, был сыном того живущего на востоке вождя Казонго, от которого произошел род Муата Ямве (стр. 454), но существование там характерного каффрского щита и некоторые другие особенности наводят на мысль, что балуба, а вместе и бабунда смешались с каффрами или же подверглись их влиянию. Древнее население страны, по мнению Виссмана, было родственно народам-карликам, вернее, до некоторой степени смешалось с ними. К востоку от области башиланге вплоть до Танганьики живет чистое, без всякой примеси племя балуба, которое во многом отличается от башиланге.

В духовном отношении башиланге стоят выше общего уровня негрских народов; они более любознательны, менее склонны к слепому суеверию и с готовностью подражают всему, заслуживающему внимания. Таким образом могло случиться, что у этого племени, живущего в самой внутренней Африке, могла развиться новая религия, которая выросла на удивительном основании и замечательным образом преобразовала народ. С одной стороны быть может сильную роль здесь играют чисто этнографические причины, состоящие в том, что образ мыслей мирных коренных обитателей одержали верх над характером вторгнувшихся, балуба. С другой стороны новая религия оказывается совсем необъяснимой, если не предположить, что отдельные семена христианского учения и, в меньшей степени, ислама, проникли внутрь страны с берега и упали у башиланге на восприимчивую почву; ведь достигли же до башиланге медные кресты, которые являются здесь очень ценными амулетами.

Так как центр новой религии заключается в культе гашиша, то можно было бы отнести ее возникновение к тому времени, когда обычай курить гашиш дошел с восточного берега до бассейна Конго. Мысль найти нечто святое и достойное почитания в наркотическом или другом одурманивающем средстве и основать на этом целый культ не составляет исключительной особенности башиланге: мы видим то же явление в жертвах Сома у индийских арийцев, в высоком почитании табака у многих индейских племен. Сначала, по-видимому, образовались небольшие группы и общины курителей гашиша, последователи которых образовали тесный дружественный союз и с страстным рвением привлекали к себе новых членов до тех пор, пока не заняли первенствующего места в стране. Таким образом внутри племени сложились более мирные отношения. Курильщики гашиша издали законы, которые своей кротостью кажутся вовсе не африканскими; они не ограничивали свое дружеское отношение одними членами своего союза, но относились дружелюбно и к чужестранцам, не всегда себе на пользу. Хитрые, предприимчивые киоко (см. стр. 453) пользовались неопытностью башиланге, чтоб эксплуатировать их на все лады: они продавали в рабство целые торговые караваны, доверчиво приходившие от башиланге в область киоко. А сами киоко доставляли башиланге порох и оружие и этим помогали отдельным вождям, пользуясь этим оружием, расширять свою власть. Когда первые европейцы Погге и Виссман достигли (1881 г.) страны курителей гашиша, там занимали первое место два вождя-соперника: Каламба (Мукенге) и Чингенге; сестра Каламбы Мета занимала положение, подобное положению Лукокеши в царстве Лунда.

В недавнее время хищнические походы арабов и союзных с ними туземцев, главным образом обесславленного вождя Зефу-бин-Мохаммед (Цаппу-Цапп, сына Хаммеда-бен-Мохаммед или Тиббу-Тибб), произвели страшное опустошение в восточной части бассейна Конго, истребили все население целых полос страны и уничтожили местную культуру. Но и прежде там уже бывали движения народов. Жители южного Урегга еще сохраняли точное предание, гласившее, что около конца XVIII-гo столетия они переселились в теперешние свои места с севера. К новой хищнической системе в войнах арабов сумело примениться племя маньема; оно не только поставляло арабам лучшие вспомогательные полки, но и самостоятельно занималось ловлей рабов (ср. ниже, стр. 474). За то другие племена, как бассонге на востоке страны Башиланге, были рассеяны и частью уничтожены; и ценой культуры и самобытности целых полос далеких стран образовались те поселения арабов, которые на первый взгляд представляются первыми семенами новой, более высокой формы существования. Но вследствие вмешательства европейцев произошла другая, можно надеяться, более благотворная, перемена обстоятельств.

В самой внутренней части бассейна Конго народы теснятся к реке, которая обладает такой же притягательной силой, как и океан; она изобилует рыбой, является удобным средством для сношений между селениями и представляет, при нападении непряятеля, верное убежище в недоступных чащах, покрывающих ее берега, на островах и на противолежащем берегу. То же самое, хотя и в меньших размерах относится и к судоходным притокам Конго, которые иногда заставляли останавливаться на своем берегу хищнические походы, и в таком случае один берег оказывается густо заселенным, а другой пустынным и безлюдным. Стремление к реке, толчки извне, вследствие крупных передвижений народов не дают установиться покою даже и в самой внутренней части Африки. Но в этих переселениях не заметно какого-нибудь выдающегося течения, здесь невозможны такие исполинские быстро-возникающие государственные образования, как в других областях Африки. Бесконечные леса, многочисленные широкие реки, делают невозможным всякое бурное движение и даже на самой реке не могли развиться постоянные сношения, этот первый шаг к мирному образованию государств. Стэнли удалось при помощи европейского оружия пробиться сквозь воинственные племена людоедов – соблазнительный водяной путь был закрыт для туземцев за границами их племенных областей.

Конечно, все это совершенно изменилось со времени появления европейцев; в особенности мелкие рыбацкие народы, жившие по берегам и на островах рек, расширили область своих плаваний и частью превратились в предприимчивых торговцев, которые образовали колонии в областях других племен. Попытки к этому были сделаны еще раньше на нижнем течении реки. Особенно байанзи превратились в типичный торговый народ: их язык стал торговым в области, лежащей выше водопадов. Уже рано заметное влияние ввоза европейских товаров в нижней части среднего Конго привело также и к тому, что береговая страна сделалась здесь своего рода центром тяжести племен, склонных к переселениям. Племена, жившие вблизи нижних водопадов, по-видимому, не были чужды стремлению к морю. Короли Лоанго вели постоянную войну с племенем анциг (см. выше стр. 447), имя которых конечно только случайно похоже на байанси; они называются собственно говоря бабанги и получили свое теперешнее название, которое значит «блохи», вследствие обладания этими паразитами.

В лесных областях и именно как раз у негрских племен, которые с давних времен уже живут там же, где и теперь, произошел крупный этнологический переворот. Эти негры необходимо должны были прийти в соприкосновение с народами-карликами; и между теми и другими необходимо должны были установиться может быть после долгой борьбы, какие-нибудь такие своеобразные отношения, в которых обе стороны нашли бы свою рыгоду. Эта общность жизни должна была со временем повлечь за собой более или менее широко распространившиеся смешения, и в некоторых местах привести к образованию настоящих смешанных племен. О башиланге, у которых заметна сильная примесь крови пигмеев, уже было упомянуто (стр. 456). Самые же многочисленные из этих смешанных народов живут в лесной области верхнего Арувими, т. е. вблизи от малых озер истоков Нила, где, по мнению древних, находилось место борьбы пигмеев и журавлей.

В северной части внутреннего бассейна Конго тянутся те страны, которые долее всего оставались закрытыми для исследований европейцев и которые представляют собой широкие переходные полосы, связывающие Судан с областями негров банту; они обнимают южную Адамауа, верхнее течение Шари и Убанги и земли около долины Нила, которая, особенностями своего населения, резко отделяет их от обитателей восточных степей, и прежде всего от народа галла. Это в двояком смысле переходный пояс. Здесь происходит, как и в самом Судане, смешение светлокожих, приходящих с севера народов, с настоящими неграми. Но в то время, как в Судане преобладают в физическом или во всяком случае в политическом отношении северные хамиты, и сообщают свою окраску всей области, на южных пограничных полосах господствуют негры до такой степени, что хамитская кровь проявляется лишь в присутствии у этих племен более высокого интеллектуального развития и воинственной решительности. Но в то же время этот пояс способствует также дальнейшему распространению движений народов с севера в таинственные внутренние страны материка. По большей части это происходит не тем путем, что его прорезывает поток народов завоевателей, а скорее подобно тому, как толчок распространяется в эластической массе и переносит свою силу и движение все на новые частички материи. Вследствие посреднической роли этой смешанной страны, одна часть ее населения находится в тесных сношениях с Суданскими царствами, хотя по большей части терпит от них только неприятности; другая часть, напротив того, требует внимательного рассмотрения уже здесь.

На первом месте здесь надо назвать ньям-ньям или иначе макарака (макрака), как часто называют их всех, перенося на все племя имя одного из мелких племен, живущего далее всего на восток: сами они называют себя занде (а-сандех). Их область расположена по северным притокам верхней Убанги. Но она не является страной с объединенным населением, а полна остатками наполовину или вполне покоренных народов; когда европейцы впервые посетили ньям-ньям, они застали их несомненно переселяющимися на восток. Весьма возможно, что они произошли от одного племени с фан западного берега и переселились в теперешнюю свою страну из области, в которой первоначально жили вместе с ними; много говорит также и за то, что область, в которой они жили прежде, находится недалеко от той, в которой они живут теперь. Родина обоих господствующих домов, которым принадлежала большая часть князей Зандех находилась на нижнем Мбому (около 5⁰ сев. широты и 25⁰ восточной долготы от Гринвича). И сильное воздействие, которое они оказывали на многочисленные племена долины верхнего Убанги до озера Альберта и даже до Конго, заставляет предполагать более продолжительное соприкосновение; между прочим характерные не похожие на ножи фан, метательные ножи ньям-ньям которые встречаются у жителей Конго близ устья Арувими.

По своему дикому людоедству ньям-ньям тесно примыкают к жителям внутреннего бассейна Конго и сильно отличаются от племен верхнего Нила, в глазах которых они были предметом ужаса и отвращения именно вследствие этого «людоедства»; название «ньям-ньям», данное им народом денка, значит «пожиратели». Смена поколений их властвующего дома и вызванное неограниченным наследованием раздробление на мелкие деревни-государства объяснены на III таблице племен в конце отдела «Африка».

Во многих отношениях сходным с ньям-ньям, только гораздо более культурным является народ мангбатту (монбутту, момбутту), живущий или вернее живший в области истоков Убанги, племя, загадочное во многих отношениях. Многое в их культуре напоминает государства Вахума в области больших озер, в особенности употребление на одежду прессованной древесной коры (см. стр. 426), обыкновенное среди них людоедство сближает их с народами Конго, но следы хамитской крови несомненны. Замечательно отсутствие у мангбатту метательных ножей, этого характерного оружия промежуточного пояса; но тем не менее их предания указывают на переселения не с востока, а с запада.

Когда в 1871 г. Георг Швейнфурт (см. таблицу к стр. 474), первый из европейцев посетил мангбатту, ими правили два верховных вождя: Мунза (см. приложенную таблицу: «Король мангбатту Мунза танцует перед своими женами и воинами») и Дегберра (см. IV таблицу племен в конце). На севере страна отделялась от области ньям-ньям пустыней; на юге жили бедные культурой чисто негрские племена, которые назывались у мангбатту момфу (момму, момву) и мамбо̀де, на юго-западе жил замечательный народ карликов акка (тикки-тикки, ватва, батуа или вамбутти), который частью был подчинен Мунзе. По примеру Судана, мангбатту предпринимали частые разбойничьи походы в область своих южных и юго-восточных соседей и продавали добытых рабов нубийским торговцам, которые тогда уже нашли дорогу к северным притокам Конго; но наконец сами мангбатту превратились из охотников в преследуемую добычу; владычество их царей и самобытная культура народа, в которой соединялись самые разнообразные влияния, были разрушены, после того как пал Мунза, уже в 1873 г.

Мунза, король Мангабутту, пляшет пред своими женами и воинами (1870)

(Нарисовано Францем Этцольд по рисунку и описанию Георга Швейнфурта)

Объяснение рисунка

Во время своего путешествия по нейтральной экваториальной Африке в 1868–71 годах, Георг Швейнфурт прибыл 21 марта 1870 в столицу короля Мангабутту, Мунзы, тогда почти сорокалетнего, довольно высокого, худощавого, но сильного мужчины, крепкого и стройного. Путешественник находит черты лица Мунзы не безобразными, но непривлекательными – «нероновскими»; на подбородке росла довольно густая борода, тогда как на щеках была очень небольшая растительность. От чисто кавказского носа и почти прямо челюстного профиля резко отличались особенно сильно вздутые толстые губы негра. Дикий огонь зверской чувственности светился в его глазах, а вокруг никогда не улыбавшегося рта сложилась складка, обличающая жадность и склонность к жестокости и насилию.

Изображенная на обороте сцена происходила в большом (40 шагов длины, 40 вышины, 50 ширины) деревянном сарае. В середине было оставлено большое пустое пространство; 80 жен короля сидели в один ряд квадратом на своих маленьких скамейках и били в ладоши. За женами, которые ради праздненства были раскрашены самым причудливым образом, стояли воины в полном вооружении. Лес копий торчал к потолку. Были собраны все музыкальные силы, которыми располагал король: котлообразные и деревянные литавры, рога и дудки, гремушки и колокола. На голове короля был огромный убор из длинных волос павиана, из вершины этой шапки висели длинные пучки перьев: руки были увешаны хвостами енотов, а на суставах рук Мунза прикрепил себе большие пучки свиных хвостов. Передник, состоявший из густого ряда хвостов от разных зверей, опоясывал его бедра; голые ноги были увешаны бренчащими кольцами. В таком наряде, среди такой обстановки прыгал Мунза в дикой пляске, размахивая руками во все стороны под такт музыки. Ноги его то метались взад и вперед по полу горизонтально, то высоко подбрасывались на воздух. При этом непрерывно гудела музыка дико и неутомимо-однообразно:

С поднятыми вверх руками женщины сопровождали эти звуки, отбивая такт ударами своих ладоней одной об другую. Каждые пол-часа Мунза останавливался на короткое время, а затем снова неутомимо принимался за танец; пока наконец дождь, бурно ворвавшийся в помещениие, не остудил его рвения.

(По Георгу Швейнфурту, Im Herzen von Africa, 2-я часть; Leipzig, 1874.)

Переход к племенам долины Нила образует группа народов, которые заселяют страну, лежащую выше, по южным притокам реки Газелей, и по относительно светлому цвету своей кожи и некоторым нравам и обычаям стоят близко к ньям-ньям, а в других отношениях к неграм Нила. Самое значительное из этих племен образуют бонго (дор); с юго-востока к ним примыкают митту-мору, абукайа, абака и др. Конечно не может быть и речи о точной истории этих племен; печальная участь, постигшая их в последнее время, – та же, что и жителей восточнаго Судана, и вызвана также как у ньям-ньям, мангбатту и племен долины Нила, роковыми нападениями мусульманских торговцев невольниками и египетским управлением. Из разнообразных следов выясняется относительно прошлого лишь тот факт, что и в западных гористых странах Нильской области происходили самые разнообразные передвижения народов.

Подобно острову, окруженному бушующими волнами или подобно долине, над которой проносятся бури, не принося вреда, лежит перед нами страна по верхнему течению Белого Нила и по Бар ель Гхазаль (Газаль). Здесь, на болотистых берегах этой гигантский реки, целый ряд чисто негрских племен нашел себе убежище от напирающих со всех сторон волн народов, и безопасно жил в этом убежище целые тысячелетия.

То, что народы верхнего Нила с древних времен живут на тех же местах, где и теперь, видно из многих обстоятельств. Упомянем мимоходом о замечании Эрнеста Марноса, который нашел на одном притоке Нила в области Бари пласт, заключающий в себе остатки доисторической жизни. «По отвесному около трех метров вышиной берегу Хор Лурита», пишет он, «находились на глубине 2–2 1/2 метров многочисленные обломки глиняных горшков, кости, пресноводные и земляные раковины, угли и пр. Первые носят совершенно тот же характер, как и сделанные из глины, слегка обожженные горшки, которые и до сих пор изготовляются этими негрскими племенами и могли бы позволить нам заключить, что эти негры с давних времен неизменно стояли все на той же ступени развития, как и теперь». Несмотря на то, что кажется не было произведено более точных исследований и значит еще не вполне достоверно, что действительно в более отдаленные времена область заселяли все те же племена, все-таки этот случай, приведенный в связь с другими фактами, приобретает большую важность.

Между этими фактами на первом месте надо поставить замечательное в антропологическом отношении приспособление к обитаемой местности, которое особенно присуще неграм северной долины Нила: они сделались типичными обитателями болот. Георг Швейнфурт выражает мнение, что нигде в мире закон природы, вследствие которого одинаковые условия жизни вызывают сходство форм животных самых различных классов, не оправдывается так, как здесь. В областях, естественное положение которых ставит их в резкую противоположность соседним странам, люди и животные имеют нечто общее в совокупности своих признаков и некоторое соответствие в характере. В противоположность обитателям каменистых и утесистых горных стран, окружающих долину Нила, шиллук, нуэр и денка живущие по болотистым низменностям рек производят впечатление, по замечанию Теодора фон Хейглин, людей-фламинго: это настоящие болотные люди. Плоская ступня и удлиненная пятка характерны для строения их тела. Подобно болотным птицам, они обыкновенно часами стоят неподвижно на одной ноге, которую они подпирают колонкой. У них мерная походка, тощее вытянутое туловище, длинная и тонкая шея. Не напоминает ли это сказочных журавлей, с которыми боролись пигмеи?

Не мало должно было пройти столетий, прежде чем могло произойти такое приспособление к почве; здесь перед нами воплощение силы, действовавшей в течение громадного протяжения времени. Экспедиция, посланная императором Нероном в область верхнего Нила, рассказывает, как о достоверном факте, о «всегда голых людях», живущих выше Мероэ, быт которых вполне соответствует быту теперешнего населения; но мы можем догадываться, что мегабарри или адиабари (упоминаются также симбари и тонобари) тождественны с народом бари, живущим и теперь в области Нила; даже если бари переселились в свою теперешнюю область лишь в новейшие времена, то можно напомнить, что и среди денка встречаются теперь племена с похожими названиями (бор и берри). Более сомнительно, можно ли соединять адабули с шиллук (шули) и соответствуют ли матитар, мади и ипсодораэ – народу дор (бонто). И обычай натирать тело красноватой золой упоминается у Плиния старшего, который сообщает результаты экспедиции, посланной Нероном.

Народы долины Нила, несмотря на свое изолированное положение, не остались совершенно чужды влияниям извне: на это указывают два крупные культурные приобретения, которые конечно не могли бы родиться независимо на этой почве: это скотоводство и выделка железа. Как раз главные племена долины Нила теперь страстные скотоводы; многие изготовляют выдающиеся произведения кузнечного ремесла. Происходили здесь и переселения и перемещения отдельных частей народа. Многие из прежних имен, вроде указанных Геродотом «автомолов», которые должны были жить там, где Нил течет с запада на восток, уже более не существуют; другие народы еще в позднейшее время находились в движении и произвели значительные изменения. К некоторым из этих переселений могло привести переполнение населения в долине Нила; следы смешения народов, которое возникло вследствие стремления жителей Нила за пределы своей родины, мы находим в хамито-нилотах восточной Африки.

Самое северное племя негров на Белом Ниле служит доказательством тому, что и в этом мирном уголке земного шара не существует полного спокойствия. Шиллук, живущие на левом берегу Нила, от устья Собата приблизительно до 12⁰ северной широты, а прежде и еще далее на север, типичные болотные люди, совершенно приспособившиеся к почве их теперешней области, и поэтому без всякого сомнения давнишние обитатели влажных низменностей. По их собственному преданию первоначальная их родина находилась не на самом Ниле, а на нижнем Собате, где и теперь можно найти остатки этого племени. Около 1700 г. под натиском племен галла они удалились из своих родных болот и (может быть несколькими, следующими один за другим переселениями) разошлись по разным направлениям. Самая крупная масса заняла только что упомянутую область по левому берегу Нила; другая группа, известная теперь под названием джур, проникла в страну к северу от Бонго на юг Бар эль Гхазаль; еще далее к югу были оттеснены беланда (белланда), которые распространились между странами Бонго и Ньям Ньям. Наконец народы, родственные племени шиллук, живут в настоящее время в том месте, где Нил вытекает из Альберт Ньянзы: это шули в долине Нила и на прилегающих с востока высотах и лур (а-лур, лури), подвергнувшиеся влиянию ньям ньям и около ста лет живущие на северо-западном берегу озера Альберта.

На втором месте надо поставить живущий в болотистой стране очевидно уже с очень древних времен народ денка с его многочисленными племенами, которые занимают всю долину Нила от 6–12⁰ градуса широты за исключением полосы, заселенной шиллук; они также живут по Бар эль Гхазалю и его притокам до границы горной страны. Несмотря на многочисленность населения, располагающую к колонизации, у них не сохранилось никаких преданий об активных переселениях, сохранились только известия о потерях, понесенных в столкновениях на севере с шиллук, на юге с бари. Они составляют основное население долины Нила; то, что в древние времена их имя не упоминалось, происходит, вероятно, потому, что раздробленность на мелкие племена сделала незаметным их национальное единство. Еще недавно, на многие их подразделения, как то напр. нуэр (нуэхр), кич, эльяб, бор и др. смотрели, как на самостоятельные племена, пока не выяснилось, что они принадлежат к одной большой семье Денка.

К югу от страны Денка, этнографические отношения становятся более запутанными. Здесь Нил течет не по необозримой болотистой равнине, его берега не представляют надежного убежища, как далее на севере; здесь дает себя чувствовать горный характер страны; непосредственным действием этих особенностей является то, что племена дико перепутаны, перемешаны и носят на себе следы различных влияний. Замкнутую область удалось удержать за собой только народу бари, который заселяет долину Нила, и прилегающую к ней горную страну приблизительно между 4–6⁰ градусами северной широты. По их собственным указаниям они поселились в этой стране, которую им удалось захватить себе, когда они пришли с юга, у денкского племени берри, лишь несколько поколений тому назад. В самом деле тип их не вполне соответствует чисто нильскому типу денка и шиллук; но они сравнительно сходны с ними и поэтому вероятно пришли из стран, не очень отдаленных.

Далее к югу, до озера Альберта, рядом с населением, родственным с шиллук, живут мади (см. стр. 461, родственные им митту-мору), племя, которое явно произошло от смешения потомков обитателей области Нила со светлокожими жителями крайней области (Бонго и др.). Самый факт этого смешения заключает в себе все, что можно сказать про их более древнюю историю.

***

В общем можно утверждать, что несмотря на то, что раса негров с успехом удержалась в долине Нила, она в прежние времена должна была распространяться еще далее на север, а также по восточной части долины Нила, откуда она была или вытеснена, или поглощена только хамитами. Существование негрских племен по среднему Голубому Нилу с достаточной ясностью доказывает это.

Самобытному существованию Африки долгое время соответствовало развитие европейских и более молодых арабских колоний: замкнуты и неизвестны были внутренние страны, свободное достояние черной расы, и только по краям у берега возникали города и фактории, которые хотя иногда и служили исходными точками торговых и научных предприятий, но не имели большого политического значения. Только в самое последнее время это изменилось: именно после исследования Стэнли, совершившего огромное путешествие вниз по Конго, и после образования государства Конго; хотя перемена условий была некоторым образом подготовлена и раньше. Сообразуясь с этим, обширный материал истории колоний в тропической Африке можно разделить на два главных отдела: время до 1876 г. и время после него.

Португальцы, открывшие путь вокруг Африки, стоят на первом месте. Хотя к путешествиям вокруг Африки их побуждало главным образом желание найти страну пресвитера Иоанна, они с самого начала уже не пренебрегали основыванием колоний и торговых факторий, посредством которых они могли бы извлекать всю возможную пользу из африканских областей. Пока португальцам еще не удалось обогнуть мыс Боядор, т. е. до 1434 г. (см. том IV, стр. 541), у них не могло возникнуть желания делать приобретения на пустынных берегах – окраинах Сахары, но когда они, при дальнейшем движении на юг, открыли страну, которая должна была казаться им чем далее, тем более привлекательной и много обещающей, они тотчас же начали эксплуатацию только что открытых стран. Гонзалес Вальдеза, который вторым проник за мыс Боядор, вернулся на родину на корабле, нагруженном тюленьими кожами; после вторичной поездки в 1442 г. он мог поднести королю первых невольников и немного золотого песку. Папа Мартин V, которому подарили этих невольников, в благодарность за это осчастливил португальцев грамотой, которой предоставлял их государству право пользоваться всем африканским берегом между мысом Боядор и еще недостигнутой Индией. Действительно, португальцы долгое время могли почти беспрепятственно расширять свои африканские владения и извлекать из них выгоды. Вскоре после этого стали образовываться торговые общества, в которых, по-видимому, сам принц Генрих Мореплаватель первый принял участие.

Но только с 1461 г. португальцы почувствовали прочную опору под своими ногами; в то время в Аргуинской бухте, которая все более привлекала к себе внимание первых колонизаторов, как первая более или менее надежная точка опоры на берегу, была построена крепость, которая послужила хорошей опорой для дальнейшего движения на юг. Не подлежит ни малейшему сомнению, что и в Сенегамбии мало-помалу возникли многочисленные колонии, хотя исторические источники относительно этого пункта оказываются скудными; но достаточным доказательством возникновения этих колоний являются следы глубоко проникшего влияния, которое должно было простираться далеко внутрь страны, и которое обнаруживается также в существовании в некоторых частях береговой страны многих жителей, происходящих из смешения разных племен. Область, в которой это влияние наиболее заметно, – страна, лежащая около Рио-Гранде, которая и до сих пор находится в руках португальцев, точно также и острова Зеленого мыса. Когда португальцы достигли наконец Золотого берега, то они не замедлили (в 1481 г.) упрочить за собой эту многообещавшую область основанием укрепленного места Эльмина (Сан Жорже Эль Мина). Кроме того были завязаны тесные сношения с государством Конго (см. выше, стр. 445).

Постройки из португальской эпохи Восточной Африки

Пояснение рисунков

О 200-летнем господстве португальцев на восточном берегу Африки осталось мало осязательных воспоминаний; сделавшийся известным, благодаря барону Карлу Клаусу фон дер Декен, Столб Васко-да-Гама, около Малинди (Мелинде), жалкие остатки крепости на Кильва-Кизивани, гордая крепость «Иисус Момбаса» и другие укрепления на острове Момбасе – это почти все.

1) Дом Франциско д’Альмейда, губернатор и вице-король Индии, имея в своем распоряжении флот, состоявший из 22-х судов и 1500 человек экипажа, 24-го июля 1505 года покорил Кильву, а 26-го июля посадил на престол новым королем Могаммеда-бен-Руку ад-Дин (прозванного Мохаммедом Анкони); тогда он приступил к постройке крепости (Сан Яго) и поставил там гарнизон из 150 человек. Более чем сомнительно, относится ли изображенный на обороте «королевский замок» уже ко времени расцвета Кильвы, при короле Сулеймане Хазане (Солиман Хассан 1178–95). Теперешние жители считают строителем его скорее некоего Ширази Мфальме Суффа (=король Юзуф из Шираса); если бы этот Суфф был тождественен с отцом правившего в 1723 г. султана «Ибраймо бун-Сультао о’Суфо», то замок этот возник бы лишь около 1700 г., т. е. после времени господства португальцев.

2) Чтобы поднять колонию в Кильве, Франциско д’Альмейда захватил 15-го августа 1505 г. Момбас (Момбаза, Момбасса) и на следующий день разрушил его. Но, т. к. скоро обнаружилось малое значение Кильвы, то в 1512 г. при индийском главнокомандующем Аффонзо д’Альбокверкве Кильва опять была оставлена. Между тем Момбас настолько окреп, что 18 ноября новому генерал-губернатору Нуно да Кунья, под командой которого находилось 6 судов с 800 португальцев, пришлось снова брать его приступом; затем более 4-х месяцев пришлось ему пробыть в завоеванном городе с большими потерями. И только после смерти Шахо бен Мишам, последнего короля из старого ширазского дома, и после водворения в Момбасе короля Малинди, было приступлено в 1593 г. к постройке португальской крепости, получившей название «Иисус Момбаса»; она продолжалась несколько десятков лет. 12-го декабря 1698 г. крепость пала наконец под следовавшими друг за другом упорными нападениями арабов, которые осаждали ее с 13-го марта 1696 г. После новой недолговременной победы над Момбасом (капитуляция 12 марта 1728 г.), последние португальцы окончательно оставили свою крепость 26-го ноября 1729 г. и удалились в Мозамбик.

(По Justus Strandes, Die Portugiesenzeit von Deutsch- und Englisch-Ostafrika; Berlin 1899).

***

Между тем Васко да Гама открыл также восточный берег Африки, и достиг до Ост-Индии. Положение дел в восточной Африке было очень заманчивым (см. стр. 415) и приобретение в этом месте земель обещало много выгод: берег был занят многочисленными торговыми городами, которые в то же время были и столицами арабских султанов; эти города могли стать верной добычей для всякого врага, который бы господствовал на море, потому что, не имея силы на море, они не могли бы найти опоры и в прилегающих к ним диких внутренних странах; если же этого соблазна было мало, то приманкой могла служить масса золота, привозимого из Мономотапы на берег Софалы (в 1500 г. более миллиона метикалов золота=14 миллионов марок ежегодно, в 1600 г. Все-таки еще 200000 метикалов). Таким образом португальские владения в восточной Африке (см. приложенную таблицу: «Строения, относящиеся ко времени господства португальцев в восточной Африке») по своей величине и блеску скоро сильно опередили западно-африканские.

Васко да Гама во время своей первой поездки в 1498 г. был враждебно встречен в Мозамбике (2-го марта) и Момбасе (7-го апреля), напротив того князь Малинди (Мелинде, 15–24 апреля 1498 г.), насколько мог, оказал ему поддержку. Вследствие безусловной необходимости иметь несколько опорных точек в восточной Африке, чтобы безопасно вести торговлю с Индией, король Португалии послал в 1500 г. флот под началом Педро Альвареца Кабраля, который имел мало успеха и закрепил только добрые отношения с Малинди. Васко да Гама во время своего второго путешествия основал колонии в Софале (укрепленной в 1505 г. Перо де Нгайа), 14-го июля 1502 г. заставил Кильву платить португальцам дань и начал открыто воевать на море с магометанами и уничтожать их торговлю с Индией. После Васко да Гамы войну продолжал Антонио де Сальданья; часть его флота, под начальством Руи Лоуренцо Реваско, покорила Занзибар (1503 г.), а вскоре после того была покорена и Брава на берегу Сомал. В 1506 г. появился с новыми кораблями и новыми войском Франциско Д’Альмейда; 24-го июля он занял Кильву, начал постройку крепости и 15-го августа 1505 г. разрушил Момбас. С этих пор «летучая эскадра» стала держать берег под своими постоянным надзором. В 1512 г. крепость в Кильве была покинута, между тем основанная в 1507 г. колония в Мозамбике стала главной точкой опоры для португальской власти в восточной Африке. В начале 1507 г., адмирал Тристан да Кунья наказал врагов шейха Малинди, и сжег в конце марта долго враждовавшую Браву, тогда как против Макдишу ничего не мог поделать. Так как восточная Африка лежала на пути всех судов, направляющихся в Индию и восточную Азию, то закрепление за собой этого берега должно было принести большие выгоды Португалии, которая извлекала значительные доходы из податей с береговой торговли и золотых приисков Софалы. Между тем даже в самое благоприятное время не прекращались волнения и сражения, особенно на севере.

Но Португалия не могла никоим образом на продолжительное время удержать за собой свои необозримые владения; в то время, как исчерпалась сила населения ничтожной страны, появились страшные соперники среди европейских народов, которые следовали за португальцами по открытым уже путям и стремились повсюду встать наряду с первыми завоевателями.

К концу XVI столетия кончается время исключительного владычества и торговой монополии португальцев в Африке.

Первыми стали добиваться участия в торговле, несмотря на все угрозы Португалии англичане, за которыми скоро последовали голландцы и французы. Португалия постепенно потеряла большую часть своих владений в Гвинее, значение которой после открытия Индии и без того значительно уменьшилось; к тому же и в самое 6лагоприятное для себя время португальцы захватили далеко не весь берег. В области Сенегала туземцы, кажется, сами скоро сбросили с себя португальское иго. Только владения к югу от Гамбии по Риос Кахео, Жеба и Гранде (главная гавань Балама) удержались и до настоящего времени.

В начале XVII-гo столетия опаснейшими врагами португальцев в западной Африке становятся голландцы, именно с тех пор как в 1621 г. «Вест-Индская Компания» получила от генеральных штатов исключительное право на все завоевываемые страны между тропиком Рака и мысом Доброй Надежды (см. том VII); между тем как Португалия была соединена с Испанией и была против воли увлекаема в ее роковое падение (см. том IV, 548), господство португальцев в Сенегамбии было почти совершенно уничтожено, затем было произведено нападение на Золотой берег и в 1637 г. самое главное управление португальцев Эльмина осаждено и взято приступом. Португалия постепенно потеряла все свои владения в западной Африке. Когда наконец в 1640 г. (том IV, 551) она вновь отвоевала у Испании свою независимость, то ей удалось получить назад посредством договора с Генеральными Штатами по крайней мере небольшую часть своих колоний, но она должна была примириться с тяжкими огранпчениями своей торговли. Между тем надменный и скрытный образ действий голландцев привел наконец к войне, которая кончилась в Бразилии в ущерб Генеральным Штатам (см. том I, стр. 444). В 1648 г. маленькое португальское войско, покончив дела в Бразилии, стало опять завоевывать африканские владения; голландцев действительно удалось выгнать, по крайней мере из Анголы, Бенгуэллы и острова Св. Фомы. Очень кстати для португальцев пришлась война между Англией и Голландией (1652–54; т. VII). Кроме того нидерландцы в это время устремили главное свое внимание на покорение Ост-Индии; а т. к. в Африке у них был уже опорный пункт для переезда в Индию – Капланд, то португальские африканские колонии представляли для них уже меньший интерес. Вследствие всех этих обстоятельств португальцам удалось спасти большую часть своих владений. Договоры 1662 и 1669 г. положили конец борьбе между Голландией и Португалией.

С тех пор на португальские колонии в западной Африке обращали мало внимания; в Португалии все взоры были направлены на Бразилию. Тем не менее влияние португальцев в Анголе (стр. 447), которая служила главным образом местом ссылки преступников, распространилось вглубь страны, и остров св. Фомы с его обширными плантациями стал в новейшее время ценным владением. Фантастические надежды, связанные с развитием королевства Конго (стр. 446), конечно уже давно исчезли.

Точно также как и в западной Африке, на востоке материка господство португальцев утвердилось лишь на юге. Если ни одна европейская держава не придавала этим областям большого значения, то арабы, утратившие господствующее положение в торговле, пользовались каждым ослаблением силы португальцев, чтобы заявить о себе. Северная часть восточной Африки имела значение при тогдашних условиях, пока существовала монополия португальцев на индийскую торговлю; потеря Индии сейчас же повлекла за собой утрату владений по берегу Занзибара.

Голландцев, страстных соревнователей португальцев, постигла странная судьба: у них не осталось ни пяди земли от их африканских владений. Разумеется, за исключением Капской области, у них совсем не было постоянных крупных колоний; отнятые у португальцев береговые местечки только на короткое время оставались в их владении, и только на Золотом берегу, привлекающем к себе взоры всех мореходных народов, существовали долгое время и в XIX столетии голландские крепости и фактории. Первые нидерландские корабли появились у африканских берегов только около 1595 г. В XVII-м столетии голландцы стали вести свои дела в Африке энергичнее, они не только заняли многие береговые места, как напр. Горее на Зеленом мысе, но стали создавать, какие только могли, препятствия для других торговых народов. Основание «Вест-Индской компании» (1621, см. выше), которая намеревалась прежде всего заняться торговлей невольниками, внесло в эти стремления особую систему. Следствие происшедших от этого войн уже известно: Голландия удержала за собой свои завоевания на Золотом берегу и в Сенегамбии. Между тем протекло еще много времени, прежде чем отношения в этих местах были приведены в порядок. Правда постепенно соревнование англичан было побеждено; но по миру 1667 года англичане удержали за собой по крайней мере мыс «Коаст Кэстль» на Золотом берегу и скоро снова устроили многочисленные фактории. В конце концов голландцы вполне ограничились своими торговыми местами на Золотом берегу, приносившими большую выгоду, т. к. из них вывозили большое количество рабов и золота. Торговля стала постепенно ослабевать. Большая часть факторий была утрачена. Наконец (1871–72) Англия приобрела по договорам голландские владения: Аксим, Секунди, Чаму, Эльмину, Аномабо и Апанг (см. стр. 440).

Положение дел на Золотом берегу впрочем характерно для прежней европейской колонизации. Ни одно из торговых государств не завладевает страной окончательно, а основывает лишь рынки, которые всегда защищаются укреплениями и пользуются некоторым влиянием на окружающую их страну, владетели которой обыкновенно должны покупать у начальников берега позволение торговать и не смеют делать попыток прерывать посредническую торговлю береговых жителей. Туземцы считают себя по большей части действительными хозяевами крепостей и факторий. Таким образом было возможно, что при новом расцвете английской торговли целое множество английских поселений могло быть основано в непосредственном соседстве с нидерландскими, и что вообще владения самых различных европейских народов пестрой ниткой следовали друг за другом по берегу.

Англичане появились на водах Африки около середины XVI-гo столетия. В 1553 г. они снарядили большую экспедицию, которая закупила множество золота на Золотом берегу, но в общем имела мало успеха; тем не менее с тех пор экспедиции стали часто повторяться. При этом дело дошло уже и до борьбы с португальцами, которые считали всех, вторгающихся в их торговую область, морскими разбойниками. Скоро они завели и торговлю рабами, и наконец были основаны торговые общества, получившие привилегии (1585 марокканское или берберское, в 1588 г. гвинейское), которые подобно голландцам извлекали себе выгоду из затруднительного положения, в котором тогда находились португальцы. Замечательны попытки англичан проникнуть из устьев Гамбии вглубь страны и достигнуть до Тимбукту (см. таблицу при стр. 510), который считался источником приносимого на берег золота: за эту попытку рьяно принялось основанное в 1618 г. общество.

Владения англичан в западной Африке долгое время оставались незначительными и, когда голландцы приложили все старания к тому, чтобы совсем отделаться от соперничества англичан, – стали еще ничтожнее. Однако Англии удалось утвердиться на Золотом берегу и опять значительно расширить свое влияние. Англичане неоднократно пытались стать твердой ногой также и в Сенегамбии, и когда наконец в начале XVIII-го столетия наступило мирное время, у них была одна фактория на Гамбии, другая на острове Шерборо и около дюжины на Золотом берегу. Обе первые сделались зародышами двух существующих еще теперь колоний: владений по Гамбии (с Батурстом и крепостями Джордже и Ярбутенда) и колонии Сиерра Леоне (см. ниже); все они были тогда собственностью «Королевской Африканской Английской компании», которая деятельно торговала невольниками, но все-таки в течение XVIII-гo столетия несколько раз бывала в затруднительном денежном положении. В 1713–33 годах она вывезла 300000 негров невольников; но среднее число еще возрасло, когда в 1749 г., после того как старая компания прекратила свое существование, была основана новая компания и в то же время торговля невольниками сделана свободной. Препятствия, которые возникли для этой торговли от отпадения Соединенных Штатов (1776 г.) принудили и эту компанию ликвидировать свои дела, хотя вывоз рабов от этого не уменьшился.

Вместо этого в Англии начал постепенно пробуждаться бескорыстный интерес к таинственной части света. 9-го июня 1788 г. последовало основание Африканского общества, которое поставило себе главной задачей научное исследование страны (Association for promoting the discovery of the interior parts of Africa); одновременно с этим сильно возрасло отвращение к позорной торговле рабами. Этим начинает подготовляться, хотя сначала и медленно, но за то основательно переворот в положении дел в африканских колониях. Впродолжении войны Англии с отпавшими Соединенными Штатами (1775–1783) большое число негров воспользовалось случаем, чтобы сбросить с себя американское иго и убежать на службу к англичанам, которые по окончании войны должны были позаботиться об этих союзниках. Некоторым друзьям человечества удалось привлечь сочувствие правительства к своему плану: отвезти негров обратно в Африку и поселить их в подходящем месте на берегу под покровительством Англии. Таким образом в 1787 г. в первый раз было отправлено в Сиерра-Леоне 400 чернокожих и около 60 белых женщин, пользовавшихся позорной репутацией, от которых по-видимому хотели избавиться таким образом. Дальнейший привоз негров и основание английской компании постепенно подняли уровень этой сначала мало обещавшей колонии настолько, что ей удалось даже быстро оправиться после разгрома, произведенного французским военным судном. В 1807 г. Сиерра-Леоне сделалась коронной колонией, и с этих пор стала постепенно возрастать от присоединения новых освобожденных рабов, которых привозили английские суда и поселяли там, причем первоначально привезенные из Америки негры косо смотрели на ново-прибывших. В общем страна, получившая в свои руки большую часть управления, стала благополучно развиваться; надзор Англии, как он ни был мал, мешает все-таки неграм возвратиться понемногу в прежнее варварство, культура имеет свое средоточие в городе Фритоун, тогда как остальная часть страны (70000 кв. км.) населена по большей части туземными племенами и местами почти совсем неизвестна.

На Золотом берегу влияние англичан все более и более усиливалось, пока наконец они не сделались здесь единственными хозяевами. Но как мало сознавали себя туземные племена подданными англичан, видно из истории борьбы с Ашанти, которая кончилась тем (1817 г.), что подать, нечто вроде арендной платы за пользование землей, которая состояла из 4-х унций золота ежемесячно и которая до тех пор платилась народу фанти, стала выплачиваться в пользу ашанти; англичане являются таким образом только терпимыми. Борьба с ашанти, вначале безуспешная, но в следующие десятилетия богатая победами, значительно усилила английскую власть, именно когда в 1831 г. ашанти отказались от главенства над союзными вождями берега; но и в последующее время господство Англии на Золотом берегу, который, благодаря своему климату, не привлекал к себе европейских колонистов, едва ли можно считать чем-нибудь большим, чем протекторат. После 1868 г. возникли беспорядки, т. к. Англия и Голландия для округления своих владений обменялись некоторыми местами берега (см. выше, стр. 440 и 467). Следствием их были: короткий поход 1874 года (стр. 440), объявление вождя Кумасси королем ашанти в 1894 г., его усмирение не очень кровопролитной войной в 1895 г., которая принесла государству ашанти заслуженный им конед и обусловила английский протекторат, и опасное восстание в 1900 г., во время которого губернатор Фредерик Гудсон находился с марта до июня в Кумасси в очень затруднительном положении: оставленный гарнизон мог быть освобожден лишь в июле.

Гораздо моложе, чем владения на Золотом берегу, колония Лагос, получившая самостоятельность с 1886 г., хотя она и относится к довольно старому времени, т. к. была основана уже в 1861 г.; эта колония представляет собою главное место торговли пальмовым маслом; теперь она составляет только часть обширных владений англичан на Нигере и Бинуе. С живущими непосредственно за ней внутри материка иоруба с самого начала существовали дружеские отношения.

В восточной Африке Англия долгое время не имела колоний и твердых опорных пунктов кроме островов С. Маврикия (1712–1810 как «Isle de France» французское владение) и Родригец. В 1884 г. из занятого в 1839 г. Адена англичане завладели некоторыми местами по северному берегу Сомалa (British Somali Coast Protectorate: Сейла [Зейла], Бербера и др.), тогда как от Харара, имеющего большое значение, они отказались по договору 4-го июня 1897 г. в пользу Абиссинии.

Усилия французов завязать торговлю в Африке начинаются едва ли позднее, чем у англичан и голландцев. Внимание французских купцов уже с самого начала было устремлено преимущественно на ту область, которая впоследствии стала исходной и опорной точкой для больших французских владений в западной Африке – на Сенегамбию. Было произведено много попыток проникнуть из этого самого доступного места Африки далее вглубь страны, хотя значительные политические успехи достигнуты были гораздо позднее; господство французов на Сенегале имеет тот же сомнительный характер, который мы видели у английских владений на Золотом берегу; центр образующихся колоний Saint Louis возник в 1626 г. на лагуне устья Сенегала; вторым значительным пунктом является остров Горе́е у Зеленого мыса. Постепенно французы подвигались по Сенегалу вглубь страны и основывали там торговые колонии и укрепления; особенно энергичным в этом отношении выказал себя Андрэ Брюэ около 1700 г. Однако настоящего расцвета Сенегамбия достигла только в середине XIX-го столетия (1852 до 1865), благодаря Луи Леон Сезар Фэде́рбу; о военно-колонизаторской деятельности французов в западном Судане с 1880 г. см. ниже, стр. 482.

Отдельную от Сенегамбии с 1890 г. колонию составляет французская Гвинея (до сих пор именуемая официально «Rivières du Sud»), береговая полоса страны Фута Джаллон, отделенная от Сенегамбии португальскими владениями. Франция никогда не имела здесь большого политического влияния, но упрочила за собою этот берег, который представляет собою ценные ворота, ведущие внутрь Судана, посредством многочисленных факторий.

Притязания французов на берег Слоновой Кости, занятый с 1842 г. и управлявшийся прежде из Габуна, только в 1893 г. стали заявляться решительнее; вместо нездорового Гранд Бассам, главным городом сделан Абиджан Аджамэ (как «Бэнжервилль»). Также Аллада и Абоме, остатки порабощенного в 1892 г. царства Дагоме на Невольничьем берегу (см. стр. 442), опять достигли в последнее время бо̀льшего значения, благодаря многолюдным гаваням: Большой-Попо, Вейда и Котону.

Первые приобретения около Габуна относятся к 1839 г. и 1845 г.; в 1849 г. был основан Мебервилль. В 1862 г. и 1868 г. область была расширена к югу вплоть до мыса Лопез и Огове, тогда как далее на север притязания на приобретения земель не выказались определенным образом. К югу от Огове Франция не имела владений до основания государства Конго (о приобретениях после 1878 г. см. ниже, стр. 476 и 484).

Рядом с четырьмя главными силами в истории африканских колоний: Португалией, Голландией, Англией и Францией, выступали и некоторые другие соревнователи в приобретении, которые по большей части опять сошли со сцены. Только Испания спасла кое-что или вернее почти все, чем обладала, т. к. она никогда не имела здесь владений, заслуживающих внимания; потому что когда папы щедро разделили между обеими иберийскими колониальными силами вновь открытые и еще не открытые земли, то Африка безусловно попала целиком в половину Португалии. Притязания Испании ограничились поэтому Канарскими островами (Тенерифе, Хиерро или Ферро и др.), которые уже не принадлежат к негрской Африке, островами Фернандо Поо и Аннобон (Анно Бом) в Гвинейском заливе и с 1843 г. маленькой областью между Камеруном и Габуном, именно береговой полосой по Рио Муни, островами Кориско и большим и малым Элоби.

Фернандо По́о, самое ценное из южных владений, первоначально находилось, как и вся западная Африка, в руках португальцев, не достигая большого значения. Незначительным поселениям португальцев не повезло, и в 1637 г. они были совершенно разорены голландцами; с народом племени банту – бубе, который по-видимому переселился на остров еще до времени его открытия, никогда не могли установиться дружеские отношения. В 1777–78 г. Португалия уступила острова Фернандо Поо и Аннобон (на юго-запад от Св. Фомы) Испании, в обмен на области в Южной Америке; Испания, после неудавшейся попытки устроить в них колонию, предоставила их самим себе. В 1827 г. англичане заняли удобно расположенный остров и переселили во вновь основанный Порт Кларенц (теперь Санта Изабель) освобожденных негров-невольников, которые и до сих пор говорят на английском языке, но все попытки выменять или купить остров разбивались об упрямство испанцев. С 1841 г. на острове опять есть испанские власти, а в 1858 г. он получил губернатора; но для поднятия хозяйства на острове ничего не было сделано.

К концу XVIII-гo столетия в Швеции и Дании пробудился интерес к Африке. Старания шведа Карла Бернарда Вадстрёма (1764–99) основать земледельческую колонию на западном берегу, потерпели полную неудачу; более успешными были попытки датчан, которые впрочем и раньше вели торговлю и основали фактории на Золотом берегу. Еще в XIX-м столетии они владели некоторыми прочными местами в восточной части Золотого берега, центром которого был Христиансборг; но в 1851 г. они уступили всю область Англии.

На Золотом берегу мы встречаем также развалины, над которыми развевались прежде германские флаги: это старые колонии Бранденбурга. Как ни ничтожны кажутся эти первые попытки германских колонистов по отношению ко всеобщей истории Африки, все-таки они заслуживают внимания, как предисловие к позднейшему широкому развитию. В 1675 г. великим курфюрстом Фридрихом Вильгельмом были сделаны первые шаги к образованию бранденбургского флота (заведывание этим делом было поручено голландцу Веньямину Рауле), который должен был принять деятельное участие в мировой торговле и колонизации; уже в 1634 г. курфюрст Георг Вильгельм вступил в переговоры со Швецией, выражая желание примкнуть к учреждаемой индийской компании. Во время первого плавания небольшого бранденбургского флота (1680–81) в мае 1681 г. на Золотом берегу вблизи Трехконечного мыса был заключен договор с тремя соседними негрскими князьями, по которому Бранденбург получил право построить укрепление. Африканская торговая компания, с 1682 г. получившая от великого курфюрста полномочия на 30 лет, должна была заняться эксплуатацией нового владения; главное управление общества было помещено в 1683 г. (по Пиллау) в Эмдене, гавани Курбранденбурга на Немецком море. В день нового года в 1683 году майор Отто Фридрих фон дер Грёбен заложил крепость Гросс Фридрихсбург (см. том VII). Англичане и датчане спокойно смотрели на своих новых соседей, но голландцы протестовали. Область Бранденбурга постепенно расширялась, было выстроено второе укрепление «Доротея» (у Аккады), блокгауз, и в 1685 г. крепость Таккарари; негры, которых должно было радовать разумное отношение к ним, скоро стали доверчиво относиться к новым хозяевам. Бранденбург в 1684 г. приобрел себе колониальные владения еще в другом месте западной Африки, на островах Аргуин у южного мыса Бланко, после того, как были оставлены прежние попытки Франции утвердиться там. И здесь было выстроено укрепление, которое успешно противостояло разным нападениям. Дальнейшие договоры передали в руки Бранденбурга берег вплоть до Сенегала. Торговля быстро расцвела. В 1686 г. Великий Курфюрст принял на свой счет на некоторое время участие в восточно-фризской торговле, но уже в 1687 г. ему пришлось вести тяжкую борьбу с голландской вест-индской компанией (том VII). После смерти Фридриха Вильгельма курфюрст Фридрих III не прекращал попыток к поднятию колонии, между прочим, и при помощи голландских купцов, т. к. бранденбургские были слишком боязливы. Это было началом конца. Новое оживление африканской торговой компании в 1708 г. ограничивалось одними попытками, и в 1711 г. король Пруссии был вынужден взять колонии на себя, как личную собственность. По-видимому, под руководством деятельного Дюбуа колонии на Золотом берегу еще раз поправились, несмотря на возобновившиеся интриги голландцев, – в это время умер Фридрих I. Пуритански трезвое правление солдатского короля Фридриха Вильгельма I не знало, что ему делать с владениями, приносившими, за немногими исключениями только убыток; в 1717 г. оно продало все свои африканские владения голландской компании за 7200 дукатов. Негрский князь Жан Кунни в течение 8 лет защищал под бранденбургскими знаменами от голландцев вверенный ему Гросс-Фридрихсбург, пока наконец не сдался в 1725 г. Укрепление в Аргуине еще в 1721 г. было взято французами.

В то время как влияние и владения европейцев медленно росли, ислам не только делал все бо́льшие успехи в Судане, но опять завладел, исходя из своей старой родины Аравии, большей частью восточного берега и расширил свою власть и в внутренних странах. Долгое время могло казаться, что Африку постигает судьба незаметно сделаться изнутри магометанской областью, истинное лицо которой скрывалось бы за береговыми европейскими владениями, подобно тому как гнилой изнутри плод бывает иногда покрыт здоровой оболочкой. Этот важный процесс пока остановлен соперничеством европейских государств в расширении экваториальных африканских владений. Впрочем, вследствие законосообразного этнического развития (ср. единственная исламская ветвь арийцев – персы) ислам с течением времени принимает в негрской Африке местную окраску и отчасти отделяется от своего арабского корня.

Восточный берег Средней Африки является центром нападений арабов, которые всегда будут здесь давать чувствовать свое влияние всякий раз, как власть европейских владетелей будет ослабевать. Цветущие колонии арабов в древния времена были частью уничтожены, частью покорены португальцами, а на юге удалось совсем оттеснить арабов; но северные города, в особенности всегда неспокойный Момбас были даже в самый расцвет португальского господства ненадежными и дорогостоящими владениями (см. выше, стр. 465). Наследие приходящей в упадок португальской власти должно было попасть в руки самому могущественному и самому сильному из арабских государств.

Таким арабским государством был Оман, находящийся на восточном выступе Аравийского полуострова, обращенном к Индии и Персии; это государство вследствие своего географического положения уже давно достигло обособленного существования и усилилось, благодаря образовавшейся в нем особой магометанской секте, главой которой был правящий там султан под титулом Имам Маскатский. Оман долгое время был ареной внутренней борьбы, пока в 1624 г. Яребиту Нессеру (Назир) бен Мурджиду (ум. 1649 г., см. родословную таблицу V в конце) не удалось забрать в свои руки власть над всей страной. Он тотчас же увидел себя вынужденным начать борьбу с португальцами, которые еще владели тогда многими береговыми городами, находящимися в Омане (1643 взятие Сохара); но только его двоюродному брату и преемнику Султану-бен-Сефу (Саиф, Сиф, 1649–68) удалось вырвать у них их последний оплот. Маскат (в конце января 1650 г.). Во время этих войн Оман развился и стал сильнейшей морской силой. Султан бен Сеф беспокоил португальцев в Индии и восточной Африке, и около 1660 г. на время завладел городом Момбасом. Его сыну и второму преемнику Сеф бен Султану удалось в 1698 г. взять Момбас, возбудить к восстанию против португальцев все население берега и с его помощью покорить восточную Африку вплоть до мыса Дельгадо.

Между тем, кусок оказался пока еще слишком велик для маленького Омана. Господство арабов могло держаться только до тех пор, пока береговые города Кильва, Занзибар, Малинди, Патта, Фаза не выказывали желания воспользоваться слабостью Омана, чтобы устроить из себя независимые маленькие государства. В действительности как раз случилось противоположное. В начале 1728 г. Португалия воспользовалась смутами, чтобы опять выдвинуться вперед; Патта (см. родословную таблицу VII в конце) опять попала в их руки, и 16 марта сам Момбас, единственная опора влияния Омана на берегу, должен был отворить им ворота. Это была последняя вспышка португальского могущества. Как только жители берега сознали свою ошибку и опять сообща взялись за оружие против чужестранцев, португальцы стали терять одно за другим все свои укрепленные места (Занзибар, Мафия, Пемба и 26-го ноября 1729 г. Момбас; см. на обороте таблицы у стр. 465).

Место Яребитского господствующего дома в Маскате вскоре после этого заняла семья Абу Саиди, правящая и до сих пор в Омане и Занзибаре (см. родословную таблицу VI в конце), основателем которой был правитель Сохара Ахмед бен Саид (Sáid), вступивший на престол в 1744 г. (1741 г.?). При этом опять изменились отношения восточно-африканских береговых городов к Оману. Только Марка (Мерка), Занзибар и Кильва признали новую династию; остальные, с вечно неспокойным Момбасом, в котором правили братья Мохаммед (ум. 1746 г.) и Али-бен Осман, во главе, напротив, объявили себя независимыми и вследствие этого сразу вступили в войну с Ахмед бен Саидом. Одновременно с этим в отдельных городах, особенно в Патте, свирепствовали междоусобицы. Наконец (1785 г.) Маскату удалось искусным маневром опять завладеть всей береговой страной, которая без дальнейших противоречий подчинилась мало обременительному господству.

Только попытка наместника Момбаса Абдаллаха бен Ахмед (1814 до 1823) сделаться независимым принудила тогдашнего правителя Маската Сейида Саида к более действительным мерам. Он долго медлил, но в 1822 г. отправил в восточную Африку флот, и с помощью оставшегося ему верным наместника Занзибара Мохаммеда бен Нассера (Назир) скоро совсем стеснил Момбас. Селиман бен Али в отчаянии прибегнул к покровительству англичанина Оуэна (1824). Но, т. к. английское правительство 1826 г. не утвердило договора о покровительстве, то в 1828 г. город был вынужден покориться Сейид Саиду, который появился у его стен, с флотом из 11-ти военных судов с 2000 человек экипажа. Не смотря на это в Момбасе вскоре опять было восстание в полном разгаре, пока не удалось Сейид Саиду вновь завладеть городом посредством предательства и изгнать окончательно династию Мзара (см. родословную таблицу VIII в конце), которой перед этим предоставлена была некоторая власть. Торжествующий победу султан решил в 1840 г. на продолжительное время перенести свою столицу в Африку, именно в Занзибар.

После смерти Сейид Саида (1556) прервалась связь между Оманом и Занзибаром, потому что один из его сыновей Сейид Маджид взял себе африканские владения, а Сейид Суэни (Тховейни) арабскую коренную страну. В 1859 г. англичане, которых все более приходилось признавать первой решающей силой в Индийском океане, предупредили окончательный разрыв тем, что обязали султана Занзибара платить ежегодно 40000 долларов своему брату в Маскате; они также защитили султана, когда один из его младших братьев, впоследствии султан Сейид Баргаш сделал попытку к восстанию. В течение последних годов жизни Сейид Маджида (с 1866 г,), Англия платила из своих средств наложенную на этого султана ежегодную сумму, за которую султан Маскатский отказывался от вмешательства в дела Занзибара.

После смерти Сейид Маджида в 1870 г. власть перешла к его брату Сейид Баргашу (ум. 25 апреля 1888). Во время его правления начались те перевороты, которые коренным образом изменили все отношения в Африке.

Богатство арабов, живших по берегу и на островах, основывалось преимущественно на их земельных владениях. Напр. Момбас черпал свою силу для постоянных восстаний главным образом из острова Пемба, с его богатыми плантациями, в которых с 1818 г. с блестящим успехом стали возделывать гвоздичное дерево. Торговля Занзибара еще в начале XIX-го столетия была весьма незначительна: слоновая кость вывозилась сравнительно мало; торговля рыбами держалась в ограниченных пределах и число купцов (преимущественно индийцев) было невелико. Привоз гвоздичного дерева повлек за собой значительную перемену. Возникли большие плантации, потребовавшие массу рабочих сил: охота на рабов и торговля ими расцвели. Приобретенные богатства позволили предприимчивым арабам не только выменивать рабов у береговых племен, но дали им возможность, снаряжая сильные вооруженные экспедиции, бороться с запретительной системой торговли, существовавшей здесь, как и всюду, и покупать и выменивать рабов во внутренней стране. Вместе с дешевыми рабами с этих пор стала привозиться к берегу и слоновая кость, целыми массами, и благодаря необыкновенным доходам, полученным в первое время, она стала побуждать к все более смелым хищническим и торговым походам. Таким образом влияние арабов во внутренних странах все более и более расширялось, однако нельзя было и думать об основании прочного политического господства на материке, кроме как в областях, лежащих непосредственно у берега. Правительство Занзибара хотя и считало себя верховным господином отдельных арабских предпринимателей, которые на свой страх проникали вглубь страны, но все-таки не могло и не хотело устанавливать над ними никакого контроля и заявляло о своих правах, самое большее, после возвращения караванов.

Расширение торговли невольниками и связанные с ним опустошения не ускользнули от внимания англичан, которые воспользовались удобным случаем, чтобы вмешаться в дела Занзибара. Уже в 1847 г. они наложили запрет на торговлю невольниками к северу от Бравы; в апреле 1862 г. бесцеремонное поведение английских военных кораблей, которые вредили и законной торговле, повело к серьезному столкновению, и в 1873 г. Сейид Баргаш, запуганный английским посланником Генри Эдвардом Бартль Фрер, и убежденный консулом доктором Кирком решился совершенно уничтожить торговлю рабами. Но это распоряжение оказалось на деле роковым: арабские плантаторы, лишенные необходимого подвоза рабочих сил, обеднели и исполнились горячей ненавистью к европейцам. Совершенно разоренным людям не оставалось ничего, кроме как попытать счастья в торговле на материке, приобретать слоновую кость, ловить рабов и тайком перевозить их на Занзибар. Таким образом несчастная восточная Африка стала жертвой самой ужасной хищнической эксплуатации, а арабы – чумой страны. Правда, там, где возникли центры арабского влияния, образовались оазы более высокой культуры, которая не осталась без благотворного влияния на туземцев; но зло сторицею превзошло эту выгоду. Вследствие того, что и в этих местах арабы завели плантации, появился новый спрос на рабов и хищническим походам не предвиделось конца. Самый древний и значительный опорный пункт арабских торговцев, это – Табора в Уньямвези, до которого простирается, можно считать, первая умеренная часть той области, на которую направляют свою деятельность арабы. Далее вперед выдвинулось Уджиджи, гавань озера Танганьики, а на верхнем Конго, обесславленное Ньянгве, опираясь на которое, арабы самым безобразным образом опустошили восточную часть бассейна Конго. Некоторые племена, как напр. маньема (см. стр. 458) с готовностью стали помощниками арабов и уже начали самостоятельно заниматься хищничеством.

Наиболее крупные исследователи Африки

Пояснение портретов

1. Гейнрих Барт (Heinrich Barth), род. 16 февраля 1821 г. в Гамбурге, ум. 25 ноября 1865 г. в Берлине.

2. Георг Швейнфурт (Georg Schweinfurth), род. 29 декабря 1836 в Риге.

3. Давид Ливингстон (David Livingstone), род. 19 марта 1813 г. в Blantyre около Глазго, ум. 1 мая 1873 г. в Илала на озере Бангвеоло в Африке.

4. Генри Мортон Стзнлей (Stanley, собственно James Rowland), род. 28 января 1841 г. около Denbigh в Уэльсе.

(1, 2 и 4 по фотографическим снимкам, 3 по гравюре по дереву J. W. Whympers в Horace Wallace, The last journals of David Livingstone, London 1874).

***

Известия о поведении арабов вызвали в Европе всеобщее негодование, но долгое время пришлось довольствоваться более строгим надзором за вывозом рабов с материка на острова, не имея возможности затушить свирепствовавший во внутренности страны пожар. Кроме того султан Занзибара оказывал поддержку этим усилиям европейцев вяло и вынужденно. Ведь на деле проникновение арабов вглубь страны являлось для него не только источником обогащения, но также основанием усиления политического влияния: в Таборе был поставлен уполномоченный от султана; ему удалось приобрести авторитет и в других пунктах у племени внутренних стран. Таким образом от мер против ловли невольников можно было ожидать лишь медленного мало обещающего успеха, как вдруг основание государства Конго и примыкающий к нему раздел Африки придали вопросу совершенно иной вид.

История государства Конго начинается 15-го сентября 1876, с основания бельгийским королем Леопольдом II «Association africaine Internationale», которая, кроме научного исследования внутренней Африки, поставила себе целью культивировать туземцев и бороться с торговлей невольниками, и поэтому должна была обращать внимание на основание прочных станций. Между тем Генри Мортон Стэнли (Джемс Роуланд, см. портрет его на приложенной таблице «Самые выдающиеся исследователи Африки») разрешил вопрос относительно Конго. Его честолюбивый характер не мог удовлетвориться одной научной деятельностью; они сразу поняли, что исполинская система реки Конго представляет единственный возможный путь, по которому быстро и с сравнительно небольшими средствами можно открыть доступ в еще неизвестную большую часть Африки. Полный смелых планов, он возвратился в августе 1877 г. в Европу и здесь король Леопольд и новооснованное общество с радостью пошли навстречу его планами. Общество взяло на себя дело устройства вновь открытой области.

Надо было спешить: Франция в лице графа Пьера Саворньян де Бразза уже наложила в это время свою руку на часть страны Конго. 26-го ноября 1878 г. Стэнли образовал в Брюсселе общество «Comité d’Etudes du Haut Congo», составлявшее ветвь главного общества; в 1879 г. он возвратился на Конго, основал станцию Виви и начали прокладывать дорогу от устья к Стэнли Пуль (Леопольдвилль, 1882); соперничая с де Бразза, который в 1880–81 г. заложил, или по крайней мере приготовлялся к тому, станции Франсевилль, Браззавилль, и Пост де л’Алима, он стал заключать договоры с многими негрскими вождями. Между тем Португалия, эгоистичным образом поддерживаемая Англией, заявила притязания на область устья Конго (договор между Португалией и Англией 26-го февраля 1884 г.), но встретила энергичное противодействие со стороны большинства других государств. Чтобы разрешить эти резкие противоречия, Германия разослала приглашения на конференцию.

Берлинская конференция о Конго (15-го ноября 1884 г. до 26-го февраля 1885 г.) свидетельствует уже сама по себе об отрадном успехе европейских культурных народов; сто лет назад такие глубокие преобразования могли бы с трудом совершиться, не вызвав кровопролития. Впрочем многие принятые решения ясно указывают на то, что европейская дипломатия двигалась здесь на непривычной почве. Самым значительным событием было признание и установление границы свободного государства Конго, хотя это обстоятельство было решено между прочим; конференция косвенно признала уже это государство, допустив в число своих членов полковника Штрауха, как представителя общества Конго. Общие определения Берлинской Конференции заключают в себе объявления свободы торговли и судоходства в бассейне Конго, в течение 20-ти лет, объявление нейтралитета всех находящихся в нем областей, правила относительно судоходства, т. е. правила о пошлинах в гаванях, о плате лоцманам, о постановке вех и маяков и т. д., а также соответствующие правила о судоходстве по Нигеру; заявление против торговли невольниками, и определения, каким образом должны совершаться впредь приобретения владений в Африке. В этом последнем определении уже замечается некоторое проявление соревнования европейских государств по отношению к африканским областям. Большая часть этих определений имела мало практического влияния. Совершенная свобода торговли в области, где можно создаться необходимым условиям, – безопасность и доступность страны, лишь посредством громадных затрат, также немыслима, как и различение необходимой и слишком большой пошлины.

Также установление границ государства Конго, достигнутое в 1885 г. путем целого ряда отдельных договоров, не было образцовым произведением дипломатического искусства. Вследствие притязаний португальцев береговая область была очень ограничена; и так как Франция получила правый берег Конго от Маньянга до устьев Убанги, то государство Конго в заключение стало похожим на исполинский плод, сидящий на тоненьком стебельке. Достаточно скоро выяснилось, что новому государству приходится существовать главным образом на субсидии, которые посылал ему Леопольд II; «Свободные Штаты Конго» как назвал их Стэнли, неудачно подражая северо-американской государственной форме, были в сущности ничем иным, как частной колонией бельгийского короля. Поэтому служебные должности этого государства заняли преимущественно бельгийцы, и хозяйственной эксплуатацией занялись бельгийские общества. Стэнли скоро проявил свою неспособность к управлению этим своеобразным государством: обращение его в колонию бельгийского государства стало только вопросом времени. И без того траты на управление постоянно росли. Ибо как ни мирны были отношения государства Конго с другими европейскими правительствами, но другая, враждебная европейской культуре, сила была очень мало расположена спокойно присоединиться к дележу Африки. Сила эта были арабы.

Незадолго до основания государства Конго, вследствие разлнчных причин, положение дел постепенно стало натянутым. Франция очевидно вырабатывала план действий для постепенного обращения северо-западной Африки в могущественное колониальное царство, которое должно было простираться от Сенегала до Туниса, и охватывать в то же время западный Судан; побуждаемая успехомъ Стэнли, она обратилась к своей заброшенной колонии около Габуна, с целью обратить ее в исходную точку экспедиций, которые должны были обеспечить за Францией возможно большую долю земель в области Конго и возможно большее участие в торговле по Конго (см. ниже, стр. 483). Самый решительный толчек делу дало внезапное появление Германии в ряду колониальных держав.

Это появление Германии было ничем иным, как последствием завоеванного ею в 1870–71 г. национального единства и непосредственным результатом быстрого подъема государственного хозяйства. Целая масса семян, давно ждавших своего раскрытия, когда позволили благоприятные обстоятельства, вдруг стала развиваться почти без всякого плана, так что немецкая колониальная политика была чем угодно, только не политикой по широко задуманному и сознательно проведенному плану. К счастью Германия имела тогда в лице князя Бисмарка такого руководителя, который сумел внести ясность в запутанное положение дел и который, несмотря на то, что его план приобретения островов Самоа не удался, тем с большим успехом сумел повести начатые без его содействия предприятия для пользы государства и защитить их от недоброжелательства других держав. Когда в марте 1890 г. он отстранился от дел, то его сооружение уже было настолько прочно, что, хотя и могло быть повреждено в неопытных руках (см. стр. 484), но не могло уже более быть совсем разрушено.

Правда, немецкий народ имел неопределенное сознание, что, как скоро он выполнит свою великую культурную задачу, он вступит в число мировых держав; но в частности он был мало подготовлен к новым целям. Спорили о том, что более желательно, переселенческие или плантационные колонии, между тем как вообще возможность приобрести еще колонии уменьшалась с каждым годом. Когда наконец были сделаны приобретения владений, возникли новые затруднения. Детские мечты, малодушие, и филистерская умеренность отстраняли главные вопросы на задний план. Немецкий капитал предпочитал терять миллиарды в аргентинских и греческих бумагах, чем отважиться уделить несколько миллионов для национальных предприятий, и немецкие чиновники хозяйничали некоторое время в новых владениях очень странным образом.

1) Немецкая юго-западная Африка

История немецких колоний в Африке начинается официально с 24-го апреля 1884 г. В этот день князь Бисмарк, после деятельных переговоров с английским правительством по этому поводу, взял под покровительство Германии владения на юго-западном берегу Африки, приобретенные бременским купцом Францом Адольфом Эдуардом Людериц. 7-го августа того же года немецкий флаг стал развеваться в Ангра Пеквена, а вскоре затем и в других местах берега. Лишь медленно, шаг за шагом и с разными увертками правительства Англии и Капской колонии соглашались признать протекторат Германии; Китовая бухта, с ее ближайшими окрестностями и береговыми островами, которые были уже с давних времен предметами притязаний англичан, остались в их власти. Между тем внутри материка, частью через агентов Людерица, частью через уполномоченных от государства, были заключены договоры относительно покровительства Германии; по этим договорам вся страна Нама и страна Дамара признали верховную власть Германии, хотя только по имени; эти же договоры послужили основанием для окончательного соглашения с Англией (1-го июля 1890 г.). По этому соглашению граница области, ставшей под покровительство Германии, была обозначена таким образом: южную границу составило нижнее течение Оранжевой реки, восточная идет от Оранжевой реки на север по 20⁰ восточной долготы (от Гринвича) до 22-го южной шпроты, а затем по 21⁰ восточной долготы; на севере узкая полоса германской земли протянулась до Замбези. По договору с Португалией 30-го декабря 1880 г. северной границей было признано нижнее течение реки Кунене, и таким образом в немецкую область включена была и страна Овамбо.

Немецкая юго-западная Африка без сомнения составляет самое важное приобретение Германии в Африке, единственное, которое мало-помалу превратится в настоящую немецкую область; не менее значения имеет и то, что оно было первым по времени и что дипломатическая борьба с притязаниями Англии за обладание им проложила путь к дальнейшим предприятиям. Правда, Китовая бухта, единственная гавань земли Дамара, осталась в руках англичан; но возникшие отсюда затруднения были устранены, когда было найдено удобное для высадки с кораблей место около Свакопмунда. Между тем развитие самой области, находящейся под протекторатом Германии, в которой уже давно трудятся немецкие миссионеры и которая представляет благоприятные условия для немецких переселенцев, пошло вперед очень медленно. Причины этого можно видеть в различных обстоятельствах. Прежде всего основатель колонии Людериц (ум. 1886 г.) не мог со своими малыми средствами довершить начатое им предприятие; а основанное 5-го апреля 1885 г., «Немецкое колониальное общество юго-восточной Африки», которое должно было заступить место Людерица, оказалось хилым созданием. Внутри страны бушевала борьба между народом хереро и людьми Гендрика Витбуи (см. выше, стр. 408); между тем на арену борьбы был послан уполномоченный от германского правительства др. Геринг без всяких действительных военных сил. Но самый лютый враг немецкой области находился по ту сторону ее границы: это был честолюбивый первый министр Капской колонии, Сесиль Родс, далеко хватавшие планы которого были самым неприятным образом расстроены немецким вмешательством в дела Африки.

Если, благодаря постоянным нападениям Витбуи, раздутый капским правительством задор народа хереро и был настолько усмирен, что они готовы были признать немецкое владычество, однако тем неизбежнее выступила перед Германией обязанность устранить нарушителей мира и привязать к себе более полезных людей, зерном которых считали смешанное население местности, окружавшей Рехобот, новый центр управления. Пришлось отказаться от образования войска из туземцев для охранения страны и послать туда немецкую военную силу. Первый отряд, которым командовал капитан Курт фон Франсуа, приехал в Африку летом 1889 г.; немецкие солдаты построили крепость Вильгельма около Тсаобиса, которая должна была служить для них опорной точкой, но оказалась слишком слабой для того, чтобы привести в повиновение или Витбуи или хереро, возбужденных подстрекательством английского авантюриста Льюиса, и затем быть в состоянии с помощью одной стороны совладать с другой. Капитан фон Франсуа, получивший вскоре звание государственного комиссара, считал своей первой задачей привести в повиновение Витбуи, который после смерти вождя Ка-Махереро (1890 г.) снова принялся с удвоенным рвением за свои разбойничьи походы, имея в своих руках крепость Горнкранц, служившую ему очень выгодной опорной точкой. Получив подкрепление в 300 человек и перенеся центр управления в Виндгук, фон Франсуа начал борьбу, которая, несмотря на взятие приступом Горнкранца 12-го апреля 1893 г., не подавала никаких надежд на скорое покорение Витбуи. Только, когда майор Теодор Лейтвейн (с начала 1895 г. главнокомандующий в стране) привел подкрепление, немцам удалось после последней кровавой битвы в ущелье Нау принудить Витбуи 9-го сентября 1894 г. сложить оружие. Побежденный получил пощаду и был отправлен на его родину в Гибеон. Можно было предвидеть, что по исчезновении Витбуи опять разгорится задор хереро; действительно, угрожающие смуты заставили еще усилить немецкое войско.

Под охраной этого войска наконец удалось начать заселение страны немцами и в некоторых местах бурами; к сожалению, появление в 1898 г. чумы рогатого скота опять чувствительно повредило колонизации. К счастью правительство решилось начать постройку дороги от Свакопмунда до Виндхука; и опасность слишком большого участия английского капитала в переселенческих обществах (именно лондонское общество South-West Africa Company) была несколько уменьшена.

2) Того и Камерун

Не многим позднее, чем юго-западная колония, были поставлены под покровительство Германии области на Невольничьем берегу и на устье рек Камеруна. Гамбургские и бременские купцы, торговля которых должна была испытывать в еще свободных береговых областях разного рода помехи, хотели, если не действительного протектората, то все-таки появления немецких военных судов и заключения договоров с негрскими вождями. События в юго-западной Африке, которые вызвали в Германии горячее воодушевление к колониальным приобретениям, побудили князя Бисмарка пойти навстречу этим желаниям самым энергичным образом. Прежде всего Густавом Нахтигалем 5-го июля 1884 г. было поставлена под покровительство Германии область Того на Невольничьем берегу, где незадолго перед тем сделалось необходимо вмешательство немецкого военного судна; таким образом было приобретено владение, которое, правда, самое небольшое из всех африканских владений Германии, но которое развилось сравнительно самым благоприятным образом; здесь можно было почти совершенно избегнуть серьезных битв. Благодаря деятельности немецких путешественников, как напр. Людвига Вольфа (ум. 26-го июня 1884 г.) и Эриха Клинга (ум. 15 сентября 1892 г.), внутренние страны на значительное протяжение были поставлены под покровительство Германии и упрочены за нею договорами с Англией и Францией. Попытки французов (именно Декоера) заключать повсюду договоры далее внутри страны и тем препятствовать дальнейшему расширению немецкой области, были отчасти остановлены перекрестной экспедицией Ганса Грунера, который в 1895 г. заключил ряд договоров с племенами, живущими до Сай на Нигере. После того, как немцы пришли уже к соглашению с Францией, по договору относительно Самоа, в 1899 г. была также установлена и граница с английскими владениями, так что немецкий Тоголанд простирается теперь до Сансанне Мангу. Между тем маленькая колония развилась и в хозяйственном отношении: бюджет показывает решительную прибыль.

Когда германское правительство ближе заинтересовалось приобретением колониальных владений, гамбургская торговая палата указала на Камерун, как на самую важную из областей, которые можно принять во внимание. Гамбургские фирмы действовали здесь уже долгое время, торговля преуспевала. Только с трудом удалось Нахтигалю опередить внезапно пробудившихся соперников, англичан, и 14-го июля 1884 г. посредством поднятия флагов поставить под покровительство Германии сначала местности у устья Камеруна, а несколько дней спустя и местности на берегу Батанги. Вскоре были заключены договоры о границах немецкого протектората на этом берегу с Францией (24-го дек. 1885 г.) и Англией (7-го мая 1885 г. и 2-го августа 1886 г.).

Положение дел в новых колониях оказалось вскоре неудовлетворительным, частью потому, что Германия и здесь приступила к делу с недостаточными военными силами, частью потому, что английские купцы все еще надеялись устранить неудобный для них факт немецкого протектората на этом берегу посредством возбуждения беспорядков; десантным войскам одной немецкой эскадры («Бисмарк» и «Ольга») пришлось выдержать 20-го декабря 1884 г. кровавую битву с жителями многих возмутившихся селений. Со времени появления первого губернатора, Юлия барона фон Соден, в июле 1885 г., господствовало относительное спокойствие; однако область развивалась пока еще медленно, хотя и удалось установить правильное государственное хозяйство, и отдельные попытки развести на превосходной вулканической почве горы Камеруна плантации остались не без успеха. В последнее время устройство плантаций подвинулось вперед блестящим образом; внутренняя страна, доступ в которую сделался открытым благодаря многочисленным экспедициям, сделалась предметом эксплуатации для торговых обществ, из которых одно, основанное с помощью бельгийского капитала, начало свою деятельность с бассейна Конго. Восстание полицейского войска, набранного из дагомейцев, 15-го декабря 1893 г. не принесло серьезного ущерба развитию колонии. К сожалению, при определении границ внутренней страны (15-го ноября 1893 г. со стороны английских и 15-го марта 1894 г. со стороны французских соседних колоний) Германия оказалась в проигрыше и дала Франции забрать в свои руки все выгоды.

3) Немецкая восточная Африка

В восточной Африке мы наталкиваемся на владение Германии, которое не только привлекло к себе наибольшее внимание Германии, но и принудило ее энергично вмешаться во внутреннюю историю Африки и принять участие в разрешении важных вопросов. И эта колония возникла благодаря деятельности частных кружков.

В восточной Африке, если не считать мало привлекательный берег Сомала, не было больше незанятой береговой области; даже Занзибар, султан которого Сейид Баргаш в 1874 г. только под влиянием минутного настроения искал у Германии защиты против Англии, считался почти что вассальным государством Англии и его невозможно было бы приобрести иначе, как только посредством настоящего государственного договора. Поэтому-то у возникшего 3-го апреля 1884 г. «Общества немецкой колонизации», явилась смелая, но счастливая мысль: снарядить экспедицию в страну, лежащую за занзибарским берегом внутри материка, приобрести там земли, и затем ожидать последствий этого факта. Карл Петерс, который был инициатором при основании общества и предводителем небольшой экспедиции, заключил 8-го ноября 1884 г. ряд договоров с отдельными вождями в Усагара, Нгуру и пр.; эти договоры были официально утверждены 27-го февраля 1885 г. В то же время общество получило императорскую охранную грамоту. Между тем Сейид Баргаш начал принимать меры для противодействия немцам, посылая свои войска в страну, примыкающую к берегу, и доказывать насилием свое право на нее. Только когда Германия настойчиво отклонила его притязания, Франция заявила, что не будет вмешиваться в эти отношения, и английское правительство посоветывало только действовать с умеренностью; только тогда удалось, 13-го августа 1885 г., достигнуть предварительного соглашения всех заинтересованных в этом деле; этому оказало большое содействие прибытие к Занзибару немецкой эскадры. Берег остался по германско-английскому соглашению 29-го октября 1886 г. собственностью султана; но гавани Дар эс Салаам и Пангани должны были находиться в распоряжении образовавшегося 7-го сентября 1885 г. «Немецкого Восточно-африканского общества». Общество скоро обнаружило свою деятельность, расширило свою область в глубь материка, начало разводить опытные плантации и сооружать станции. Когда 8-го апреля 1888 г. обществу были отданы на откуп таможни на берегу, и ему таким образом были обеспечены постоянные и прочные доходы, казалось, что уже действительно ничего более не может препятствовать здоровому развитию.

Но к сожалению, и в восточной Африке немцы стали впадать в те же ошибки, как и в юго-западной Африке и Камеруне: военные силы, находившиеся в распоряжении общества, далеко не соответствовали его притязаниям и опасностям его положения. В восточной Африке Германия имела гораздо более страшного врага, чем в других африканских областях: все арабы подняли знамя возмущения. Занятие береговых местностей нанесло новый тяжелый удар торговле невольниками, а вместе с этим и другому главному источнику доходов арабов: возделыванию плантаций с помощью дешевых, привезенных извнутри материка рабов. Таким образом прежде богатым арабам берега угрожало полное разорение; между тем в них был развит, благодаря торговле рабами и охоте на них, воинственный, необузданный дух, а благодаря постоянным вмешательствам европейцев у них развилась страшная ненависть к ним.

Едва только успели чиновники Восточно-африканского общества собрать 15-го августа 1888 г. таможенные сборы, как повсюду начались беспорядки, окончившиеся частью умерщвлением немецких чиновников; только станции Багамойо и Дар Эс Салаам были удержаны в повиновении с помощью немецких военных судов, хотя все время были жестоко теснимы толпами повстанцев, главным образом негров под предводителъством арабов. Опасным врагом немцев явился араб Бушири, который раздул восстание в Пангани и отсюда управлял им в береговой стране. Чиновники султана держали себя большей частью по меньшей мере двусмысленно.

Государству пришлось идти на помощь находившемуся в затруднительном положении обществу. 30-го января 1889 г. в рейхстаге было решено сформировать из африканцев войско для охраны страны и Германн Виссманн, который только что вернулся из своего второго славного путешествия по Африке, назначен главнокомандующим в береговой области. В Каире были набраны суданские солдаты; сюда были присоединены солдаты из береговой области и Занзибара (Аскари), также зулусы с юга. Уже 8-го мая было нанесено первое поражение Бушири; его укрепленный лагерь у Багамойо был взят приступом африканским немецким войском при помощи отряда немецких солдат из флота; затем были очищены от врагов окрестности Дар эс Салаама и туземцы были вынуждены покориться немцам. Тогда удалось вернуть и прочие береговые города, которые находились в руках восставших. Прежде всего очередь была за Саадани (6-го июня); другие селения после отступления Бушири во внутренние страны, где он разрушил немецкую станцию Мпапуа, казалось, были склонны сдаться без боя. Но так как переговоры не приводили ни к какому результату, то 8-го июля немцы открыли огонь по Пангани, и затем взяли его приступом; 12-го была взята после короткого боя Танга. Мпапуа была взята и восстановлена самим Виссманном. Между тем Бушири нашел новых союзников в народе мафити (см. стр. 422) и вместе с ними с юго-запада подошел к Багамойо. 19-го октября и эта шайка, которая произвела ужасные опустошения, была разбита бароном Карлом фон Гравенрейт (убитым 5-го ноября 1891 г. перед Буэа). В декабре многократно побежденный Бушири был схвачен во время бегства около Пангани и там же повешен 14-го декабря 1889 г. Затем был взят приступом 15-го января 1890 г. лагерь самого сильного из вождей Усегухи и Бана Хери, который продолжал восстание в своей области; после второго поражения 9-го марта, он сдался в начале апреля и получил прощение. С этого времени все силы значительно подкрепленного охранного войска были собраны для борьбы против все еще продолжавшего восстание юга (Кильва-Кивнндже, Линди, Микиндани); эта борьба имела полный успех.

К сожалению Виссманн, который приобрел себе во всей немецкой области славное имя, как солдат и как организатор, был отозван; и благодаря различным взглядам на свое дело многократно менявшихся губернаторов (фон Зоден, фон Шеле и др.), возникли опасные колебания политики. Несмотря на горький опыт, решили уменьшить число войск; только кровавые поражения, которые потерпели некоторые отряды в Ухехе (17-го августа 1891 г.; см. II родословную таблицу в конце) и около Килиманджаро (10-го июня 1892 г.) обнаружили гибельность этих мероприятий. Между тем Эмин Паша (Эдуард Шницер), которого против воли спас Стэнли, поступил на немецкую службу и основал станции в Таборе и на озере Виктория; но управление восточно-африканских немецких владений не знало, что делать с опытным африканцем; также и на берегу своими бесчисленными мерами и ограничениями оно выказало мало умения разумно применяться к положению дел в стране. Впрочем кое-что все-таки было сделано. Главный город Дар эс Салаам развился очень благоприятным образом, а во внутренней стране, вокруг Танги, которая отчасти уже сделана легко доступной с берега, благодаря железной дороге, плантации занимают уже значительное пространство. Окончательные границы (см. приложенную карту «Африка, политический обзор») немецкой колонии были определены благодаря германско-английскому договору 1-го июля 1890 г., который предоставил Занзибар английскому протекторату и тем нанес тяжелый удар развитию немецкой области. Одновременно с этим Германия отказалась также от приобретенных уже прав на ценную страну Виту в устье реки Тана и на часть берега Сомала и предоставила английскому влиянию Уганду – все это за Гельголанд. Берег от Умбы (на севере) до Ровумы (на юге) перешел целиком во власть немцев; султан Занзибара Сейид Али получил за это сумму в 4 миллиона марок. С этих пор колония продолжала развиваться не без благоприятных результатов, несмотря на многократные неурожаи и другие ущербы в хозяйстве. Большая часть внутренней страны признает теперь господство немцев; немецкая пароходная линия связывает колонии с метрополией. Однако большие перемены будут вызваны лишь проведением железной дороги (Stichbahnen или Zentralbahn?).

Хотя лихорадочно горячий характер соревнования между европейцами в приобретении африканских владений был вызван только вмешательством Германии в колонизацию Африки, но первые шаги в этом направлении сделала Франция, которая с большой ловкостью пользовалась отдельными, уже давно занятыми опорными точками на берегу с целью пробиваться вглубь материка, и таким образом постепенно приближаться к осуществлению мечты о большом французском царстве в Африке.

Африка, политическое обозрение

Прежде всего французы старались как можно более расширять свои владения в Сенегамбии. Английская область на Гамбии и португальская на Рио-Гранде скоро оказались окруженными французскими землями, и таким образом рост их должен был остановиться; весь левый берег Сенегала скоро целиком попал под власть Франции, и было принято решительное намерение проникнуть до верхнего Нигера. Уже в 1854 г. назначенному губернатором Луи Леон Сезар Федэрбу (см. выше, стр. 470) удалось остановить движение опасного войска магометан, которое собралось вокруг Хаджи Омара. Федэрб освободил осажденную Медину (1857), нанес поражение Хаджи Омару, который отступил к своей столице Сегу-Сикоро на Нигере, и покорил большую часть верхней Сенегамбии. Но здесь колонизация в крупных размерах началась гораздо позже и по времени совпадает приблизительно с событиями на Конго. В 1878 г. Поль Солейе (Soleillet, ум. 16-го сентября 1886 г.) проник к верхнему Нигеру, где встретил дружественный прием; уже год спустя французский парламент отпустил средства на постройку железной дороги от Медины до Баммако, которая должна была связать верхний Сенегал с Нигером и таким образом направить все сношения западного Судана в Сенегамбии. Рьяно принялись за постройку, перевезли туда мароккских и китайских рабочих, но только в 1884 г. была окончена работа на протяжении 70-ти км., и истрачено на нее 30 миллионов франков. Затем от этого предприятия отказались, и только в самое недавнее время опять принялись за его осуществление.

Между тем Жозеф Симон Галлиени в 1880 г. проник до Нигера и заключил с султаном Сегу Ахмаду (Махмаду) Ламине, сыном Хаджи Омара, договор, по которому долина верхнего Нигера до Тимбукту была поставлена под покровительство французов (1881 г.); важное место Кита между Сенегалом и Нигером было укреплено. Новая экспедиция в следующем году победила на верхнем Нигере предводителя шайки Алмами Самори, родившегося в 1835 г. в Сананкоро, храброго сына мандингского купца в Банкоро, и построила на берегу близ Баммако укрепление; благодаря многочисленным мелким походам, была поддержана связь с Сенегалом и Самори оттеснен назад; в 1887 г. он поставил себя под покровительство Франции. Противодействие Ахмаду, который мало заботился о заключенном договоре, было побеждено только 6-го апреля 1890 г.; в этот день был взят город Сей-Сикоро. В том же году Луи Монтейль прошел из Сегу на восток до Куки, заключая по всему пути договоры, и возвратился через Триполис на родину. И с берега Слоновой Кости французы успешно проникали вглубь страны; покоренное в 1892 г. Дагомэ образовало исходную точку, из которой отправлялись походы в страны Судана. Англия уже 5-го августа 1890 г. заключила с Францией договор, по которому линия от Сай на Нигере до северо-западного угла озера Чад должна была разграничивать области их влияний. В 1893 г. Самори, властитель Биссандугу, Канкана и Сансандо, увидел себя вынужденным предоставить свое царство Вассулу (Оуасселоу) французам и удалиться в Конг, лежащий далее на юго-востоке. В середине 1898 г. он был изгнан и отсюда; он спасся бегством, все еще сопровождаемый многочисленными приверженцами, в материковую страну, примыкающую к республике Либерии. Там он потерпел поражение 9-го сентября 1898 г. и через двадцать дней после этого был загнан, благодаря натиску капитана Г. И. Евгения Гуро, в область источников Кавалли и взят в плен; 2-го июня 1900 г. он умеръ в плену. С того времени Франция снова укрепила свое господство в западном Судане.

Грандиозный план соединить северный берег с западным Суданом в одно большое французско-африканское царство уступил первое место другому еще более величественному плану, расширить и французское Конго до среднего Судана и тем сплотить все отдельные африканские владения (кроме Обока) в одно целое. После того как Пьеръ Саворньян де Бразза (см. выше, стр. 475), в промежуток между 1878 и 80-м годами превратил скромную колонию Габун в могучее «Французское Конго», попытки проникнуть на север и северо-восток не прекращались; благодаря этому и немецкая колония Камерун была со всех сторон заключена в определенные границы (см. выше, стр. 480). Уничтожение Рабаха устранило главное препятствие этим планам (см. стр. 521).

Англия, по-видимому, несколько запоздала с осуществлением своих мечтаний о грандиозном африканском царстве от Нила до Капской земли; эти мечтания были очень неприятно рассеяны вмешательством Германии; однако англичане спасли все, что только могли. Пользуясь слабостью Португалии, Англия расширила свои владения до озер Ньяссы и Танганьики (страна Ньясса 1891 г.; с 22-го февраля 1893 г. «British Central Africa»). От дельты Нигера англичане распространили свое влияние на государства Гаусса, и приобрели в ущерб Германии западную часть Адамауа с главным городом Иола. Но более всего успехов достигли англичане на востоке.

Общественное мнение в Англии указывало на восточную Африку, как на страну будущего, которая может сделаться новой Индией; так как Капская область и Египет были в руках Англии, то мысль присоединить всю восточную Африку к британскому мировому царству не казалась неисполнимой. Правда, по временам египетский Судан, благодаря восстанию махдистов, делался недоступным, и Эмин Паша в экваториальных странах – отрезанным от всего мира; но как раз благодаря этому представилась возможность проникнуть с восточного берега или от Конго в экваториальную область и сделать страну, которая осталась совсем без хозяина, английской провинцией. Вероятно подобные планы лежали в основании «похода спасения» Стэнли (см. стр. 482). После неожиданных действий Германии, Англия поспешила спасти для себя хотя бы часть восточно-африканского берега, прежде всего Момбас; при этом англичане ловко воспользовались упадком внешней политики Германии после падения Бисмарка (стр. 477), чтобы приобрести первого июля 1890 г. острова 3анзибар и Пембу. 31-го августа 1896 г. эти приобретения были объявлены как «East Africa Protectorate», особой страной, находящейся под покровительством Англии. Теперь верхняя область Нила оставалась вполне во власти Англии. Даже старый план распространить влияние Англии длинной полосой от Александрии и до Капской области был опять восстановлен: государство Конго уступало полосу земли, которая должна была связать английскую землю Уганда с северным берегом озера Танганьики, которое со своей стороны образовывало связь с британской центральной Африкой; однако протест Германии воспрепятствовал выполнению этого договора.

Так как попытка утвердиться на верхнем Ниле с помощью Эмина Паши в 1888 г. не удалась, то «Британское Восточно-африканское общество», которому были представлены английские владения на материке, обратило свое внимание на страну Уганда. Положение дел в этом месте, вследствие вражды протестантов, католиков и магометан, делалось все хуже, так что вмешательство европейской державы казалось желательным. В 1890 г. страна была разделена на две половины: католическую и протестантскую, а магометане, как самые слабые, были отстранены. Представитель Британского общества Фредерик Лугард был принят в 1890 г. королем Мванга (см. стр. 429) с недоверием, а протестантской партией с надеждами, хотя она и не желала английского протектората, немецкое господство конечно было бы там всюду принято в то время. 26-го декабря 1890 г. Мванга и старейшины его народа заключили с Лугардом договор, который поставил Уганду под покровительство Британского Восточно-африканского общества. Чтобы отвлечь внимание от неудовольствий, Лугард предпринял во главе соединившихся христианских партий в мае 1891 г. поход против короля Кабреги, царствовавшего в Униоро (см. стр. 430); затем предпринял еще поход на северо-запад, и встретив суданцев, которые остались там во время отступления Эмина-Паши, присоединил их к своему отряду. Это подкрепление дало ему возможность построить большое число укреплений. Но в начале 1892 г. возникли новые беспорядки. Лугард наконец поневоле стал на сторону протестантов; король и католические миссионеры бежали на юг в немецкую область. После того, как был заключен новый договор, Мванга возвратился весной 1892 г. в Уганду; протестанты получили главную часть страны (четыре шестых), католики и магометане по одной шестой. Так как Британское Восточно-африканское общество не могло справляться со своей задачей, Уганда была поставлена 19-го июля 1894 г. под покровительство английского правительства; то же самое случилось 30-го июня 1896 г. с Униоро и Уссонга. От движения вниз по Нилу пока отказались. Напротив того, часть старой провинции Эмина Паши предоставили, как бы в аренду, государству Конго; войска Конго, которые уже успешно усмирили восстание арабов на верхнем Конго, проникли в область, которой угрожали махдисты, и вновь овладели некоторыми опорными пунктами Эмина Паши. Поражение махдистов (см. ниже) даст в будущем англичанам возможность связать свои владения с египетским Суданом.

В других местах Африки Англия выказала мало энергии. Англичане почти совсем не пользовались очень удобными позициями на Гамбии и в Сьерра-Леоне для того, чтобы расширить свое влияние внутри материка; и на Золотом берегу удовольствовались тем, что сделали Ашанти настоящим вассальным государством.

Старая колониальная держава Португалия еще не совсем отступила на задний план. Расцвет Сан Томе́ (св. Фомы) содействовал оживленной колониальной работе в Анголе (см. стр. 466). И в восточной Африке португальцы стараются удержать за собой жестоко стесненные англичанами владения. В 1895 г. походом против восставшего князя Зулу сохранен и успокоен юг колоний, который начинает процветать вследствие развития в Трансваале и Родезии горного дела. Но приведет ли положение финансов в метрополии в конце концов все-таки к необходимости продать по крайней мере часть африканских владений, пока еще вопрос будущего. Содержащийся в тайне договор, заключенный в 1898 г. между Германией и Англией, по-видимому касается этой возможности.

Когда мы говорили об английской колонии Сьерра-Леоне (стр. 468), мы упоминали о попытках поселять освобожденных рабов на африканском берегу и цивилизовать их; эти попытки на Сьерра-Леоне, где английское управление действовало довольно разумно, не остались без успеха. Через несколько лет после основания этой колонии северо-американцами была основана Либерия. В 1816 г. в северной Америке образовалось общество (American Colonisation Society, for colonising the free people of colour of the United States), которое поставило себе целью перевезти в Африку освобожденных американских негров и там соединить их в правильную колонию. После многих неудачных попыток, в 1821 г. была основана колония на мысе Мезурадо, и хотя колонистов изнуряли лихорадки и постоянно тревожили туземцы, колония продолжала все-таки свое существование. Первые колонисты были действительно храбрые люди, привыкшие к труду и готовые энергично отстаивать свое новое отечество. В 1822 г. колония получила государственное устройство и свое теперешнее название (Либерия). Но она еще долгое время стояла под управлением белого агента Ашмуна, которого можно считать настоящим основателем Либерии: он сумел внести порядок в еще довольно беспомощный государственный организм и значительно расширить его область. Число переселяющихся негров постоянно возрастало. В 1835 г. члены общества трезвости основали на мысе Пальма особую колонию Мэрилэнд, которая только в 1857 г. присоединилась к Либерии: другие общества удовольствовались основанием отдельных местечек в области Либерии. В 1839 г. Либерия получила более свободное государственное устройство, но еще все-таки стояла под управлением белого губернатора (Буханана). Только враждебность Англии, которая не хотела признавать верховных прав американского колониального общества, принудила либерианцев объявить себя 26-го июля 1847 г. независимыми и дать своей стране республиканское государственное устройство, выработанное профессором Гарвардского университета Гринлифом; прежний губернатор Робертс был избран президентом; в 1855 г. в президенты был избран первый негр Стефен Аллен Бензон. Таможенные споры с Англией (с 1860 г.) скоро сделали жизнь молодой республики очень тяжелой; между тем правительственная власть довольно правильно переходила от одной из двух главных партий страны, вероисповедание которых мало изменяло дело, к другой. Постепенно переселение из Америки прекращалось, старые, энергичные люди колонии вымирали, а прирост населения не соответствовал вымиранию. Во вне это ухудшение дела ярко отразилось в заключении займа в 10000 фунтов стерлингов (1871 г.), который был невероятно убыточен для Либерии; еще теперь она тяжело страдает от его последвий. В 1882 г. Англия, посредством вымогательства, отняла у слабого восьмого президента Гардинера купленную Либерией в 1850 г. область Галены. Население состоит теперь из 18000 «американцев», переселенцев из Америки и их потомков, и из туземцев берега, число которых, может быть, достигает миллиона; христианство мало распространилось среди туземцев, тогда как ислам делает угрожающие успехи во внутренней стране.

Единственные области темного материка, где возможно здоровое развитие населения из европейцев, это – Капланд, Наталь и страны буров, во внетропической южной Африке, к которым, можно надеяться, со временем присоединится немецкая юго-западная Африка (см. стр. 478). Те, кто нашли в этих местах свою вторую родину, происходят почти сплошь из германского племени. Колонисты, происходившие из других племен, большее число которых составляли французские протестанты, смешались с остальной массой населения и либо приняли самый распространенный в стране язык голландский, либо примкнули к англичанам. Настоящее международное смешение возникло только в больших рудниковых городах.

История колоний южной Африки начинается с 1652 года. Только желание устроить станцию, где бы мореплаватели, направляющиеся в Ост-Индию, могли запастись новыми силами, вызвало к жизни первую маленькую колонию в Столовой бухте, основателем которой был Ян фон-Рибек (см. стр. 406). Поселившиеся здесь в незначительном числе колонисты старались завязать дружественные сношения с жившими по-соседству готтентотами, которые напротив того скоро выказали к ним враждебное отношение; новые колонисты стали заниматься скотоводством и начали заселять равнину, окружающую только что возникшую маленькую крепость. К ним стали постепенно присоединяться новые переселенцы; но по мере того как фермы переселенцев распространялись все дальше вглубь страны, столкновения с туземцами происходили все чаще, пока в 1659 г. не вспыхнула настоящая война. В это время сложились те отношения, которые должны были создать из голландских переселенцев такую своеобразную, во многих отношениях достойную удивления породу людей. Так как ост-индская компания была неспособна охранять далеко живущих поселенцев, то они образовали свою собственную военную силу («коммандо»). Они всегда должны были быть наготове, чтобы защищаться от постоянно угрожавшего врага: это неминуемо должно было закалить характер «буров» (boers; значит то же, что немецкое Bauer), развить до крайних пределов чисто нижне-германскую любовь к независимости, но в то же время и вселить в их сердце презрение и неумолимую суровость к желтокожим «тварям». Первая, не очень славная война голландцев с готтентотами окончилась миром, установившим границу колонии, которая прошла по Бракк-Ривиеру; с течением времени постепенно удалось подчинить себе соседние готтентотские племена и завязать торговые сношения с отдаленными странами. С хищническими бушменами (стр. 406) было не так легко справиться, как с готтентотами.

В 1684 г. были основаны местечки Стелленбом, Паарль и Дракенстейн. Впрочем не только голландцы селились в Капской области; в числе ее колонистов было значительное число немцев, именно тех немцев, которые пришли в эту страну, как солдаты Ост-Индской компании, и французских протестантов. Из этих-то трех элементов и выросла новая южно-африканская национальность. Чем дальше вглубь страны уходили колонисты, тем менее могла Ост-Индская компания сохранять свое влияние на них, и тем независимее должен был чувствовать себя каждый отдельный бур на своей отдаленной ферме; но в то же время тем беспощаднее начинали они действовать по отношению к туземцам, так что в западной части Капской области большая часть готтентотского населения была постепенно вытеснена, уничтожена, или же смешалась с соседями. Совсем иного врага встретили колонисты, когда они на востоке перешагнули границу каффрских племен. Первые битвы начались в 1737 г., а первая большая война с каффрами вспыхнула в 1780 г. (см. стр 407).

Опасение, чтобы англичане не укрепились в бухте Алгоа, было причиной основания в этом месте в 1785 г. города Грааф-Рейнета. Но скоро Англия получила возможность овладеть всей колонией; это произошло в тот момент, когда ее вмешательство было благодеянием для страны. Мало-помалу недовольство голландской Ост-Индской компанией возросло между колонистами до такой степени, что вспыхнули восстания в разных местах, и в Свеллендам в 1795 г. была провозглашена республика, тогда как в то же время среди туземцев господствовало повсеместное брожение, и замышлялась война для истребления колонистов, которых тогда едва можно было насчитать более 20000 душ. Когда Англия в 1795 г. приняла в свое владение страну (окончательно в 1806 г.), она не встретила никакого значительного сопротивления.

Попытки английского правительства установить порядок и добыть средства для этого посредством сбора податей конечно нашли очень мало сочувствия у буров. Значительная часть их стала стараться избавиться от гнета: началась «тяга» (trekken, – тянуть, переселяться), которая достигла еще больших размеров, когда английское правительство крепче натянуло вожжи. Так как противодействие каффров на востоке затрудняло дальнейшее движение вперед, то поток переселенцев направился на север. На их место приезжали английские колонисты, которым эта отдаленная и уединенная область бесспорно обязана большею частью своей более высокой культуры; на востоке Капской области они постепенно стали преобладающим элементом. С 1834 до 1836 г. происходили первые большие переселения буров через Оранжевую реку. Уже тогда выказалась та противоположность в понимании отношений, которая должна была наложить свой отпечаток на историю Африки: «Африкандеры», как любили называть себя переселенцы, думали, что в своих новых областях они свободны и независимы, тогда как английское правительство твердо стояло на том, что буры и на своей новой родине остаются английскими подданными и что их область, без всяких дальнейших рассуждений – британское владение.

Буры нашли по ту сторону Оранжевой реки государство, для Африки довольно хорошо организованное. Народ гриква (см. стр. 409), в жилах которого уже тогда текло много голландской крови, смотрел не без удовольствия на то, что он приобретает в белых пришельцах ценное подкрепление против своего главного врага, князя народа базуто Мошеша (стр. 420). Между тем едва только новые пришельцы поселялись в значительном числе, как и англичане давали знать о себе, назначая туда своих чиновников для управления. После того, как возникли ссоры между бурами и гриквой, англичане, призванные гриквой, принудили буров покориться, благодаря таувфонтейнской победе в апреле 1845 г.: а 24-го декабря 1847 г. Гарри Смит, губернатор Капской колонии, поставил страну под покровительство Англии.

То, что предворители буров Андриес Преториус и Виллем Якобс подняли восстание, взяли приступом главный город Блумфонтейн и принудили к отступлению английского резидента, не принесло бурам никакой пользы: Смит поразил их 29-го августа 1848 г. при Бумплатсе. Во второй раз большая часть буров сложила свое имущество в телеги, запряженные волами, и переселилась на север через реку Вааль. Преториус ловко воспользовался борьбой англичан с Мошешом, которого они все еще не могли победить, чтобы выступить посредником. Таким образом он добился 17-го января 1852 г. по «Sand River Convention» («договор на Песочной реке») права образовать по ту сторону Вааля независимое государство. Таким образом возник Трансвааль или Южно-африканская республика. Прежнее официальное название «Hollandsche Africaansche Republik», было заменено по почину руководящего свободного штата Почефструма названием «De Zuid Africaansche Republik» в 1853 г.

Новое государство получило очень приятное подкрепление, благодаря соединению бежавших из Наталя буров (см. ниже, стр. 491) с переселенцами, пришедшими с юга под предводительством Гендрика Потгитера, которые, теснимые в своем прежнем поселении около нынешнего Почефструма, переселились в 40-х годах по приказанию капского губернатора Джорджа Нэпира в Оригстад, Цоутпансберг, и наконец в Лиденбург.

Однако только 13-го февраля 1858 г. все области, лежащие к северу от Вааля, объединились в одно политическое целое, с общим государственным устройством; до того времени четыре республики Почефструм, Воутиансберг, Лиденбург (основанная в 1849 г.) и Утрехт только просто существовали одна возле другой. Мартинус Вессельс Преториус, после смерти своего отца, в 1853 г. стал первым президентом (1858–71) нового государства. Это была не легкая должность. Отношения между слабым белым населением и туземцами были в высшей степени неблагоприятные; насилия, вызывавшие жестокую месть, были самым обычным делом; страшные бойни, вроде истребления целого каффрского племени, которое укрылось в пещере, не были исключительным событием. Буры в Трансваале составляли самую упорную и свободолюбивую часть африканского населения, всегда склонную уклоняться от введения порядка и закона посредством переселения все далее и далее. Странное представление, что таким путем они должны наконец достигнуть до Иерусалима, о действительном положении которого они не имели никакого понятия, еще более побуждало их к смелым рискованным походам. Во время одного похода на северо-запад, небольшому числу буров удалось после страшных потерь людей и скота, достигнуть португальской западной Африки и основать новую родину во внутренней стране Моссамедеса; другая группа, которая в 1884 г. достигла страны Дамара, основала там республику Упингтония, но затем перешла под покровительство Германии. Все походы к северу от Лимпопо потерпели неудачу, вследствие нападений мух цеце.

И страну между Ваалем и Оранжевой рекой англичанам также не удалось надолго удержать за собой, после того как их притязания были уже один раз отвергнуты; кроме того борьба с Мошешом стоила многих людей и денег, хотя и не приводила к 6лагоприятным результатам. Вследствие этого 23-го февраля 1854 г. англичане очистили «Orange River Sovereignty» и, 11-го марта буры основали второе государство, Оранжевую республику.

Податливость англичан объясняется отчасти теми затруднениями, которые им причинила борьба с каффрами в восточной части Капской области. Войны с каффрами, начавшиеся еще в голландские времена (стр. 417), не прекращались все время, так что в 1834 г. фермеры должны были покинуть целые округа. В начале 1848 г. англичане забрали в свое владение «Британскую Каффрарию». Брожение, раздутое среди ксоза волшебником У’Млангани, опять достигло очень высокой степени. Саидили (см. стр. 418 внизу) совершенно опустошил пограничиые области, крепость Армстронг взята приступом, колонисты вынуждены были бежать, губернатор Гарри Смит временно заключен в крепости Кокс. Кроме смешанного племени фингу (стр. 419), которое осталось верным белым, в восстании приняли участие почти все каффрские племена восточной части Капской области; также и готтентоты присоединились к ним в большом числе. Подавление восстания Джорджем Каткартом шло медленно; до больших сражений дело не доходило. Едва удалось восстановить некоторое спокойствие (мир заключен 9-го марта 1853 г.), как другой волшебник У’Млакайа опять задумал возмущение. У’Млакайа пророчил победу, если ксоза предварительно заколют большую часть своего скота; ему действительно поверили; но когда 200000 голов рогатого скота было уничтожено, вступилось английское правительство, арестовало зачинщиков и мешало восстанию до тех пор, пока вследствие наступившего вскоре голода от 105000 каффров не осталось только 38000 душ, которые были вынуждены к беспрекословному повиновению (1857 г.). Страх каффров очень усилило прибытие завербованного первоначально для крымской войны, немецкого легиона, который вскоре образовал нечто вроде военной границы, отделявшей неспокойных каффров, так как большинство легионеров основалось в этой стране. С тех пор число европейских поселений в стране каффров сильно возросло.

Капская область, где голландское и английское население мало-помалу научалось приноравливаться друг к другу, не смешиваясь однако при этом, со временем превратилась в хорошо организованное государство. В 1853 г. колония получила самоуправление и собственный парламент (открытый 1-го июля 1854 г.); культура и нравы делают успехи, которым много способствовала работа миссионеров, так как она уменьшила вражду между белым и цветнокожим населением и, несмотря на противоречия и насмешки буров, подняла нравы готтентотов и каффров на более высокую ступень.

Бессердечное, насильственное обращение с туземцами – вообще самая темная сторона истории голландских колонистов; в 1795 г. англичане пришли как раз во время, чтобы спасти от уничтожения гернгутерскую миссию среди готтентотов, которой угрожали исполненные зависти буры. Поддержка, оказанная миссии, защита туземцев от грубого насилия были самыми главными основаниями вражды против Англии; эта вражда повела за собой наконец выселение большого числа буров за Оранжевую реку; требовать признания цветнокожих такими же людьми, как они сами, было бы слишком много по отношению к крепким головам «Африкандеров». Казнь пяти буров (Абраам и Стефанус Ботма, Корнелиус Фабер, Пеунис де Клерк и Гендрик Принсло), которые оказали противодействие английским властям в 1816 г. около «Гребня убийства» (Slagters Nek), не забыта еще и до сего дня. То, что замечательное переселение («тяга») на север началось после уничтожения рабства во всех британских колониях (август 1833 г.), не есть простая случайность: «манифест Питера Ретифа 1836 г. ищет главную причину переселения в изменении отношений буров к туземцам, происшедшем вследствие этого уничтожения рабства. Таким образом в то время, как в Капской области положение дел улучшалось, в обеих северных республиках отношение буров к цветнокожим еще долго оставалось без изменения; конечно надо принять во внимание и то, что большая часть переселенцев жила среди туземцев, превосходивших их числом и редко относившихся к ним дружелюбно. И гуманность англичан также проявлялась далеко не всегда.

В то же самое время, когда возникли Оранжевая и Трансваальская республики, образовалась и колония Наталь, основанная выселившимися бурами. Первыми поселенцами на берегу были некоторые английские купцы (Фэруэлль 1824 г., Гардинер 1835 г.) и миссионеры, которые установили дружественные сношения с князьями зулу Чака и Дингааном (стр. 419). Вскоре после них (1837 г.) в этой стране, почти совсем безлюдной вследствие войн, появился предводитель буров Питер Ретиф с Гертом Марицом в главе переселенцев, у которых было около 1000 телег, и по-видимому стал успешно вести переговоры с Дингааном об уступке теперешнего Наталя, но 5-го февраля 1838 г. он был умерщвлен вместе с 66 товарищами в лагере зулу (см. стр. 419). Буры соединились и в том же году (16-го декабря) на голову разбили Дингаана при Умслато, взяли приступом и сожгли его город и 14-го февраля 1840 г. принудили его преемника Умганде (Панда) подтвердить уступку земли. Тогда же был основан главный город «Батавско-африканского товарищества» Питермарицбург и в ноябрe 1839 г. провозглашена республика («Порт Наталь»). Джордж Нэпир между тем совсем не был намерен признать новое государство. Уже тогда Англия начала роковую для свободных буров политику: англичане старались завладеть всеми береговыми областями и таким образом отрезать внутренним государствам доступ к морю; господствуя на море, Англия всегда имеет возможность осуществить свои притязания на берега, тогда как буры занимают внутренние области. Капский губернатор оказал поддержку зулу, затем сам напал на буров и разбил их, и таким образом в 1842 г. ему удалось покорить страну, а в 1845 причислить ее к британским колониям. Уже через несколько лет страсть к переселению вновь пробудилась в одной части буров Наталя: они направились в Трансвааль (см. выше, стр. 488).

Когда английское правительство приняло в свою власть землю Наталь, объявленную в 1856 г. колонией, независимой от Капской, перед ним возникла трудная задача. Эта земля, находящаяся в непосредственном соседстве с могучими воинственными королями зулу и заселенная многочисленным белым населением, скоро стала местом убежища для большого числа зулу, бежавших от тирании своих королей, и уже через несколько лет число их достигло там 100000. С трудом, но все-таки успешно, удалось отклонить эти внешние и внутренние опасности, именно во время искусного управления «native secretary» Теофилуса Шенстона. Все более возрастающее число европейских переселенцев устранило наконец почти совсем эти опасности тем, что упрочило перевес белых; разгромление власти зулу в 1879 г. (стр. 419) избавило колонию от ее самых опасных врагов.

В стране зулу, которая через некоторое время после смерти Кечвайо (1884 г.) была присоединена к английским владениям, произошло совершенно такое же развитие. Сын Кечвайо Динизулу вследствие споров за трон обратился с просьбой о помощи к соседним бурам, из которых пришло ему на помощь около 300 человек; эти буры получили за это от Динизулу полосу земли в западной части свободной страны зулу. Там была основана ими в 1884 г. «Nieuwe Republik» с главным городом Врихейд. Протест Англии воспрепятствовал новой республике, примкнувшей в 1887 г. к Южно-африканской республике, расширить свои владения на восток и к морю. Чтобы предупредить все возможные попытки такого рода, Англия овладела 29-го апреля 1895 г. последним остатком африканской береговой области, страной Тонга (Аматонга) с областью вождей Самбана и Умбегеза, тогда как лежащая далее вглубь материка страна Свази (король Н’Буну или У’Буру) после долгих переговоров была поставлена под покровительство Трансвааля 10 декабря 1894 г.

За первым веком в новом развитии вне-тропической Африки, в котором главными источниками богатства, медленно, но непрерывно возраставшие вместе с увеличением населения, были скотоводство и земледелие, последовал второй, век высокого развития финансов. Теперь начинают господствовать алмазная или золотая лихорадка. Переселение чудовищно растет, но вместе с тем в число колонистов проникают люди сомнительного свойства. Богатство вырастает быстро и неравномерно; политические перевороты сменяются хозяйственными, и в лице Сесиля Родса тип ловкого успешного спекулянта (см. стр. 478) становится душою управления Капской колонии. Южно-африканский бур чувствует себя стесненным в своей собственной стране новою, внутренно неприятной ему составною частью населения, он видит угрожающую жадность англичан и решительно принимается за борьбу, так как дальнейшее отступление на север уже невозможно (см. том VII).

Первый алмаз был найден в 1867, и таким образом был проложен путь к открытию богатых алмазных приисков, лежащих к востоку от слияния Оранжевой реки и Вааля. Приблизительно в то же время (1868 г.) Карл Маух открыл первые следы золота около Пеати в стране Машона; в 1871 г. его нашли и в Трансваале (Лиденбург). Тотчас же началось то внезапное стечение лихорадочно возбужденных людей, которое дало такое характерное население всем округам, богатым золотом. Еще раньше, после того как в 1869 г. «Звезда южной Африки», великолепный камень в 83 1/2 карата, привлекла всеобщее внимание к южно-африканским находкам, подобный же «rush» за алмазными приисками происходил и на Ваале. Политические отношения были сначала так неясны, что искатели алмазов могли местами организоваться в республики, пока Англия не поставила страну под свою охрану, не обращая внимания на права и протесты Оранжевой республики, к области которой принадлежали Кимберлей и с ним самая значительная часть алмазных россыпей (27-го октября 1871 г.); только в 1876 г. было заплачено бурам вознаграждение (см. выше, стр. 409). Таким образом произошло первое расширение Капской области, по ту сторону Оранжевой реки: была захвачена западная область Гриква.

За этим насильственным образом действия по отношению к Оранжевой республике должно было последовать нечто еще более поразительное. После того как 1871 г. М. В. Преториус (стр. 488), уступчивость которого в одном споре о границах не встретила сочувствия в его народе, сошел со сцены, вторым президентом республики Трансвааля сделался Т. Т. Бургерс. Он сделал многое для культуры страны и народного образования, находившегося до него в ужасном пренебрежении; но это не был человек, который бы мог твердой рукой держать кормило правления. Между тем богатство Трансвааля благородными металлами стало известно повсюду, и Англия спешила возобновить свои старые притязания на страну. Затруднения в Трансваале, где войны с Секукуни, сыном Секоати, вождем народа бапеди, и несогласия с бечуанами, амасвази и зулу тянулись очень долго и Бургерс не мог принять решительных мер, чем давал желанный повод к вмешательству: 12-го апреля 1877 г. Трансвааль был объявлен присоединенным, Бургерс письменно выразил свой протест, а английские войска, не встречая противодействия, перешли границу территории Трансвааля. Попытка буров искать помощи в Европе, отправив туда своих представителей, с Паулем Крюгером и Г. Иориссеном в главе, сначала была безуспешна; буры были предоставлены своим собственным силам. Ненависть к англичанам особенно возросла с тех пор, как положение населения, после первоначальной поддержки, стало все более ухудшаться и отношение к туземцам, которое будто бы и сделало необходимым вмешательство Англии, становилось все безотраднее. Было вполне естественно, что призыв к восстанию в 1880 г. был принят со всеобщим воодушевлением. В то время, как маленькие отряды буров осадили и изолировали несколько английских гарнизонов, главные силы отправились на границу земли Наталь, где английское войско, идущее на выручку, должно было необходимо пройти через горную страну, очень выгодную для защиты. Англичане потерпели много поражений: 14-го декабря 1880 г. в долине Бронкгорст Спруйт, 28-го января 1881 г. в проходе около Лайнгс Нек, 9-го февраля на реке Ингого и решительное поражение у холма Маюба (или Амаюба) 27 февраля 1881 г. Так как в Англии последовала перемена министерства, которая привела к кормилу правления вига Уильяма Эварта Гладстона, несочувствовавшего присоединению, то 9-го августа 1881 г. последовало заключение Преторийской конвенции: Трансваалю была возвращена внутренняя свобода, но во внешних своих отношениях он остался в некоторой зависимости от Англии. Пауль Крюгер (см. его портрет на таблице при стр. 495) сделался президентом вновь возникшей республики, провозглашенной 5-го апреля 1881 г.

Однако мечта о великом южно-африканском царстве под верховной властью Англии все еще находила в Капской области своих приверженцев, несмотря на первый удар, понесенный ей отпадением Трансвааля, признанным лондонской конвенцией 27-го февраля 1884 г., а вскоре и на второй тяжелый удар – от вмешательства Германии в дела южной Африки (стр. 477); приверженцы этой мечты все еще не теряли надежд на лучшее будущее. В своих золотых приисках (Мудие, Шеба, Витуотерсранд) Трансвааль конечно имел постоянный источник обогащения, но эти прииски в то же время заключали в себе и серьезную опасность для внутреннего благосостояния; искатели золота, которые массами стекались на юг и сосредоточились в городе Иоганнесбурге, основанном в 1886 г., были по большей части английского происхождения, и поэтому сами по себе склонны сочувствовать английским интересам. Конечно законы республики, которые давали права гражданства новым переселенцам только после долгого пребывания их в стране, препятствовали тому, чтобы эти пришельцы достигли превосходящего влияния во внутренней жизни страны; поэтому все дело теперь было в том, чтобы изменить эти законы или же, в крайнем случае, насилием опрокинуть их. Несомненно Сесиль Родс, с 1890 г. министр Капской колонии (см. стр. 478, 492 и 494), систематически работал над развитием этого дела; в то же время он был занят закреплением за Англией остатка южной Африки и старался по возможности окружить Трансвааль английскими областями и сделать невозможной связь между Трансваалем и немецкой южной Африкой. Крюгер со своей стороны хлопотал над постройкой дороги в принадлежавшую португальцам бухту Делагоа, начатой уже Т. Т. Бургерсом; эта дорога не соприкасалась ни с какой английской областью и давала Трансваалю болеe свободное положение (участок Претория-Комати Порт открыт 1-го января 1895 г.). Попытки Англии каким-нибудь образом приобрести бухту Делагоа были безуспешны, сперва в 1875 г. вследствие благоприятного для Португалии решения французского президента Мак-Магона, потом отчасти благодаря вмешательству Германии, которая следила все с большим и большим вниманием за южно-африканскими событиями, отчасти же благодаря тому, что Португалия немедленно выплатила 15 миллионов франков, которые должна была заплатить в вознаграждение английско-африканскому железнодорожному обществу по приговору швейцарского союзного совета, последовавшему в начале 1900 г. (Блаэзи, Генслер и Гольдан).

Скоро нашлись предлоги для движения англичан на север в область бечуанов. По ту сторону западной границы Трансвааля в 1882/83 возникли две маленькие республики буров. Стеллаланд (главное место Врибург) и Гошен (Гоозен; главное место Мэфкинг), которые, несмотря на свою малую жизнеспособность, препятствовали торговле наложением тяжелых пошлин и кроме того скоро запутались в сильные споры с туземцами. После того как в 1884 г. Манкороане, вождь народа батлапин, и Монтсиве (Монтсива), вождь народа баролонг, поставили себя под покровительство Англии, она послала на север вооруженный отряд под предводительством Чарльса Варрена; и 30-го сентября 1885 г. эта область была присоединена к английским владениям под именем «Британской бечуанской страны». Далее на север, у озера Нгами, Ммангвато Кама (Хама), сын Секоми, который имел свою резиденцию сначала в Шошонге, 1889–95 в Квапонге (Копонг), а потом в Палайе, много способствовал благосостоянию своих (западных) бечуанов (см. стр. 450) и через это облегчил дальнейшее движение англичан. Восстание, которое вспыхнуло на Рождество 1896 г. против протектората Англии, установленного в августе 1885-го года, было прекращено в августе 1897 г. подчинением вождей бечуанов Галишве и Тото.

Так как золотые прииски в стране Машона привлекали к себе многочисленных искателей приключений, то и там нашлось основание для вмешательства. Князь матабеле Лобенгула (стр. 420) уступил в 1889 г. свою землю «Английскому южно-африканскому обществу» (British South African или Chartered Company), основанному Родсом; когда в 1893 г. он попытался оказать сопротивление, то гарнизон, находившийся под командой Линдера Сбарра Джемсона, вернул его к повиновению. Булавайо, резиденция короля матабеле, сделалась главным городом новой колонии «Родезии» (имя, которое стало употребляться с 1-го мая 1895 г.); форты закрепили за Англией это приобретение, страдающее от чумы рогатого скота, саранчи и засухи; как с.-з. угол этойколонии, Англия присвоила себе и царство Марутзе, принадлежавшее Лебоше (стр. 451), под именем «British Central African Protectorate». Опираясь на поселения английских миссионеров во внутренней стране, примыкающей к Мозамбику, английская область в 1889 г. протянулась через Замбези до озер Ньясса и Танганьика (Британская центральная Африка; англо-португальский договор 11-го июня 1891 г.). Таким образом за английским влиянием были обеспечены земли на громадное протяжение, и за исключением страны Ньясса, были открыты для эксплуатации обществу «Royal Chartered Company».

Волнения в Трансваале между тем не прекратились. Как ни мало была способна большая часть обитателей Иоганнесбурга и «Края» к тому, чтобы произвести переворот, все-таки было легко возбудить в беспокойной массе движение, которое всеми силами стало бы стремиться опрокинуть прежнее государственное устройство: во главе этого движения стал «Transvaal (или National) Union», воплощающий требования переселившихся «Уайтлэндеров». Так как было заметно, что президент Пауль Крюгер склонен мало-помалу провести некоторые реформы и тем отнять почву у всего движения, то казалось необходимо действовать не медля. В Иоганнесбурге было систематически приготовлено восстание; в то же время на западной границе Трансвааля с помощью Chartered Company было собрано маленькое войско; под предлогом, что женщины и дети были подвергнуты насилию и что их необходимо было «спасать», 800 человек под предводительством др. Джемсона (см. выше) 29-го декабря 1895 г. вторглось в Трансвааль, между тем в Иоганнесбурге восставшие должны были оказать им содействие. Но это предприятие окончилось плачевным образом. Благодаря деятельности Крюгера военные силы буров были наготове. 1-го января 1896 г. войско Джемсона было разбито при Крюгерсдорпе, а на следующий день при Блэкфонтейне оно было принуждено сдаться; тем временем восстание в Иоганнесбурге потерпело неудачу вследствие отсутствия единодушия среди жителей, из которых многие, главным образом немцы, стали решительно на сторону южно-африканских республик. Германский император телеграммой поздравил Крюгера с победой. Бурское население в британской южной Африке было в сильном волнении; Оранжевая республика собирала войска и делала вид, что собирается оказать помощь угрожаемой сестре-республике. Все это принудило английское правительство действовать с осторожностью.

Правителям Трансвааля стало ясно, что самостоятельности страны угрожает серьезная опасность; поэтому они предусмотрительно стали готовиться к неизбежному столкновению. Менее всего принесло им непосредственной пользы сочувствие в Европе; Англия сумела своевременными уступками предупредить угрожавшие с этой стороны осложнения. Зато флибустьерский поход Джемсона открыл глаза африкандерам Оранжевой республики, и здесь на место сочувствующего англичанам президента был избран новый президент Мартинус Томас Стейн, представитель партии, стоявшей за союз государств буров. И в Капской колонии обострился антагонизм между голландцами и англичанами; голландцы достигли наконец большинства в народном представительстве, так что в 1896 г. Родс и его партия должны были отступить, и в 1898 г. на место Гордона Сприггса выступил африкандер В. П. Шрейнер. Но свою главную опору буры Трансвааля нашли как раз в золотых рудниках, которые в другом отношении принесли им такую серьезную опасность; возраставшие государственные доходы, которые доставлялись обилием золота, были обращены на то, чтобы приобрести прекрасную артиллерию и чтобы всю военную силу буров вооружить винтовками самого последнего образца. Претория была укреплена, в Иоганнесбурге тоже были сделаны сильные укрепления, которые в одно и то же время должны были и охранять город и угрожать ему; подобно крепости, ожидающей осады, Трансвааль снабдил себя на долгое время запасами всякого рода, патронами и снарядами.

Было бы несправедливо утверждать, что в начинающейся войне Англией руководил исключительно интерес нескольких владетелей рудников и капиталистов; тут несомненно играл роль грандиозный план сделать из Африки новую Индию, британский «империализм». Но спекулянтство виновно в том, что англичане стали слишком быстро стремиться к решительному шагу. Отсрочка этого дела, после того, как буры уже однажды были предупреждены и подготовлены, могла принести Англии только пользу: число чужестранцев в Трансваале росло с каждым годом и английский язык и культура распространялись все дальше; таким образом власть сама собою ускользала из рук буров. В том, что правительство Англии или министр ее колоний Джозеф Чэмберлэн настаивал на быстром военном разрешении вопросов дня, несомненно виновна Родсовская группа спекулянтов, которая уже раньше содействовала нападению Джемсона. Неминуемый крах угрожал Chartered Company, близость которого Родс старался замаскировать грандиозными проектами, вроде дороги от Капской области до Нила; теперь можно было найти выход из затруднений, только бы удалось направить доходы от налогов с трансваальских золотых рудников, которые находились в руках бурского правительства – в карманы Chartered Company. Сомнительный «сюзеренитет Англии» над Трансваалем, который в лучшем случае дозволял бы только вмешательство во внешнюю политику, был на этот раз применен в пользу уайтлэндеров: англичане стали требовать значительного расширения избирательного права на этих чужеземцев. Если бы республика уступила этому требованию, то буры рано или поздно перестали бы быть хозяевами в своем собственном доме; если бы она воспротивилась ему, то Англия объявила бы свое вооруженное вмешательство.

Престарелый Пауль Крюгер (см. его портрет на приложенном рисунке «П. И. Жубер и Ст. И. П. Крюгер»), который все еще стоял во главе своего народа, тотчас же понял истинный смысл образа действий англичан; зато английское правительство имело совершенно ложные сведения о военных средствах буров. В то время, как английское правительство медлило с переговорами и посылало войска в южную Африку, республики буров неожиданно сделали решительный шаг. Они послали англичанам ультиматум (9-го октября 1899 г.) с требованием немедленного отозвания английских наемников, и когда их требование было оставлено без внимания, как и должно было ожидать, они перешли 11-го октября со своими мобилизированными тем временем войсками границу в различных местах.

Война сперва повела к ряду поражений Англии, которые были тем постыднее для нее, что имели причиной в значительной мере отсталость английских военных сил; так как буры, по крайней мере в начале войны, далеко не всегда действовали с решительностью и сознанием своей цели.

Буры обеих союзных республик открыли военные действия нападениями на соседние английские колонии, прежде всего на Наталь. Пит Жубер (см. его портрет на рисунке к стр. 495) дал несколько сражений генералу Джорджу Стюарту Уайту, оттеснил его войска и совершенно запер их в Лэдисмите, укрепленной опоре позиции англичан (30-го октября). На западном поле военных действий были заперты Мэфкинг и Кимберлей, но взять их не удавалось. Южный отряд буров перешел наконец Оранжевую реку в разных пунктах и стал действовать в северных округах Капской колонии, где к нему примкнула часть голландского населения.

Первой задачей для англичан было теперь освобождение осажденных мест. В начале ноября генерал Редверс Буллер, главнокомандующий присланных Англией вспомогательных войск, отправился с частью своей армии из Капштадта в Наталь; одна дивизия под командой генерал-лейтенанта Пауля Сандфорда лорда Метуэна двинулась на освобождение Кимберлея, и наконец генерал-лейтенант Уилльям Форбес Гатакр должен был очистить от врагов северную часть Капской колонии. Метуэн двигался вперед с большой поспешностью, так как спасение города алмазов Кимберлея и заключенного в нем Родса казалось делом первой важности. Но вскоре он наткнулся на военные силы бурского генерала И. А. Кронье и после сражений при Бельмонте и Граспане (23-го и 25-го ноября) потерпел тяжелые потери у реки Моддер (28-го ноября) и у Магерсфонтейна (11-го декабря 1899 г.). Между тем и Гатакр попал в засаду буров при Стормберге (11 декабря). Благодаря этому остановилось и движение вперед на севере Капской колонии, несмотря на все старания искусного английского кавалерийского генерала Джорджа Артура Френча. Еще менее успеха имели нападения Буллера; конечно и бурам тоже не удалось взять обстреливаемый тяжелыми орудиями с 9-го ноября Лэдисмит. Часть войска буров завладела важным бродом через реку Тугелу около Колензо, а другие отряды проникли дальше до Питермарицбурга, но затем опять отступили за Тугелу от двигавшегося на них Буллера. 15-го декабря Буллер напал на буров при Колензо и потерпел тяжелое поражение (140 человек убитых; 762 раненых и 228 взятых в плен; потеряно 11 орудий).

Петр Яков («Пит») Жубер и Стефан Иоганн Павел («Поль») Крюгер

С этого времени Англия опять принялась за усиление войск милициями и колониальными добровольцами; лучшие полководцы англичан, Фредерик Слейг лорд Робертс из Кандагара и Уотерфорда и Горацио Герберт лорд Китченер из Хартума были поставлены во главе южно-африканского войска. В начале февраля происходили приготовления к новому походу. Робертс задумал прежде всего прогнать генерала Кронье, осаждавшего Кимберлей, чтобы затем направить удар в самое сердце республик и помочь этим в то же время освобождению очень стесненного Лэдисмита. Этот план был с успехом осуществлен. Кронье был настолько застигнут врасплох превосходившими его силами англичан, которые освободили Кимберлей 16-го февраля, что попытка его уйти на восток не удалась; окруженный при Паардеберге (18-го и 19-го февраля), после девятидневного мужественного сопротивления он был принужден сдаться 27-февраля с 4000 человек при Кудусранде в русле реки Моддера. Робертс, не встречая более задержки, достиг 13-го марта Блумфонтейна, главного города Оранжевой республики.

Между тем Буллер, который должен был удерживать находившееся в Натале войско буров и стараться по мере сил освободить Лэдисмит, опять потерпел тяжелые неудачи; попытки обойти стоянку буров на Тугеле оказались тщетными после битвы при Спионскопе и стоили англичанам около 2400 человек, а бурам 115. Но и на этот раз буры извлекли мало пользы из своих успехов. Вскоре затем в Натале стало заметно влияние успехов лорда Робертса. Еще один раз (5-го февраля) Буллер был отброшен назад у Ваалкранца; однако упрямство больного Жубера, запретившего всякое преследование, опять спасло английское войско от уничтожения. Наконец четвертое нападение Буллера, начавшееся 14-го февраля, удалось: Лэдисмит был освобожден от осады 28-го февраля; войско буров отступило назад к горным проходам.

После взятия Блумфонтейна, Робертс полтора месяца посвятил на то, чтобы заново организовать свое войско и обеспечить правильную доставку продовольствия. Отряды буров, находившиеся на севере Капской колонии, одним из которых командовал Де-Вет, вернулись в Оранжевую республику, не встречая никаких затруднений, и начали здесь партизанскую войну, которая постепенно должна была сделаться главным способом борьбы буров. Смерть Жубера (27-го марта) была только по-видимому несчастием для буров, у которых теперь выступили на первый план молодые силы, как Ганс и Луи Бота, Де-Вет, Бейер, Герцог, Деларей и др. Хорошим испытанием для нового способа ведения войны было нападение при Саннас Посте или Коорнспруйте (31-го марта), во время которого в руки Де-Вета попало до 300 пленных и 7 орудий; вскоре затем последовала такая же счастливая битва при Реддерсбурге (3/4 апреля). Между тем все-таки было невозможно удержать дальнейшее движение англичан: в конце апреля Робертс двинулся вперед. 31-го мая в руках англичан был уже Иоганнесбург со своими рудниками, за которые собственно англичане и вели борьбу, а 5-го июля и главный город Трансвааля Претория, после того как уже 17-го мая был освобожден от осады Мэфкинг. Эти успехи однако настолько же мало принудили буров к покорению, как и нападение на Махадодорп (28-го августа) и Лиденбург, убежище Крюгера (6-го сентября), хотя оно дало в руки англичан дорогу в Делагоа. Китченер, который сделался главнокомандующим после отъезда лорда Робертса в Англию (30-го ноября), напрасно пытался окончить мелкую войну и особенно сделать безвредным неутомимого Де-Вета. Он никак не мог воспрепятствовать тому, чтобы к концу 1900 г. сильные отряды буров вторглись в Капскую колонию: конечно, ожидавшееся общее восстание капских голландцев не последовало за этим. Волнения в Китае делали положение Англии все более затруднительным; в довершение всего в Капштадте появилась чума. Таким образом в середине марта 1901 г. была предпринята первая попытка склонить буров сложить оружие на сравнительно благоприятных условиях, тогда как раньше требовали безусловного подчинения; но Бота, Стейн и Де-Вет 22-го марта отклонили предложение. Попытки англичан подавить противодействие упрямых противников ссылкой пленных на остров св. Елены (Кронье) и Цейлон и систематическим опустошением страны, достигали до мая 1901 г. только обратного действия.

Между тем¹¹⁵ партизанский характер войны со стороны якобы покоренных буров, уже не располагавших артиллерией, был приравнен англичанами к разбойническим нападениям, на которые не распространяются обычаи международного права. Пленные расстреливались, как разбойники и бунтовщики; жены и дети буров, в виду разрушения ферм, помещались в особые так наз. «лагери сосредоточения», где подвергались страданиям и лишениям, от которых среди детей развилась усиленная смертность. Все это сильно вредило Англии во мнении Европы, да и в самом английском обществе стали раздаваться голоса против военной администрации. Правительство приняло некоторые меры к улучшению санитарных условий в лагерях, но в то же время не отступило от своего взгляда на характер войны. Была обнародована прокламация, которой крайним сроком для изъявления покорности было назначено бурам 15-е сентября; не положившие оружия до этого времени подвергаются навсегда изгнанию из южной Африки, имущество их – конфискации. Прокламация не имела действия: буры продолжали оказывать еще более полугода упорное сопротивление, и не без успеха. Так 7-го марта 1902 г. Деларей разбил англичан при Твибоше, причем сам лорд Метуэн был взят в плен. К удивлению, несколько дней спустя он был выпущен на свободу без всяких условий. Великодушный поступок произвел в Англии сильное впечатление и возобновил надежды на мир. Попытки в этом направлении делались и раньше с разных сторон. Еще в 1901 г. уполномоченные республики обращались к международному трибуналу в Гааге, а 25-го января 1902 г. нидерландское правительство взяло на себя инициативу посредничества и предложило Англии услуги для начала мирных переговоров. Обе попытки оказались неудачны. Теперь переговоры возобновились уже в самой Африке. Англичане были зантересованы окончанием войны в виду предстоявшей коронации Эдуарда VII; кроме того, последовавшая 26-го марта смерть главного вдохновителя войны – Сесиля Родса также могла ускорить исход. Заместитель Крюгера Шальк-Бургер и статс-секретарь Рейтц отправились на совещание со Стейном. В Клерксдорпе состоялось свидание бурских вождей и официальных лиц, после которого они собрались 18-го апреля в Преторию для выслушания предложений губернатора лорда Мильнера и главнокомандующего Китченера. В половине мая 160 депутатов от бурских отрядов съехалось в Ференингине в Натале, где после долгих совещаний и сношения с английскими представителями пришли к соглашению о подписании рокового документа, по которому прекращалось существование республик. 31-го мая в Претории были подписаны «мирные» условия. В силу их бургеры не лишаются прав личных и имущественных, за ними признается национальная и политическая равноправность; голландский язык допускается в школы и судебные учреждения. Военное управление должно в возможно скорейшем времени быть заменено гражданским со введением представительных учреждений и самоуправления; правительство ассигнует 3 млн. ф. с. на пособие разорившимся фермерам. Колонисты Капской области за участие в войне подвергаются суду только в том случае, если были должностными лицами, в противном случае лишаются только избирательных прав. Насколько эти условия будут выполнены, неизвестно. Во всяком случае есть основания сомневаться, что подчинение было действительно общенародным делом буров. Страна еще и теперь не вполне умиротворена; поговаривают о возможности восстания, даже не смотря на видимый успех поездки в Африку самого Чэмберлэна.

Если можно назвать Судан в климатическом и этнографическом отношении переходным поясом между Сахарой и сырой тропической средней Африкой, то из строения контура африканского материка окажется, что эта характеристика в полном объеме применима только к средним и восточным частям области. В виду того, что западный обширный выступ части света омывается с юга водами Гвинейского залива как раз там, где лесная область бассейна Конго тянется далее на восток, то эта пристройка своей южной половиной как-будто совершенно примыкает к Судану. Но так как чисто африканские особенности климата и населения держатся с удивительным постоянством на крайнем юге, гвинейском берегу, то и дальше внутрь тянется столь же заметный пояс перехода от пустынной местности к тропическому обилию, от желтокожих жилистых людей степи к темным неповоротливым сынам тропической влаги, как и далее на восток.

Многие обстоятельства способствовали тому, что на западе, т. е. в бассейне Нигера могли наиболее широко и своеобразно развиться суданская народная жизнь и суданская полукультура, получавшая с давних времен влияния с севера. Прежде всего западные негры, как бы храбро они ни держались против надвигающихся всегда снова северных влияний, лишены опоры о темнокожие народные массы внутренней Африки, которые уже в силу того, что они постоянно доставляют суданским князьям новые толпы рабов, должны предпринимать непрерывные невольные странствия на север и таким образом решительно влиять на народную жизнь в чисто негритянском смысле. Далее свойство западной Сахары проявляет себя могущественным влиянием. Запад великой пустыни сравнительно богат дождями и источниками, оазами и пастбищами; в нем и в граничащих к югу степях могли возникнуть настоящие пастушеские народы, завоевательная и способная к государственным формам сила которых часто давала себя знать в истории западного Судана. Если Сахара сама чрез своих обитателей оказывает такое влияние на судьбу страны, то она точно также дозволяет жителям северного берега, участвующим в культурном развитии бассейна Средиземного моря, проникать с караванами до Нигера и Сенегала и разносить на юг семена цивилизации и религии.

Судан – пояс смешения народов не в том смысле, чтобы новая, однородная нация наполняла громадную область. Именно на западе, в виду смешения приходится вспоминать о двух жидкостях, которые сильно взболтаны вместе; несмешанные остатки той и другой можно еще распознать повсюду. При этом следует еше принять в соображение, что идущие с севера светлокожие «берберы» сами являются продуктами смешения из неоднородных частей, смешения, происшедшего на глазах достоверной истории (см. т. IV, стр. 219). В образовании различных смешанных племен Судана и Конго, отдельные первоначальные составные части берберской расы участвовали в весьма неравной степени. Племена востока (мангбутту и ньям-ньям) смешаны главным образом с смуглыми эфиопами, африканский пункт распространения которых с давнего времени лежит к югу от Египта, между тем как большая часть белокурых среди фульбы (фелахов) указывает на то, что здесь в смешении приняли сильное участие белокурые ливийцы. Влияние эфиопов, которое вверх по Нилу имело удобный путь внутрь страны, кажется распространялось необыкновенно далеко. В сравнительно новое время в лице арабов присоединилась новая светлокожая раса к народам, которые оказывают влияние на Судан с севера и востока. Смешения с северными народами могли отчасти начаться очень рано. В карфагенское и римское время пустынный пояс был прорван по меньшей мере отдельными лицами. Геродот рассказывает о смелом путешествии нескольких человек из кочевого племени насамонов, которые будто достигли от Египта до Нигера. Если Сахара некогда была обильнее водой, чем теперь, то именно в древнейшие времена подобное предприятие было легче, чем в настоящее время, даже не смотря на отсутствие верблюдов. Что сообщается еще классической древностью, весьма мало дает для этнографических сведений о Судане: лишь с арабским временем начинается достоверная история.

Подобно меньшим степям и пустыням Африки, можно предположить и относительно Сахары и прилегающих к ней с юга степей, что сила и значение народов пустыни должны были подняться с течением времени, и именно в той мере, в какой скотоводство делало для них возможным извлекать наибольшую пользу из их убогой области. Первоначально вероятно неоседлые, бедные охотники, они выросли до крепких, воинственных племен. Две ступени этого развития резко обозначаются введением быка, происшедшим уже в раннюю эпоху, и верблюда, падающим лишь на позднее римское время. Если раньше темнокожий земледелец внутренней Африки имел превосходство над убогими жителями пустыни, то теперь картина меняется: негр попадает под иго или оттесняется назад.

В более раннее время негр, кажется, был распространен почти по всему Судану и до самой пустыни; сидел ли он еще дальше на север и не приняло ли в себя берберское население северной Африки древних негритянских насельников именно в областях, соседних с пустыней, неизвестно. По крайней мере Феццан некогда был населен неграми, как это доказывает предание и темный цвет кожи народа, и в западной Сахаре находятся несомненные остатки древнего негритянского населения. По сообщению римского историка Саллюстия (86–31 до Р. X.), еще в его время самые южные области собственной пустыни находились в руках негров, хотя уже тогда рядом с ними могли выступать предшественники различных рас, из которых впоследствии образовались берберы.

Распространение культуры в Судане, доступном северо-африканским влияниям, не стоит в такой неразрывной связи с передвижениями народов, как в северной Африке. Характерно, что плуг не нашел себе пути чрез Сахару, так же, как он не вытеснил чисто негрской обработки земли при помощи мотыги в Судане, тогда как стадные животные, проникшие в Африку чрез Суэцкий перешеек и частью чрез Баб-эль-Мандебский пролив, дошли до Судана, и оттуда дальше до внутренней Африки, напр. овца, коза, бык, лошадь и наконец верблюд. Если в более древнее время культурные течения имели то же направление, что и теперь, то можно наблюдать настоящий круговорот цивилизации около Сахары: с востока проникает культура в северную Африку, распространяется до нынешнего Марокко, идет оттуда на юг в область Нигера, потом направляется опять к востоку, и наконец вблизи Нила встречается с другим течением, идущим из Египта к югу. Несколько изменяется эта простая картина только благодаря по временам оживленным сношениям триполитанских гаваней со средним Суданом; таким путем последний получил много новых приобретений скорее, чем по кружной дороге чрез Марокко и область Нигера. С развитием культуры образовались смешанные племена, населяющие города; они, как новое звено в цепи, сумели смягчить старую борьбу между кочевниками и оседлыми, и дать ей другое направление. Идущая с севера промышленная культура с своей стороны оказала сильное влияние на народы и государства. Оба больших племени, преимущественно негрской крови, образовавшие государства в западном и среднем Судане, мандинго (мандикка, см. выше, стр. 438) и гаусса – типичные промышленные торговые народы. Как таковые, они замечательно способны вторгаться в области других племен, образовывать там небольшие колонии и, при случае, если выпадает счастье, овладевать господством. Мандинго распространены до западного берега как кожевники, красильщики, ткачи и кузнецы; гаусса, как купцы и ремесленники, проникли до Невольничьего берега, где они вместе с тем приобретают влияние, как носители ислама. Южнее границы распространения мандинго ту же роль играют сонинке (сераколет, сараколэ). Встречаются и невольные переселения этого рода, особенно в восточном Судане, где жители Борну и Багирми пересажены в восточные государства, как носители высшей культуры. Возможно, что распространение самых древних государств на почве Судана частью произошло уже путем таких культурных переселений: именно негрский элемент находит в промышленности новый путь к силе, сравнительно с бездеятельными пастушескими племенами пустыни. Затем ислам побуждением к пилигримствам расширил кругозор и значительно оживил сношения.

Конечно черная раса с ее стремлением к распадению на мелкие государства, должна была отступить на задний план, когда племена берберов развились в крепких, вполне приспособившихся к природе своей страны, обитателей пустыни. Наиважнейшее из этих племен – большой народ туарег (ед. ч. тарги) или вернее имошаг (амасиг, мациг). Конечно, это приспособление к пустыне, это движение на юг, не было совершенно добровольным, так как если самые северные части пустыни были уже во власти туарега (Саллюстий), то главная масса народа, кажется, сидела на плодородных участках вблизи северо-африканских горных цепей, пока завоевательные походы арабов не прогнали их постепенно назад. Отдельные арабские племена напирали и кое-где разделили с ними новую область. Негры же, обитавшие в оазах южной части пустыни, погибли под напором туарега. Эти, постоянно повторявшиеся столкновения продолжались в Судане в народных передвижениях, направлявшихся к югу и востоку.

Уже до этого времени в западном Судане существовали значительные негрские государства. Дальше всего можно проследить историю царства Гана или Ганата (собственно Аукар). Оно возникло около 300 г. по Р. X. и лежало к з. от Тимбукту, к с.-з. от верхнего течения Нигера, на краю пустыни. Однако чисто негрским оно не было: владетельная фамилия принадлежала как будто к светлокожему племени, тогда как ядро народа к мандинго или малинке. Это ценное данное доказывает нам, что уже задолго до начала исламского времени Судан был областью смешения народов и что уже тогда наблюдался обычный порядок образования государств, делающий светлокожее племя владыкой темнокожего населения. До начала мусульманской эры в Гана царствовало 22 властителя.

После того, как Карфаген и Кирена по крайней мере посредственно поддерживали торговые сношения со странами по ту сторону пустыни, Судана касались северо-африканские влияния в более сильной степени, чем в то время, когда завоевание северной Африки арабами привело к границам великой пустыни народ, не пугавшийся опасностей негостеприимной области и побуждавшийся к рискованным предприятиям желанием распространять ислам и свое владычество. Вероятно государство Сенхагия в западном Судане – первый исходный пункт исламской пропаганды. И город Биру (Вхалата), кажется, был средоточием торговли и вместе с тем исламской культуры, пока его не оттеснил на задний план Тимбукту. Действительно, мы рано наталкиваемся на первые следы ислама в Судане, и хотя новое учение не везде нашло благоприятную почву и до сих пор не вполне одержало верх, все-таки чрез него страна получила самый точный признак высшей культуры – письмо, чем было положено основание для достоверной истории Судана. Самые ценные исторические документы этой области – летописи Сонрхай составлены Ахмедом Баба (около 1640).

Когда Гана находился еще в полном расцвете, вблизи его возникло новое государство Сонрхай (стр. 503), где в начале VII столетия достигла владычества династия Саа, также по-видимому принадлежавшая к берберскому племени. Ахмед Баба называет первым владыкой Саа Алайамана, за которым до обращения страны в ислам следовало 14 царей. Ядро царства Сонрхай лежало внутри большого изгиба Нигера, к югу от нынешнего Тимбукту, но и далее к востоку, за Нигером, ему принадлежали значительные части области.

Сначала Сонрхай было не особенно могущественно; главной державой в западном Судане долго оставалось скорее третье, несколько более молодое государство – Мелле. Древнейшая история его лежит совершенно во мраке; кажется, оно основано мандинго, которые вероятно сначала сломили господство берберов. В свое лучшее время оно распространило свое владычество далеко за изгиб Нигера к северу и, кажется, косвенно утвердило свое влияние до Атлантического океана; его владетели, как мандинго, принадлежали к темной расе. Первые проповедники ислама явились в Мелле в 990 году и нашли здесь радушный прием. Еще раньше учение Мохаммеда распространилось среди племен пустыни и много содействовало тому, что и среди них возросло стремление к государственному единению. Уже в IX веке один из берберских вождей Тилутан принял ислам, обратил соседние негрские племена и достиг большого могущества; и в 1034 г. опять однажды большая часть племен пустыни соединилась под скипетром Абу Абдаллаха. В конце XI столетия туарег основали на месте, где уже и раньше происходили правильные ярмарки, город Тимбукту (см. таблицу при стр. 511), важный опорный пунктъ их влияния; около того же времени альморавиды, имевшие важное значение для истории северной Африки и Испании, временно покорили древнее государство Гана.

Между тем князья Сонрхай приняли ислам около 1009 г., владетели Ганата – около 1100; владыки Мелле, которое все более входило в силу, последовали этим примерам только в 1200 г. Самый значительный из государей Мелле – Манза (султан) Мусса, царствовавший 1311–31. Он сделал из своего государства военное могущество первой степени и выступил по всем направлениям с завоевательными планами. Пред ним пали остатки древнего Гана, которое хотя и вернуло себе самостоятельность, но уже в XIII в. потеряло большую часть своих владений в пользу Мелле. Он покорил царство Сонрхай и отнял у туарега расцветавшее Тимбукту. Далеко распространилась его слава, когда он с громадной свитой в 1326 г. предпринял паломничество в Мекку и щедро раздавал свои богатства. В Тимбукту архитектор из Гранады построил дворец для царя. По смерти Муссы царству грозило распадение, но оно снова было укреплено в 1335 г. Манзой Слиманом и Тимбукту, покоренное языческим князем Мосси, возвращено. Особенно ожесточенны и в общем успешны для Мелле были, кажется, войны с лежавшим к югу царством Гинне (Джинне), князья которого приняли ислам в XIII в. Целое столетие Мелле держалось на высоте своего могущества, а затем стало неудержимо склоняться к упадку. По Ахмеду Баба «воинство Божие», внезапно появившееся и исчезнувшее, истребило большую часть народа; вероятно имели пагубные последствия или крупный переворот, или эпидемическая болезнь. В 1433 г. туареги снова овладели Тимбукту в то время, как наместники отдельных провинций Мелле проводили время в междоусобиях.

Во второй половине XV в. возвысилось Сонрхай (стр. 502) до степени непобедимой державы под предводительством жестокого, но энергичного Ссонни (Сунни) Али из берберского рода. Один из его предков, Али Кильну, воспитанный при царском дворе в Мелле, убежал оттуда со своим братом и успешно поднял в Сонрхае знамя восстания. Сначала владетели Сонрхая удовольствовались независимостью; впервые Ссонни Али стал предпринимать завоевательные походы. Он взял (1469) со страшными жестокостями Тимбукту, куда тогда направился торговый путь западного Судана с северной Африкой; затем овладел большей частью бывшего Гана и уже довел свое могущество до значительной высоты, когда утонул во время одного похода на юг (1492).

Его сын, наследовавший ему, был скоро свергнут одним из низших командиров при умершем князе, настоящим негром Мухаммедом бен Абу-Бекром, который принял, как царь, титул Аскиа. Здесь пред нами одна из частых реакций в борьбе рас западного Судана: негрскому населению, составляющему главное племя суданских государств, удается свергнуть господство светлокожих сынов пустыни и облегчить победу своей расе. Конечно, вследствие глубокого смешения рас, по большей части столь же мало может идти речь о чистых берберах, как и о чистых неграх, и исламская религия из-за перехода власти столь же мало пошатнулась, как и раз основанная культура. Аскиа скоро показал себя прирожденным государем; он умел вести войну и укрепил внутреннюю мощь своего царства, покровительствуя мирному труду. Блестящим паломничеством в Мекку он увеличил славу своей страны за ее пределами. По-видимому он создал постоянное войско, между тем как еще Ссонни Али каждый раз водил на войну всю наличность своего народа. По возвращении из Аравии он напал на царство Мосси, царь и народ которого обнаруживали упорную ненависть к исламу; затем он обратился против Мелле, взял и разрушил столицу этого древнего царства и заставил страну платить себе дань (1501). Упорнее были войны с народами, жившими более к югу, и с западными племенами. Что Аскиа ходил и на восток и воевал, большею частью счастливо, с цветущими уже в то время государствами Гаусса, засвидетельствовано Львом Африканским. До Агадеса на c.-в., откуда он выгнал берберов и где поселил негров из Сонрхая, простиралась его держава, которая и в этом отдельном случае является отпором негритянской расы. В последние годы его жизни произошли раздоры в его семействе. В 1529 г. его сын Мусса принудил его к отречению.

Сонрхай долго держалось на высоте своего могущества. Особенно славно было царствование Аскии Исаака I (1539–53), при котором впервые начались столкновения с Марокко. Его преемник Дауд (Давид) мирно царствовал от 1553 до 1582 г.; напротив, его сыну Эль-Хаджи уже приходилось иметь дело с постоянными междоусобными войнами. Вскоре по его вступлении на престол явились послы из Марокко якобы для передачи подарков; в действительности же они были лишь шпионами и предшествовали сильному мароккскому войску, которое двигалось через пустыню по направлению к Нигеру и было послано султаном мароккским Мулаи Хаммедом. Таким образом этот правитель снова вернулся к политике альморавидов, завладевших из Марокко Ганой и составивших главный отряд своего войска из суданских негров. Правда, мароккское войско погибло в пустыне, но междоусобия продолжались и после того, как в 1587 г. был свергнут Эль-Хаджи, который вскоре затем и умер.

Едва успел Аскиа Исаак II подавить в следующем году восстание и укрепиться на престоле, как появилось новое мароккское войско, овладело столицей Того, а затем заняло Тимбукту. Так как предводитель этого войска вступил в переговоры с Исааком вместо того, чтобы продолжать завоевание, он был вскоре свергнут честолюбивым Мулаи Хаммедом, в воображении которого рисовалось, как пример достойный подражания, всемирное государство Филиппа II Испанского. Его преемник Баша Махмуд, не смотря на малочисленность своего войска (3600 против 140000, так по крайней мере, передают), разбил на голову войско Исаака, которое не могло противостоять ружейному огню мароккан (1591). Исаак бежал на восток к языческим племенам, населявшим его пограничные земли, но был там убит. Всякое сопротивление было напрасно; могущественное царство Сонрхай, которое охватывало все земли по верховьям Нигера и Сенегала и власть которого простиралась до морского берега, а также вглубь пустыни, больше не существовало. Переселившиеся сюда мароккане стали новым членом смешанного народонаселения; их потомки и теперь еще известны под именем руматов (стрелков). Новая мароккская провинция, центром которой был город Тимбукту, была однако не столь же обширна, как древнее государство Сонрхай, некоторые пограничные провинции отпали, а некоторые народы, как бамбара, и в особенности фульбы (фулахи), стали распространяться, все побеждая на своем пути.

Но разрушение государства Сонрхай имело и дальнейшие последствия. До сих пор центр тяжести культуры западного Судана лежал на верхнем Нигере, там, где всего раньше и легче могло сказаться влияние севера; теперь же он передвинулся на восток, к среднему Нигеру и Бинуэ, и в ту область, которая занимает угол между этими двумя реками: в государства Гаусса. Культура, раз проникнув сюда, могла пустить здесь более глубокие корни, нежели на верховьях Нигера, где преобладают степные пространства, а вместе с тем господствует и дух кочевничества, тогда как культура может привиться на продолжительное время лишь в торговых и промышленных городах. Государства Гаусса – страна городов, и из этих центров культура распространяется в окружающие земли, но населяют последние по большей части не непоседливые номады, а негры-земледельцы. Правда, о повсеместной культуре, и даже о политическом единстве страны и теперь не может быть речи: всюду между областями, имеющими государственную организацию, лежат на подобие оазов области, населенные языческими племенами, которые постоянно служат целью походов правителей страны и отплачивают разбойничьими набегами за отнимаемую у них недобровольную дань рабами.

Древнейшая история государств Гаусса еще темнее, нежели история западных государств. Достоверно лишь то, что главная масса народа гаусса, от которого они получили имя и первичную политическую организацию, некогда жила гораздо севернее и принадлежала к тем негритянским племенам, которые обитали в южных частях Сахары и прилегающих к ней областях. Думают, что горная страна Аир или Асбен некогда принадлежала племени гаусса. Теснимый к югу степными берберами, этот народ, у которого и без того уже была примесь берберской крови, постепенно передал свой язык бесчисленным племенам, в силу чего однако вместо своеобразного народа получилась масса людей, объединенных лишь языком.

Гауссы считают своим первоначальным местожительством городок Бирам, лежащий на восток от Кано около границы государства Борну; поэтому, культура вероятно проникла к гауссам главным образом не с запада через Мелле и Сонрхай, а из среднего Судана, и в особенности из Борну. От основателя города Бирама, носящего то же имя, и от его внука Бану, по-видимому произошли родоначальники семи древних народов гаусса, а также первые цари тех семи государств, которые лежали с одной стороны в области между Бинуэ и пустыней, а с другой между Нигером и границей Борну, не доходя однако непосредственно ни до одной из двух рек. Таким образом, гауссы основали свое государство в области, граничащей с пустыней, тогда как на берегах реки долгое время держались коренные жители (а отчасти держатся и теперь); точно также, занимая на берегах Атлантического океана узкую полосу, коренные жители долгое время противодействовали суданской культуре и ее предвозвестникам, а в долине верхнего Нила они держатся и теперь. Семь древних государств Гаусса назывались: Бирам, Кано, Даура, Гобир, Катсена, Сосо или Сапиа и Рано; Гобир и Даура вместе с Бирамом были, вероятно, древнейшими государствами гауссов. Предание, гласящее, что мать основателей государств Гаусса была берберкой, подтверждает, что гауссы – не чистые негры, а смешанные с племенами пустыни.

Гауссы вероятно уже рано выказали большие способности к ремеслам и торговле; надо думать, что именно силой своей культуры, а не путем походов распространили они свою власть на вторую группу государств, которые обыкновенно называются «побочными» государствами Гаусса, потому что их основателями были, по-видимому, побочные сыновья Бану; эти государства называются: Кебби, Санфара (Цамфара), Гуари (Гбари), Яури, а по ту сторону Нигера и Бинуэ: Нуне, Иоруба и Коророфа.

Сказания об основателях государств гаусса дают нам и некоторое представление о государственном устройстве последних в древнее время. Когда Бану разделил государство между своими сыновьями, он в то же время поручил им и определенные должности: двое из них были сделаны надсмотрщиками над торговыми сношениями и торговлей вообще, двое других – над красильнями, пятому было поручено похищать невольников из неприятельских областей. Это прекрасно рисует нам жизненные условия старых государств Гаусса: богатство страны основано на процветании ремесл, в особенности на приготовлении и окраске материй, которые сбываются в очень отдаленные местности, благодаря оживленным торговым сношениям. Похищение невольников доставляет дешевые рабочие силы для ремесл, которыми однако по большей части занимаются свободные люди, а также и для обработки земли, которая тоже находится преимущественно в руках туземных полуцивилизованных негритянских племен, живущих в окрестностях больших промышленных городов. Но прежде всего рабы долгое время были очень важным предметом вывоза и причиной оживленной торговли между Суданом и береговыми землями Средиземного моря.

И правители государств Гаусса, и их обитатели в прежнее время были безусловно язычниками. Вероятно зарождение этих государств на южной окраине пустыни нужно относить еще к до-исламскому времени, хотя окончательный толчек к переселению гауссов на юг дало передвижение народов, вызванное походами арабов. Образование государств распространилось довольно рано и за пределы настоящих и побочных государств Гаусса, что доказывает существование древнего царства Фумбина в нынешней Адамауе (ср. стр. 509). Переселeние гауссов в их нынешние области естественно вызвало отступление живших там народов, может быть уже до некоторой степени культурных и способных к образованию государств, что способствовало возникновению новых царств, пограничных с новообразованными государствами гауссов. Если переселение гауссов действительно находится в связи с движением народов, вызванным распространением ислама, то основание государств Гаусса может быть отнесено к IX-у или Х-у столетию нашей эры. П. К. Мейер относит даже образование отдельных государств только к ХII-у столетию.

До введения ислама (который впервые был введен в Катсене около 1540 г.), мы лишь немногое знаем об истории государств Гаусса. В XVI-м столетии Катсена была самым могущественным государством, родословную правителей которого можно проследить назад до 1200 года. В 1513 г. на него по-видимому напал и наложил дань Аскиа Хаджи Мухаммед Сопрхайский: когда правитель Кебби освободился от господства Сонрхая, Катсена попала в зависимость от Кебби, а позднее подчинилась влиянию Борну. Первый мусульманский царь Катсены назывался Ибрагим Маджи; через пятьдесят лет после его смерти на престол вступила династия Хобе, царствовавшая до завоевания страны фульбами. Позднее приобрел значение город Кано, частью населенный переселенцами из Борну и не раз входивший в состав этого государства; довольно продолжительное время цари Борну и Коро́рофы сражались из-за обладания городом. О состоянии остальных государств Гаусса и отношении их друг к другу до начала XIX-го столетия известно мало: государство Сариа, Сосо или Сегсег по-видимому временно принадлежало первому Аскии Сонрхая.

Наше незнание вызывается отчасти тем обстоятельством, что фульбы, при своем завоевании государств Гаусса, намеренно уничтожили все древнейшие исторические свидетельства. Поэтому, связная история этих государств начинается лишь с упомянутого победоносного вторжения фульбов, именем которых теперь иногда называется вся область. Там, где фульбы (которых соседи называют также фулами, фелланами, феллатами и фулланами), сохранились еще без всякой примеси, – худая, жилистая фигура и светлый цвет кожи характеризуют их, как истинных сынов степи, а по образу жизни они являются типичными номадами, поддерживающими свое существование скотоводством. По языку они, по-видимому, близки к берберам. Их первоначальное местожительство находится на крайнем западе Судана, вероятно в степях к северу от Сенегала и отчасти в долине этого потока. Мнение, что фульбы – потомки древнего господствовавшего народа гана, так же мало может быть доказано, как и взгляд, сам по себе вероятный, что праотцы этого народа переселились в Судан из Марокко.

Фульбы довольно рано выступают в истории тех расположенных по верхнему течению Нигера и Сенегала государств, которые раньше других приобрели значение в западном Судане; а именно, фульбы, по-видимому, впервые объединились в государство на среднем Сенегале, а вскоре затем, сперва едва приметно, стали распространяться дальше на восток. В 1300-м году поселившиеся в Мелле фульбы уже шлют посольство в Борну. Царь Сонрхая – Ссони Али (стр. 503) предпринял в 1482 году поход против фульбов, вторгнувшихся в его южные владения, и обязал их платить дань своему государству. В 1500 году сообщают о новой борьбе Аскии Хаджи Мухаммеда против этого народа, который по-видимому, был уже довольно могущественным и сильно распространился на восток. Это распространение, вероятно, уже и тогда происходило тем же путем, как впоследствии: фульбы, в качестве кочующих пастухов, вторгались во владения оседлых народов, а затем пользовались там и сям удобным случаем, чтобы захватить власть и основать маленькие независимые государства. В 1533 году упоминается борьба между находившимся в упадке государством Мелле и теми западными фульбами, которые жили оседло невдалеке от своей первоначальной родины. Фульбы, двигаясь вперед на восток, конечно принимали в себя различные другие кочевые племена и не раз скрещивались с неграми: так, на своих старых родовых местах оседлости – с темнокожими джолофами (см. стр. 437): такому смешению обязано своим происхождением колено тородов. Некоторые племена образовали ремесленнические классы, благодаря развитию некоторого подобия каст, да и вообще часть фульбов перешла от кочевой жизни к занятию ремеслами.

Кочуя, фульбы постепенно достигли и земель Гаусса, где сперва их только терпели и относились к ним с презрением, как к пришлому элементу. В XVI-м столетии они уже значительно размножились и кое-где приобрели политическое влияние, в особенности в Кебби (см. стр. 506), где они около этого времени успешно вмешивались во внутренние раздоры незадолго до того основанной династии Канта. Уже тогда отдельные отряды проникали еще дальше на восток до Багирми, а может быть и на юг, в Адамауа: здесь и по-сейчас живут фульбы – язычники, тогда как остальные известны, как фанатики ислама.

Этот-то фанатизм и дал как раз повод к коренному перевороту в государствах Гаусса. Как в большинстве случаев, так и здесь, конечно религиозное движение служило лишь ширмой для естественных следствий, вытекающих из постепенного нарушения социального и этнического равновесия; но религия все же способствовала тому, что фульбы сознали свою силу и нашли общий лозунг против гауссов, очень терпимых в религиозных вопросах, или скорее равнодушных к ним. В 1802 году, в земле Гобир (Гобер), один из фульбских шейхов, по имени Отман-дан-Фодио, сумел соединить стремление к политической власти с религиозным движением и возбудил своих соплеменников к борьбе с царем Гобира, воспламенив их и доведя до высшей степени воодушевления звучными религиозными песнопениями. Не смотря на первоначальное поражение, он одержал верх над своими противниками и, умирая, оставил своему воинственному сыну Мухаммеду Белло государство, которое последний сумел постепенно увеличить, не смотря на то, что царь Борну не раз воевал с ним. Напрасно султаны Сансары, Гобира и Нупе в союзе с туарегами пытались оттеснить фульбов. В то же время и фульбы, жившие в области реки Сенегала, двинулись вперед и основали в горной местности к югу от реки государство Фута Джаллон. В 1816 г. один фанатик из Гандо основал государство Массину, к которому в 1826 г. был присоединен и Тимбукту. В 50-х годах та же участь постигла и основанное уже в 1650 г. языческим племенем мандинго (бамбара) – Сегу (см. ниже, стр. 511).

Государства Гаусса, местами после долгого сопротивления, совершенно попали во власть фульбов, гауссы должны были уступить господство некогда столь презираемому пастушескому племени. В остальном, государственное устройство мало изменилось. Высшая власть над фульбами сосредоточилась в государстве Сокото, наследии Мухаммеда Белло; царь этого государства в то же время духовный глава над всеми восточными фульбскими государствами, но влияние его почти одним этим и ограничивается. Земли, расположенные по среднему Нигеру, образуют государство Гандо (Ганду), первым правителем которого был назначен Абд’Аллахи, брат Отмана. К Гандо принадлежат – но тоже лишь в религиозном отношении – высоко-культурная область Нупе (со столицей Бидой), которая уже в первом десятилетии XIX-го века, ослабев от междоусобных войн, попала в руки фульбов, и на самом юге – область Илорин (Элорин), к северу от Иорубы. Наконец на юго-востоке лежит Адамауа, покоренная в двадцатых годах XIX-го столетия фульбами и тоже почти независимая. Также и остальные правители прежних государств Гаусса стоят, по большей части, в слабой связи с Сокото, некоторые из них, как султан Баутши, династия которого вступила на престол в 1800 году, даже и не фульбы, а настоящие негры.

В государстве фульбов, которые при своем первом нападении так сильно потрясли западный Судан, и даже грозили разрушением Борну (стр. 508), скоро обнаружились признаки упадка. Часть фульбов поселилась в городах, смешалась с гауссами и утратила свой язык и свои характерные особенности; исключение составляет племя бо́рроро, оставшееся верным пастушескому быту. В то же время фульбы потеряли и свой фанатизм и свой воинственный дух: войска, выставляемые султанами, состояли почти исключительно из негров. Одним словом, негритянская кровь вскоре начала незаметно, но непрерывно ассимилировать себе завоевателей. Кроме того, фульбские правители так же, как и цари гауссов, повелевали далеко не над всею областью: напротив, всюду находились многочисленные языческие племена, оказывавшие отчаянное сопротивление своим притеснителям – магометанам; а когда их покоряли, обращали и делали подданными фульбов, они только увеличивали общую массу негров. Сохранилось еще даже маленькое самостоятельное государство гауссов: когда Сариа, столица древнего государства Сосо, была покорена фульбами, царь отступил к югу и основал в области языческих племен новое маленькое царство с главным городом Абуджа, которое противостояло всем нападениям фульбов. Гауссы удержались также и в своих первых местах оседлости, в Гобире.

Таким образом, фульбы владеют теперь, отчасти лишь номинально, областью, коренное население которой, благодаря своей более высокой культуре, проявляет неистощимую жизненную силу. Отстраненные от власти, гауссы тем сильнее распространяются мирным путем на все соседние земли и доставляют своему языку все большее преобладание: этот язык уже господствует, хотя и в испорченной форме, в качестве общеупотребительного наречия вплоть до Кете-кратьи в немецкой области Того. Внутреннее устройство государства фульбов обветшало и пришло в упадок; маленькие племена могут совершенно и надолго прерывать сообщение между Кано и Сариа с одной стороны и Сокото с другой, или же захватывать жителей у самых ворот Гандо. Если государство еще давно не пало вследствие нападения извне, то это объясняется (по мнению Штаудингера) лишь тем, что оно не граничит ни с одним энергичным соседом.

Старые государства Гаусса с южной стороны были окружены венцом из независимых языческих государств: таковы, Коро́рофа, к югу от среднего течения Бинуэ, Фумбина, предшествовавшая нынешнему Адама́уа и др. Страна Адама́уа, названная так по имени первого фульбского правителя Адамы, одной своей особенностью отличается от остальных государств Гаусса и более походит в данном отношении на государства средиего Судана: она уже не принадлежит к большому западному выгибу Африки, а примыкает с юга на всем своем протяжении к средней Африке с ее чисто-негритянским населением, в силу чего она способна к почти безграничному расширению, а правители ее могут в широких размерах производить похишение невольников.

Далее, она так богата и плодородна и так благоприятна для земледелия, что падеж скота, разорявший в других гаусских областях фульбов, здесь не мог иметь столь роковых последствий и подрывать силы народа. Большинство фульбов уже давно перешло здесь к земледелию, новые рабочие силы для которого доставляет охота на невольников; кроме того, переселение в Адама́уа искусных в ремеслах семейств из Борну оказало большую пользу для развития культуры.

Верховная политическая власть в Адама́уа находится в руках правителя Иолы, проживающего на северо-западной границе, обращенной к остальным государствам Гаусса; однако, влияние его не только ослабевает по мере удаления от столицы, но и вообще неравномерно распределено по стране: всюду между центрами власти фульбов лежат маленькие языческие области и государства, которые находятся в постоянной вражде с фульбами, а также друг с другом. Устройства государств фульбов, а в особенности Адама́уа, вполне соответствуют средневековому ленному быту; провинции распределены между отдельными сановниками, которые в свою очередь повелевают целой толпою вассалов, тогда как придворные должности находятся, по большей части, в руках невольников. Важнейшие фульбские провинции в Адама́уа следующие: Бубап-джидда, Нгаундере, Тибати и Банио; Тибати и Нгаундере (Нгаумдере) вплоть до вторжения немцев постоянно увеличивали свои владения и были наиболее сильными частями всей совокупности фульбских государств. Рядом с ними лежит к югу от Адама́уа независимое языческое государство Галим, образовавшееся в сравнительно недавнее время и усиленное переходом в него многочисленных беглецов-язычников. На севере (в Джамаре) отважный атаман Маллам Гайато, сын принца Санду и внук Мухаммеда Белло (стр. 508), сверг верховную власть Иолы. За последние десятилетия фульбы основали новые государства вниз по Бинуэ; а в самое последнее время Германия захватила южную часть Адамауа и остановила поступательное движение суданских негров.

Не смотря на неблагоприятность условий, на немногочисленность войска и трудности его передвижения, господство Марокко над западными областями, некогда принадлежавшими к Сонрхай, удержалось изумительно долго, по крайней мере номинально; не помешал ему и ряд переворотов в Марокко, вообще не оставшихся без влияния на Судан. Причина столь долгого сохранения власти заключается просто в том, что марокские солдаты, руматы (см. стр. 505), ружья которых так быстро решили исход войны, поселились в качестве господствующей касты в укрепленных местах, приобрели влияние и друзей благодаря бракам с туземными женщинами и наконец вошли в состав населения, причем могли самостоятельно владеть завоеванными областями, в то же время находя интерес в поддержке связи с Марокко. Так, в 1603 г., когда, после смерти Мулаи Хаммеда государство Марокко было потрясено смутами, связь его с новой провинцией Сонрхай не прекратилась; только паша провинции с этого времени уже не посылается из Марокко, а выбирается самими руматами. Конечно, это привело к самому необузданному преторианскому хозяйничанью, так как каждый новоизбранный паша должен был выражать своею признательность раздачей денег: в течение 150 лет насчитывают 154 владетельных пашей. Гражданские войны и грабежи были естественным следствием таких порядков; кроме того, обычным явлением была постоянная борьба с различными племенами туарегов. Еще в XVII-м столетии Сонрхай поставлял в мароккское войско большое количество черных солдат, которые в качестве лейб-гвардии оказывали султанам важные услуги против стремлений к восстанию их собственных подданных. В 1680 г. маленькое мароккское войско предприняло поход в независимые от Марокко суданские области и вернулось на родину с богатой добычей; но с 1692 г. имя мароккского султана исключается из молитв при богослужении, и таким образом уничтожается последний признак зависимости. Однако, попытка одного честолюбца основать собственную династию не удалась. Мало-помалу могущество руматов, потомков прежнего мароккского войска, завоевавших страну, стало падать. В 1737 году их войско было разбито Огмором, князем туарегов, который вслед за тем некоторое время был главой Сонрхая, хотя и не мог вполне подчинить себе руматов. В 1770 г. город Гого (Гао) на Нигере был таже отдан туарегам; на северном берегу реки образовалось могущественное государство Аусса (Асауад), которое почти совсем порвало связь с Марокко и захватило Тимбукту. А в начале XIX века нападение фульбов совершенно сломило могущество руматов. Из Гандо, нового государства фульбов на среднем Нигере, пришел к верховьям этой реки Мухаммед Леббо с фанатичным войском и основал государство, центром которого был город Массина (1816 г.; см. стр. 508); Тимбукту (ср. приложенную раскрашенную таблицу «Тимбукту») временно попал в его руки и в течение первой половины столетия был занимаем то туарегами, то фульбами.

Тимбукту

Новое смутное время наступило с появлением другого фанатика фульбов Хаджи Омара, который был родом из древнейших поселений фульбов на Сенегале, выступил в качестве основателя религии и собрал вокруг себя сильное войско. Он напал на негритянские государства, возникшие после падения больших государств на Сенегале и верхнем Нигере (Бамбук, Каарта и Сегу) и страшно опустошил их, померился затем силами с французами (впрочем, себе же во вред) в Сенегамбии (стр. 483) и наконец овладел Тимбукту. Когда его гарнизон был изгнан туарегами, он сам пошел на город, но потерпел сильное поражение (1863). Тем не менее, ему удалось объединить земли по верхнему Сенегалу и Нигеру в одно большое государство, которое перешло к его сыну, Ахмаду, принявший подобно отцу титул эмира эль Мумменин (Ламине, владыка правоверных), избрал столицей Сегу-Сикоро, и жил, таким образом, среди негров бамбара (см. выше, стр. 505 и 508), бывших главенствующим племенем среди его подданных. В 1890 г. Сегу было завоевано французами, а в следующем году они вполне подчинили себе государство Ахмаду.

Сравнительно темной остается для нас судьба тех земель, которые лежат дальше на юго-запад, по направлению к морскому берегу, и лишь за последнее время стали посещаться европейцами: их экономическое значение основано преимущественно на произрастании ореха коло, составляющего важный предмет вывоза. Из преданий негритянских государств Ашанти и Дагомеи мы знаем, что оба они вели борьбу с магометанскими князьями и что Дагомея даже долгое время обязана была платить дань одному из суданских государств (стр. 440). Однако, далеко не все области были и стали достоянием ислама: во многих юго-западных государствах можно найти лишь небольшое число правоверных, остальные же крепко держатся язычества. Убежищем язычества, или что то же, чисто-негритянского элемента, является уже в сравнительно давнее время государство Мосси (см. выше, стр. 504), лежащее приблизительно посредине между Ашанти и Тимбукту. После разрушения государства Мелле из горных провинций образовались новые государства; к ним принадлежало, вероятно, и упоминаемое в XVI-м столетии государство Мандинго, так как народ мандинго основал и Meлле. Центрами государств были и здесь самые большие города, так напр. Конг, значение которого, однако, раньше сильно преувеличивалось в слухах, распространявшихся в береговых областях. В середине XIX-го столетия Самори (см. стр. 483) основал к югу от Сегу могущественное государство, которое лишь в 1898 г. досталось французам.

Во всех упомянутых областяхъ ислам в общем распространяется не силою, а скорее путем мирных сношений. Прежде всего появляется купец – араб, богатство которого вселяет уважение и к его вере, затем нищенствующий монах или мулла, пишущий изречения из Корана и продающий их как амулеты, очень высоко ценимые; наконец, некоторые вожди, или же сам повелитель страны, переходят в ислам, тогда как народная масса обыкновенно сохраняет свою языческую веру, в исповедании которой и не встречает препятствий.

В последнюю четверть ХIХ-го столетия западный Судан, благодаря соревнованию европейских держав в колониальной политике, был почти совершенно разделен (по крайней мере на бумаге). Широкие цветные полосы на новейших картах показывают, где проходят пограничные линии «сфер различных интересов». Главные притязания к западному Судану предъявляют Англия и Франция, что позволяет Германии лишь с трудом расширять свое влияние (см. стр. 480).

Движение французов к верховьям Сенегала и Нигера уже было описано нами в общих чертах (стр. 481). Естественными врагами Франции в этой области являются Ахмаду, правитель Сегу, могуществу которого поступательное движение французов нанесло неизлечимый удар (стр. 511) и Самори, теперь тоже покоренный ими (стр. 483); в настоящее время французы путем договоров утвердили за собою все земли по верхнему Нигеру вплоть до границ Гандо.

Англичане в свою очередь успешно воспользовались нижним Нигером и Бинуэ для вторжения внутрь страны и достигли того, что все государства Гаусса, за исключением большей части Адамауы, были признаны состоящими под покровительством Англии; весь процесс прошел спокойно и сравнительно нормально, ибо политическим предприятиям предшествовали торговые, тогда как во французских колониях дело в большинстве случаев шло обратным порядком. Но если Англия во время сумела утвердить за собою монополию торговли по Нигеру и эксплуатацию земель гаусса, то это объясняется лишь тем невниманием, с которым относились к Африке европейские державы даже и во второй половине XIX-го столетия. В особенности Нигер, единственный водный путь во внутренней Африке, доступный большим судам, долгое время почти совсем не эксплуатировался, пока наконец Макгрегор Лэрд (1808–61) не стал предпринимать с 1832, а особенно с 1854 года частых поездок вверх по реке для приобретения слоновой кости путем обмена; однако, первые фактории возникли на реке лишь после 1870 г. Главной причиной такого замедления являются, по-видимому, условия, представляемые дельтою Нигера, которая местами лишь с трудом поддается судоходству и населена враждебными племенами; вообще, раньше и не предполагали, что ее бесчисленные рукава – устье большой реки; поэтому, первое большое поселение англичан в этой части Африки, город Лагос (см. стр. 469), возникло не в самой дельте, а к западу от нее, в лагунах.

В 70-х годах образовалось множество маленьких торговых обществ, которые только мешали друг другу, пока генеральному агенту Мэкинтошу не удалось объединить их в «United State African Company». Переименованное в 1882 г. в «National African Company» и расширенное, это общество, получив 10 июля 1886 г. от английского правительства привилегию, стало называться «Royal Niger Company». Два французских общества тоже обратили внимание на Нигер, но в 1884 г. не выдержали конкуренции с англичанами, которые теперь вполне монополизировали торговлю на Нигере и не прекратили своих действий даже после актов о Конго (стр. 476), разрешавших свободные торговые сношения на всех африканских реках. Политическое влияние их утвердилось не столько путем военных мер, сколько благодаря разумному отношению к туземным князьям, которые с готовностью согласились на годовые оклады; султан Сокото с 1885 г. получает ежегодную пенсию в 30000 марок, а султаны Иолы (с 1893) и Гандо (с 1885 г.) по 20000 марок. На самой реке интересы Англии находятся под защитой военного отряда из 600 человек, а тридцать плоскодонных пароходов всегда состоят в распоряжении компании.

Первого января 1900 г. в силу договора о вступлении во владение от 10 июня 1899 г. земли «Royal Niger Company» были разделены британским правительством и вместе с землями «протектората берегов Нигера» превращены в два новых протектората: северную и южную Нигерию. Границы проведены следующим образом: южная Нигерия простирается вдоль берега Нигера от Огбо (на западе) до устья Кросса (на востоке), граничит на западе с Лагосом, на севере со вторым протекторатом, на востоке с Камеруном. В старо-Калабаре – резиденция обер-комиссара (Ральф Мур), охраняемого полицейским отрядом в 7000 человек; другими главными пунктами являются Бенин и Акасса. Гораздо обширнее область северной Нигерии, которая на западе граничит с французской Дагомеей, на севере с французским Суданом, на востоке с окраинами немецкого Камеруна; таким образом она охватывает прежние государства фульбов и гауссов (Сокото, Нупе, Илорин, Caриа, Баутши и Мури), части Боргу и Гандо, а также Борну, так как она простирается на северо-восток вплоть до озера Чад. Резиденция обер-комиссара (генерал Фредерик Лугард; см. стр. 485) в Джеббе, тогда как Локодья, расположенная при впадении Бинуэ в Нигер, считается главным городом. Важными центрами остались также и столицы Вурно, Сокото, Гандо, Caриа, Гида, Илорин, Иола Иакуба и Кано, известные нам из прежнего.

Средних частей Судана стремления европейцев коснулись пока гораздо меньше, нежели западных. Средним Суданом считается та часть большой, простирающейся с запада на восток, области, которая расположена к востоку от бассейна Нигера, к западу от бассейна Нила, и на всем своем протяжении примыкает к сырой полосе внутренней Африки; она вполне воплощает в себе особенности переходной области, характеризующие и Судан вообще. Тем не менее страна эта не представляет собою чего-либо цельного; она состоит из ряда более или менее обособленных областей, которым соответствуют и отдельные, в общем независимые друг от друга государства. Так, на западе мы различаем бассейн озера Чад, в плодородных равнинах которого расцвело государство Борну, дальше – долину Шари с Багирми, наконец на восток – две горные страны с государствами Вадаи и Дар-Фур. К югу от всех этих областей лежат чисто-негритянские земли, которые в этнографическом отношении принадлежат к северному краю бассейна Конго; они служат постоянным местом охот на невольников, в силу чего их можно считать основой благосостояния государств собственного Судана и в то же время причиной постоянного смешения племен. На севере простирается Сахара, племена которой часто принимают важное, а иногда и решающее участие в судьбах государств Судана; культура перешла в средний Судан из пустыни и с морского берега северной Африки.

Географическое положение среднего Судана и в частности, положение по отношению к северо-африканскому морскому берегу – весьма важно. Глубже чем где бы то ни было, вдается к северу от озера Чад Средиземное море с большой двойной бухтой обоих Сиртов в африканский материк; путник, идущий к югу, находит желанный отдых в целой цепи оазов, между прочим и в самом большом оазисе Сахары, Феццане. Поэтому путь из Триполи к Чаду стал любимой дорогой европейцев-исследователей, так как с северной стороны не приходится переходить высоких горных цепей, как в Марокко и Алжире, а опасная полоса пустыни здесь сравнительно узка. Такие выгодные условия должны были способствовать раннему развитию торговых сношений, которое встретило лишь временное препятствие со стороны обитателей пустыни.

Самым замечательным племенем в средней Сахаре является племя тиббу (тубу, тебу, тиббо) или теда, коренное ядро которого и теперь еще (как вероятно и прежде) обитает в горной стране Тибести. По словам Густава Нахтигаля, который провел среди них несколько не особенно прятных недель, это люди совершенно особенные, неприветливые, вполне приспособленные к природным условиям своей родины, оказавшим влияние как на телосложение их, так и на характер. Этому приспособлению не помешала сильная, почти преобладающая примесь негритянской крови, которой нельзя не заметить: возможно, что с тедами слились и малорослые, похожие на бушменов племена, о которых рассказывают древние географы. Все теды худы, подвижны, выносливы. Цвет кожи у них в общем светлее, чем у суданских народов, темнее, чем у берберов; наряду с благородно-очерченными лицами встречаются негритянские профили. Благодаря выносливости и сообразительности они могут быть не только хорошими торговцами, но и ловкими разбойниками и ворами, на ту же дорогу толкает их жадность и бессовестность, порожденные горькой нуждой.

Хотя у тедов и не сохранилось собственных преданий, известно, что они некогда населяли бо̀льшие пространства пустыни, нежели теперь, тогда как в некоторые области переселились лишь недавно. Подвижность этого народа отражается в его истории. В оазисе Куфра, который раньше был населен тедами, теперь уже нет представителей этого племени, а в Феццане они встречаются редко, зато в Канем и Борну теды за последнее время переселились в большом количестве. Кроме Тибести теды населяют в настоящее время еще оазис Кавар, находящийся на главном пути от Борну к Триполи; жители Борну и Бар-эль-Газаля принадлежат к тому же племени, хотя обыкновенно их не считают тедами.

Мы немного знаем о древнейшей судьбе тедов; во всяком случае они не тождественны с гарамантами, обладавшими в Феццане государством, которое наконец было захвачено римлянами (Фазания); скорее можно относить их к троглодитским племенам на юге Феццана, причисляемым Геродотом к эфиопам. Их отношение к гарамантам, должно быть, приблизительно соответствовало той враждебной позиции, которую приняли южно-африканские бушмены по отношению к голландским поселенцам (стр. 406). Так, теды, должно быть, неблагоприятно относились к давно установившемуся сообщению между гарамантами и Суданом; может быть, их враждебному настроению надо приписать тот факт, что старый караванный путь шел из Феццана не непосредственно к озеру Чад, а на юго-запад к горной стране Аир.

Хотя ядро племени теда еще и теперь занимает те же места, как и в древние времена, однако на него не осталось без влияния передвижение, связанное со вторжением арабов в Африку и введением ислама (стр. 517). Впрочем теды, по-видимому, восприняли новое учение лишь несколько веков тому назад; зато в Феццане и в средней Сахаре отряды арабов появляются уже очень рано. О древнейшей истории этих арабов мы знаем, правда, немного, но в последнее время стала нам известна необыкновенная судьба одного арабского племени, могущая служить примером кочевого быта и его влияния на оседлые племена, а также и на торговые сношения.

Племя Авлад Солиман жило раньше вблизи большого Сирта, где зимою стада верблюдов находили богатые пастбища, летом же оно кочевало в Феццан для посещения принадлежавших ему финиковых плантаций и сбора плодов. Во время одной из тех распрей, которые составляют насущную потребность кочевников пустыни, племя Авлад Солиман достигло могущества и влияния и соединило под своим покровительством целый ряд мелких племен. Раздоры с правителями Триполи принудили Авлад-Солиманов к временному выселению в Египет. Когда новые смуты начались в Триполитании и Феццане, и узурпатор Бей Мухаммед ель Мукни в 1811 г. завладел городом Мурзуком, племя вернулось назад в Феццан и осадило Мурзук, но вследствие измены было почти совсем уничтожено (1815). На целых 20 лет, пока не выросло новое поколение способных носить оружие мужчин, племя исчезает из истории Феццана, не утрачивая, однако, своей жизнеспособности. Когда сын одного из вождей, выросший при дворе в Триполисе, познакомился во время разбойничьих набегов с богатствами Судана, в нем созрела мысль снова завладеть этими сокровищами, стоя во главе своего вновь окрепшего племени. Однако, он еще раньше нашел поле деятельности в Триполи и Феццане и в течение двенадцати лет владел последним. Лишь после того, как он потерял и владения и жизнь в решительной битве против турок, народ снова вернулся к прежней мысли; остатки племени двинулись на юг, сперва к Борну, затем к Канему, на северный берег озера Чад. Не смотря на свою немногочисленность – число их не превышало 1000 человек – они вскоре повергли в страх всю область между Чадом и Тибести, отобрали у обитающих там племен стада, грабили караваны и время от времени делали набеги на соседние Суданские государства, грабя их; наконец, двигаясь все дальше и дальше, они пришли в соприкосновение с самым восточным племенем туарегов, которое вывозило соль из копей около Тару и Калала на оазисе Кавар (Кауар или Хендери Теге) в Борну и государства Гаусса; говорят, что туареги в течение короткого времени потеряли 50000 верблюдов. Но этот воинственный народ нельзя было безнаказанно раздражать; войско в 7000 человек двинулось в Канем и так основательно разбило Авлад-Солиманов, что племя, по-видимому снова было истреблено, а могущество его уничтожено. Однако, оно снова поднялось; нанятые царем Борну в качестве пограничной стражи против вадаев, Авлад-Солиманы постепенно вернули себе свое старое, внушавшее страх, положение, в ущерб стране, по которой они кочевали и которая все более и более пустела, что принуждало apaбcкие отряды все дальше переносить свои разбойничьи набеги. Таким нашел их немецкий путешественник Густав Нахтигалль в 1871 году.

В старые времена, вероятно, было не мало примеров, подобных истории Авлад-Солиманов, этого отважного, беспокойного, неистребимого племени; эта история показывает, как мало служат границами для Суданских государств степи и пустыни и как сильно стоят эти государства под влиянием слабых по числу, но сильных благодаря подвижности кочевых орд Сахары. Только случай помешал тому, что Авлад-Солиманы не напали на одно из временно ослабевших Суданских государств и не завоевали его; один раз они пробовали вмешаться в раздоры из-за престола у вадаев, событие, вероятно не раз имевшее место в прошлом почти всех государств среднего Судана.

Благодаря своему выгодному местоположению, плодородию своей почвы и удачному составу народонаселения, Борну долгое время блестело в среднем Судане как одинокий маяк культуры и передавало соседним государствам начала более высокого просвещения. Пока Борну не было частью включено в британский протекторат, северную Нигерию (в конце 1899 г., см. стр. 513), оно охватывало область, простирающуюся к югу-западу от озера Чад и на запад от Шари до пределов государств Гаусса, ограниченную на севере пустыней, на юге – владениями независимых языческих племен. Оно было типичным Суданским государством, настоящей переходной ступенью между Сахарой и негритянской Африкой. На востоке и на западе его границы были приблизительно точно установлены, но с северной и южной стороны они колебались и представляли собою скорее не твердую линию, а полосу, с постепенно уменьшающимся к краям влиянием. В особенности Канем, земля, лежащая к северо-востоку от озера Чад, стала наконец совершенно независимой от Борну, хотя обе области некогда стояли друг с другом в самой тесной связи.

Исторические предания Борну, впервые собранные и просмотренные Генрихом Бартом, дают возможность охватить взором довольно большое число веков; но приблизительную достоверность история этого государства приобретает лишь с конца IХ-го столетия после Р. X. Борну является прекрасным примером того, как государства развивались сперва в близко лежащих к пустыне полосах Судана, а затем переносили свой центр тяжести все южнее и южнее в чисто-негритянские области; и действительно, начала государства Борну нужно искать не в нынешнем Борну, а дальше к северо-востоку в Канеме, области, где теперь разбойничают Авлад-Солиманы. Племя канембу, названное так по своему прежнему местожительству, вместе с племенем канури составляют коренное население Борну. Но и Канем не был, по-видимому, первоначальной родиной канембу, которые по языку сродни тедам и, может быть, представляют собою не что иное как старую ветвь этого народа пустыни, так как и в их преданиях говорится о прежних, лежащих к северу, поселениях. Если мы вспомним, что негритянское население среднего Судана некогда было распространено гораздо дальше на север и владело всем Феццаном (см. стр. 515), то мы можем сделать отсюда вывод о крупном историческом событии, о поступательном движении к югу берберов, основывающих по пути государства, чему соответствует и образование старого государства гарамантов в Феццане, а позднее государств Канем и Борну.

Странно, что первый канемский царь, упоминаемый в хронике, был араб (Сеф), а именно – потомок древнего химьяритского царского рода (стр. 223). Если есть доля истины в этом сведении, то отсюда можно заключить, что уже до исламского периода или по крайней мере в начале его арабы переселялись в Африку и приобретали влияние на племена Сахары, однако, в этом можно сильно сомневаться. Да и остальные древние известия о Канеме не надежны. С 900 г. после Р. X., когда Канем стал, по-видимому, быстро и блестяще расти, и исторические предания делаются подробнее и достовернее. Матери первых правителей, о которых мы имеем более или менее точные сведения, принадлежат вовсе не к арабским родам, но к племени тедов; это дает нам указание на то, как могло вырости древнее государство Канем на негритянской почве; весь процесс мог быть подобен завоеванию фульбами государств Гаусса: и в Борну точно также постепенно крепнет пассивный, но выносливый негритянский элемент (стр. 504): в 1250 г. на канемском престоле восседает уже «черный» царь (Тсилим). Однако в XI-м столетии Канем, по-видимому, был еще очень тесно связан с Тибести.

Сильному подъему нового царства способствовало введение ислама в Канеме при царе Хуме или Уме в ИЗО г. по Р. X. Это введение поставило страну в более тесные сношения с магометанским культурным миром, выразившиеся в том, что правитель Борну предпринял паломничество в Мекку, во время которого и умер в 1151 г. Его сын и преемник Дунама (III) даже три раза паломничали в Мекку; умер он в 1205 г. Во второй половине ХIII-го столетия с похвалой упоминается могущественный царь Дунама (III) Диббалами (см. IX родословную таблицу в конце), приведший в порядок войско; а именно: он или вообще учредил конницу, самую грозную часть суданского войска, или же настолько улучшил ее, что его преемники были теперь в состоянии предпринимая походы на север, распространить свою власть на Феццан и в то же время, двигаясь на юг, сделать первые шаги к подчинению Борну, тогда еще страны, населенной некультурными языческими племенами негров. Вообще царство Канем по-видимому достигло в это время наибольшего своего протяжения; оно находилось даже в дружественных отношениях с Тунисом, и стало быть соприкасалось и с культурой стран, лежащих около Средиземного моря.

Однако, вскоре затем начинается упадок, выразившийся в формах, обычных для всех феодальных государств: распри о престоле, восстания сильных вассалов, всякого рода заговоры в течение 200 лет потрясают государство. Тем не менее к 1360 г. удалось постепенно завоевать южные языческие страны, не смотря на отчаянное сопротивление коренных жителей со, которые еще в промежуток от 1348 до 51 г. убили четырех канемских царей; в сказаниях племени борну они представлены великанами. В эти новоприобретенные земли переселилась часть жителей Канема, не вытеснив впрочем окончательно негров.

Да и пора было правителями утвердить за собою таким путем новую область, лежащую в стороне от нашествий обитателей пустыни; ибо не только Феццан и Тибести мало-помалу были потеряны пошатнувшимся государством, но и столицу Джили оно не могло наконец удержать за собою. Эта часть страны после долгой борьбы попала во власть племени булала, которое принудило в 1370 г. правителей Канема к отступлению на юг, к Борну. Войны против булала, бывших по мнению Барта, сродни тедам, начались во время правления царя Дауда, имени которого, по странной случайности, недостает в списке царей, предподчитаемом Густавом Нахтигалем; наконец, правители Канема вполне отказались от своего государства, что однако не прекратило внутренних смут и неурядиц, теперь уже в государстве Борну; булала тогда еще долгое время продолжали свои враждебные действия.

Мало-помалу однако источники богатств новой области увеличились, что способствовало расцвету нового могущества. Период подъема наступил, когда могучий царь Али Дунамами (1465–92) ограничил забравший через чур большую силу феодализм, создал твердый центр, основав новую столицу (Оаср Эггомо) и расширил границы на запад. Когда же его сыну Идрису (III, Эдрис) удалось разбить дважды племя булала в 1500 г., государство Борну стало снова первой державой в среднем Судане и на западе до Нигера. При Мухаммеде (V, 1515–39) оно достигло высшего расцвета. Столь же прекрасным правителем был «султан» Идрис (IV) Алисами, который занимал престол от 1563 до 1614 г., приобрел превосходство в военном отношении над соседями, благодаря ввозу огнестрельного оружия, покорил маленькие полу-независимые языческие племена, жившие в границах Борну, затем распространил свое влияние на запад в государствах гаусса, а на север среди народов пустыни, и вообще так укрепил свое государство, что при его преемниках оно могло наслаждаться сравнительным спокойствием и мирным развитием.

Но этот покой был первым признаком нового падения. Большинство правителей последующего времени были слабыми святошами; военное могущество пало; под конец ветхое государственное здание держалось лишь благодаря тому, что более сильный враг не угрожал государству. Начало XIX столетия принесло с собою неминуемое падение. В 1808 г. началось в государствах Гаусса восстание фульбов, благодаря которому этот казавшийся столь безобидным пастушеский народ в конце концов приобрел господство над этими обширными областями (ср. стр. 508); ничего нет странного, что и на фульбов в Борну, куда они переселились самое позднее в 1560 г., оказало влияние возвышение их соплеменников. Царь Ахмед (1793–1810) был, по свидетельству хроники, «ученым правителем, щедрым к духовенству, тароватым на милостыню, другом науки и религии, благосклонным и сострадательным к бедным, но ему недоставало активности, а натянутому, старосветскому двору, окружавшему его в древней столице (Бирни) – свежести и жизни. Когда фульбы под предводительством Отман дан Фодио (стр. 508) напали на Борну, и без того обезлюдевшее благодаря страшной чуме, всякое сопротивление оказалось тщетным: уже в 1809 г. Бирни, оставленное поспешно бежавшим царем Ахмедом, попало в руки предприимчивых кочевников.

Тем не менее Борну не суждено было разделить участь государств Гаусса: оно сохранило такую жизненную силу, какой нельзя было от него ожидать. Предводитель канембу Факи Мухаммед ель-Амин ель-Канеми, родом из Феццана, породнившийся с одним из мелких правителей Борну, изгнал фульбов из своей страны, сумев возбудить в своих приверженцах чувство религиозного воодушевления и противопоставить его фанатизму фульбов. После смерти царя Ахмеда (1810) его сын Дунама (X) продолжал борьбу с фульбами без особенного успеха и наконец принужден был стать под защиту победоносного Факи. Попытка царя вернуть свою независимость привела лишь к тому, что Мухаммед-ель-Амин захватил всю власть, а царь, окруженный пошлым великолепием, превратился в простого статиста. Тогда же была основана новая столица, Кука.

«Шейх» Мухаммед, как он теперь звал себя, в 1817 г. был втянут в тяжелую борьбу с соседним государством Багирми, оконченную им победоносно лишь в 1824 г. с помощью феццанских войск. После его смерти в 1835 г., его сыну Омару, наряду с которым номинально царствовал от 1818 до 1846 г. султан Ибрагим (Ибрам, Брагим), досталось довольно крепкое, хотя и не особенно обширное царство. Омару удалось заключить мир с фульбами и подчинить себе западные провинции; но этим случаем воспользовались приверженцы отстраненной династии для того, чтобы с помощью царя государства Вадаи нанести удар узурпатору. Маленькое войско, собранное Омаром, было разбито при Куссери в марте 1846 г., после чего Омар велел умертвить султана Ибрагима и занял в Нгорну укрепленную позицию. Царь Вадаи, слишком удаленный от подкреплений, принужден был отступить, тогда как посаженный им на престол султан Али, сын Ибрама, и последний представитель своего рода, продолжал борьбу, но вскоре умер почетной смертью на поле битвы. С этого времени Омар стал единственным господином Борну; за исключением восстания его брата Абд-ер-Рамана, временно свергшего его с престола (1853–54), ничто не нарушало мирного правления набожного, проницательного, благосклонного, но в то же время добродушно-слабоватого Омара, при котором множество европейских исследователей нашло гостеприимный прием в Борну (Генрих Барт и Адольф Офервег в 1851 г., Барт еще раз и Эдуард Фогель в 1854–55 г., Карл Мориц фон Беурманн в 1862, Герхард Рольфс в 1866, Густав Нахтигаль в 1870, Пеллегрино Маттеуччи и А. Массари в 1880).

Благодаря этому мы имеем в своем распоряжении многочисленные наблюдения европейцев над внутренним устройством Борну в 3-й четверти XIX-го столетия. По мнению Рольфса, устройство Борну имело большое сходство с строением феодальных государств Европы в средние века. Как некогда в Германии императоры, так здесь султан Борну владычествовал над несколькими, почти независимыми султанами; остальные земли в собственном Борну были или личным имуществом царя, или владениями его семьи и царских вельмож. Впрочем, владения многих мелких князей были уже медиатизированы, а сами они сохранили лишь титулы. Царя окружал совет (Нокена), состоявший из его родственников, представителей разных племен и классов населения, а также военных вождей, и собиравшийся каждое утро во дворце. Во времена Нахтигаля Нокена был лишь отголоском прежнего аристократического строя, ведущего свое начало еще с того времени, когда царь принужден был терпеть в качестве уполномоченных советников представителей аристократических семей, в силу их северного происхождения. Кроме членов совета были еще многочисленные придворные чиновники и фавориты, из которых только некоторые действительно исполняли различные должности, а также многочисленные евнухи и рабы. Доходы страны получались отчасти с земельной собственности царя и его придворных, отчасти с барышей, даваемых охотой на невольников, постоянно производившейся на юге, в языческих землях; рабами платили купцам с северного морского берега, привозивш европейские товары, ружья, лошадей и т. п. и часто принужденным долго ждать возвращения войск и расплаты. Такие походы против язычников являлись одним из средств к существованию суданских государств (стр. 514).

В последнее время Борну было снова повергнуто в смятение, но уже не фульбами: нападение шло с востока; когда шейх Омар после долгого царствования умер в 1882 г., ему наследовал сперва Аба Бу Бекр (Бокар, до 1885 г.), затем Аба Брагим (Бирагим до 1886 г.) и наконец Аба Хашим (Ашим, до 1893 г.), ученый, но не деятельный правитель. Для него имели роковыя последствия события в восточном Судане и результаты восстания махдистов.

Во время завоевания верхних областей Нила египтянами, охотники на невольников Сибер (см. стр. 528) приобрел столь значительное могущество, что египетское правительство решило сделать его безвредным, заманило в Каир и там задержало. Вслед за этим сын его Сулейман восстал, но был несколько раз разбит пашею Ромоло Гесси и наконец сдался египтянам. Но один из низших начальников войска Сибера, Рабах, (Рабех, Рабба), человек невысокого происхождения, принадлежавший к арабскому племени, не подчинился, а отступил назад к западу с частью войска, состоявшей приблизительно из 3000 солдат-негров. Он держался так в течение десяти лети, по некоторым известям – в Борну, по другим, более вероятным, в юго-западных негритянских землях, не присоединяясь к возникшему тем временем государству Махди; охота на невольников была, вероятно, главным источником его доходов, а военные снаряды они получали, должно быть, путем тайных торговых сношений с махдистским Суданом. Истощение области, в которой он охотился, принудило Рабаха двинуться дальше на запад и напасть на государства среднего Судана. Воинственное Вадаи отбило нападение, зато более слабое Багирми сдалось очень скоро; царь почти без борьбы очистил свою землю и заперся в укрепленной столице Массенжу. Но для Рабаха Багирми представляло лишь мост к богатому и обессилевшему Борну. С помощью фульбского вождя Маллама Хаято из Джамаре (стр. 510), охотно присоединившегося к нему, он проник до Куки, но здесь нападение его было отбито царем Гашимом, собравшим все свои силы. Тем временем, семена измены и несогласия, которые Рабах еще раньше успел посеять через подосланных людей среди высших лиц Борну, принесли плоды; покровительствуемый изменниками, Рабах в 1893 г. во втором сражении одержал победу, убил царя и в 1894 г. овладел столицей. Резпденцией была сделана Дикауа (Дикоа, на реке Иалоэ, к юго-востоку от озера Чад) вместо нездоровой Куки.

Таким образом, была основана новая династия, свежая и сильная, от которой можно было ожидать много хорошего для Борну. И действительно, торговля с севером начала снова оживляться, тогда как границы государства к югу и юго-западу стали расширяться благодаря борьбе с тамошними мелкими государствами. Зато нападение на Адамауа привело к союзу под предводительством Маллама Хаято пограничных владетельных князей и наместииков земель Гаусса, которым угрожал Рабах, что удержало последнего от дальнейших нападений. Поход на юг тоже не удался; распространился даже слух, что Рабах был во время его отравлен одною из своих жен, дочерью Маллама Хаято. Но на самом деле завоеватель пал в борьбе с французами; несколько раз маленькие французские экспедиции преследовавшие важную цель, а именно соединение земли Конго с западным Суданом и Алжиром (ср. стр. 484), были отбиты или уничтожены по вине Рабаха. После того как Эмиль Жантиль в 1897 г. доставил к верховьям Шари маленький пароход и беспрепятственно проплыл до озера Чад (1-го ноября), французское правительство составило план занять путем комбинированных действий нескольких отрядов земли на берегу Чада, которые оно считало своей собственностью, за исключением уголка, сохраненного Германией. В феврале 1899 г. Жантиль снова поплыл с несколькими сотнями солдат-негров вниз по Шари, тогда как Фернанд Фуро в А. Ф. И. Лами проникли на юг через Сахару, а Поль Л. Г. Вуле и С. П. И. Шануань двинулись на запад. Рабах тем временем изгнал из столицы царя Багирми Гауранга, который в 1897 г. стал под покровительство Франции и двинулся против Жантиля и Ребилло, но потерпел сильное поражение 21 окт. 1899 г. около Куно на среднем Шари. В марте следующего года Жантиль, призвавший подкрепления, соединился с двумя другими экспедициями; от второй из них после бунта вождей против подполковника И. Ф. А. Клобба (14 июля 1899 г.) и умерщвления последнего (17 июля) сохранились лишь жалкие остатки. 22-го апреля 1900 г. укрепленный лагерь Рабаха при Куссери (Кусри при впадении Логонэ в Шари) был взят штурмом. Рабах сам убит, а войско его рассеяно; майор Лами пал в битве. В начале 1900 г. и Канем (Халиф Джераб) признал верховную власть Франции; в силу этого было достигнуто объединение колониальных французских областей, к которому так стремилась Франция, хотя о фактическом господстве над ними еще не может быть и речи. Сын Рабаха, Фад-ель-Аллах, разбитый 2 февраля 1901 г., но пользующийся поддержкой влиятельных снусси (стр. 525), еще держится вместе со своим братом около озера Чад.

Соседнее с Борну государство Багирми, по положению имеющее много общего с Борну, в конце концов разделило участь последнего. Собственно Багирми состоит из равнин по среднему и нижнему Шари, составляющему своим нижним течением границу между Багирми и зависящим от Борну маленьким государством Логонэ. На севере Багирми отделено от пустыни Канемом и западными провинциями Вадаи; зато на юг влияние его распространяется гораздо дальше, нежели влияние Борну, или Вадаи. По культуре Багирми гораздо моложе Борну. Когда-то, по-видимому, существовала хроника Багирми, но в последнее время она была утеряна и сведения, собранные Густавом Нахтигалем у туземцев, весьма недостаточно заменяют ее.

В XVI-м столетии нынешнее Багирми было занято несколькими небольшими языческими государствами; кроме того, кочующие арабы, а также отдельные орды фульбов постоянно проходили через эту страну, которая находилась в зависимости от племени Булала, владевшего Канемом. Начала более крупного государства были заложены переселенцами с востока, которые едва ли могли прийти очень издалека. Вождям этих переселенцев удалось свергнуть власть булалов, что расположило в их пользу остальной кочевой элемент народонаселения. Первый правитель Багирми, основавший столицу Массенжу (Массенджа), еще не переходил в ислам, так же, как и его ближайшие преемники. Последний царь-язычник Маго был свергнут с престола в 1568 г. своим братом Абдаллахом, перешедшим в магометанство.

Таким образом в Багирми была основана магометанская династия, получившая начатки культуры почти исключительно из Борну. Из преемников Абдаллаха (см. X родословную таблицу в конце) надо упомянуть Мухаммеда ель Амина, расширившего государство и предпринявшего паломничество в Мекку (1751–85). В начале XIX-го столетия Абд-ель-Раман, царь Багирми, восстал против Борну, которое, по-видимому, имело над ним некоторую власть, но был разбит на голову и убит султаном Вадаи Сабуном, призванным на помощь царем Борну. В силу этого страна подпала влиянию Вадаи, что вызвало междоусобные войны. Когда наконец вступил на престол Отман или Буркоманда, он должен был формально признать свою зависимость от Вадаи и согласиться платить последнему дань; тем не менее он принужден был постоянно вступать в мелкие стычки то с Борну, то с Вадаи, а затем поправлял свои дела разбойничьими набегами на своих соседей и на языческие племена юга. Его сын Абд-ель-Кадер (Кадир, 1846 до 1858) продолжал ту же политику; лишь последние годы жизни удалось ему процарствовать мирно. Необычайный эпилог одной из фульбских смут, которые вообще не затрагивали Багирми, причинил его гибель: большой караван пилигримов под предводительством фанатика из племени фульбов, двинулся через Борну на Багирми, не обращая никакого внимания на распоряжения царя, а когда последний выступил против каравана с вооруженной силой, он был разбит и умерщвлен.

Его преемник Мухаммед спасся; когда толпы пилигримов после смерти своего предводителя разбежались, он кроваво отмстил некоторым из них за несчастный конец своего предшественника. Царь государства Вадаи – Али долгое время молча переносил враждебное отношение к себе своего вассала, правителя Багирми; но в 1870 г. он внезапно появился с войском перед Массенжей; после продолжительной осады обширного города, наконец удалось разрушить стену с помощью пороховой мины, овладеть городом и принудить царя к бегству на юг. Али перенес добычу в свою собственную столицу, переселил многих жителей, искусных в ремеслах, из Багирми в Вадаи и посадил на престол в 1885 г. Абд-ер-Рамана Гаурангу сына Абд-ель-Кадира. Вследствие новых междоусобий страна в 1893 г. попала в руки Рабаха, упомянутого на 520 странице. Гауранга держался уже только в столице Массенже, где считал себя гарантированным от дальнейших нападений, встав в 1897 г. под защиту французов. Но в 1899 г. Рабах снова прогнал его и лишь в 1900 г. после вторжения французов и смерти Рабаха ему удалось опять вздохнуть несколько свободнее.

Государство Вадаи, в последнее время все более и более выступающее в качестве главенствующей державы в среднем Судане на смену стареющему Борну, имеет за собою еще более краткое достоверно-историческое прошлое, нежели Багирми. Бесспорно лишь то, что в исламский период государство Борну, благодаря своему выгодному положению по отношению к культурным странам Средиземного моря, было центром распространения культуры прежде всего для примыкающих с востока областей, но отчасти и для государств Гаусса; при этом, культура разносилась из Борну не только путем торговых и иных сношений, но и благодаря тому, что часть жителей добровольно или же по принуждению переселилась в другие страны Судана и таким образом положила основание оседлому, искусному в ремеслах, населению. Багирми, Дар-Фур и Вадаи получили таким путем начала просвещения с запада. Но не всегда было так: покуда перенесенная вверх по Нилу египетская культура процветала в долине верхнего Нила, свет просвещения шел с востока. Возможно, что средний Судан уже в древнее время воспринимал оттуда ценные, хотя и не продолжительные культурные влияния; кое-где, вероятно, можно еще найти остатки этой древней культуры: арабский путешественник Заин-ель-Абидин, вообще заслуживающий доверия, посетил в первой четверти ХIХ-го столетия Вадаи; он рассказывает о руинах, каменных саркофагах и остатках культа солнца, которые он нашел недалеко от столицы. Это дает право заключить о влиянии египетской культуры на это государство еще в очень древнее время; но у нас нет никаких переходных звеньев к новейшей истории страны, начинающейся не раньше XVI-гo столетия нашей эры.

Вадаи до последнего времени занимало область между озером Фиттри и Дарфурскими горами с одной стороны, пустыней и притоками Шари – с другой. Гористая восточная часть страны и ее середина составляют центр государства и местожительство господствующего племени, к югу примыкают, как и везде в Судане, области с чисто-негритянским языческим населением, отнимающие возможность всяких сношений с внутренней Африкой и в особенности с бассейном Конго. В темном цвете кожи ныне господствующего племени маба сказывается сильная примесь негритянской крови, но первоначально это племя было сродни эфиопам в тесном смысле. Суровость его впрочем довольно плодородной родины отражается в его грубом, но сильном характере, который с течением времени дал ему перевес над подвижными кочевниками пустыни и сделал его опасным для соседних государств Судана. Племена маба сохранили еще некоторые древние черты, т. например следы материнского права: имущество жены остается строго разделенным от имущества мужа. В религиозном отношении не все племена одинаково фанатичны.

Тогда как культура более позднего времени проникла в Вадаи с запада, первый толчек к государственному объединению исходил, вероятно, с востока: тут сказалось влияние арабов, еще не затронутых исламским движением. Арабы, появляющиеся в остальных суданских государствах, а также в западной и средней Сахаре, приходили в Африку через Суэцкий перешеек; но в восточном и среднем Судане находятся более или менее смешанные с берберами арабские племена, вероятно переправившиеся через южную часть Красного моря, которое никогда и не было настоящей преградой между Аравией и Африкой. К этой группе вероятно принадлежали тунджеры, до переселения жившие, должно быть, в Нубии; правда, этому противоречит предание, ведущее начало этого народа из Туниса, но оно мало вероятно, так как тунджеры временно приобрели господство только над Вадаи и Дар-Фуром и при первом своем появлении были, по-видимому, еще язычниками.

История Вадаи, в начале тесно связанная с историей Дар-Фура, благодаря господству тунджеров, начинается вообще лишь с появления этого арабского племени, славящегося своей сравнительно высокой культурой; враждебные друг другу, погруженные в глубокое невежество, маленькие племена Вадаи впервые достигли некоторого государственного единения благодаря тому, что признали верховную власть тунджеров и принуждены были платить им дань. Когда вторглись тунджеры в Вадаи – неизвестно; Густав Нахтигаль предполагает, что они положили основание своему господству в XVI-м столетии и поддерживали его около ста лет. После того как Дар Фур сверг арабское иго, тунджеры держались еще некоторое время в Вадаи покуда и здесь их могущество не было сломлено.

Сверг его не туземец, а Абд-ель-Керим, потомок человека арабского происхождения, переселившегося из Шенди на Ниле и приобретшего влияние среди туземцев. И здесь под религиозным движением скрывался национальный переворот: Абд-ель-Керим был магометанин и, как таковой, естественный враг языческой династии тунджеров и их султана Дауда (Да’уда). Он привлек к себе арабские племена и темнокожее горное население, одержал победу над султаном и принудил тунджеров бежать на запад; в новой столице Вар он окружил себя первыми магометанами, число которых вскоре сильно увеличилось. Так как Дар-Фур еще раньше освободился от власти тунджеров и очень усилился, последние князья-тунджеры Вадаи были обязаны платить дань этой стране и Абд-ель-Керим, как наследник изгнанных князей, должен был принять на себя и этот знак зависимости: существовало правило посылать через каждые три года принцессу царю Дар-Фура. Борну, в начале дружественное тунджерам, пришлось тоже умиротворить с помощью дани. Абд-ель-Керим царствовал от 1635 до 55-го года, его сын Харуш от 1655 до 1678.

Мало-помалу могущество Вадаи росло, так как страна обладала в лице своего грубого, но сильного горного населения племенем, безусловно превосходившим жителей соседних государств военными доблестями. Это обстоятельство не могло остаться без влияния на отношения Вадаи к Дар-Фуру: народ оказал противодействие отправлению принцессы в Дар-Фур, которым распорядился, по обычаю, султан Якуб-Арус (1681–1707). Дань не была уплачена. Так как миролюбивый дарфурский султан Ахмед Боккор не решился ответить оружием на оскорбление, сам Арус приступил к нападению; но ему лишь с трудом удалось спасти Вадаи, и он принужден был заключить мир. Не смотря на это, посылка дани не возобновилась и, когда Омар Леле, внук Ахмета Боккора, желая восстановить прежние отношения, вторгся с войском в Вадаи, он был разбит и взят в плен Арусом.

При Харуте младшем (1707–47) в стране процветали мир и благосостояние. Зато его преемнику Джоде (1747–95) пришлось снова вступить в войну с Дар-Фуром; войско последнего было разбито и знатное лицо, выдававшее себя за султана, долгое время содержалось в плену в Вадаи. Восемь больших походов против южных языческих племен, предпринятых Джодой, расширили государство в этом направлении; на западе была приобретена часть Канема. Вадаи, заняв Канем, посягнуло на Борну, а султан Абд-ель-Керим Сабун (1803–12), напав в 1804 г. на Багирми (последствия этого нападения были упомянуты уже выше), распространил свое влияние и на это соседнее государство: несмотря на неблагоприятное положение его страны, ему удалось оживить торговые сношения с Триполи и Египтом, а также поднять занятия ремеслами путем переселения семей из Багирми: и то и другое приносило пользу царской казне. Походы против независимых негров предпринимались почти ежегодно.

Настоящее благосостояние страны и тогда и теперь основывалось не на торговле и промышленности, а на процветании скотоводства и на довольно значительном земледелии; отсюда же идут и доходы султана, ибо почти все налоги взимают натурой. Земля считается собственностью султана: настоящие землевладельцы встречаются только в прежних землях племени маба; но и арендаторы в остальных областях стоят далеко не в рабских отношениях к султану; это свободолюбивые, непокорные люди, которые сравнительно легко держатся в повиновении лишь благодаря известному социальному порядку, по-видимому очень старому и основанному на делении членов общины на стариков, юношей и мальчиков. Не смотря на грубость народа, религиозное воспитание стоит выше, нежели в Борну или Дар-Фуре; за последнее время можно даже отметить начала научного образования.

Если Вадаи выпало на долю счастье видеть на престоле ряд дельных царей (см. родословную таблицу XI в конце), то в лице Юзефа Хорефина (1813–28) страна познакомилась с образцом кровожадного правителя, к тому же неудачника во всех внешних предприятиях. Смерть его вызвала в стране смуты; мать нового, еще не вышедшего из детского возраста султана Ракиба, происходившего из арабского невольничьего рода, решила вместе с представителями многочисленного в Вадаи арабского элемента, что настал удобный случай кончить старую борьбу между номадами и оседлыми в пользу арабов. Но план этот, который регентша старалась провести со свойственной ей жестокостью, рушился, встретив решительное сопротивление со стороны горных племен (кодоев), которые выбрали царем одного из принцев царского дома, Абд-ель-Азиза (1829–35), взяли штурмом столицу Вару после упорной борьбы и умертвили султана Ракиба со всеми его приверженцами. Но и после этого покой не водворился в стране. Горным племенам восстания пришлись по вкусу и они находили удовольствие в постоянном выставлении новых претендентов взамен посаженного ими же на престол царя; когда же Абд-ель-Азиз положил конец этой опасной игре, государство Вадаи попало в бедственное положение, благодаря голоду. Войско отправилось в языческие земли за хлебом, но дарфурский султан тотчас же воспользовался заманчивым случаем для нашествия на беспокойные пограничные области Вадаи. Как раз в это время умер Абд-ель-Азиз.

Принцу Мухаммеду Шерифу, некогда бежавшему из Вадаи, удалось завладеть престолом своей родины и удержаться на нем даже после ухода его друга, дарфурского султана Мухаммеда-ель-Фадль (1835–58). Мухаммед Шериф вел одну из часто повторявшихся войн против маленькой горной страны Тамы, лежащей к востоку от Вары и всегда бывшей ненадежным соседом, а в 1846 г. он вмешался в дела Борну. Около Куссери Мухаммед Шериф перешел Шари и разбил шейха Омара, но не мог долго удержаться в неприятельской области и вернулся, наконец (см. стр. 519), получив, как говорят, 8000 австрийских талеров, в Вадаи. Затем, когда он возбудил нелюбовь к себе в своей собственной стране, столицей которой был сделан городи Абеше, и вдобавок еще ослеп, начался ряд восстаний и внутренних смут, причем страна Тама регулярно служила убежищем для разбитых мятежников, в конце концов и для первого сына султана, Мухаммеда, рожденного фульбской женщиной; попытка Мухаммеда Шерифа наказать за эго Ибрагима, царя Тамы, окончилась тяжелым поражением.

Его преемником был законный наследник престола Али (1858 до 75/76); во многих отношениях прекрасный правитель, как сообщает Густав Нахтигаль; он искал славы в подъеме торговли, в оживлении караванных сообщений с берегами Средиземного моря, в покровительстве ученым, в соблюдении строгой справедливости и в мирных сношениях с соседями. Около 1870 г. уже происходила оживленная торговля между Вадаи, предлагавшим рабов, страусовые перья и слоновую кость, и Египтом (через Дар-Фур и Джало), а также Борну и триполитанской гаванью Бенгаци. Сам царь не пренебрегал снаряжением караванов, что приносило ему еще больше доходов, чем пошлины и подати. Все это способствовало тому, что могущество Вадаи очень усилилось, и оно стало опасным соперником для остальных государств Судана.

В последнее время вторжение Рабаха с одной стороны, нашествие европейцев с их состязанием из-за колоний (французско-английское соглашение 21 марта 1899 г.) – с другой, поставило Вадаи в очень затруднительное положение и привело турецкого султана к мнению, что Вадаи представляет собою одну из окраин Триполи. Неясно только, поддерживает ли его в этом взгляде шейх ордена Снусси (Сенуси, см. т. IV, стр. 247 и выше стр. 521), перенесший свою столицу из Куфры в Аин-Галакку, или же этот последний, не сочувствуя распространению турецкой формы ислама, хочет посадить на престол Вадаи сына Рабаха. Во всяком случае, в конце 1899 г. в Вадаи прибыло турецкое посольство в сопровождении туземной милиционной конницы, тогда как удачному восстанию Ахмеда, другого брата султана Юзефа, против Ибрагима орден Снусси по-видимому не препятствовал.

Благодаря естественным условиям страны, туземное население Вадаи оказалось самым выносливым и победоносным. Хотя толчек к государственному устройству оно получило от кочевников-арабов, а культуру от своих западных соседей, в политическом отношении оно выказало большую самостоятельность и силу. Туземные горные племена группы маба составляют, как и во времена первого исламского правителя Абд-ель-Керима, коренное население и господствующий класс. Ни один султан, происходящий по матери из другого племени кроме племени маба, не имеет права занять престол Вадаи. Французский протекторат никаких существенных изменений в эти порядки не вносит.

На соседнем Дар-Фуре (Дар-Фор, см. карту при стр. 581) гораздо больше сказывается культурное влияние востока; история его начинается раньше, нежели история Вадаи, лежащего в глухом уголке между культурными течениями среднего и восточного Судана. Тем не менее и о до-исламском Дар-Фуре мы знаем мало. Центром страны является горная местность, самая большая возвышенность которой Джебель Марра в то же время должна считаться колыбелью языческого государства Дар- Фур. Старые обладатели этой страны пришли с востока и были, по-видимому, судя по большинству имен их правителей, если не арабского племени, то все же смешаны с арабами, это были дадьо, народ, в настоящее время не выдающийся и отсталый по культуре, но некогда бывший самым могущественным членом населения и державший с высот Марри в бо́льшей или меньшей зависимости всю страну. Первый царь дадьо, Косбер, имел, по-видимому, своей резиденцией Деббу, у восточной подошвы Джебель Марры; предание говорит о 21, 13, а иногда только о пяти царях из племени дадьо.

Более несомненно установлено господство тунджеров, тоже пришедших с востока и приобретших главенство в Дар-Фуре, а затем и в Вадаи скорее благодаря своей высшей культуре, чем с помощью военной силы. Первым тунджерским правителем был Ахмед-ель-Макур. Благодаря ему и его ближайшим преемникам отдельные дарфурские племена сблизились, получили культуру и были поставлены на путь политического единения. Для арабов-кочевников все это оказалось пагубным: и в Дар-Фуре, так же как в Вадаи, горные племена, восприняв культуру и объединившись, стали безусловно выше кочевников. Однако переход власти из одних рук в другие произошел здесь сравнительно спокойно; династия Кера, положившая конец преобладанию тунджеров, происходила из смешения туземцев с древним царским родом: последний тунджерский правитель назывался Шау, а первый царь из династии Кера – Делиль Бахар, или Дали, был сводным братом Шау, жестокое правление которого побудило народ к восстанию. Дали воспользовался благоприятными обстоятельствами, чтобы дать государству законы и учреждения, остававшиеся в силе до падения Дар-Фура. Его правление падает, вероятно, на середину XV-гo столетия.

После этого в стране происходили, по-видимому, споры из-за престолонаследия (см. родословную таблицу XI в конце), естественным следствием которых оказалась частая смена правителей. Первый царь, снова твердо взявший в руки бразды правления, Сулеман Солон, ребенком бежал в Вадаи, где был принят массалитами, родственниками его матери; он вернулся в качестве соперника своего дяди (внучатного?) Тинсама и укрепился в горах Марра, откуда завоевал и расширил Дар-Фур. Но раньше всего он ввел ислам. Военное могущество народа превосходило в то время его культуру; Сулеман Солон (1596–1635) путем многочисленных походов распространил свою власть на восток за Нил до Атбары, завладев, таким образом, всем Кордофаном и частью Сенаара, в силу чего он принял значительное участие в развитии восточного Судана. Менее счастливое правление выпало на долю его сына Мусы (1637–82): при нем обнаружилась необычайно ясно одна особенность, свойственная всем почти суданским государствам: власть правителя признается в дальних областях, тогда как в нескольких милях от столицы живут целые племена, которых он не в состоянии подчинить; ту же роль, которую играли по отношению к Вадаи жители горной страны Тамы, относительно Мусы исполняли массабаты, султан которых, Джонгол, связанный с царствующим домом родственными узами, предъявлял права на престол. Тем не менее Дар-Фур был в то время бесспорно первой державой на большом пространстве; и Вадаи, со времен тунджеров имевший связь с Дар-Фуром, признавал его власть.

Обстоятельства сильно изменились при следующем правителе Ахмеде Боккоре (1682–1722). Он старался превратить свою страну в чисто-исламское государство, оказывал покровительство духовенству и школам и таким образом успешно боролся одновременно и с язычеством, и с невежеством. С той же целью он переселял в Дар-Фур и чужие, более развитые племена; тот факт, что он выбирал при этом кроме обитателей берегов Нила также и жителей из Борну и Багирми, ясно доказывает сильную зависимость в культурном отношении Дар-Фура, как крайней восточной области, от среднего Судана. И семьи беспокойных фульбов проникали в те времена до Дар-Фура. Отпадение Аруса, правителя Вадаи (ср. стр. 524), временно помешало Ахмеду Боккору в его культурной работе, пока в битве при Квабкабийе он не изгнал снова из своей страны вторгнувшегося в нее неприятеля. Кордофан в то время все еще находился в зависимости от Дар-Фура, но связь их все больше и больше ослабевала.

За жестоким Мухаммедом Даура (1722–32) и сыном его Омаром Леле (1733–39, умер в 1750 г. в Вадаи), который своими бессмысленными войнами достиг того, что его собственное войско покинуло его в решительной битве против Аруса, царя Вадаи, следовал Абу’ль-Касим (1739–52). Во время похода, предпринятого с целью отмстить Вадаи, он тоже был покинут накануне сражения свободными фуранами, которых раздражил тяжкими налогами и предпочтением им рабов. Брат его Тираб (1752–85),тем временем провозглашенный царем, укрепил внутренний порядок в своем царстве, предпринял несколько походов, во время последнего из которых умер в Кордофане, куда пошел для наказания султана фунджей. Его хвалят за ученость и набожность. После ряда распрей из-за престола ему наследовал брат его Абд-ер-Рахман (1785–99), при мирном управлении которого страна все больше и больше процветала.

Его сын Мухаммед-ель-Фадль (1799–1839) долгое время находился под опекой главного евнуха Абу Шейха Курры, пока не освободился наконец от всесильного советника после кровавой борьбы. При нем начались те перемены в восточном Судане, которые в конце концов оказались роковыми для Дар-Фура: Кордофан, стоявший до того времени под верховной властью Дар-Фура, был покорен египтянами, а когда Мухаммед-ель-Фадль, верно понимая свое положение, попытался подчинить себе Вадаи, и таким образом увеличить свою силу сопротивления, план его не удался, благодаря случайностям. После смерти царя произошли обычные споры из-за престола, окончившиеся вступлением на него султана Мухаммеда-ель-Хасина (1859–73). Последний должен был бороться преимущественно с арабами на востоке Дар-Фура, с рецекатами (ризегадами, см. родословную таблицу ХIIb, в конце), и другими вечно беспокойными и почти непокоримыми племенами, которые постоянно скрывались из своих областей в южные негрские земли и затем неожиданно появлялись вновь. Походы Хасина почти всегда были несчастливы. С Египтом он находился, напротив, в хороших отношениях (если не считать временного вторжения арабского шейха ель-Мисери), хотя в то же время не скрывал от себя опасности, грозившей ему от этой страны, и даже просил утверждения своей власти у турецких султанов Абдул-Меджида и Абдул-Азиза; с царем Вадаи Али (см. стр. 525) он тоже заключил союз оборонительный и наступательный. Но с юга уже начинали беспокоить страну различные разбойники, между прочим Факи-Мухаммед ель-Булалави и Сибер (Зубанр, Собер, о чемъ см. ниже), что дало повод к вмешательству египтян, тогда как с другой стороны отрезанный от южных языческих земель Дар-Фур был лишен одного из источников своего могущества.

Когда по смерти Хасина на престол вступил его младший сын Ибрагим Койко в 1873 г., судьба царства быстро решилась. Египетское правительство назначило Сибера мудиром (наместником) провинции Бар-ель-Газаля, лежащей у южной границы Дар-Фура; находясь в этой должности, он разбил и подчинил рецекатов, которые в виду грозившей им опасности временно примирились с султаном Дар-Фура, и принудил таким образом Ибрагима, побуждавшего народ к войне, вступить с ним в борьбу. Египетское войско послало из Хартума на помощь Сиберу Бею экспедицию под начальством Измаила-паши, двинувшуюся на Эль-Фашер, столицу Дар-Фура, тогда как сам Сибер шел с юга. В решительной битве при Менаватьи (в начале осени 1874 г.) султан Ибрагим пал; в силу этого Дар-Фур стал частью египетского Судана; лишь в горах Марры, колыбели древней царской власти этого государства, до 1879 г. защищались против египтян потомки царской династии. Во время махдистского восстания страна, храбро защищаемая Слатином пашой, перешла в руки мятежников (см. стр. 543 и 569).

***

Изумительно сходны судьбы отдельных царств западного и среднего Судана, сходны источники доходов, которыми они располагают, сходны и более или менее неминуемые опасности, постоянно заволакивающие их горизонт. Ключ к этому сходству мы находим в географическом положении упомянутых государств: не много на свете стран, в естественных условиях которых так ясно была бы предначертана их судьба, как в царствах Судана. Кто бы ни взял в руки скипетр, он постоянно признает в жарких пограничных областях юга цель неопасных походов и неистощимый источник богатства; в лице подвижных народов пустыни ему всегда грозит опасность, которая рано или поздно должна привести к крупным переворотам. Беспрерывно идет борьба между светлокожими сынами пустыни и неуклюжими, но прилежными неграми; победа колеблется между теми и другими: ее склоняют на свою сторону то степные народы своими дикими набегами, то темнокожие коренные жители, благодаря своей твердой оседлости и бесчисленному количеству. Но культура побеждает и тех, и других. Там, где она переступает жгучий пояс пустыни и сеет свои семена, процветают могучие царства, перед которыми преклоняются грубые соседние племена, пока и они в свою очередь не научатся политическому единению и не сумеют дать применение и победу своим свежим силам.

Нельзя отрицать, что и восточный Судан в общих чертах своего развития имеет родство с западными областями; но подобно тому как его географическое положение в двух отношениях отличается от положения южных, пограничных с Сахарою земель, так и его история протекает очень своеобразно по сравнению с историей последних.

Во-первых Нил, протекая по области с преобладающим степным характером, создает узкую, совершенно ровную полосу плодородной земли, объединяет ее своими судоходными водами и сообщает ей совсем иной характер, чем тот, который свойствен удаленным от реки полосам с их подобными оазам участками годной к обработке земли. Таково же действие и стекающих с абиссинского плоскогорья вод Голубого Нила и Атбары. Но Нил не представляет собою того, что можно было бы ожидать от него, а именно: открытого пути к северу и к древнему очагу культуры, Египту; он идет через пустынную страну узкой долиной, образуя водопад за водопадом, и ставит судоходству почти непреодолимые преграды, тогда как на его берегах часто не хватает места даже для путника. Тем не менее, эти препятствия оказались не непредолимыми; раньше, чем где бы то ни было проникла здесь культура в области Судана.

Своею второй отличительной чертой восточный Судан обязан близости моря и Аравии. Узкую полосу Красного моря легко было перейти, особенно такому народу, как арабы прежнего времени, которые посылали свой торговый флот и в Индию, и в Занзибар. Степные жители Аравии заменяли в восточном Судане те народы пустыни, которые дальше на запад так часто основывали и разрушали могущественные государства; за то с севера никакой враг не угрожал восточному Судану: с этой стороны ему приходилось иногда опасаться древней культурной страны, Египта, но чаще он принужден был почитать ее, как подательницу неоценимых даров.

Подобно тому как, не смотря на эти особенности, восточный Судан по общему своему положению походит на средний и западный, так и первоначальное население по-видимому и здесь, как там, принадлежало к темнокожей расе, так что известная нам история этих стран описывает именно борьбу негров с светлокожими пришельцами и образование смешанного населения, причем то та, то другая составная часть последнего стоит во главе и распоряжается судьбами страны.

Впрочем Египет в тесном смысле вероятно не граничил непосредственно с негритянской областью. Уже в самое древнее время мы находим большую часть нынешей Нубии заселенной краснокожим народом, кушитами, принадлежавшим к хамитской ветви и бывшим сродни египтянам; затем мы видим в полосах пустыни направо и налево от долины Нила бедные степные народы, которые также принадлежат к хамитам, или-же, как их тогда называли, к эфиопам; местами попадаются светлокожие ливийцы, которые могли проникнуть в Нубию с северного морского берега. Тогда как Египет развился в культурное государство, долина Нила выше первых катарактов оставалась необработанной, население ее по развитию стояло не выше окрестных степных кочевников, которые вели жизнь, приблизительно похожую на существование теперешних бушменов, или австралийских негров: «жалкий Куш», так часто с презрением называют Нубию египтяне. Как далеко были распространены на север негры – сказать трудно; вероятно везде, где долина Нила была шире и плодороднее, жили племена негров наряду с кушитами, тогда как дальше к югу негритянская раса одна господствовала над берегами реки, подобно тому как и теперь еще шиллуки и денки населяют берега верхнего Нила (см стр. 462); негры-рабы составляли главную часть дани, платимой страною Куш.

Так как кушиты были сродни египтянам, то различный мнения о происхождении последних могут быть применены и к первым. По весьма распространенному взгляду, красно-коричневые эфиопы составляют переходную ступень от светлокожих европейцев и западных азиатов с одной стороны, к неграм с другой; поэтому, родина этой расы должна лежать в тех областях, где светлое и темное население граничат друг с другом. И теперь еще в Судане возникают путем постоянного смешения новые подобные же народности. В особенности в долине Нила красновато-коричневые племена в историческое время непрестанно двигаются на юг, а с другой стороны переходят и в западную Азию, так что мы можем обозначить Египет как ту область, где вполне развились типические особенности эфиопов. Ни обитатели Египта, ни культура этой страны не происходят из верхней долины Нила, хотя центр тяжести египетского могущества и образования и лежал долгое время в верхнем Египте.

Не желание расширить земледелие побуждало правителей Египта простирать руку к «жалкому Кушу» и вносить культуру в области, лежащие выше первых катарактов, – ведь в собственной Нубии для земледелия была годна очень небольшая часть земли на берегу реки, а условия почвы дальше на юг были еще неизвестны; дух торговли и жажда богатой наживы заманивали единичных египтян на юг, пока наконец не вмешались в дело сами правители страны, не заняли части Нубии и не монополизировали все доходы. Два рода дорого ценимого товара вывозились из Куша, а именно слоновая кость и черные рабы – и то и другое обыкновенно фигурирует в качестве дани в египетских изображениях. Но интерес к Нубии особенно возрос, когда в ее южных горах нашли богатые золотые рудники, которые долгое время почти исключительно снабжали Египет этим дорогим металлом. Дерево для корабельных построек тоже вывозилось из Куша, пока прибрежные горы Нила, теперь вполне обнаженные, еще были покрыты значительными лесами.

α) Древнейшие отношения Нубии к Египту

Первые сведения об отношениях Египта к Нубии дает нам надпись времен шестой династии, в которой между прочим описываются сборы царя Пепи I в поход на Синайский полуостров и в южную Палестину, и поэтому сообщается, что войска были взяты также из негритянских земель А’артет, Цам, Амам, Уауат, Каау и Татам¹¹⁶. И так, мы видим, что в это время верховная власть Египта над частью кушитов во всяком случае была признана и вероятно уже в течение продолжительного времени. О периоде, следующем за династией Пепи, у нас нет никаких известий.

Когда Египет после падения древнего царства начал снова процветать при 11-ой династии и Фивы стали столицей, на Нубии тоже сказались последствия этого процветания. Для царя Египта его нубийские владения представляли, по-видимому, самый важный источник дохода, ибо в его казну непосредственно поступали не только доходы с золотых горных приисков, но и дань подчиненных племен; царский казначей наблюдал за этими доходами особенно тщательно и даже принцы посылались на золотые прииски для того, чтобы контролировать работы и самолично доставлять доходы к царскому двору. Но полное подчинение было достигнуто лишь 12-й династией, название «Куш» для южных стран появляется лишь с этого времени и вероятно обозначает первоначально область самого сильного из подчиненных в то время Египту племен, принадлежавшего, должно быть, к красно-коричневым эфиопам. Негры впервые принимали участие в сражениях, которые начались при Усертесене I, негров же, по-видимому, насильно заставляли работать в золотых приисках. Вообще и в это время, как и раньше, главной причиной поступательного движения египетских царей было стремление овладеть золотыми приисками и беспрепятственно вывозить добычу. Разбойничьи племена вероятно довольно часто нападали на караваны, нагруженные сокровищами, в то время как они возвращались на родину из пустынных горных местностей, лежащих к югу от Короско, и караванам иногда приходилось силою пролагать себе дорогу. «Я заставил вождей промывать золото, я вывез добычу, я проник в глубь страны; негры падали ниц из страха перед господином обеих стран (царем египетским)» – так хвастается своей деятельностью чиновник, приставленный к царской казне. Страна Куш держалась в повиновении военными постами, которые в то же время были маленькими оазами культуры. Усертесен III воздвиг повыше Вади Хальфы около Семне пограничную крепость и запретил неграм, жившим по ту сторону ее, переплывать за этот пункт вниз по реке на лодках. После того как граница была твердо установлена, благодаря новому походу царя, страна Куш осталась в тесной связи с Египтом.

Из положения пограничной крепости можно вывести, что только северная часть Нубии находилась в руках Египта и что даже нынешняя Донгола не входила в состав царства фараонов. Если же, не смотря на это, египетская культура распространялась и дальше вверх по Нилу, то это могло совершаться лишь мирным путем. Именно то обстоятельство, что золотые прииски, лежащие к югу от нынешнего Короско, принадлежали еще Египту, должно было облегчить распространение культуры: ведь около Короско отделяется идущая через пустыню дорога, представляющая собою самое быстрое сообщение с Суданом и обходящая большой изгиб долины Нила. Возможно, что позднейшее царство Напата начало развиваться уже очень рано на юге, тогда как основание настоящего государства без сомнения относится лишь ко времени Рамессидов. Но это царство могло получать семена египетской культуры еще с другой стороны: когда при 11-й династии Египет переживал новый расцвет, торговые предприятия необычайно поднялись и египетский флот плавал по Красному морю на юг за Баб-ель-Мандебский пролив.

Желание доставать высоко-ценимый фимиам без докучливого посредничества толкнуло не особенно сведущих в мореплавании египтян на ненадежные волны Красного моря и Аденской бухты, благодаря чему они пришли в соприкосновение с обитателями южной Аравии и страны Сомала. Место отплытия морских экспедиций египтян лежало на одинаковой широте с Фивами, приблизительно там, где теперь находится маленькая гавань Коссир (Коссейр). В одной надписи подробно описывается, как сперва пролагается военная дорога с цистернами от Фив через пустынную горную местность к морскому берегу, а затем снаряжается корабль, который, по-видимому, благополучно совершил плавание к «Пунту» – под последним очевидно подразумеваются береговые земли с обеих сторон Аденского залива. Впоследствие установились довольно оживленные торговые сношения, которые косвенно вероятно влияли и на культуру стран, расположенных на верховьях Нила. Во времена 13-й династии, которую, впрочем, новейшие египтологи склонны ставить перед 12-й, сообщение с Пунтом все еще находилось в полном расцвете; хотя оно впоследствии и ослабло, и лишь во времена «Нового царства» временно опять возобновилось, но его влияние на арабов, живших на берегу моря, было так сильно, что эти племена впоследствии могли стать посредниками в торговле Египта с Красным морем и северным Индийским океаном; правда, что ассиро-вавилонское влияние сказалось на них еще гораздо сильнее египетского. Что в то время нубийские владения были, по крайней мере, утверждены за Египтом, это доказывает безмолвный, неопровержимый свидетель: громадная гранитная фигура царя Себекхотепа V, еще теперь возвышающаяся повыше третьего водопада, на острове Арго, следовательно совсем по близости от нынешней Донголы.

Когда много времени спустя гиксосы были изгнаны и возникло воинственное «Новое Царство», цари тотчас же приступили к возвращению потерянного тем временем влияния на Нубию, сперва предпринимая походы, целью которых было скорее ослабление кушитских племен, нежели прочное завоевание страны, а затем уже – со всею энергией. Тутмос I выступил вперед и сушей и морем, после большого сражения на Ниле прогнал флот нубийцев, вероятно переправив каким-нибудь способом свои корабли через первый водопад, и подчинил всю страну до третьего водопада. Эти войны с Нубией плохо мирятся с преданием (впрочем и вообще очень сомнительным), гласящим, что гиксосы были изгнаны с помощью эфиопов; может быть, в период борьбы с северными пришельцами был временно заключен союз с некоторыми из «девяти народов, стреляющих из лука», как называют египетские надписи нубийцев. Супруга первого египетского царя из победоносной 18-й династии была, по-видимому эфиоплянка. При царице Хатшепсут, опекунше Тутмоса III, границы нубийской провинции были, по-видимому, еще больше расширены на юг; в то же время опять возобновлены торговые караваны в Пунт, а может, предприняты еще завоевания на берегу Красного моря. Изображения времени этого царя показывают нам жителей долины верхнего Нила, красно-коричневых кушитов, и темнокожих негров, приносящих в качестве дани скот, жирафов, шкуры диких зверей, золотые кольца и драгоценные камни; негры-рабы были уже тогда наиболее предпочитаемыми из даров южных стран. Если негритянская кровь таким путем смешивалась с египетской, то с другой стороны египетские земледельцы и ремесленники переселялись в нубийскую долину, в особенности когда Рамсес II велел построить там ряд новых городов и многочисленные храмы. Золотые прииски все еще давали богатые доходы. Долина Нила была обложена теми же податями, как и Египет в собственном смысле, и южные народы, обязанные платить дань, доставляли в царскую казну значительные суммы. Итак, Нубия была важной, заботливо управляемой провинцией египетского царства. Во всяком случае, культура Египта распространилась вглубь Судана и там достигла результатов, которые в свою очередь временно влияли на судьбы Египта.

Когда царская власть в Египте стала падать и наемники присвоили себе господство, туземная династия держалась, как случалось не раз и раньше, уже только в Фивах, а потеряв и этот город, отступила, по-видимому, в Куш и основала здесь самостоятельное царство; характерно, что правители последнего еще продолжали величать себя египетским царским титулом. Таким образом возникло (думают) царство Напата, как его обыкновенно называют по его столице, расположенной около 4-го водопада.

Напата представляет собою в высшей степени странное подобие нынешних государств Судана. Основанное светлокожими народами в негритянской области, стоящее в культурном и религиозном отношении под влиянием севера, это государство по-видимому стремится стать вторым Египтом; его правители иногда даже осмеливаются протягивать руку к венцу этого древнего культурного государства; но могущество их не продолжительно; искусственно привитая культура падает и темнокожая раса, подкрепляемая новым притоком негритянской крови, словно пудовая гиря, тормозит стремление к более высокому развитию. Усиление негритянской расы объяснить не трудно: центр государства Напата лежал первоначально, как видно из исторического развития и положения столицы, в нубийской долине Нила, господствующим племенем были кушиты, смешанные с переселенцами из Египта; впоследствие-же, когда попытки завоевать Египет окончились полной неудачей, были присоединены лежащие южнее и заселенные неграми области восточного Судана, в частности очень важный полуостров между Белым и Голубым Нилом.

Однако уже в первый период самостоятельности эфиопов сказалось вызванное причинами этнического характера различие между Египтом и Эфиопией, различие, которое мало-помалу выступает все яснее. Если уж в Египте религия была настоящей основой всей жизни, так что жреческое сословие иногда приобретало слишком большую силу, то власть религиозной веры над более грубыми эфиопами была уже безусловна, и жреческому сословию, которое набиралось, конечно, главным образом из Египта, привольно жилось в Напате. Это происходит отчасти от того, что жрецы в Эфиопии выступили в качестве просветителей, но главным образом является следствием характера кушитов и берберов вообще, и до настоящего времени оставшегося без перемены; ислам тоже нигде не нашел более чистосердечных и самоотверженных приверженцев, как среди берберов, без помощи которых, напр., Испания не могла бы быть ни завоевана, ни удержана так долго. Этими качествами эфиопов, столь драгоценными в глазах египетских жрецов, объясняется также и тот факт, что в старину ходило столько преувеличенных слухов о нравственной чистоте эфиопов и глубокой древности их культуры: египетское жреческое сословие является источником этих преданий, которыми оно некоторым образом отдает долг благодарности своим самым верным приверженцам.

Смуты, разразившиеся в Египте с падением «Нового Царства», не только сделали Эфиопию самостоятельным государством, но привели наконец к тому, что эфиопская династия, бывшая (вероятно!) египетского происхождения, с помощью кушитских воинов заняла престол старого культурного царства. Завоевание его произошло постепенно: в 840 г. в стенах Фив появилось эфиопское войско и наконец весь верхний Египет вплоть до Мемфиса признал новых господ, тогда как в Дельте еще довольно продолжительное время держались отдельные могущественные предводители наемников. Характера величия и планомерности в эфиопском завоевании не было; может оно уже тогда совершенно бы остановилось, если бы один из феодальных правителей нижнего Египта, Тефнахт, царь Санса, не старался постоянно распространять свое могущество. Не завоевал бы Мемфиса и не угрожал верхнему Египту. После долгих колебаний тогдашний эфиопский царь Пи’анхи послал войско, которое и на воде и на суше оттеснило опасного противника, не достигнув, однако, решительных результатов; когда царь сам явился на поле битвы, удалось завоевать Мемфис. После этого и предводители наемников в нижнем Египте признали верховную власть Эфиопии и даже сам Тефнахт на время отказался от сопротивления (770 г. до Р. X.).

Однако, о каких-либо твердых основаниях притязаний эфиопов на Египет никогда и речи не было. Цари Куша для жителей Египта были такими же чужеземцами, как и предводители наемников в Дельте; страна относилась совсем безучастно к их войнам. Только духовенство, подкупленное прямодушной набожностью эфиопских царей, встало на сторону своих щедрых покровителей. Если подумать о сравнительно редком населении собственной Нубии, о трудностях передвижения войск из Судана и о страшном расстоянии Напаты, эфиопской столицы, от нижнего Египта, то слабость кушитской власти окажется вполне понятной. Она держалась только благодаря тому, что маленькие феодальные правители нижнего Египта согласны были скорее признать призрачную власть далекого эфиопского царя, чем доверить скипетр одному из своих. Впрочем, в незначительных возмущениях и больших восстаниях недостатка не было; в частности, во время царствования сына Тефнахта, Бокенранфа (по-гречески Бокхорис; вероятно 770–729) произошел перерыв в господстве эфиопов над южным Египтом, пока наконец царь Шабака (Сабакон у греков) не распространил снова власть эфиопов вплоть до Средиземного моря. После его смерти (716 до Р. X.) прежние смуты опять возобновились. В силу этого Египет не был в состоянии вовремя остановить движение ассирийцев в Сирию и Палестину; попытка, сделанная Шабакой, окончилась в 720 г., тяжелым поражением египетского войска при Рафии, и уже с этого времени нижне-египетские правители стали, по-видимому, платить дань Саргону ассирийскому.

Война снова возгорелась, когда Тахарка, по-видимому узурпатор, но эфиоп, как и его предшественник, сел на египетский престол, вступил в союз с царем Езекией и другими сирийскими царями и выступил против Синахериба, тогдашнего царя Ассирии. Война была несчастлива для египтян; но и Синахериб должен был отступить, не завоевав Иерусалима (701 г.). Заключенный после этого мир не нарушался в течение 30 лет и дал Тахарке возможность утвердить до некоторой степени свою власть. Когда однако в 671 г. начались новые восстания в Сирии, по-видимому поддерживаемые Египтом, и ассирийское войско пошло против стареющего Тахарки, завоеватели не встретили решительного сопротивления. Ассаргадон ассирийский превратил Египет в вассальное государство, не вытеснив впрочем мелких владетельных князей; Тахарка же отступил в Эфиопию. Однако кушиты не вполне бесславно отказались от своего господства над областью Нила: Тахарка, предприняв незадолго до смерти поход, дошел до Мемфиса; позднее его пасынок Тануат-Амон двинулся на север, но должен был вскоре сознаться, что надеяться больше не на что. В 668 г., эфиопские войска оставили Египет; Фивы, первый город, охотно принявший эфиопов, был сильно опустошен ассирийцами. От нашествия на Нубию последние разумно воздержались.

Тот факт, что с 650 г. начались сношения Эфиопии с востоком и югом и преобладание Египта в этом отношении постепенно было поколеблено – не остался без результатов; Эфиопия, не таившая в себе зачатков самостоятельной культуры, начала снова применяться к окружавшему ее варварскому элементу. Весь процесс представляет весьма поучительное сходство с распространением в Судане египетско-европейской культуры и духовной реакцией, выразившейся в махдизме. Набожность, доведенная до чудачества, и в позднейшее время осталась самой выдающейся чертой эфиопов, тогда как другие признаки просвещения мало-помалу заглохли и забылись: т. напр., египетское письмо на позднейших памятниках является пустым украшением – значения его уже не понимали¹¹⁷.

О судьбах царства Напаты после отступления эфиопов из Египта сообщают нам греческие источники и надписи эфиопских правителей. Пользуясь набожностью последних, духовенство стало наконец все вершающей силой в государстве; оно выбирало именем божества из кандидатов на престол того, который был ему всего более по сердцу, а неудобному правителю сообщало волю божества, чтобы он добровольной смертью искупил свои прегрешения. Впрочем, не было недостатка в религиозных смутах и кровавых распрях из-за престола. Когда Египет снова приобрел самостоятельность, он предпринял безуспешный поход против Нубии, а вследствие внутренних смут часть египетской военной касты, образованной из поселившихся в Египете наемников, переселилась в Эфиопию.

После отделения от Египта, центр царства стал все больше и больше передвигаться на юг. Напата осталась местом пребывания духовенства, но цари построили себе новую резиденцию к югу от впадения Атбары в Нил, город Мероэ, именем которого впоследствие стало называться и все царство. Таким образом, Эфиопия была еще более чем раньше гарантирована от опасности быть втянутой в дальнейшую судьбу Египта. Когда во время персидского господства над Египтом завоеватели захватили часть Нубии и таким образом до некоторой степени воскресили в этой пограничной стране события прежних времен – Мероэ осталось непоколебленным. Чересчур сильное влияние духовенства было временно уничтожено царем Аргамоном (Эргамен в греческих источниках) в 270 г. до Р. X. Жрецы по своему обыкновению сообщили старому, но деятельному царю волю божества, чтобы он собственноручно покончил с собою, но Аргамон насильственным образом избавился от властолюбцев.

Цари после этого стали, правда, самостоятельнее, зато обнаружилась новая особенность, очень часто повторяющаяся в истории. В царстве Мероэ по-видимому, очень крепко держались древние воззрения материнского права, по которым дети принадлежали к семье матери, а не отца, что повело к привилегированному положению цариц, которые обыкновенно становились регентшами вместо своих несовершеннолетних сыновей, да и по достижении ими совершеннолетия не выпускали из рук скипетр, но считали сына только соправителем. Эти эфиопские царицы всегда упоминаются писателями классического периода под титулом «Кандакия».

Мало-помалу Эфиопия превратилась в чисто-суданское государство, все внимание которого было устремлено на южные негритянские земли, тогда как связь его с севером становилась все слабее. Только раз одна из цариц Мероэ попробовала воскресить древние предания и с оружием в руках предъявить права на Египет (23 до Р. X.); но последний был уже в это время провинцией могущественного римского государства. Нападение эфиопов разбилось самым плачевным образом о сопротивление римских пограничных войск, вождь которых Петроний в свою очередь предпринял в отмщение поход, окончившийся разрушением старой царской столицы Напаты. Столкновение не имело однако дальнейших последствий: Мероэ, находившееся под защитой пустыни и быстрин реки, осталось независимым от Рима. С течением веков государство ослабло и распалось. Если и раньше немного верных сведений о Мероэ проникали на север, то связь с ним была совершенно порвана, когда дикое племя блеммиев стало производить опустошительные разбойничьи набеги на горные страны, лежащие к востоку от нубийского Нила, иногда совершенно отрезая путь через долину Нила¹¹⁸. Тем не менее, семена греко-римской культуры проникали на юг и не дозволяли Эфиопии и вообще восточному Судану впасть снова в полное варварство.

Характеру религиозности эфиопов вполне соответствует тот факт, что проповедники христианства, наконец проникшего и в Эфиопию, имели неожиданный успех. Когда они впервые появились в Мероэ – неизвестно; но вероятно именно распадение царства, ослабление прежней силы духовенства благоприятствовало их деятельности, а с другой стороны способствовало ей проникновение в Эфиопию греческих культуры и языка. Город Мероэ, по-видимому, уже во времена Нерона представлял собою груду развалин, само же царство распалось естественным образом на две главные области: Нубийскую, которая вновь названа Напатой, и юго-восточную, центр которой был в Аксуме, среди сильных горных племен Абиссинии, и которая вступила в тесные сношения с Аравией¹¹⁹. Греческая культура влияла особенно сильно на Аксум, но и на напатцах, позднейших нубийцах, египетское влияние сказалось гораздо слабее, чем греческое. Единственный нубийский царь, о котором мы узнаем что-либо после долгого времени, Стилькон, живший в IV в. по Р. X., при бегает в одной надписи к греческому языку, хотя и не особенно умело, присваивает себе титул «Василиска» и сравнивает себя с богом Ареем¹²⁰. Во всяком случае, Аксум был в то время самым могущественным царством.

Вскоре после Стилькона в Нубии было введено христианство – вероятно яковистскими миссионерами. На то, как сильно ценило набожность эфиопов и христианское духовенство, указывает предание о «казначее из Эфиопии», принявшем крещение от самих апостолов. Когда ислам поднял свое знамя, а в 639 г. подчинил себе Египет, – Нубия стала убежищем изгнанников-христиан, подобно тому как раньше, она призревала бежавших после переворотов египетских жрецов¹²¹. Нубия, став убежищем христианства, вместе с Аксумом долгое время противостояла натиску арабов; можно думать, что именно беглецы закончили вполне обращение народа и воспламенили религиозное рвение. Но тогда как в горных странах Абиссинии христианство удержалось до настоящего времени, в Нубии оно наконец пало под натиском и преследованиями ислама.

Учение Мухаммеда до основания всколыхнуло все население арабского полуострова: и без того ужо непоседливые арабы были приведены в такое беспокойство и брожение, что наконец хлынули за пределы полуострова в качестве завоевателей, а иногда и беглецов. Страстные приверженцы ислама и племена, ими увлеченные, искали земли и добычи на севере: они перешли Суэзский перешеек, покорили Сирию и Месопотамию, ниспровергли персидское царство и основали огромное, хотя и слабо связанное государство. В то же время другие арабские племена выбрали путь, которым уже вероятно, пользовались отдельные караваны путников: они переправились через Красное море и нашли на противоположном берегу степь, похожую на их родину и дающую безграничный простор для передвижения. Мы уже познакомились с потомками этих переселенцев в основателях государств Дар-Фура и Вадаи (стр. 526 и 522). Не только одни приверженцы Мухаммеда наводнили Судан и начали разобщать христианскую Нубию от родственного ей Аксума: возможно, что как раз племена, враждебно относившиеся к новой религии искали выхода через Красное море; во всяком случае, многие из них при своем переселении в восточный Судан были еще язычниками и поэтому не относились сперва враждебно к христианским государствам. Но ислам, вообще соответствующий характеру семитов, последовал за переселенцами через пролив и подчинил их себе, одних раньше, других позже. Благодаря этому, Нубия на юге была отрезана не только от Аксума, но и от всякого сообщения с негритянскими землями, которые в экономическом отношении для суданских государств прямо необходимы.

В силу всего этого, центр христианской Нубии должен был снова переместиться на север, в нынешнюю Донголу. В своей, теперь сильно ограниченной области, маленькое христианское государство, защищенное степями и катарактами, в состоянии было еще долго и успешно противостоять нападениям и пропаганде ислама: остатки греко-египетской культуры существовали здесь еще в то время, когда в других местах поток событий давно смыл следы античного мира. В 651 г. отряды арабов вторглись в Нубию и осадили Донголу, но наткнулись на такое решительное сопротивление, что ограничились установлением ежегодной дани в 360 рабов, в ответ на которую обещали кроме того посылать подарок хлебом. Такое отношение к Египту продолжалось долго, хотя и с перерывами. В Х-м столетии мы узнаем о нескольких нападениях нубийцев на Египет; в 962 г. посол ихшидского князя прибыл из Египта в Донголу к царю Нубии, Кирки (Кириакос, Кириак), для того, чтобы обратить его в магометанство, но принужден был вернуться, не достигнув ничего. Из того, что царь называет свою страну более населенной и более сильной в военном отношении, чем Египет, можно заключить, что и тогда еще южные владения не вполне были потеряны Нубией; другой источник называет тринадцать провинций, управляемых высшим духовенством. И в это сравнительно позднее время престолонаследие шло по женской линии, что, вместе с привилегированным положением духовенства, вполне отвечает обычаям древнего царства Напаты.

В ХI-м столетии могущество Нубии стало падать, хотя она все еще противостояла нападениям египетских султанов. В промежуток от 1172 до 1174 г. было ниспровергнуто маленькое христианское государство, образовавшееся на египетской почве вокруг Ассуана и Элефантины, к северу от первого водопада, и служившее как бы буфером для Нубии. Затем внутренние смуты, по-видимому, потрясли Нубию: в конце концов турецкие султаны уже встречали при своих нападениях на нее сплоченную силу всей страны. В 1275 г. город Донгола был завоеван и тогдашний царь Давид изгнан из него. После ряда битв, завлекших мухаммеданское войско до южной границы Нубии, наконец удалось вполне прогнать царя Давида, его племянник Шакендах стал царем, а сама Нубия сделалась данницей Египта и открыла доступ исламской пропаганде.

Тем временем, сила оставшегося одиноким христианского государства еще не была вполне сломлена. Остатки христиан в Египте искали поддержки в Нубии: в середине ХIII-го столетия преследованиям христиан в Египте был положен конец благодаря угрозам тогдашнего Кириакоса Нубии. Но вскоре после этого царская фамилия в Донголе перешла в ислам; новую веру приняла не старая династия, а узурпатор, родом, вероятно, из племени Бени Кенси или Кенц, жившего недалеко от Ассуана. Что Нубия в это время сильно страдала от внутренних войн и нападений внешних врагов – на это у нас много свидетельств; вероятно, один из претендентов, приняв ислам, приобрел поддержку Египта. Возможно, что орды арабов, вторгнувшись в долину Нила и все более распространяясь, вызывали и поддерживали смуты.

Потеряв точку опоры, христианство стало незаметно, но неудержимо падать. Обнаружился недостаток в священниках, церкви опустели и на место христианского духовенства, которое, насколько можно заключить по примеру Абиссинии, проповедовало евангелие в очень грубой форме, стали проповедники ислама, причем эта замена, по-видимому, не вызвала сколько-нибудь упорной борьбы. Благодаря постоянному прибыванию арабских племен, связь между отдельными христианскими общинами все больше ослабевала, сами же арабы приобретали преобладание. Таким образом, Нубия подверглась участи всех Суданских государств: кочевники пересилили в ней земледельцев, но результаты этого были для Нубии гибельнее, чем для других государств, ибо расцвет вытянутой в длину страны, принужденной довольствоваться узкими плодородными полосами земли по берегам реки, всегда был несколько искусственный и покоился на работе целых тысячелетий, которая теперь была прервана.

Господство над Нубией, которую с этого времени вряд ли можно считать цельной областью, постоянно переходит от одной арабской орды к другой – период, бесплодный во всех отношениях! Под конец самыми могущественными были арабы племени шайкиа (шейгиа). Только перевороты, происшедшие в Египте в начале XIX-го столетия, снова нарушили глубокий покой страны; в 1812 г. остатки египетских мамелюков бежали в Нубию, опустошили долину Нила, чем помешали войскам Мехмеда Али следовать за собою, а в 1814 г. водворились в Донголе. В 1820 г. египетским войскам удалось прогнать мамелюков и отсюда, но благодаря этому открылся доступ к собственному Судану и новое, богатое событиями, время наступило для областей, лежащих по верховьям Нила.

В южных областях древнего Мероэ тоже находились христианские государства: Алоа, столица которого лежала, вероятно, по близости от позднейшего Хартума, упоминается еще в X столетии; поменьше было государство Мокра между Алоа и Донголой. Позднее образовалось магометанское государство Сенаар, которое в свою очередь было завоевано и преобразовано в 1500 г. неграми фунджи, вероятно родственными шиллукам. Фунджи скоро перешли в ислам, распространили свое влияние до Нубии и Дар-Фура и вероятно уничтожили последние остатки христианских государств на верхнем Ниле. Переселение фунджиев было вероятно тесно связано с передвижением племени галла, которое около этого времени нанесло страшный ущерб христианскому государству Абиссинии (стр. 432 и553).

Когда могущество Сенаара снова стало падать, дарфурским царям удалось распространить свое влияние на Кордофан вплоть до Нила и даже временно наложить дань на Сенаар (см. выше, стр. 526). По Нилу к северу от Сенаара вплоть до Донголы находилось около двадцати маленьких княжеств, так что Египту, когда он приступил к распространению своей власти на юг, не пришлось преодолевать больших затруднений.

Мехмед Али, уничтоживший в 1811 г. мамелюков и старавшийся стать в независимое положение по отношению к Порте, с полным основанием надеялся воспользоваться для предстоящей борьбы богатствами Судана и прекрасным материалом для войск, даваемым этой страной. Первый шаг к этой цели был сделан завоеванием Донголы. Когда арабы шайкиа, бывшие в то время истинными господами Нубии, поняли намерения египтян, с которыми они действовали заодно против мамелюков, они решились на отчаянное, но тщетное сопротивление. В 1820 г. египетские войска под предводительством Измаила, сына Мехмеда Али, двинулись дальше на юг; одна часть их проникла в Сенаар, другая направилась к Кордофану, причем обе действовали удачно. Но когда Измаил требованием слишком высокой дани привел в отчаяние покоренные области, он был изменнически умерщвлен в Шенди тамошним «меликом» Немиром в конце октября 1822 г. Тем не менее, страна осталась в руках египтян; в течение нескольких десятилетий она подвергалась всякого рода вымогательствам со стороны чиновников и нередко страдала от восстаний доведенных до исступления жителей. Особенно тяжело легло новое иго на южные свободные племена негров: более чем когда-либо их страна служила целью для предприятий охотников на рабов. Центром новой египетской провинции был с 1880 г. Хартум, лежащий при слиянии Белого и Голубого Нила.

Неистощимый запас слоновой кости и чернокожих людей в областях, лежащих по верхнему Нилу, вполне выяснился лишь тогда, когда по поручению правительства отдельные экспедиции пробрались вверх по Белому Нилу и констатировали сравнительно легкий доступ к Судану: слух, что там без труда можно приобрести богатства путем торговли слоновой костью, а также путем похищения невольников, быстро распространился в Египте и Нубии и привлек на юг множество искателей приключений; в то же время появились и первые христианские миссионеры: таким образом столкнулись два противоположных мировоззрения, которым предстояло еще вести тяжелую борьбу друг с другом. В начале главным предметом торговли была слоновая кость, а случайно добытые или купленые рабы служили лишь для обмена на этот драгоценный товар у туземцев, которые сами стремились к рабовладению. Однако, с течением времени похищение невольников не преминуло стать на первый план; торговые караваны в целях защиты всегда сопровождались наемными солдатами, преимущественно донголами, и часто брали подкрепления из среды туземных наемников базингов. Племена негров, издавна жившие во вражде друг с другом, сами возбуждали алчность торговцев и вступали с ними в союз против своих соседей, временно увеличивали этим свою силу, но в конце концов сами становились жертвой хищнических наклонностей охотников на рабов. При этом, египетское влияние все больше и больше распространялось в негритянских землях. Купцы были принуждены создать укрепленные центры власти, строить для безопасности станции на торговых путях и проникать во все более отдаленные области для приобретения слоновой кости; правительству оставалось только идти по их следам. Из торговцев, которые жили, точно князьки в тех областях, где они разбойничали, и конечно не могли долго оставаться в мире с правительством, нужно назвать прежде всего Сибера, действовавшего из Дар-Фертита (стр. 528 и 541).

Торговля слоновой костью и невольниками процветала всего несколько десятилетий, когда жалобы европейских миссионеров и исследователей возбудили негодование на бессовестные поступки работорговцев. Египет, сильно старавшийся тогда о том, чтобы быть причисленным к культурным государствам, не мог противиться оказанному на него давлению: вице-король Саид-паша лично явился в 1855 г. в Хартум, прямо запретил торговлю рабами и не позволил своим собственным чиновникам производить обычные до того времени разбойничьи набеги в негритянские земли, чем чувствительным образом сократил их доходы. Следствием этого было то, что торговля стала опаснее, но зато и выгоднее и что чиновники, стараясь довести свои доходы до прежнего размера, стали брать взятки. Иногда транспорт невольников торжественно конфисковался, но «освобожденные» негры не отсылались обратно на родину, а зачислялись в египетские войска.

Влияние на Египет европейцев, а следовательно и врагов невольничества, возросло, когда в 1863 г. в лице Измаила Паши вступил на престол приверженец западной культуры, человек, который не столько по внутреннему убеждению, сколько из-за честолюбия старался во что бы то ни стало выказать себя просвещенным реформатором и покровителем прогресса. Как раз в это время англичанин Самуил Бэкер вернулся из путешествия на верхний Нил, во время которого проник до озера Альберт Нианза, вернулся с твердым намерением выступить с помощью египетского правительства против работорговцев. Измаил согласился на его предложение: Бэкер Паша отправился в 1869 г. с маленьким войском в область верхнего Нила и до 1873 г. достиг того, что власть Египта была распространена до озера Альберта и до границ Униоро, а работорговцам было причинено много беспокойств.

В это время Египетский Судан достиг своего наибольшего протяжения; ибо тогда же были присоединены и области по Бар-ель-Газалу, а также покорено государство Дар-Фур. Последнему уже раньше угрожал работорговец Сибер (Зубаир, Собер), который собрал порядочную военную силу и лишил Дар-Фур его южных пограничных земель; в то же время египетское правительство бросало жадные взоры на эту страну и старалось вовлечь в свои интересы Сибера, назначенного мудиром провинции Бар-ель-Газаль. Сиберу было не трудно начать войну с Дар-Фурским султаном Ибрагимом, правительству же это дало предлог тоже вмешаться в дело. Из Хартума маленькое войско пошло в Дар-Фур, с юга же двинулся Сибер и одержал решительную победу над Ибрагимом (1874). Сибер был назначен наместником и этой новой провинции, но затем его сманили в Каир, где, правда, окружили почестями, но зато задержали до самой смерти; его сын Сулейман, наследовавший отцу, пока был неопасен.

Тем временем выступил на сцену человек, которому суждено было в крупных размерах продолжать дело, начатое Бэкером, и ввести порядок в Судане, а именно Чарльс Джорж Гордон. Благородный, но слишком доверчивый по натуре, одаренный железным здоровьем, он был самым подходящим человеком для того, чтобы способствовать культуре страны в качестве организатора и солдата, а также быть защитником человеческих прав; уже в 1863 г., находясь на службе у китайского правительства, он выказал свои дарования, победив мятежных тайпингов. В промежуток от 1874 до 77 г. Гордон, не смотря на громадные трудности, привел к концу начатое Бэкером предприятие на верхнем Ниле. Произведенный в 1877 г. в паши и назначенный генерал-губернатором, он должен был вести с Абиссинией продолжительные переговоры по поводу пограничных вопросов. Затем он был вызван в Дар-Фур, где вспыхнуло восстание: это давал о себе знать сын Сибера Сулейман; в 1879–80 г. последний был разбит и умерщвлен итальянцем Ромоло Джесси. Но в тот же год Гордон, получая очень слабую поддержку из Каира и отчаявшись в исполнении своей задачи, сложил с себя свою должность. Если даже египтяне, а в особенности ненавистные донголане, тяжело виноваты перед чернокожими, все же они были наиболее культурными из завоевателей, и держали негритянское население в страхе и послушании; тот, кто ограничивал их влияние (Гордон), или совершенно изгонял их (Джесси) – этим самым колебал основание всего здания и ждал от черной расы больше чем она могла дать: раз негр должен быть членом культурного государства, его обязательно нужно поставить под твердое руководство светлокожей расы.

1) Мухаммед Ахмед

Как бы то ни было, в устройство северного Судана, Кордофана, Сенаара и т. п. был внесен некоторый порядок. И на юге, в экваториальной провнции, Джесси (ум. 30 апр. 1881 г.), а затем Ф. Луптон, губернаторы провинции Бар-ель-Газаль, но больше всех Эдуард Шнитцер (Эмин Бей) – уже поставили на надежный путь прогресс, как вдруг страшный взрыв прежнего суданского фанатизма в один миг уничтожил плоды трудов целых десятилетий, в то же время доказав, как ветхо и непрочно было столь блестящее снаружи здание. Мухаммед Ахмед, выдававший себя за Махди, в 1881 г. поднял знамя восстания и через несколько лет овладел всем Суданом.

Мухаммед Ахмед был родом из прежнего центра христианства, из Донголы – теперь столь же горячо преданной исламу; ее подвижные жители были распространены по всему Судану в качестве торговцев рабами и слоновой костью (стр. 539) и стояли в очень враждебных отношениях к европейцам, находившимся на египетской службе. Родившийся в 1848 г. (или немного раньше), будущий обновитель религии долгое время бродил по стране в качестве дервиша, причем всюду возбуждал неудовольствие и вербовал себе последователей, проповедуя учение Мухаммеда ибн-Абд-ель-Ваххаба. Его жалобы на то, что магометанство падает и находится в опасности благодаря дружбе магометан с христианами, пали на плодотворную почву: ведь и тут, как почти во всех религиозных войнах, вера была всем понятным боевым кличем, за которым скрывались более глубокие национальные и экономические несоответствия. Окончив свое путешествие, Мухаммед Ахмед удалился на остров Абу на Белом Ниле, вскоре приобрел репутацию святого и сделал из своего убежища центр заговора против египетского владычества. Его долго оставляли без внимания, а затем, благодаря бессмысленным и недостаточным мероприятиям, раздули тлевшую искру в яркое пламя. Святого пригласили в Хартум, а когда он отказался, послали против него небольшое войско; но Мухаммед Ахмед собрал своих фанатичных приверженцев и уничтожил неприятелей почти поголовно (июль 1881 г.). После столь удачного начала восстания, святой открыто объявил себя Махди, предвозвещенным наследником пророка. Новые бессмысленные мероприятия правительства только увеличили славу Махди; вместо того, чтобы запереть его на острове с помощью многочисленных речных пароходов, его пропустили на левый берег реки и дали ему скрыться в горах Тагалло, на юго-востоке Кордофана; Махди расположился у подошвы горы Гадир. Губернатор Кордофана, которому поручено было его прогнать, отступил без битвы, а мудир Фашоды, пришедший с юга, и его войска были истреблены.

Едва ли Махди мог бы выбрать более удачное сборное место для своих войск, чем южный Кордофан. Целыми массами стекались сюда его одноплеменники, изгнанные Джесси из Бар-ель-Газала донголане, исполненные жажды мщения и фанатизма; вместе с многочисленными ордами арабов они составляли ядро махдистского войска. В то же время и на правом берегу Нила, в провинции Сенаар, вспыхнули восстания; но они были усмирены правительством с помощью дружественных арабских племен. Войска, ставшие тут ненужными, двинулись под предводительством неспособного Юзефа Паши Шеллали против Махди: при Гадире они были почти совсем истреблены, а предводитель их убит (1 июля 1882 г.).

Весь Кордофан, за исключением нескольких укрепленных мест, был теперь охвачен восстанием. Тем временем, события в Египте, восстание Араби Паши и его последователей, так ослабили энергию правительства, что Махди мог осаждать крепости Кордофана и брать их поочередно штурмом, проливая потоки крови; к осени 1882 г. стояли еще только Бара и столица Эль-Обеид (Хобед). Махди разбил по близости свой лагерь и воспользовался этим временем, чтобы организовать свое войско и государство.

Комендант Эль-Обеида Мухаммед Саид Паша и тогда еще упорно защищал порученный ему город, когда жители уже перешли к Махди. Штурм, предпринятый махдистами 8 сент. 1882 г., был отбит со страшными потерями для нападающих. Тем не менее, Саид Паша остался за стенами, а небольшой вспомогательный отряд, посланный из Хартума, после тяжелого перехода через безводную пустыню былъ почти совершенно истреблен. В январе 1883 г. сдалась сперва Бара, а затем (17 января) Эль-Обеид, принужденный к тому голодом. Махди был теперь бесспорным господином Кордофана.

Тем временем правительственные войска еще держались в Дар-Фуре под предводительством храброго австрийца Рудольфа Слатина, а в Хартуме, куда были приведены разрозненные войска Араби после его поражения, составлялся план решительного нападения на Махди. Предводительствовать этим довольно жалким войском взялся произведенный в паши англо-индийский полковник, Виллиам Хикс. Усмирив после кровопролитного сражения второе восстание арабов баггара в Сенааре, этого далеко распространенного и беззаветно преданного Махди арабского племени, он собрал все находящиеся в его распоряжении войска для похода в Кордофан. Медленно и с трудом двигалось войско через Кордофанскую пустыню; Махди расположил свои полки около Биркета, где и поджидал истощенных и павших духом египтян; после нескольких предварительных сражений, войско паши Хикс было атаковано 4-го ноября и почти совершенно истреблено.

2) Осада и падение Хартума

В Дар-Фуре Слатин еще противостоял все возрастающей силе мятежников; но теперь исчезла последняя надежда на спасение, 23 декабря 1883 г. он сдался посланникам Махди и был привезен в Эль-Обеид пленником. Благодаря этому, Махди мог стянуть все свои силы для осады Хартума. Что восставшие имели приверженцев не только на левом берегу Нила, давно уже выяснилось из ряда смут в Сенааре; это подало Махди вполне основательную надежду на то, что при атаке Хартума он найдет поддержку и с востока. Еще больше уверенности должны были внушить ему известия с берега Красного моря. В середине 1883 г. работорговец Осман Дигна (Дигма, собственно Жорж Нисбет из Руана) побудил к восстанию племя хадендоа, атаковал гавань Суакин и закрыл путь от Суакина в Хартум; благодаря этому было отрезано самое короткое сообщение между Хартумом и цивилизованным миром, а единственной дорогой оставался путь по Нилу через Бербер и Донголу; в этом ничего не изменила и победа, одержанная в начале 1884 г. англичанами над Османом Дигной.

Английское министерство, руководившее судьбами Египта после восстания Араби, постепенно пришло к решению вообще очистить Судан. Гордон, прежний генерал-губернатор, посланный в январе 1884 г. для этой цели в Хартум, отправил, правда, ряд беглецов на север и стянул все войска, какие только можно собрать, в Хартум; но восстание свирепствовало уже у самых стен. Организаторский талант Гордона высказался еще раз; среди лета, во время подъема воды в Ниле, затруднявшего нападение на город, он снова ввел дисциплину в свои войска и воскресил в них мужество благодаря счастливым действиям против неприятелей, появлявшихся то там, то здесь. Но 23-го октября 1884 г. сам Махди подошел с отборным войском к передовому укреплению Омдурману на левом берегу Нила. Гарнизон маленькой крепости храбро держался до 5-го января 1885 г.

Тем временем и положение Хартума постепенно ухудшалось. Находившиеся внутри стен изменники стояли в постоянных сношениях с Махди; благодаря хищениям чиновников и множеству народа, искавшего убежища в городе, съестные припасы страшно быстро истощались, а между тем Гордон не мог решиться на то, чтобы безжалостно отделаться от женщин и детей, родственники которых находились в лагере Махди. Только путем постоянных напоминаний о приближении английского войска и скором освобождении мог он склонить к терпению свои павшие духом войска. Но с нетерпением ожидаемый вспомогательный отряд, двинувшийся в путь в сентябре 1884 г., опоздал на два дня и не без вины предводителя-англичанина. 26-го января 1885 г. махдисты рано утром взяли город Хартум, причем совершили страшные злодеяния, убили Гордона Пашу, встретившего их на лестнице своего дома, а также почти всех остальных европейцев и египетских чиновников. Вспомогательное войско по дороге без битвы заняло Донголу, которая в это время была еще в руках мятежников, несколько раз на голову разбило выступавших против него махдистов и нанесло им при Абу-Клее полное поражение; но после этого оно четыре дня бесцельно отдыхало в Гобате, хотя в его распоряжении стояли четыре парохода, посланные Гордоном. После падения Хартума, который с этого времени опустел, войско двинулось в обратный путь, тогда как Махди беспрепятственно занял со своими приверженцами Омдурман, свою новую резиденцию.

Кроме экваториальной провинции и Суакина в то время были еще заняты правительственными войсками Кассала, Метамма (Метамме) и Сенаар. Кассала с ноября 1883 года была осаждена повстанцами, но хорошо держалась, потому что арабские племена, оставшиеся ей верными, подвозили провиант; лишь в сентябре 1885 г. она попала в руки мятежников. После того как Египет уступил Метамму Абиссинии, гарнизон этого города был в начале 1885 г. освобожден абиссинским вспомогательным отрядом и из Массавы отправлен водою в Египет. Сенаар, тоже храбро защищавшийся, сдался в августе 1885. Еще до этого времени в некоторых негритянских землях владычество египтян пало: в провинции Бар-ель-Газаль, губернатор Луптон Бей (стр. 541) должен был сдаться в апреле 1884 г. без битвы.

«Освобожденная» страна вскоре тяжело ощутила последствия постоянных беспорядков, поведших к полному запущению земледелия и скоплению громадной массы людей; народ сильно пострадал от страшной голодовки и от заразных болезней. Для самого Махди его громадный успех оказался пагубным в другом отношении: подчиняясь своей чувственной натуре, он стал предаваться излишествам, которых в конце концов не перенес его организм. 22-го июня 1885 г. он умер в Омдурмане от ожирения сердца.

3) Халифа Абдуллахи

Халифа Абдуллахи ель-Тейши ес-Саид, новый правитель, вскоре сумел отделаться от двух слабо сопротивлявшихся ему соправителей. Тогда как Махди покровительствовал своим соотечественникам, донголанам, и вообще обитателям берегов Нила, Абдуллахи опирался на арабов баггара, которых он перевел в большом количестве в Омдурман и всеми способами отличал. Следствием этого была зависть тех, кого он отстранил, и внутренний раскол. В первое десятилетие правления Абдуллахи вообще происходили национальные войны, во время которых сам Халифа брал сторону своих ближайших соплеменников, арабов баггара. Опасное восстание чернокожих солдат в Кордофане осенью 1885 г. кончилось подчинением мятежников; позднее некоторые неудобные арабские племена были прямо истреблены. Новый Махди, восставший в Дарфуре и приобретший уже многих приверженцев, к счастью для Халифы умер в феврале 1889 г.; его павшее духом войско было рассеяно.

Но уже раньше этого появился на границах опасный враг. Вспыхнувшее в Судане воодушевление исламом, быстро увеличивающееся могущество Махди, а затем Абдуллахи, не скрылись от христианского императора Абиссинии. Побуждаемый англичанами, негус Иоанн уже в 1885 г. послал войско, освободившее Метамму от осады, но город был затем снова оставлен и некоторое время на границах царствовало спокойствие. Лишь в 1887 г. удалось тогдашнему правителю Метаммы побудить вассального амхарского князя Рас Адала к нападению на махдистов. В январе последний с помощью сильного войска на голову разбил полки Халифы, предводительствуемые Надом Арбабом. Но абиссинцы вскоре опять отступили со своей добычей, и покинутая Метамма снова была занята махдистами. Зато Халифа стал готовиться к мщению. Его вновь организованные прежним рабом Абу Ангией негритянские войска победили абиссинцев, не смотря на их дикое мужество. Абу Ангиа осадил и ограбил Гондар, старую столицу абиссинского царства, и вернулся, сильно опустошив страну, назад в Метамму и Омдурман. В то время негус был не прочь от соглашения с махдистами, но ему отказали; тогда он в свою очередь приготовился к нападению.

Тем временем Абу Ангиа умер в мае 1888 г., успев еще усмирить религиозное восстание, вспыхнувшее среди войск, которые стояли около Метаммы. Махдистское войско, предводительствуемое теперь Еки Таманом, состояло из 85000 человек, тогда как в абиссинском, во главе которого стоял сам император Иоанн, насчитывалось 150000 (среди них 20000 всадников). В марте 1889 г. абиссинцы перешли в нападение, прорвали терновную засеку Метаммы и уже были близки к победе, когда смерть негуса дала им сигнал к отступлению, похожему на бегство; преследовавшим их махдистам достался даже в добычу труп павшего «царя царей». Эта битва была последним крупным столкновением между христианским и магометанским населением. Смуты, последовавшие за переменой правления в Абиссинии, и враждебное отношение итальянцев, помешали всем дальнейшим предприятиям против махдистов, которые после второго, довольно неудачного, нападения, удовольствовались тем, что заняли границу.

Успешные действия против Абиссинии вероятно вселили Халифе Абдуллахи надежду, что и постоянно откладываемое завоевание Египта теперь окажется возможным; не даром же распространение веры было основным догматом махдизма. После ухода англичан Донгола тотчас же была занята, а затем был предпринят, правда, неудавшийся поход на Вади Хальфу. В 1889 г. калиф дал приказ предводительствовавшим на севере вождям Абд-ер-Раману и Негьюми во что бы то ни стало произвести нападение. В мае Негьюми отправился в путь, но английский вождь генерал Франсис Уоллэс Гренфелль, 20-го декабря 1888 г. нанесший решительное поражение Осману Дигне при Суакине, давно уже был извещен об этом и призвал достаточное количество подкреплений. Махдисты, обошедшие тяжелой дорогой по пустыне Вади Хальфу, около Тоски столкнулись с войсками Гренфелля и были почти совершенно истреблены. И в этот раз англичане не воспользовались своим успехом; поражение войска, предназначенного для нападения на Египет, было тяжелым ударом для калифа, но оно не имело дальнейших последствий и к тому же освободило его от многих врагов и недовольных. Гораздо больше опасности представлял голод, наступивший вскоре после этого и страшно опустошивший Судан, а также последовавшее вслед за ним восстание других калифов, назначенных еще Махди и беспощадно отстраненных Абдуллахи. Хитрый Халифа и на этот раз одержал верх.

В последующие годы Европа, на долгое время предоставившая Судан самому себе, снова начала обращать внимание на прежнюю египетскую провинцию. Прежде всего итальянцы, которые стремились приобрести Кассалу для того, чтобы обезопасить свою Эритрейскую колонию, в ноябре 1893 г. столкнулись при Агордате с махдистскими войсками и нанесли им тяжелое поражение. Через несколько месяцев они взяли Кассалу почти без битвы и были приветствованы населением, как избавители. Страшное возбуждение охватило Омдурман, когда туда пришло это известие: но калиф только вдоль Атбары поставил для защиты линию войск. Вскоре он снова был испуган вестями из южных областей его царства, извещавшими, что войска государства Конго двигаются на север.

4) Экваториальная провинция при Эмине

В 1878 г. д-р Эдуард Шнитцер был сделан губернатором экваториальной провинции (Хатт-ель-Эстивы) под именем Эмина Эффенди; в лице его на этот ответственный, но благодарный пост была назначена выдающаяся и во многих отношениях привлекательная личность. Эмин родился 29-го марта 1840 г., в Нейссе, изучал медицину и уже довольно долгое время находился сперва на турецкой, а затем (с 1875 г.) на египетской службе, когда в 1875 г. Гордон обратил на него внимание и в 1878 г. поручил ему управление самой южной провинцией, дав ему титул Эмина Бея. Его отличительные черты: отсутствие эгоизма, приветливость, крайняя добросовестность и организаторский талант, помогли ему после прекращения всяких сношений привести Экваториальную провинцию к полной самостоятельности. По своим склонностям Эмин был скорее ученым, чем солдатом, был призван скорее наблюдать, чем действовать. Тот факт, что он стремился ревниво оберегать свой авторитет, иногда мешал ему, ибо он не раз по мнительности отказывался от содействия очень дельных людей, но с другой стороны, благодаря этому качеству он своевременно распознавал мятежное брожение среди собственных войск и чиновников.

Провинция находилась в самом плохом состоянии, когда была передана Эмину. Борьба Бэкера с работорговцами и позднейшая деятельность Гордона остались без прочных последствий: всюду стали снова появляться похитители рабов, земледелие было запущено, чиновничество, состоявшее по большей части из египтян и нубийцев, переведенных на юг в наказание, только способствовало ухудшению общего положения дел. Кроме того сообщение с Хартумом было прекращено благодаря засорению Нила, продолжавшемуся больше года (с середины 1878 до 80-го года). Не смотря на это, Эмин справился с своей задачей; он всячески разрабатывал источники доходов своей провинции и благодаря этому сделал ее настолько самостоятельной, что она могла еще долго переносить полное прекращение сношений с севером. Затруднения еще увеличились, когда в 1881 г. он должен был взять на себя управление и провинцией Роль, в которой господствовала полная анархия. В том же году и область Мангбатту на Уэлле (стр. 460) была отделена от провинции Бар-ель-Газаль и поручена Эмину: вспыхнувшее там восстание было вскоре усмирено Хауашем, предводителем маленького египетского войска.

Пока на севере было спокойно, Эмин мог с небольшой военной силой защищать свою провинцию, в которой было до 1 1/2 миллиона жителей. Солдаты (по большей части пешие) были почти все родом из самого Судана. По данным Виты Хассана Эмин в 1881 г. располагал приблизительно тысячью человек регулярных солдат – негров (во время борьбы с махдистами у него было 1370 человек, разделенных на два батальона), 500 человек хутериев («добровольцев», по большей части донголан) и 400 тарагмов (добровольцев-негров). К счастью, негритянские войска по своему характеру чувствовали мало склонности к махдизму и оставались непоколебимо верными своему знамени.

События на севере сперва не оказали особого влияния на Хат-ель- Эстиву. Так как махдисты до занятия Харума не располагали речными пароходами, провинция с этой стороны была в безопасности, но вскоре осталась и без всякой помощи: последний пароход из Хартума пришел в начале 1883 г. Угрожавшее провинции восстание племени бари было предупреждено благодаря решительности Эмина, зато станция Бор попала в руки одноименного негритянского племени. После поражения Луитона и падения Хартума, махдисты обратили свои взоры на провинцию Эмина Паши: только в ней одной еще развевался над станциями египетский флаг. В мае 1884 г., Эмин получил от махдистского вождя в Бар-ель-Газале первое требование сложить оружие. Депутация чиновников отправилась добиваться по возможности выгодных условий; вдобавок, вскоре после этого было получено известие, что Ибрагим Гургуру, начальник в Макараке, которому Эмин особенно доверял, перешел на сторону махдистов. Благодаря своему нерасположению к донголанам, солдаты-негры были естественными врагами последних, что привело к изгнанию суданцев из большинства станций. Изгнанные собрались в провинциях Роль и Мангбатту и угрожали отсюда вместе с восставшими туземцами юго-западному флангу Эмина, который принужден был все больше стягивать свои войска к станциям на Ниле. Его тогдашнее положение похоже на то, в котором некогда находились негритянские племена: отступив из соседних областей, они держались на самом Ниле, откуда и противодействовали дальнейшему вторжению светлокожих завоевателей. Впрочем, на удачное противодействие махдистам Эмин не мог расчитывать, так как они владели пароходами и могли проникнуть на юг вниз по реке: только одна линия подавала кое-какие надежды на удачное отступление, а именно, линия на юг и юго- восток, через негритянские государства Униоро и Уганду к Занзибарскому берегу. Для переговоров с Кабрегой униорским (стр. 430) Эмин в середине мая 1886 г. послал итальянского полковника Гаэтано Казати, уже после того как Вильгельм Юнкер, пройдя через Униоро, достиг морского берега (1886 г.). Казати, не добившись успеха, вернулся в начале 1888 г. к Эмину.

Смуты, последовавшие за смертью Махди, отвлекли внимание махдистов от Экватории, что дало свободно вздохнуть Эмину; он разделил свое маленькое войско на два батальона, из которых первый занимали шесть станций на севере, между прочим Ладо и Реджаф, тогда как второй стоял в южных станциях, из которых главнейшими были Дуфиле и Ваделаи. Но теперь негры не выказывали особой охоты отступать к югу вместе с Эмином, а готовы были в случае нужды собственными силами защищать провинцию, где они вели образ жизни, приходившийся им вполне по душе. Лишь в начале 1887 года гарнизон из Ладо мог быть отозван для занятия нескольких станций в Макараке, важных для доставки провианта.

Уже в течение многих лет образованная Европа с участием внимала редким вестям, доходившим до нее из экваториальной провинции через восточную Африку; она считала своим долгом или освободить храбро-защищавшихся героев, или же помочь им посылкой подкреплений. Но как раз в это время началось состязание в захвате африканских владений; после того как Германия и Англия утвердились рядом друг с другом на восточно-африканском берегу, а государство Конго и Франция захватили земли вверх по Конго и его притокам, Экватория, открывавшая доступ к восточному Судану, являлась весьма желательным приобретением, тем более, что Египет почти совсем отказался от нее. В силу этого, обе вспомогательные экспедиции, наконец, выступившие в путь, немецкая (Петерс) и английская (Стэнли) преследовали далеко не идеальные цели. Оба предприятия не достигли того, к чему они собственно предназначались. Стэнли, который двинулся в путь с устьев Конго 18 марта 1887 г., удалось после неимоверных усилий, 29 апреля 1888 г., соединиться с Эмином; по для последнего толпа изморенных голодом избавителей явилась скорее не облегчением, а помехой; Эмин отказался от возвращения домой.

Тем временем, положение его провинции стало еще опаснее, так как солдаты и после очищения Ладо не верили в возможность отступления на юг. Во время рекогносцировочной поездки Эмин был взят в плен в Дуфиле солдатами, возбуждение которых достигло высшей степени благодаря прибытию вспомогательного отряда Стэнли. К счастью для Эмина приведение в исполнение давно подготовлявшегося махдистами нападения на Нил отвлекло от него мысли мятежников. Когда негритянские отряды убили нескольких дервишей, посланных к ним предводителем махдистского войска, полки Халифы, имевшего в своем распоряжении три парохода, прогнали с помощью многочисленных негров племени бари гарнизон станции Реджаф. В виду опасности, негритянские солдаты освободили губернатора и позволили ему удалиться в Ваделаи. Попытка махдистов взять штурмом Дуфиле не удалась. Но Стэнли, который тем временем вернулся на Арувими, и в январе 1879 г. снова появился на озере Альберт, настоял на отступлении Эмина, к которому примкнула и часть войск. 8-го мая 1889 г. караван направился на юг, в декабре он пришел в Багамойо. Эмин, который сделался здесь жертвой тяжелого несчастного случая, в конце марта 1891 г. поступил на германскую службу. Стремясь проникнуть на запад уже за сферу германских интересов, он был умерщвлен 20-го октября 1892 г. около Кибонге на Луалабе. Таким образом, экспедиция Стэнли не принесла выгоды ни Англии, ни Германии.

Часть солдат Эмина осталась в Экватории; некоторые отряды расположились в лагере Стэнли на озере Альберт, тогда как остальные учредили новые станции на Ниле. Из офицеров, вступивших в сношения с махдистами, многие были убиты собственными солдатами, так же как и почти все донголане. Через некоторое время и остальные солдаты присоединились к товарищам в лагере Стэнли в сентябре 1891 г. Тут Лугард нанял их на службу британского восточно-африканского общества и занял с их помощью Уганду.

5) Конец Абдуллахи

Экватория, обладание который было разделено между туземцами и махдистами, не долго была предоставлена себе самой. Правители государства Конго вошли с англо-египетским правительством в соглашение, по которому страна была временно предоставлена им как бы в аренду. Экспедиция под управлением Керкхофена двинулась с верховьев Убанги в Ваделаи (1892), а затем были заняты и другие станции.

В конце концов уничтожили махдистское государство англичане; без сомнения их подвинула на это идея империализма и лозунг: «от Капа до Каиро». Горацио Герберт Китченер реорганизовал египетское войско, в котором он служил с 1882 г., а в конце 1896 г. двинулся из вади Хальфа вместе с английскими отрядами в земли неприятеля. Передвижение происходило тихо и осторожно, водопады миновали с помощью железных дорог, на доступные судоходству части Нила спустили вооруженные пушками суда: продовольствие войска было устроено наилучшим образом. Летом 1896 г. Донгола была занята, 12 сентября 1897 г. достигли, плывя вверх по Нилу, Бербера, а 7-го апреля 1898 г. разбили передовые отряды махдистов около Накхейлы па Атбаре. 2-го сентября калиф был совершенно разбит англо-египетскими войсками; его столица Омдурман в тот же день попала в руки победителей. Поплыв вверх по Нилу, англичане 21-го сентября нашли в Фашоде французский флаг, который был поднят 10-го июля экспедицией, предводительствуемой капитаном Маршаном, но дипломатическим путем принудили Францию отказаться от ее притязаний. Абдуллахи, бежавший в Кордофан, собрал новое войско, но 24-го ноября 1899 г. эта военная сила была рассеяна при Ом-Дебрикате, к югу от Джедида, полковником Францисом Реджинальдом Уингэтом, а сам Абдуллахи убит. 19-го января 1900 г. и Осман Дигна (стр. 543) был захвачен англичанами.

К восточному Судану примыкает горная страна Абиссиния. Окруженная степными областями, она пододвигается круто к Баб-эль-Мандебскому проливу, на противоположном берегу которого возвышается плоскогорие Иемена. Подобно естественной крепости, мало доступная неприятельским нападениям и давая на своих прохладных высотах полному сил населению пространство для развития, Абиссиния стоит в дерзком своеобразии относительно соседних областей Судана. И крутой спуск к морю затрудняет как приближение, так и сношения с берегом и лежащей по ту сторону Аравией; только в области Массавы проходы облегчают спуск к морю. Наименее резко обозначена граница горной страны к югу (см. карту у стр. 581), где она, благодаря горным хребтам и плоскогориям, находится в связи с теми горными кряжами восточной Африки, которые представляют, в слабой степени, параллель к Андам Южной Америки. Этим естественным условиям вполне соответствуют этнографические и политические. О государственном единстве на юге может идти речь столь же мало, сколько и об исключительном господстве здесь абиссинской народности; с юга всегда направлялись на страну самые тяжелые нашествия, следы которых еще достаточно заметны в политических условиях. Иначе обстоит на западе, где стекающие с гор реки указывают путь к Нилу и древней культурной стране Мероэ: здесь находятся врата, чрез которые часть абиссинской культуры нашла себе путь в горную страну. Но наиболее продолжительные и решительные влияния шли с берега, где не только с древних времен существовали оживленные сношения с Аравией, но и проходили пути всемирной торговли, которая после открытия морского пути в Индию временно здесь почти заглохла, чтобы снова расцвести еще более роскошно со времени открытия Суэцкого канала. В древнее время предметом, весьма ценившимся, был ладан, из-за которого уже египетские корабли рано решались на плавание по Чермному морю.

Влияния, действовавшие в Абиссинии, отразились на составе народа. Зерном населения и сравнительно древнейшим слоем его следует считать и в Абиссинии хамитские племена, родственные нубийцам, и в более отдаленной степени-египтянам. Хамитами, кажется, были и жители древней страны благовоний – Пунта. По-видимому и здесь, как и в остальном Судане, северная граница негрского племени лежала дальше к северу, чем теперь, но климатические особенности Абиссинии, вероятно, оказались неудобны для негров. В настоящее время еще живут чистокровные негры на среднем течении Голубого Нила. К хамитам присоединилась сильная семитическая примесь из соседней Аравии; она обусловила господство семитического языка геез, который, в настоящее время уже вымерший, употребляется только в богослужении, но представлен двумя происшедшими из него языками – амхарским и тиграйским.

Трудно сказать, чем Абиссиния обязана возникшей в бассейне той же реке египетской цивилизации с ее потомками в Напате и Мероэ. Те аксумские обелиски, на которые любят указывать, не имеют ничего общего с египетскими, и вообще древние памятники северной Абиссинии представляют ясные следы южно-арабского влияния. Переселения из-за моря шли с глубокой древности и приносили с собой элементы, уже подвергшиеся влиянию древне-восточной, азиатской культуры. Морским путем могли заходить сюда и влияния из Индии и Персии. Во всяком случае сабейские колонисты были закваской, сделавшей Абиссинию самой южной областью древней культуры, давшей толчек ее истории и сообщившей ей даже имя, так как и византийские писатели и южно-арабские надписи говорят об Авасинах-Хабашат в Аравии.

Древнейшие культурные центры находятся в северной Абиссинии – области Тигре, недалеко от берега. У Иехи и Аксума найдены остатки глубокой старины и м. пр. надписи древнего сабейского письма, относимые специалистами частью к VIII в. до Р. X. Во время эллинизма на берегах стали появляться греки. Делается известным Адулис, как важная торговая гавань; Перипл Эрифрейского моря говорит уже о «столице аксумитов», как о складочном месте отправляемой в Адулис слоновой кости, называет «расчетливого, но благородного и не чуждого греческой образованности» царя Зоскала и подробно останавливается на оживленной процветавшей здесь торговле золотым песком, слоновой костью, кожами, благовониями и прочими местными произведениями, менявшимися на индийские, аравийские и европейские. Государство около времени Р. X. уже существовало, было культурным, торговым и могущественным. Известная адулитанская надпись, списанная Космой Индоплавателем, составленная на греческом языке, говорит о покорении множества стран и племен по обе стороны моря и образовании царства «от Египта до обитателей Ладона». Мало-помалу культура принимает туземный характер. От царя Аизаны (IV в.) сохранилась надпись уже на двух языках – греческом и савейском; от Эла-Амиды только на одном савейском; от следующего царя – две длинных надписи на эфиопском языке геез. Дело идет о победах царя над врагами, убившими его купцов, и о покорении южной Нубии и Алоа. М. пр. упоминаются боги языческой Абиссинии: Астар (южно-арабский Аттар, мужской прототип Астарты), Баррац и Медр, – триада неба, воды и земли; себя цари называют «сынами Махрема, непобедимого врагами»; в более древних, греческих надписях вместо последнего выступает Арей.

Географическая близость и политическое соединение Абиссинии с южной Аравией обусловили, наряду с другими культурными влияниями, и религиозную пропаганду. Как евреи и иудействующие Иемена (см. стр. 244), так и сирийские христиане, попадая в Африку, приобретали адептов среди обитателей Абиссинии. Хамиты саменского плоскогория фалаша приняли иудейство; торжество христианства было обязано также греческому береговому влиянию. Апостолами Абиссинии считаются свв. Фрументий и Едессий (см. т. IV, стр. 211). Православие Фрументия не давало покоя арианину Констанцию, и он предостерегал против него еще пока языческих царей Абиссинии Аизану и Сазану, называя их в письме «братьями почтеннейшими». Однако это древнее православное христианство не было всеобщим и не охватило всей страны. Окончательное обращение последней произошло едва ли раньше конца V века. Туземное предание говорит о прибытии «из римской империи» девяти преподобных, которые «оправославили веру», т. е. ввели монофизитство; они уже основали первые монастыри по уставу египетских пустыней. Крещение страны определило навсегда ее историю. Будучи на ряду с Римом и Персией третьей равноправной империей, Абиссиния теперь окончательно примкнула к христианской державе запада и вела с ней общую политику; ее призванием сделалось служить самым южным постом в борьбе христианства, сначала с иудейством и язычеством, потом с исламом. Желание найти о себе упоминание в св. Писании было причиной того, что абиссины отожествили свою страну с ветхозаветным Кушем, по гречески Эфиопией; с этих пор имя Хабашат уступает место национальному и государственному «Итиопья». Такого же происхождения династическая легенда о происхождении абиссинских царей от Соломона и савской царицы и связанные с ней чаяния, составляющие м. пр. содержание книги «Слава Царей». Как защитники церкви и союзники римской империи, эфиопские цари выступают уже в начале VI в., когда Эла-Ацбеха (или Калеб) наказал южно-арабских иудействующих гонителей христиан. Владычество абиссинов в Иемене продолжалось еще долго, но до каких пор, у нас нет сведений. Вообще это было время самое лучшее в истории страны. Обширные владения на обоих берегах были источником богатств и большим торговым районом; сношения с культурным миром были сравнительно легки. Аксум был просвещенным центром южного христианства: его двор оказывал покровительство духовенству и духовной литературе; цари заботились о распространении христианства и сооружении монастырей. От этого уже периода дошли до нас аксумские монеты не только медные, но и золотые, что доказывает полную самостоятельность государства. Тип золотых монет – римский: на них изображения царей и их имена греческими, иногда эфиопскими буквами.

История Абиссинии XII–XIII в. известна весьма мало. Несомненно, появление ислама и его завоевания лишили государство аравийских владений; к этому присоединились внутренние осложнения и перевороты. Произошло восстание иудействующих фалаша, которые под начальством своей царицы Эсато-Гудит свергли и истребили аксумскую династию и объявили борьбу христианству. Впрочем господство их продолжалось недолго; снова появляется христианская династия (Загвейская), но уже не в Аксуме, а в средней Абиссинии, в области Ласта, где священный город Лалибала до сих пор напоминает о благочестивом царе этого имени (нач. XIII в.), оставившем на вечные времена по себе памятник – церкви, выдолбленные из цельных скал. По сознанию самих абиссинов, они были сооружены иноземными мастерами, м. б. спасавшимися от гнета ислама в Сирии или Египте. – Но власть царей была в это время, по-видимому, довольно призрачна: по городам и областям сидела поземельная аристократия, чувствовавшая себя весьма свободно по отношению к центральной власти; по временам даже кое-где появлялись настоящие царьки (напр. Деланда на севере, 1268 г.). Монастыри и соборы, благодаря обильным вкладам, также превратились в крупные духовные владения. Однако, в духовном отношении, церковь переживала трудные времена: кроме иудейского погрома, для нее было неблагоприятно покорение арабами Египта, откуда Абиссиния получала митрополитов. Сношения с коптским патриаршим престолом были теперь значительно труднее, и Абиссиния не раз оставалась без иерарха. В конце X в. в стране едва не вымерли все священники, и только благодаря содействию Георгия, царя Нубии, удалось получить митрополита от патриарха Филофея, который считается восстановителем эфиопской церкви. Само собой понятно, что при таких условиях население теряло те немногие культурные блага, которые ему завещал Аксум. Одичание шло рука об руку с упадком христианства; суеверия и рецидивы язычества – с появлением диких сект и совращением целых областей в иудейство и ислам. Последний между тем успел стать твердой ногой в восточной Африке, распространившись среди данакилей и сомалов и вызвав к жизни целый ряд государств, стоявших к эфиопскому царю только в номинальной зависимости (см. стр. 433 примеч.).

Под 1270 г. абиссинские летописи помещают возвращение престола потомку древней «Соломоновой» династии Иекуно-Амлаку. На самом деле это было воцарение нового сильного царского рода из южной Абиссинии (Шоа), которому удалось мало-помалу восстановить единство государства и направить его на путь, по которому оно продолжает идти до сих пор; цари стремятся к уничтожению феодальных порядков, сосредотачивая области в руках своих родственников. В то же время они ведут постоянные войны с мусульманами Адаля (см. стр. 433); героем этих войн в особенности был царь Амда-Сион (1312–42), который, равно как и сын его Сайфа-Арад, оставили по себе дурную память вследствие столкновения с представителями церкви. Последние не испугались трудности задачи перевоспитания одичавшего народа. С истинно миссионерской ревностью монахи вновь возникших многочисленных монастырей не только распространяют христианство там, куда оно еще не проникло, но и заботятся об исправлении нравов и жизни огрубевшего общества. В Шоа возникает знаменитый монастырь Дабра-Либанос («Гора Ливанская»), основатель которого Такла- Хайманот принадлежит к числу наиболее чтимых абиссинских святых (его даже сделали виновником «реставрации Соломонова дома»). От него ведет начало целая монашеская конгрегация умеренно монофизитского и близкого к православию направления. Несколько позже в Тигре появляется другой монашеский орден, основанный монахом Евстафием. Последний, скорбя об упадке в современном обществе христианских начал, обратился к букве Св. Писания, но не имел возможности отличить подлинного от апокрифов и заведомой фальсификации, а потому сделался фанатичным проповедником крайнего монофизитства и равноправности для христиан ветхого и нового заветов. Последователи его долгое время имели характер секты, не всегда даже терпимой и временно впавшей в беспоповство из-за непризнания официального духовенства, не чтившего суббот. Несмотря на такую ревность не по разуму и склонность к букве, как евстафианцы, так и такла-хайманотовцы несомненно имели на народ благотворное влияние и спасли его от окончательной духовной гибели. Но на этом пути им пришлось пережить тяжелое испытание, столкнувшись с двором, также не избегшим всеобщего нравственного упадка до полигамии включительно. Обличения царей были причиной жестоких гонений на дабра-либаносских и др. монахов (Филипп, Гонорий, митрополит Иаков и др.). К тому же цари скоро почувствовали себя богословами и стали по своему заботиться о церковных реформах. Попытки в этом направлении Сайфа-Арада нередко были причиной столкновений с монахами, но знаменитый Зара-Якоб (или Константин, 1434–68), один из замечательнейших людей своего века, сумел в этом отношении сделаться сотрудником церкви, хотя иногда и действовал не по-христиански, казня еретиков протестантского направления и не щадя даже собственных детей, увлекавшихся языческими культами. Его реформы, изложенные им в т. наз. «Книге Света», относятся главным образом к области обрядов, хотя не забывают и об учении народа и чтении Св. писания, а также проповеди, которая теперь стала необходима, так как богослужебный язык геез уже был мертв, заменившись языком царствующей династии – амхарским. Предписания часто мелочны и во многих пунктах сходятся с евстафианами, которые теперь примирились с церковью. Благодаря этому эфиопская церковь получила навсегда столь характерные для нее иудаистические черты и необычайное обилие праздников, а также широкое распространение апокрифической литературы. Между тем и копты не оставляли без внимания Абиссинии и, наученные опытом во время смут, теперь решились теснее связать ее с своим патриаршим престолом. С XIV в. становится безусловно обязательным получение митрополита из Египта и епископский сан для туземцев делается окончательно закрытым. Вместе с тем вводится (митрополитом Саламой III, в полов. XIV в.) новый перевод Св. Писания, сверенный по коптскому тексту. Но эти меры имели и другие последствия. Иностранцы – митрополиты, чуждые паствы и бывшие не лучшими представителями коптского клира, мало-помалу теряли свою связь с епархией; вся церковная администрация ушла от них в руки дабрилибаносских архимандритов, которые под именем эчегге сделались как бы духовными министрами. Вместе с тем цари, получавшие серьезное богословское образование, наложили свою руку и на церковь и распоряжались в ней, как и в светской области. Зара-Якоб был не единственным в этом отношении.

Между тем Абиссиния была накануне новых потрясений. Зара-Якобу и его преемнику Баэда-Марьяму удалось лишь на время усмирить мусульман и в XVI в. новый взрыв воинствующего ислама вызвал крайнее напряжение борьбы с ним африканского христианства. Пали Нубийские царства и Абиссиния осталась единственным маяком христианства в Африке. Ахмед-бен Ибрагим, по прозванию Грань (см. стр. 433), в союзе с египетскими турками и их артиллерией решился покорить Абиссинию и колонизовать ее магометанами-сомалами. Царь Лебна-Денгель или Давид II (1508–40) потерял почти все области и умер, скитаясь по пустыням. В руки врагов попали Амхара и Тигре; Аксум был сожжен с его святынями. Сын Давида Клавдий (1540–59) отвоевал царство, но сам погиб при вторжении преемника Граня, Нура. Окончательно сломил могущество ислама Сарца-Денгель (1563–94), который спас Абиссинию и от турок. Последние впрочем удержались в Массаве и отрезали страну от моря. Отбитые у них орудия послужили началом абиссинской артиллерии. К этому же времени относится начало столь богатых последствиями вторжений галла (см. стр. 432 пр.), легко занявших местности, опустошенные Гранем, а также новая беда для Абиссинии – римская пропаганда. Стремление отыскать неведомое царство пресвитера Иоанна привело Иоанна II португальского к снаряжению посольства, которое после долгих поисков добралось до абиссинского царя Александра (1478–95), после смерти которого царица Елена, управлявшая за малолетством Лебна-Денгеля, по совету португальского посла, отправила в Лиссабон армянина Матфея с предложением союза против угрожающей силы ислама. Король Эммануил отправил ответное посольство и Лебна-Денгель стал, под влиянием погрома Граня, заискивать его сочувствием к латинству, так что даже порвал с коптской церковью и принял латинского патриарха Бермудеса. В Риме в то время уже была целая община абиссинов, бежавших от магометан, и существовало эфиопское подворье Св. Стефана в Ватикане. На помощь царю против Граня послали из Лиссабона Христофора да-Гаму (родственника знаменитого Васко) с 400 воинов, которые оказали Клавдию решительную помощь в войне; Грань пал от руки португальца, а да-Гама пал в сражении. Но патриот и богослов Клавдий не поддался пропаганде, и даже иезуиты, прибывшие в 1554 г., не были в состоянии убедить его. В XVII столетии дела их пошли лучше. В 1603 г. в Абиссинию проник иезуит Паэз, отличавшийся большими миссионерскими способностями и святостью жизни. Он приобрел в стране уважение и влияние на царя За-Денгеля (1604–7), который даже написал к папе Клименту VIII и королю Филиппу III письмо, прося о присылке мастеровых, солдат и миссионеров, о союзе для изгнания турок из Массавы и постоянной связи Абиссинии с Европой. Отступничество его стоило ему трона, что однако не остановило его преемника Сисинния (1607–32), который 1526 формально перешел в папизм. Португальцы еще более привязали его к себе, выстроив ему в столице Гондаре великолепный каменный дворец (гемб). Царь открыл гонение на своих подданных-монофизитов и тем подверг страну ужасам восстаний и междоусобий. Поднимались целые провинции, появлялись самозванцы, затруднениями пользовались внешние враги. Наконец сын царя Василид убедил отца возвратить народу его веру. Это успокоило население и воодушевило войско. Сисинний отказался от престола, и Василид (1632–67) изгнал иезуитов. Дальнейшие происки пропаганды были безуспешны, но вместо внешней опасности абиссинская церковь немедленно подверглась внутренним распрям монашеских орденов, а за ними и народа, по вопросу о двух естествах. Эти богословские споры, характерные по своей мелочности и ожесточенности, продолжаясь до сих пор, имеют немаловажное влияние на политическую жизнь государства и привели к формальному расколу. Весь конец XVII и начало XVIII в. были временем соборов и монашеских смут, оканчивавшихся нередко кровопролитиями и колебавших не раз престол. Последний и помимо того все более и более терял прочность. Началось новое распадение государства. Непрерывными междоусобиями из-за царской власти пользовались правители областей – расы, добившиеся почти полной самостоятельности и враждовавшие друг с другом; визири возводили и низводили царей. Между тем галла расселялись все больше и больше по стране и проникали во все сферы ее жизни. В качестве наемников расов они приобрели даже влияние на ход дел. Культура падала еще ниже, особенно на юге, отрезанном галла. Анархия еще более усилилась после отречения царя Такла-Хайманота III (1777). Князья Тигре не раз пытались добиться главенства, напр. Сабагодис (1823), а после него Убие́, овладевший после кровопролитной победы над расом Марио областью Тигре, где он неограниченно властвовал до 1854 г. В Амхаре в это время правил рас-Али, имевший под опекой тогдашнего призрачного царя Сахла-Денгеля в Гондаре; в Шоа же самостоятельно властвовал князь Сахла-Селясе.

За дело взялся человек, которому было суждено еще раз привести Абиссинию к государственному единству. Сын бедных людей, хотя вероятно высокого происхождения (род. ок. 1820, как сын Хайлу-Марьяма, наместника Куары?) по имени Касаи (Каса), начал свою деятельность, совершенно по абиссинскому обычаю, как предводитель шайки, пока в 1847 не сделался зятем раса Али. Вскоре он разошелся со своим тестем, разбил его в 1853 г. при Айшале и провозгласил себя владыкой Амхары. В 1854 г. он победил раса Убиѐ тиграйского у Дебраски, и таким образом овладел и северной Абиссинией. 4 (11) февраля 1855 г. Касаи заставил преданного ему абуну (митрополита) Саламу короновать себя под именем Феодора в церкви Дересге-Марьям в негуса-негест («царя царей») Абиссинии.

Процессия абиссинских христиан перед церковью святого Михаила в Анкобере

Пояснение картины

Анкобер (=проход Анко) был отнят абиссинским царем Сахла-Селлясе у галлаского племени анко и сделан столицей. В 1850 г. в нем было около 3000 домов и хижин, растянувшихся по хребту и западному склону горной цепи, величественно возвышающейся над окрестностью. Такой же характер построек наблюдается во всех крупных поселениях Шоа.

Абиссинцы обыкновенно стараются особенно живописно помещать церкви, которые внешним видом отличаются от других зданий только крестом, водруженным на конической крыше. Это относится и к церкви святого Михаила в Анкобере, построенной на склоне горы, обращенном к низменностям Адаиель. Крестный ход, изображенный на обороте, справляется в сентябре, в конце трехмесячного дождливого времени, для обильного произрастания нового посева. Зонтик, который несут впереди, из чистого серебра, и его имеет право носить только сам царь или духовенство, подчиненное коптскому александрийскому патриарху, имеющему местопребывание в Каире: головное украшение высшего духовенства тоже из серебра. Дерево направо – Euphorbia abyssinica. Художник, которому мы обязаны этой картиной, как член посольства из Индии капитана Вильяма Гаркиса (1841–43), прожил 11 месяцев в Шоа после трехмесячного пути из Таджуры в Адаиель.

(По: Scenes in Ethiopia, drawn and described by John Martin Bernatz, т. II. Мюнхен и Лондон, 1852).

***

Новому повелителю скоро удалось покорить и юг: независимые князья галла на плоскогории были побеждены, и царь Хайла-Малакот шоанский убежал 1856 в монастырь; его сын Менелик должен был вступить на шоанский престол в качестве вассала негуса. Но Абиссиния все-таки не знала покоя; мятеж следовал за мятежом, и войска повелителя причиняли бед больше, чем бунтовщики, так как они, не получая ни жалованья, ни продовольствия, страшным образом опустошали страну. Точно также не сумел негус стать в сносные отношения со своими европейскими единоверцами. От его горячего, капризного и недоверчивого нрава особенно страдали миссионеры, как католические, вообще не пользовавшиеся его расположением, так и протестантские, которые временно пользовались преимуществами, чтобы затем с ними было поступлено тем более сурово. Когда Феодор в 1864 велел захватить многих миссионеров, и также французского и английского консулов и даже заключил в тюрьму отправленного по этому поводу в 1866 Англией посланника Рассама, англо-индийский генерал-лейтенант Роберт Корнелис Напир высадился 2 января 1868 г. у Зулы (Zoulah) к югу от Массавы. Подъем в горную страну был труден, но англичане совершенно не встретили сопротивления, и когда они появились у горной крепости Магдалы, в которой укрылся Феодор, дело ограничилось лишь незначительной вылазкой (10 апреля). Затем негус отпустил своих пленных. Когда англичане 13 апреля все-таки стали двигаться к штурму, император Феодор лишил себя собственноручно жизни на другой день. Его сын Алемаеху вскоре затем умер в Англии.

Хотя Феодор лишь на время мог привести абиссинское государство к единству, но он все же доставил новое значение древнему царскому титулу. Таким образом в Абиссинии произошла та же эволюция от феодального государства к абсолютизму, чрез которую прошли и европейские народы. На этот раз удалось после нескольких лет борьбы почти сорокалетнему князю Тигре Касаи (Кассаи), который поддерживал англичан и обильно был снабжен ими военными запасами, победить 14 июля 1871 г. при Адуе Гобезие, князя Ласты и Годжама, овладеть верховной властью и 21 января 1872 вступить на престол под именем Иоанна. Едва достигши предела своего честолюбия, он впутался в спор с Египтом, который тогда имел в виду направить свою восточно-суданскую политику и против Абиссинии. Прежде всего египетские войска под начальством Вернера Мюнцингера-бея, губернатора Массавы, заняли 1872 два принадлежащих Абиссинии на севере округа: Богос и Менза, чему Иоанн, воевавший тогда со своими мятежными вассальными князьями, не мог воспрепятствовать. Но когда ободренный этим успехом хедив Измаил 1875 г. замыслил покорение всей Абиссинии и двинул свои войска в Тигре, негус Иоанн собрал все свои силы и уничтожил почти до последнего человека в битве при Гидда-Гудди 17 и 18 ноября египетское войско, под начальством бывшего датского полковника Арендроопа и Аракель-бея. Вторая попытка египтян в следующем году окончилась не лучше: принц Хасан 7 мая 1876 г. был совершенно разбит при Гуре и мог только с трудом спастись с ничтожными остатками своего войска в Массаву. После этого и Менелик шоанский прекратил сопротивление, когда Иоанн в 1879 г. выступил против него; оба владетеля помирились. В 1880 г. рас Адаль годжамский последовал примеру Менелика. Именно в это время одна европейская держава составила план подчинить себе Абиссинию. Италия, еще прежде чем открылась конкуренция держав из-за африканских владений (см. стр. 475), обеспечила за собой благодаря П. Ст. Манцини станцию вблизи Баб-ель-Мандебского пролива для торговли и доступа во внутрь Африки. Когда начался раздел Африки, итальянский народ обратил свои взоры на находящуюся в счастливых естественных условиях Абиссинию, климат которой казался благоприятным и для поселения европейских колонистов. Тогдашнее положение дел в Судане, который уже целиком находился в руках махдистов (стр. 543), было выгодно для предприятия Италии, так как Египет, занявший береговую область Абиссинии с важной Массавой, уже имел мало интереса к этой отрезанной стране. Впрочем настоящими хозяевами Египта были англичане; их политика смотрела с удовольствием на появление вблизи дружественной нации. Таким образом Италия не встретила сопротивления, когда в феврале 1885 г. послала флот в Массаву и объявила берег на протяжении почти 1000 км. областью, находящеюся под покровительством Италии. Так как на берегу климат оказался неблагоприятным для здоровья, то заняли вскоре и часть близкой горной страны Абиссинии, Эфиопское царство, которое именно в то время усилилось внутри, нашло в своем сопротивлении Италии тайных друзей среди европейских государств: Россию и Францию, которые, будучи вообще склонны ставить препоны на пути принадлежавшей к тройственному союзу Италии, имели обе и особенные причины препятствовать расширению Италии в этом направлении: Франция, также получившая точку опоры на берегу, увидела помеху своим планам, a Россия действовала, как православная держава в интересах страны, с восточной церковью которой она хотела завязать сношения. Двойственный союз тайной подержкой Абиссинии, без сомнения, много содействовал неудаче Италии.

26-го января 1887 г., дело дошло до столкновения абиссинских войск под начальством раса Алулы с итальянцами: небольшая итальянская колонна была уничтожена при Догали (Саати), но нападение абиссинов на укрепленные позиции было отбито с тяжелыми потерями. В следующем году сам негус отправился против получивших значительное подкрепление итальянских войск, но уклонился от битвы в виду благоприятного положения противника. 9-го марта 1889 г., пал император Иоанн при Метемме (Метаме) в битве с махдистами в Галабати (см. стр. 545). Его племянник рас Мангаша, который должен был наследовать после преждевременной смерти императорского царевича Ареа, не был признан.

Место негуса Иоанна мог занять только один человек, Менелик (Менильк) II шоанский, родившийся в Анкобере в 1844 г.; сын тогдашнего наследного царевича Хайлу-Малакота и с 1878 г. самый сильный вассал царства. Благоразумно устулил он 2-го мая 1889 г., в Уччиалли большую часть Тигре, которая была соединена с береговою областью в колонию Эритрею, и вступил 29-го сентября под покровительство Италии. Затем он большею частью удачно воевал в областях к югу от Шоа: Харрар и Каффа признали власть Менелика, и до Бердеры на средней Джубе стояли абиссинские форпосты. С другой стороны, махдизм, грозно стучавшийся в дверь, перестал быть опасным противником с тех пор, как итальянцы заняли Кассалу (17 июня 1894). Теперь вся сила абиссинского царства снова направилась против Эритреи, которая между тем, искусно управляемая итальянцами, сделалась способною к сопротивлению, благодаря устройству корпуса туземных войск. Так как, благодаря договору с англичанами, за Италией была обеспечена большая часть берега Сомали, то казалось, что дело шло об образовании обширного колониального государства. В виду постоянных мелких пограничных беспокойств, итальянцы перешли в 1894 г. под начальством генерал-майора и гражданского губернатора Эритреи Оресте Баратьери пограничную реку Мареб, рассеяли 13 и 16 января 1895 при Коатите и Сенафе абиссинов, стоявших в Тигре под начальством раса Мангаши, и оставили гарнизон в важном пункте Адиграте; несколько раньше они обезопасили свой фланг против махдистов упомянутым занятием Кассалы. Между тем вооружался Менелик. Баратьери 1-го апреля занял Адую и, немного спустя, крепкую Макалле к югу от Адиграта. Но при Амба-Аладьи итальянский авангард под начальством майора Тозелли 7 декабря 1895 был почти уничтожен, а майор Галлиано заперт в Макалле с 1500 солдатами. Получив с родины подкрепление деньгами и войсками, генерал-лейтенант Баратьери однако все-таки не оказался на высоте положения. Макалле принуждена была к сдаче 20 января 1896 при условии свободного выхода гарнизона, часть туземных союзников отпала от итальянцев, абиссинский отряд уже угрожал отступлению к Адиграту. В этом отчаянном положении Баратьери, которого должен был уже сменить генерал-лейтенант Антонио Балдиссера, решился напасть на главное войско Менелика, и потерпел 1-го марта 1896 г. при Адуе поражение, которое уничтожило одним ударом положение Италии в Абиссинии. Менелик удовольствовался по мирному договору в Аддис-Абеба (26 октября 1896) признанием независимости Абиссинии и ограничением Эритрейской колонии ее границами 1889 г. Таким образом исчез бред о великой итальянской колониальной державе. Между тем Россия и Франция (особенно благодаря начатой в октябре 1897 г. трудной постройке железной дороги из Джибути в Харар) неутомимо упрочивали свое влияние в Абиссинии, пользуясь им в экономическом отношении. Менелик между тем нашел время продолжать завоевания на юге, покорил непокорного раса Мангашу (1898), поставить во главе Тигре Раса Маконена (1899) и возвести могущество Абиссинии на такую высоту, какой никогда раньше не достигало это христианское царство¹²³.

***

***

К стр. 442 (указаны страницы оригинала – Редакция Азбуки веры)

XIII а. Сриадца (Адца), 1-ый царь Анло (Англо) в стране Эвхе (Невольничий Берег) после переселения эвхеавов из Нотсие (Нодсие, пять дней пути от морского берега), в 1700 г. основал династию Адцовиво.

2. Ндитси, сын Ахумы, сестры Адцы, и со стороны отца тоже из царской династии Адцовиво.

3. Ниаге, из царской семьи Батево, отправился – добровольно? – в Гении или Влаву.

4. Хато, из семьи Адцовиво.

5. Атиаса, также; вел в 1780 г. войну с датчанами в Кете.

6. Гбагба, род. в Гении, внук Ниаге, убит жителями Анло (?).

7. Амедо (Киегла) третий, ныне царствующий, царь из рода Бате; в 1885 г. был лишен самостоятельности англичанами.

(Составлено на основании еще не опубликованного письменного сообщения миссионера К. Шписа в Бремене; сам он ссылается на следующий рассказ христианина из Эвхе)

Сриадца был, как говорят, первым царем после переселения из Нотсие. Он перевел оттуда своих подданных на морской берег; рассказывают, что он обладал силой и был хорошим правителем. Достигнув морского берега, он заметил, что у него нет его царского трона, составленного из слоновых зубов; он оставил трон, подаренный ему племянником Фуи, в Нотсие; Фуи позаботился о том, чтобы трон снова был возвращен владельцу. После этого стало законом, что племянники наследуют своему дяде. При Сриадце было, по-видимому, мало войн; имя Сриадца до нынешнего времени употребляется как фамильное имя, и в царской семье отныне родственников Сриадца называют Адцовиво.

Ндитси был вторым царем Анлоев. Его мать звалась Ахумой и была сестрой Сриадцы; отец был также из царского рода Адцовиво. Говорят, что Ндитси был хорошим правителем; при нем вошло в обычай возвещать барабанным боем о всяком тяжком преступлении в Анло, а затем убивать преступника.

Ниаге считают третьим царем Анлоев. Он происходит из царского рода Батево. О нем не рассказывают ничего хорошего. Когда умер царь Ндитси, его посадили на престол, как хорошего вождя; но он не остался таковым. Анлои рассказывают, что при нем страна сильно пострадала от саранчи; он царствовал в Анло не до конца своей жизни; отправившись по какому-то важному делу в Гении или Влаву, он так и не вернулся.

Хато вступил тогда на престол. Он – четвертый царь; всем жилось радостно под его прекрасным управлением; и он был из рода Сриадца; о нем нельзя сказать ничего худого.

Атиаса был его преемником и пятым царем Анло. Т. к. он был из рода Хато, то стало быть принадлежал тоже к уважаемой семье Адцовиво. Атиасу очевь хвалили. При нем была война в Кете между датчанами и анлоями. Он был уже известен как воин, прежде чем стал царем.

Гбагба, шестой царь Анло, был, по-видимому, внуком Ниаге; он родился в Гении; вождь Ахола посадил его на престол. При нем был голод. О нем говорят, что он вел себя неподобающим для царя образом: он любил пить и шлялся по хижинам; был из рода Бате. Анлои заключили договор, никогда не принимать на престол царя из этого рода. Говорят, что анлои сами убили его за его дурное правление и потому, что он был родом не из Анло.

Амедо или Киегла, нынешний царь, седьмой по счету. Он тоже происходит из рода Бате. Когда собрались в Анло для выбора царя, долго искали другой царский род и не нашли. Хотя Адцовиво требовали выбора кого-нибудь из их рода, старейшины Анло этого не захотели. Амедо – третий царь из семьи Бате. При нем прошли англичане и подожгли царский город Анло. Это было сильное горе для анлоев. Они сердились на своего царя и говорили: потому что царь из семьи Бате, им ничего и не удается.

Самым великим воином считался раньше Намлапа из Анло, хотя он и не был царем; говорят, что он вел много войн с блутоями. В настоящее время самым знаменитым воином считается Тенге, который, будучи первым вождем в Аниако (за Кетской лагуной) с 1885 года стоял во главе жителей Атоко, Вути и Срогбе и в битве при Бути защищал свою родину против англичан упорно, но безуспешно; затем он жил две недели в Того (впоследствии ставшем германской областью) в полном одиночестве, а в мае 1899 был снова милостиво принят Англией в Аккре под титулом «царь Аниако».

XIII b. Виесо, 1-ый царь Авено, страны, граничащей с Анло за Кетской лагуной, перевел свой народ из Аве (так названного по идолу Авего) в ныне занимаемую им область.

2. Акудиагбо, сын Тсимани Дофского.

3. Сакпаку, нынешний царь.

Авенойцы разделились на две части и соединились с потомками киониадцев, дафониами, тодциену, клоковхе и гафатсиковхе – племенами мафи, пришедшими в Вуте, город Авено, для участия в тайных религиозных службах эвхеев.

(Составлено по еще не опубликованному письменному сообщению миссионера К. Шписа, тоже основанному на рассказе язычника, принявшего христианство)

***