Авраам Сергеевич Норов

Путешествие по Святой Земле в 1835 году

Глава XIII. Великая суббота. – Заутреня и обедня Светлого Христова Воскресения

«Смерть! где твое жало?

Ад! где твоя победа?»

(1Кор 15:55)

Накануне великого дня Воскресения Христова дошли до нас слухи о неприязненных действиях армян противу греков. Едва ли не горестнее мусульманского ига видеть вражду, царствующую между тремя главными церквами: греческою, латинскою и армянскою – в Иерусалиме, там, где Иисус соединил все человечество единою верою в Него, где неоднократно первою заповедью, после любви к Богу, завещал Он человекам взаимную любовь и где, наконец, ежедневно молятся о соединении всех церквей; и где ж это так давно желанное соединение могло быть совершено, если не здесь?

С давних лет, на основании султанских фирманов, дозволено арабам греческого исповедания исполнять один из их обычаев сообразно их понятиям. Пред начатием великосубботней обедни они выражают радость свою, обегая толпою три раза кругом часовни Гроба Господня, бия в ладоши и восклицая: «Нет другой веры, кроме веры православной!» Завистливые армяне склонили, как мы слышали, пашу сирийского Шерифа, стоявшего тогда лагерем у стен Иерусалима для набора рекрутов, чтобы он запретил арабам их обычное торжество. Дикое племя этого народа, стекшись в великом множестве из пустынь, явно обнаруживало свой ропот, и даже некоторые из них говорили, что они готовы быть мучениками, если найдут сопротивление. Пример беспокойств, происшедших в прошлом году в присутствии Ибрагима-паши, поселял справедливое опасение.

Перед обеднею все духовенство уже собрано было в алтаре греческого собора. Несметная толпа народа всех языков и вер закрывала все помосты, ступени и хоры. Гул толпы подобился дальнему шуму моря. Наружные врата были уже заперты; паша Шериф и муселим Иерусалимский с своими женами занимали одну из аркад ротонды Святого Гроба, и несколько отрядов регулярного египетского войска расставлены были в некоторых частях храма, особенно у Гроба Господня, для отстранения арабов; но арабы устремлялись к соборному греческому алтарю и сколько знаками, столько и словами просили у греческого митрополита защиты и изъявляли свое негодование на притеснение. Беспокойство возрастало… Достопочтенный старец митрополит Мисаил, получив приказание от сирийского паши начать службу, объявил, что, имея положительные опасения в нарушении благочиния церкви, он не может начать служения, если не допустят арабов исполнить обряд, утвержденный им фирманами султанов. Приказание паши было объявлено Митрополиту чрез драгомана армянского монастыря и замысел был слишком очевиден. Вскоре тот же посланный явился вторично в греческий алтарь с подтверждением того же приказания паши и дерзнул возвысить свой голос. Тут один из нас, исполнясь негодованием, принял речь и велел сказать сирийскому паше чрез греческого драгомана, что права, дарованные султанами и нынешним правителем Египта, нам известны, что нарушение этих прав слишком явно и что мы, будучи свидетелями того, что делается, и тех смятений, которые могут произойти, – берем на себя довести все это до сведения Мегмета-Али, и требовать суда виновнику происшествия. Эта речь произвела желаемое действие. Паша отступил от своего обещания армянам, – арабы получили дозволение исполнить свой обряд, но раздраженный паша вывел почти всех стражей, дабы в случае беспорядков обратить всю вину на греков и на нас. Радость и признательность арабов были невыразимы; сквозь решетки алтаря они посылали нам свои изъявления благодарности обычными знаками восточных народов и даже поцелуями. Шумное торжество их и возгласы – совершились; тогда растворились Царские двери греческого алтаря; толпа раздвинулась, открыв путь к Гробу Господню, – и разоблаченный митрополит в одном белом подризнике, со связкою незажженных свечей в руках, для принятия святого огня, направился к часовне Гроба Господня, предшествуемый всем духовенством в белых ризах, блестящих золотом. Митрополит удостоил дать нам место вслед за собою. Толпы диких и бунтовавших арабов пребыли мирны как агнцы, лишь некоторые вырывались иногда из рядов, чтоб поцеловать одежду митрополита или только коснуться ее, несмотря на все воспрещения и угрозы предводившего процессию янычара.

Таким образом мы достигли часовни Гроба Господня среди чудного зрелища народа, волнуемого или нависшего со всех аркад и карнизов. В часовню Гроба Господня вошли за митрополитом только один из греческих Епископов, архиерей армянский (недавно получивший на это право), русский консул, прибывший из Яфы, и мы, трое русских путешественников. За нами затворились двери. Никогда не угасающие лампады над Гробом Господним были уже потушены; одно слабое освещение проходило к нам из храма сквозь небольшие боковые отверстия часовни. Минута эта торжественна: волнение в храме утихло. Все исполнилось ожидания. Мы стояли в приделе Ангела, пред отваленным от вертепа камнем; один только митрополит вошел в пещеру Гроба Господня. Я уже сказал, что вход туда не имеет дверей. Я видел, как престарелый митрополит, склонясь пред узким входом, вошел в Святой вертеп; не прошло минуты, как мрак озарился светом, – и митрополит вышел к нам с пылающим пуком свечей.

Едва только свет огня блеснул сквозь отверстия часовни, как безмолвие толпы заменилось самыми необузданными восклицаниями и буйным волнением. Не довольствуясь огнем, поданным народу чрез боковые отверстия часовни, арабы вломились в запертые двери, сколько для принятия святого огня из первых рук, столько ж и для достижения чести нести митрополита, по обычаю и по необходимости, на плечах до соборного алтаря. Один из арабов, в безумном исступлении, впился зубами в мою руку, чтоб вырвать зажженную свечу. Часовня Гроба Господня, которая едва может вместить в себе несколько более десяти человек, вдруг наполнилась до невозможности толпою и превратилась в одну живую груду с пылающими свечами, – и в довершение смятения двери часовни опять закрылись от вновь нахлынувшей толпы. Тут положение наше сделалось ужасным, и если б оно продолжилось несколько долее, то все б, находящиеся в часовне, погибли. Воздух от огня свечей, то загорающихся, то погасающих, делался уже едва выносим человеку. Столетний митрополит совсем уже изнемогал от духоты дыма и шума; те, которые не совсем потерялись, уговорили его довериться первому арабу и посадили его, почти бесчувственного, на плечо этого араба, но и тут еще не могли растворить дверей от напирающей толпы. Наконец усилия и громкие воззвания сквозь двери к исступленной толпе открыли нам выход; толпа расступилась перед несомым на раменах араба, изнеможенным митрополитом; тогда народ опять сомкнулся и, как быстрый поток, устремился вслед за митрополитом к греческому алтарю. Один из арабов, видя меня почти затертого народом, знаками показал мне, чтоб я обхватил его за шею, и повлек меня среди стремящейся толпы; но скоро я был сорван с его плеч; тогда другой из арабов, с которым мы были уже знакомы, видя мое положение по причине моей раны, оказал мне ту же помощь и довлек меня до алтаря.

Богослужение остановилось… Митрополита оттирали и освежали разными эссенциями в ризнице, куда и мы последовали. Только после получасового отдыха, меж тем как священный огонь все еще переходил из рук в руки и подымался с хоров на хоры, выше и выше, – служба возобновилась. Промежуток между позднею обеднею субботы и воскресною заутренею был весьма малый от утраты времени в продолжение смут. Глубоко трогательные заутреня и обедня совершены были в самом вертепе Гроба Господня. Евангелие было читано на языках греческом и русском.

Таково в Иерусалиме знаменитое торжество, которое предшествует Светлому Христову Воскресению. Торжество это сопряжено всегда с опасностью для некоторых, даже иногда и для митрополита.

После обедни мы разговелись пасхою, яйцами и легким ужином за братскою трапезою у священного старца митрополита.



Источник: Путешествие по святой земле в 1835 г. В двух частях. / А.С. Норов, Санкт-Петербург, типография А. Смердина, 1838 г.

Комментарии для сайта Cackle