XXII. Живые души

Мы посильно осветили задачи и главные стороны пастырского служения. Может быть, нашим читателям уже живо представляется духовный облик доброго пастыря с его настроением, его устремлениями, переживаниями, со всеми пастырскими печалями и заботами. Но нам хочется наши академические рассуждения иллюстрировать жизненными типами добрых пастырей, притом не из давнего святоотческого времени и, вообще, не из сонма уже прославленных Церковью угодников Божиих, а из круга пастырей современных, которых мы близко знали, часто видели, с которыми мы из уст в уста беседовали и деятельность которых мы своими собственными глазами наблюдали.

Вы, конечно, подметили одну особенность в почитании святых. К некоторым святым православные верующие люди обращаются со специальными нуждами, как бы считая этих святых специалистами в известных областях человеческой жизни и человеческой нужды. Так, св. Георгия Победоносца и Иоанна Воина считают покровителями ратных людей, Флора и Лавра – семейной жизни, великомуч. Пантелеймона – болящих, Власия и Мамонта – пчеловодства, Святителя Николая – моряков и т. п. Подобное верование дает повод маловерным подсмеиваться, что религиозные невежды и небо разделили на департаменты и т. п. Но на самом деле в этом веровании выражаются две весьма серьезные мысли: 1) что между этой и небесной жизнью сохраняется тесная связь, что уходящие из этого мира переносят в мир иной свои духовные привязанности и свои чувства; 2) что даже у сильнейших и совершеннейших людей, какими являются святые, силы остаются ограниченными и эта ограниченность мешает им одинаково реагировать на все нужды земной жизни.

Если это приходится помнить в отношении небожителей – святых, то тем более этого нельзя забывать в отношении живущих на земле пастырей. При еще большей ограниченности их сил ни один из них, конечно, не может полностью воплотить в себе образ совершеннейшего пастыря и ответить на все человеческие нужды, которым должно служить пастырство. Образ истинного пастыря до конца был осуществлен только одним лицом – безгрешным Пастыреначальником, который был в силах удовлетворить всякую – и духовную, и телесную – нужду. В примерах же последующих добрых пастырей соответственно их индивидуальностям обыкновенно дает о себе знать, рельефно выдвигается одна какая-либо сторона пастырской деятельности, ставящая известного пастыря выше обыкновенного уровня и делающая его достойным внимания и подражания. Приведем несколько примеров таких пастырей.

Первое место среди современных нам пастырей, бесспорно, принадлежит протоиерею о. Иоанну Ильичу Сергиеву, чаще называемому Кронштадтским, по месту его службы в Кронштадтском Андреевском соборе † 20 дек. 1908 г.).

Особенность пастырского дарования о. Иоанна, выделяющая его из ряда современных пастырей, – это его высокая молитвенность. О. Иоанн был великий молитвенник – таким его знала и за это чтила вся Россия.

О. Иоанн молился не только во время богослужения или утром и вечером в положенные часы у себя дома. Он молился, можно сказать, постоянно: или, вернее, он пользовался каждой минутой, чтобы молиться. Приходилось наблюдать, что за столом, во время обеда или ужина, при разговоре с другим вдруг взор его становился сосредоточенным, внимание его ослабевало, он переставал слышать обращаемые к нему вопросы... Это означало, что он творил молитву.

Молитвенный дар не дается человеку готовым, он достигается сосредоточением ума и сердца, духовным упражнением, трудом... О. Иоанн до конца своих дней не переставал трудиться над сохранением и развитием этого дара. Дар молитвенности у о. Иоанна достиг такой степени, что он иногда сопровождался прозрением и чудотворениями. Чрезвычайно многие так уверовали в неограниченную силу молитвы о. Иоанна, что он для них как бы переступил границы земного пастырства. Недаром еще при жизни его образовалась секта «Иоаннитов», чуть ли не обожествлявшая его.

Но о. Иоанн в то же время был и душепопечителем, ибо он не только молился за других, но и наставлял, вразумлял, обличал, духовно врачевал других. Правда, при бесчисленности притекавших к нему у него недоставало ни времени, ни средств для настоящего душепопечения, требующего внимательного и глубокого изучения души каждого грешника и иногда весьма продолжительного воздействия на эту грешную душу. Но зато пастырский ореол о. Иоанна и беспрекословное доверие к нему верующих делали то, что всякое его слово глубоко западало в душу, что иногда достаточно было одного его взгляда, одного слова, чтобы перевернулась и исцелилась мятежная душа.

Особенно могучее влияние оказывала исповедь о. Иоанна. Исповедь о. Иоанн производил двояким способом: поодиночке, как это было узаконено в России, и общую. Последняя разрешалась тогда высшею церковною властью только для о. Иоанна, не имевшего никакой физической возможности переисповедать поодиночке всех обращавшихся к нему. И трудно сказать, какая – частная или общая – исповедь оказывалась у него более действенной. Нам пришлось быть свидетелем общей исповеди.

Огромный Андреевский собор в Кронштадте переполнен многотысячной толпой. В ночном полумраке еле мерцают свечи. О. Иоанн читает молитвы перед исповедью нервно, проникновенно; каждое слово пронизывает душу. Потом говорит проповедь о нашей греховности, о нашей преступности: «Бог нам все дал, он о нас беспрестанно печется... А мы... Его дары употребляем во зло, грязним Его образ, надругаемся над Его любовью и долготерпением... Кайтесь, грешники!», – нервно взывает о. Иоанн. Слышатся всхлипывания, которые скоро переходят в настоящий вопль кающейся толпы, все усиливающийся по мере того, как о. Иоанн требует отчета в новых и новых грехах. Картина, переворачивающая душу, потрясающая, равной которой нам никогда больше не приходилось видеть!

К о. Иоанну съезжались со всей России люди разных званий и положений и от него возвращались утешенными, ободренными, с очищенными сердцами и просветленными душами. Свет и духовная теплота из Кронштадта от о. Иоанна распространялись по всей России и даже за пределы ее. Но в самом Кронштадте много оставалось мрака и тьмы. Русский человек в минуты религиозного подъема широко раскрывает благодеющую руку. Естественно, что Кронштадт, постоянно переполненный паломниками, стал местом обильных благотворений, постоянных и скорых. Почуяв легкую добычу, потащились туда тунеядцы, бродяги и всякие бездельники. И стал этот город – город о. Иоанна – как бы городом отбросов человеческого общества. Рядом с этим о. Иоанна тесным кольцом окружили иного рода хищники – эксплуататоры, начавшие торговать благодатию о. Иоанна, вымогая за скорейший доступ к нему иногда большие суммы. О. Иоанн, занятый молитвою, перегруженный трудом, часто обессиленный, не замечал всего этого. А власть имущие не остановили зла, не навели порядка. В этом примере еще раз ярко сказалась наша бессистемность и беспорядочность, служащие причиной многих зол.

Какими способами о. Иоанн развил в себе столь высокое пастырское настроение? Ответ на этот вопрос дает книга о. Иоанна «Моя жизнь во Христе», рисующая пройденный им путь пастырского самовоспитания. Из этой книги мы узнаем, что отличительной особенностью всей пастырской жизни о. Иоанна было постоянное бодрствование с постоянным самоуглублением. О. Иоанн всегда стоял на страже своей веры, своего звания, своей совести, всегда зорко следил за всяким движением своей души и мыслью своею постоянно переносился от этой земной юдоли к горнему миру, к небесному отечеству. Благодаря этому, еще пребывая среди нас, он уже стал в некотором роде небожителем.

О. Иоанн Кронштадтский представляет собою редкий тип пастыря, развивавшего в себе исключительную способность к чисто пастырскому духовному деланию. Он был истинно духовным пастырем, приготовлявшим человеческие души для небесной жизни.

Протоиерей Александр Васильевич Рождественский – пастырь иного типа. Будучи студентом С.-Петербургской духовной академии, он ревностно проповедовал среди рабочих С.-Петербургских фабрик и заводов. Там он подметил страшный недуг, своего рода бич, разорявший, губивший его слушателей, – это пьянство. Не станем вдаваться в отыскивание причин, способствовавших развитию среди рабочих пьянства. Несомненно, что тут влияли и тяжелые условия труда, и особая обстановка всей жизни рабочих, и своего рода традиции, окрепшие в рабочей среде, и мн. др. Но факт был налицо: пьянство среди рабочих процветало; часто, в субботу и воскресенье, бесшабашно, нелепо, неистово пропивались деньги, с огромной затратой сил заработанные в течение недели; за воскресеньем у спившихся нередко шли прогульные дни; изнашивались и гибли работники, кормильцы семей; страдали, мучились и иногда гибли семьи... На молодого, восприимчивого и одухотворенного студента эта картина произвела неизгладимое впечатление, и он решил посвятить всю свою жизнь борьбе со страшным злом.

В 1897 г. Рождественский кончает курс Академии и, как обративший на себя внимание своими энергией и проповедническими дарованиями, избирается «Обществом распространения религиозно-нравственного просвещения в духе Православной Церкви» в священники к только что отстроенной этим обществом церкви Воскресения Христова у Варшавского, в С.-Петербурге, вокзала¹⁹⁷. Вот тут, при этой церкви и начинает развертываться его поистине грандиозная деятельность. Скромный, идейно настроенный и богато одаренный, бескорыстный и отзывчивый, он своими прониковенными богослужениями и вдохновенными проповедями начинает привлекать к себе все большие и большие массы. Но он не ограничивается традиционными обязанностями пастыря, его занимает мысль о недуге, подтачивающем и здоровье, и благосостояние рабочих, – он организует Общество трезвости. Дело начинается с малого: несколько человек, тронутые вдохновенными словами о. Александра против пьянства, дают обещание в течение нескольких месяцев или года совсем не пить вина. Трудно им выполнять обещание – страсть мучит и гложет их, но о. Александр всячески поддерживает их: беседует, молится с ними. Слух о трезвенниках распространяется; приходят к о. Александру все новые и новые страдальцы. О. Александр встречает их с любовью и молитвою. Уже перед иконой дают они обет воздержания. Число воздержников начинает расти. Тогда о. Александр составляет устав Общества, получает утверждение этого устава. Ранее пропивавшие весь свой заработок, теперь записавшиеся в члены Общества трезвости делают ежемесячные членские взносы. Взносы эти незначительные, но число трезвенников растет с поражающей быстротой: в 1901 г. их уже насчитывается около 100 000 человек. Из копеечных взносов образуется огромная сумма. На эти деньги быстро вырастает великолепный дом, с огромной аудиторией для бесед, с библиотекой-читальней, издается специальный для трезвенников духовный журнал. Общество начинает жить полною жизнью: в храме ежедневно, утром и вечером, совершается богослужение с обязательными поучениями; несколько раз в неделю в аудитории Общества ведутся беседы с туманными картинами или без них; Общество имеет свой праздник; при Обществе трезвости организовалось еще благотворительное общество; церковь трезвенников сияет разукрашенная. Отцу Александру помогают многие отрезвевшие члены, к нему примкнули и ему сотрудничают некоторые посторонние священники. Но он – душа Общества, он – его вдохновитель и могучий двигатель, никогда не знающий отдыха.

К несчастью, в 1903 г. пресекается драгоценная жизнь. О. Александр заражается тифом; его обессиленный организм не выдерживает борьбы с недугом. И больной, едва достигший 30-летнего возраста, умирает. Пожил мало, сотворил великие дела.

В лице и ныне здравствующего протоиерея Митрофана Викторовича Блажевича мы имеем замечательный тип пастыря – печальника о нуждах сельских крестьян.

О. Митрофан – питомец Витебской духовоной семинарии. Курс, к которому он принадлежал, отличался большой даровитостью и идейностью. В свободные от занятий часы юноши, товарищи о. Митрофана, любили беседовать о разнообразных нуждах сельских прихожан, о широком поле, открывающемся для разносторонней деятельности сельского пастыря, о возможных способах и приемах пастырского действования. Эти беседы, иногда затягивавшиеся до поздней ночи, оказали большое влияние на убеждения, настроения и на весь склад последующей деятельности собеседников. Почти все собеседники по окончании семинарии пошли во священники. Не все они, конечно, остались до конца верны идеалу, который в юношеских мечтах рисовался им, но все же многие из них и в жизни оказались стойкими, добрыми, идейными и самоотверженными деятелями на ниве Христовой. Первое место среди них принадлежит о. Митрофану.

В 1891 г. М. Блажевич блестяще оканчивает курс семинарии. Для него открыто поступление в академию; семинарское начальство убеждает его, как чрезвычайно даровитого и трудолюбивого ученика, продолжать образование. Он поддается убеждению – едет в С.-Петербург к академическим экзаменам¹⁹⁸. Но мысль, что он обязан потрудиться для простого народа, что, поступая в академию, он как бы изменяет выношенной им идее, не дает ему покоя и он накануне экзамена, к удивлению товарищей и академического начальства, оставляет С.-Петербург и возвращается в родную епархию, где в течение двух лет служит сельским псаломщиком, а в 1893 г. получает место священника в селе Кисели, Себежского уезда, Витебской губ.

С. Кисели тогда было одним из самых заброшенных сел в епархии: в 170 километрах от железной дороги, в 60 километрах от ближайшего небольшого городка. До революции в России священники не избирались приходами, а назначались и переводились архиереями. Поэтому в бедных приходах священники часто менялись. Киселевский приход – маленький и бедный, был ссылочным местом для провинившихся священников, каждый из которых, попав сюда, мечтал не о том, чтобы что-либо сделать для прихода, а о том, чтобы как можно скорее уйти из него. И приход шел ко все большему и большему запустению и разорению.

Тяжелая картина представилась о. Митрофану, когда он прибыл в село Кисели. Убогий, разваливающийся, подпертый кольями храм; столь же убогое, состоящее из одной комнаты, здание церковной школы; развалившийся, с неогороженным, запустевшим садом священнический дом. Не менее печальную картину представляло религиозно-нравственное и экономическое состояние крестьян – прихожан. Невежество с пьянством и развратом разоряли их. Примитивно и небрежно обрабатываемые поля никогда не давали доброго урожая; мелкий, неумело оберегаемый скот не приносил настоящей прибыли... Но истинным бичом Киселевских крестьян были их приходские праздники: Успение Божией Матери и Архистратига Михаила, справлявшиеся бурно и бесшабашно. В эти праздники хозяевами и гостями проедалась и пропивалась большая часть годового дохода. Где пьянство, там и разврат, там и нищета. И только чудная природа села Кисели, расположенного на берегу красивого, окаймленного покрытыми сосновым лесом холмами озера, скрашивала убожество жизни прихода. И эта чудная природа – творение рук Божиих – как бы служила укором для беспечных, обленившихся и опустившихся насельников Киселевского прихода, забывших, что и они облечены образом и подобием Божиим и потому обязаны быть продолжателями Божьего творческого дела. И не было до о. Митрофана пастыря, который бы извлек Киселевских прихожан из этой бездны невежества, нищеты и всяких пороков¹⁹⁹.

Представившаяся прибывшему в с. Кисели о. Митрофану картина всестороннего развала не обескуражила, а еще более подогрела ревность молодого пастыря: чем труднее успех, тем сладостнее плоды его. О. Митрофан принялся за работу.

Дальше я буду описывать то, что я собственными глазами увидел в селе Кисели летом 1906 г., на четырнадцатый год изумительной работы о. Митрофана.

Когда я подъезжал к селу, первое, что поразило мой взор, – это величественный каменный пятиглавый храм, пред которым рядом стоявший, еще не разобранный, старый храм казался каким-то игрушечным, убогим и жалким. На другой день²⁰⁰ после моего приезда село Кисели справляло храмовый праздник св. Великомученика и целителя Пантелеймона, в честь которого был освящен новый храм в напоминание прихожанам о том, что вся жизнь прихода нуждалась в исцелении и обновлении. Увиденное мною в храме поразило меня. Сиял весь вызолоченный пятиярусный иконостас; иконостасу соответствовала вся утварь храма и облачения священнослужителей. На двух клиросах пели два хора – стройные и могучие, человек по сорока в каждом. И молящаяся толпа была нарядной и благолепной – не было и помину о прежней нищете и убожестве. Порядок в храме стоял образцовый.

И дальше мне пришлось удивляться на каждом шагу. Прежнее убогое здание школы было более чем в два раза расширено, и в нем помещалась женская профессиональная школа, где выписанная из г. Риги мастерица-латышка учила Киселевских девушек рукоделию: шитью, тканью, вязанью, вышиванью. Рядом с этой школой находилось небольшое здание – приходская читальня – кажется, первая в епархии, – с добрым запасом книг, брошюр, газет и журналов, отвечающих нуждам, запросам и интересам крестьянского быта. В летнее время она была открыта после обеда до позднего вечера только в воскресные и праздничные дни, ибо в будние дни крестьяне были заняты сельскими работами, а зимою и осенью желающим предоставлялась возможность пользоваться ею ежедневно в вечерние часы. А невдалеке от этой читальни красовалось огромное двухэтажное здание церковно-учительской школы, подготовлявшей учителей для начальных школ. Эта школа была центром, около которого группировалась вся разносторонняя культурная работа прихода. С одной стороны школы был разбит фруктовый сад, а на другой – был устроен образцовый огород, где на песчаной, казавшейся негодною почве благодаря образцовой обработке и хорошему удобрению выращивались всевозможные овощи: капуста, свекла, огурцы и проч. Тут же, около школы, помещался большой сарай со складами сельскохозяйственных усовершенствованных орудий²⁰¹ и образцовых семян для посева. Склады эти служили для всего прихода. Тут же невдалеке находился скотный двор с породистыми производителями – быками, жеребцом, несколькими боровами, баранами. А рядом со скотным двором, в особом помещении, разводились кролики, употребления которых до того времени не знали крестьяне. В саду о. Митрофана была устроена пасека.

Тощая крестьянская земля нуждалась в постоянном серьезном удобрении. Кроме навоза, Киселевские крестьяне до о. Митрофана не знали другого удобрения, а навоза при незначительном количестве скота для удобрения земли у них всегда недоставало. О. Митрофан познакомил крестьян с искусственным удобрением и научил их, как использовать в качестве удобрения имевшиеся в районе огромные залежи торфа.

Круг культурной работы в приходе разросся до чрезвычайных размеров. Потребовались сотрудники, помощники. И о. Митрофан в помощь себе создал приходский культурно-просветительный комитет, в который вошли: председатель – местный мелкий помещик г. Демешко, а членами – учителя школы и несколько крестьян. Каждый из членов нес свои обязанности: один заведовал образцовым огородом, другой – складом орудий и семян, третий – скотным двором, четвертый – читальней и т. д. Новые мероприятия обсуждались в целом комитете. О. Митрофан продолжал оставаться душою комитета и всего дела.

Крестьянские хозяйства страдали не только от низкокультурного ведения их, но и от неумелого сбыта сельскохозяйственных продуктов. Вся местная торговля велась евреями, которые, пользуясь неграмотностью и неразвитостью крестьян, были для них настоящими хищниками, на каждом шагу обманывавшими их. По мысли о. Митрофана, комитет завязал сношения с солидными торговыми хлебными и льняными фирмами в г. Риге²⁰² и затем организовал сбыт крестьянского льна и хлеба на несравненно более выгодных условиях. Когда, кажется в 1908 г., всю губернию постиг, вследствие засухи, сильный неурожай и евреи-торговцы, пользуясь несчастьем, искусственно подняли цены на хлеб, комитет, по мысли же о. Митрофана, выписал для прихода из урожайного района – кажется из г. Самары – несколько вагонов ржи и крестьяне получили хлеб по цене, вдвое низшей. Когда, в 1900-х, началось в России, по реформе П. А. Столыпина, расселение крестьян по хуторам, о. Митрофан сразу оценил значение этой реформы. И под его влиянием в Киселевском приходе быстро начали распространяться хуторские хозяйства. Комитет взял на себя и в этом деле руководящую роль, помогая крестьянам в расселении, в отводе и распланировании участков, в снабжении их сельскохозяйственными орудиями, семенами и пр.

Наряду с такой беспримерной для того времени культурной работой о. Митрофаном неустанно велась в Киселевском приходе и другого рода, чисто духовная работа. За всеми богослужениями с церковной кафедры раздавалось сильное, убежденное и жизненное слово о. Митрофана, велись внебогослужебные беседы, читались в школе лекции. Для борьбы с пьянством было устроено Общество трезвости; для борьбы с развратом – «Общество целомудрия в память о. Иоанна Кронштадтского». В 1912 г. мне говорил о. Митрофан: «Слава Богу, в моем приходе не осталось ни одного кабака и вот уже в течение десяти лет не было ни одного незаконного рождения».

В это время о. Митрофан в своем приходе напоминал древнего патриарха: к его слову прислушивались все прихожане, к нему они несли и свои радости, и свое горе, к нему они обращались за разрешением своих недоумений, недоразумений, споров и всяких неурядиц, а он был для них и духовным отцом, и житейским советником, и судьею, и учителем, – вел он своих прихожан и к свету духовному, и к просвету культурно-материальному.

Работая таким образом, о. Митрофан в то же время старался подготовлять подобных себе работников. Рассадником в этом отношении была его учительская школа, выпускавшая в последнее время по 30–40 человек в год. «Самые лучшие учителя в нашей губернии, – говорил мне в 1912 г. инспектор народных училищ Витебской губ., Д. Т. Никифоровский, – это ученики о. Митрофана. Их драгоценная особенность состоит в том, что все они около своих школ развивают сельскохозяйственную культуру, а все свои сбережения они употребляют на культурное улучшение своих крестьянских хозяйств, создавая, таким образом, образцовые по культуре сельскохозяйственные уголки в разных местах губернии».

Благодаря о. Митрофану переродился, расцвел Киселевский приход – стал он каким-то чудным оазисом на большом пространстве в общем бедной и малокультурной Витебской губернии. Стали быстро богатеть и духовно крепнуть Киселевские крестьяне.

Благосостояние прихода росло видимо для всех. Но интенсивная, беспокойная работа надрывала силы о. Митрофана. В 1910 г., несмотря на свои 40 лет, он выглядел седым стариком. Успехи нелегко давались ему, ибо, кроме труда, еще враг на каждом шагу ставил ему свои препоны, чинил беспрепятственные огорчения.

Чтобы иметь представление о трудах и препятствиях, сопровождавших достижения о. Митрофана, необходимо, к примеру, остановиться на некоторых случаях.

Первым огромным делом о. Митрофана была постройка нового храма. С большими трудами удалось ему выпросить у Св. Синода значительную сумму на постройку, еще с большими трудами составил он значительную сумму из частных пожертвований. Легче ему дался отпуск казенного леса для постройки. Но отпущенный лес находился в 40 километрах от села Кисели. Нелегко было его доставить. Обратился о. Митрофан к прихожанам. Лучшие сразу согласились; менее усердные стали отказываться: далеко, мол... невмоготу. Тогда о. Митрофан собирает согласившихся и сам во главе их едет за лесом. Там, в лесу, сам он рубит дерево, взваливает на свои сани и сам впереди всех привозит к месту постройки. Устыдились неусердные, и лес быстро был доставлен на место. Так же было и с другими материалами. О. Митрофан шел впереди всех и в черной работе.

Выстроив храм, начал о. Митрофан постройку школы. Казна отпустила средства и выдала план постройки. О. Митрофан собрал еще значительную сумму путем частных пожертвований. А чтобы постройка обошлась дешевле, не отдал ее с подряду, а повел ее хозяйственным способом. Получилась возможность расширить здание против плана. Так и сделал о. Митрофан: распространил здание и в длину, и в высоту, сделав, кроме того, пристройки к нему. Приехала приемная комиссия. Нашла, что здание выстроено прекрасно, но с нарушением плана. О. Митрофана хотели отдать под суд, и только постороннее заступничество спасло его.

В духовных собратьях, соседях-священниках деятельность о. Митрофана сочувствия не встретила. Одни, инертные и пассивные, сводившие всю пастырскую работу к совершению богослужений и требоисправлению, его не понимали, другие – просто ему завидовали; третьи – его святые порывы объясняли дурными побуждениями: выскочка, хочет выслужиться. А высшее начальство, вообще не любившее «беспокойных», не замечало его. Когда летом 1906 г., побывав у о. Митрофана и вслед за тем встретившись с Витебским епископом С., я стал рассказывать о виденном в с. Кисели, епископ спокойно заметил: «Да, мне говорили, что это – хороший священник». Я не выдержал: «Как так хороший! Это – удивительный священник, это своего рода чудотворец! И Вы, Владыка, не видели еще ни его, ни его дел! Грешно Вам!» Но и после этого о. Митрофан оставался у высшего начальства неотмеченным, необласканным, невыделенным и даже не поддержанным²⁰³.

В 1912 г. исполнилось девятнадцать лет изумительной деятельности о. Митрофана в селе Кисели. Здоровье его к этому времени пошатнулось. Еще более пошатнулось здоровье его жены. Подросли дети, потребовав огромных, непосильных для сельского священника расходов на ученье. Я предложил ему почетное и материально обеспеченное место священника в А. Гв. Гусарском полку в Царском Селе²⁰⁴. После долгих и тяжелых колебаний о. Митрофан принял мое предложение. И в полку он оказался таким же самоотверженным и идейным работником, каким он был в своем селе, и быстро снискал себе и глубокую любовь и уважение. Но душа его тут не была спокойна – не мог он забыть о своем селе, которому он отдал много своих сил и 19 лучших лет своей жизни. И моя душа не была спокойна: все время мне чувствовалось, что, дав ему блеск и лучшие средства, я отнял у него душевный покой, оторвав его от дела, составлявшего часть его души.

Как только началась революция, о. Митрофан оставил Царское Село и вернулся в родную деревню. С того времени я не имею о нем сведений.

Дом каждого христианина, а тем более дом священника, должен быть домашнею церковью (1Кор.16:19), чтобы свет из нее распространялся на все стороны окружающей жизни. Все члены такой церкви должны быть проводниками вечного света. В особенности это требуется от жены священника, обязанной быть помощницей для своего мужа. Правда, далеко не все священнические жены возвысились до понимания своей обязанности быть не только хозяйками в домах своих мужей, но и помощницами в их возвышенной и многосложной пастырской деятельности. И тем поучительней поэтому виденный мною пример, когда «матушка» была действительной идеиной помощницей своего мужа-пастыря. Это было перед революцией, в с. Старое Село, Витебского уезда, в 25 километрах от г. Витебска. Там доживал свои дни старик-священник о. Василий Покровский. Почти вся его священническая служба прошла в этом селе. Весьма благочестивый, бескорыстный, всегда добродушный и добрый, он, несомненно, оставил о себе добрую память, как о набожном пастыре и добром человеке, но не оставил слишком заметных следов своего многолетнего пастырствования, ибо при значительной вялости, неподвижности и даже инертности, он совершенно не отличался ни энергией, ни инициативой, ни чуткостью к нуждам и запросам своих прихожан. Пассивного благочестия у него было много, но творчества не было ему дано.

Полную противоположность ему составляла его жена. Наблюдательная и чуткая, энергичная и неутомимая, разумная и изобретательная, она-то и переродила Старосельский приход, избрав предметом для своего воздействия женскую половину прихода.

Жена о. Покровского родилась и выросла в селе. С детства она наблюдала неприглядную, тяжелую жизнь белорусского крестьянина²⁰⁵, причем от ее наблюдательного взгляда не ускользнуло, что тяжесть крестьянской жизни зависела не столько от внешних условий, сколько от темноты и невежества крестьянского населения, не умевшего разумно обставить свое существование и рационально использовать предлагаемые природой и добываемые трудом средства. Белорусский крестьянин, не имея понятия о гигиене, жил грязно, безвкусно и впроголодь, потому что почти не имел представления о возможных заготовках на зиму летних продуктов – овощей, ягод, грибов; одевался грубо и неряшливо и т. п. Все это оказывало большое влияние на его внешнее благополучие, кладя в то же время свой отпечаток и на его духовный облик. Вся продолжительная жизнь «матушки» Покровской в Старом Селе была неустанной борьбой с указанными недугами посредством влияния на женскую половину прихода. Орудием же такого влияния была устроенная ею и ею ведомая церковно-приходская женская школа.

Сначала матушка одна вела обучение и воспитание в школе, потом ее помощницей стала ее дочь, окончившая епархиальное женское духовное училище. В своей школе матушка широко поставила дело: девочки не только учились грамоте, им, кроме того, сообщались знания, необходимые для разумной матери и хозяйки дома. Девочки учились печь, варить, заготовлять продукты на зиму, шить, вязать, вышивать, ткать. Тут же они приучались к чистоте, опрятности, порядку, знакомились с гигиеной, с первой медицинской помощью и пр. и пр.

Окончившие школу не прерывали связи со своей мудрой воспитательницей, которая продолжала наблюдать за их жизнью, руководить ими своими советами, помогать им своими наставлениями. После 20–30 лет такой работы в приходе образовался огромный кадр обученных, хозяйственных женщин, которые уже оказывали влияние на своих соседок, не бывших в школе, и в конце концов преобразили жизнь во всем приходском районе. В мае 1906 г. мне случайно пришлось побывать в Старом Селе. Я раньше слыхал об удивительной работе Старосельской матушки, но увиденное мною превзошло все мои ожидания. Порядок, чистота и опрятность проглядывали во всем: и в одежде, и в обращении и даже во внешнем виде домов с окнами, украшенными цветами и занавесками, с разбитыми перед домиками цветниками и т. п. Из расспросов я убедился, что христиански культивированная матушкой крестьянка не только во всех отношениях улучшила ведение крестьянского хозяйства и материальный быт крестьянской семьи, но, одновременно с этим, она смягчила нравы, облагородила семью, положила яркий отпечаток на всю крестьянскую жизнь.

Более всего меня удивил Старосельский храм. Все облачения в нем, начиная с облачения для св. престола, кончая аналойными, священническими и дьяконскими одеждами, были изготовлены бывшими ученицами женской школы. Материей для них служило льняное полотно, вытканное в школе, белое или выкрашенное, с отделкой – вышивка учениц же. И какие облачения получились!²⁰⁶ Всегда чистые, изящно, со вкусом расшитые, они производили неотразимое впечатление и своей простотой, и своей красотой²⁰⁷.

Да, эта матушка также выполняла пастырское дело.

Я привел четыре наиболее ярких примера из лично мною наблюдавшихся. Это число можно было бы удесятерить, если бы я стал рассказывать о слышанном от других. В разных уголках необъятной России никогда не переводились удивительные, вдохновенные и проникновенные пастыри. Слава об одних из них, как об о. Егоре – в Орловской губ., об о. Ионе – в Одессе заходила далеко за пределы не только их приходов, но и их епархий. Другие трудились, оставаясь незаметными, часто бывая гонимыми. Если человеческая история не вспомнит их имена, не назовет их друзьями человечества, то Господь, на последнем Своем суде, скажет каждому из них: «Добре, рабе благий и верный, о мале был еси верен, над многими тя поставлю: вниди в радость Господа Твоего» (Мф.25:21)!