XXI. Война и церковь. Служение священника на поле брани

Вопрос о войне, об отношении к ней служителей Церкви принадлежит к числу наиболее трудных и спорных вопросов нашего богословия. Но так как пастырю постоянно приходится сталкиваться с этим вопросом, то мы решаемся дать посильный ответ на него.

Изображая явления, которые будут предшествовать второму пришествию Сына Божия на землю, Иисус Христос, между прочим, сказал Своим ученикам: «Также услышите о войнах и военных слухах. Смотрите не ужасайтесь; ибо надлежит всему тому быть» (Мф.24:6). Значит, по слову Господа, войны будут продолжаться до скончания века и никакие усилия пацифистов, никакие достижения культуры и религии не смогут прекратить их. Не значит ли это, что в основе войн лежат постоянные, в этом земном нашем существовании неотвратимые причины? И не надо ли эти причины искать не в каких-либо внешних, случайных явлениях, а в самой природе человека, в его нравственном состоянии?

Все человечество по его нравственному состоянию можно разделить на три главные категории. К первой категории отнесем тех людей, о которых Апостол сказал, что «праведнику закон не лежит» (1Тим.1:9), то есть для праведника закон не нужен. Их воля настолько окрепла в добре, что для нее, чтобы делать добро, не нужны никакие побуждения или давления. Праведники непреклонны в добре, их воля как бы совпадает с волей Божией. Но таких людей единицы. И живут они чаще в скитах и пустынях, чем в миру. Ко второй категории отнесем людей, которые, хотя и не доросли духовно до состояния упомянутых праведников, но веруют в Бога и живо сознают чувство нравственного долга. Для удержания их в границах должного достаточно голоса их совести и тех духовно-нравственных мер, которые применяет Церковь в деле руководства верующих. К третьей категории надо отнести всех прочих людей. Общая особенность принадлежащих к этой категории состоит в том, что всякие меры и воздействия нравственного порядка для одних из них недостаточны, а для других и совсем недейственны. Чтобы удерживать их в границах добра и не допускать до зла, нужны еще меры принудительного, устрашающего характера, необходимы и кары, не исключая, в иных случаях, и физического воздействия. Таких людей в мире – огромное большинство. Для этой-то категории людей необходима и как необходимая существует, по Божьему изволению, государственная власть с целой системой принудительно-карательных средств, обозначаемых ап. Павлом одним словом – «меч» (Рим.13:4). К числу этих средств относятся: суд, денежные штрафы, принудительные работы, темницы, лишение гражданских прав и, как самые крайние меры, смертная казнь и война.

Война, конечно, отличается от всех прочих, применяемых властью, принудительных средств. Но, собственно говоря, разница между войною и прочими указанными средствами лишь по степени, а не по существу, не столько качественная, сколько количественная. Теми обыкновенно пользуются для обуздания отдельных лиц, а войною – для обуздания масс. Там властью применяются менее сильные и резкие меры, соответственно меньшему противодействию, оказываемому отдельными лицами государственности, порядку и закону, а тут мера – более сильная, потому что противодействие массы сильнее, чем отдельных лиц. Когда масса восстает с оружием в руках, для обуздания ее, по необходимости, прибегают к вооруженной силе.

Война, конечно, – зло, но и всякое насилие, всякое принуждение – тоже зло. Но это зло применяется в области же зла, применяется как последнее и крайнее средство для устранения зла еще большего, еще страшнейшего. Помнящая о своем назначении, о своей ответственности перед Богом, государственная власть обыкновенно и начинает войну лишь после того, как использованы все средства к устранению надвигающихся бед, когда грядущее зло представляется в ужасающих размерах, когда не видится другого выхода, как смертью одних, сравнительно немногих, спасти других – многих. В жизни народов нередко бывают моменты, когда у власти для спасения народа не остается другого средства, кроме применения вооруженной силы. Когда один вооруженный народ набрасывается на другой народ, или вооруженная, с разбойничьими, грабительскими или бунтарскими замыслами масса подымается против власти, угрожая вере, целости и независимости государства, благополучию и жизни граждан, может ли тогда власть не извлечь для защиты меч? И если бы власть в таком случае не извлекала меча, который она, по выражению Апостола, обязана «не без ума носить» (Рим.13:4), не значило ли бы это, что она не исполнила до конца перед народом своего долга, наложенного на нее Богом. Конечно, история знает немало случаев, когда власти пользовались вооруженной силою для целей эгоистических, корыстных, захватных. Но ведь так же незаконно власть может пользоваться и каждым из других, находящихся в ее распоряжении, средств: судом – не для выяснения правды, а для сведения счетов со своими противниками, темницами – не для наказания и исправления виновных и преступных, а для истязания невинных, но неугодных и т. п. Где люди, там и грех, там и ошибки, и злоупотребления. Если порядок, закон не выполняются или искажаются, то дурные исполнители подлежат осуждению, а не порядки и законы – отмене.

Однако, говорят, Церковь не может относиться к войне, кем бы и по какому бы поводу ни велась она, иначе как с отрицанием и осуждением. Война – указывают при этом – соединяется с жестокостью, озлоблением, кровопролитием и разными ужасами, а христианство – религия мира, любви, милосердия, прощения, незлобия и т. п. Война, таким образом, противна самому существу христианства.

Но, во-первых, христианство есть религия не только любви, но и правды, синтез любви и правды: христианство возвещает не только прощение, но и праведное возмездие; а во-вторых, законы Христовы даны для христианского религиозного общества верующих во имя Его – для царства Божия, а не для государства – для царства мира сего. Иисус Христос оттенял это: «Царство Мое не от мира сего, – говорил Он Пилату, – если бы от мира сего было царство Мое, то служители Мои подвизались бы за Меня, чтобы Я не был предан Иудеям» (Ин.18:36). Другими словами: если бы Я был царем земного царства, то имел бы Свое войско, которое и защитило бы Меня, – цари и государства могут защищаться мечом, – но в царстве Божием не может быть ни войска, ни вооруженной защиты (Мф.26:51–52). Ясно, что в данном месте под «царством Божиим» Иисус Христос разумел религиозное общество верующих, а под «царством мира сего» – государство, безразлично, будет ли оно языческим или христианским.

Христос Спаситель, таким образом, различал царство Божие и царство мира сего. И мы не имеем права смешивать их, ибо каждое из этих государств имеет свою особую идеологию, свои законы и свои порядки. В царстве Божием центр – личность, в царстве мира сего – коллектив, то есть общество, народ; в царстве Божием главное – будущая вечная жизнь, в царстве мира сего – настоящее, земное бытие; в первом суд принадлежит, во-первых, Богу, с конечным возмездием в загробной жизни (Откр.22:12), и, во-вторых, Церкви¹⁸¹, а во втором – в царстве мира сего видимый суд и расправу производит от Бога установленная и от Бога уполномоченная власть, пользующаяся для обуздания зла мечом как орудием гнева Божия¹⁸². Несмотря на такие противоположения, нельзя, однако, сказать, чтобы эти два царства находились в состоянии непримиримой противоположности. Они дополняют друг друга и могут рядом уживаться, как это в особенности ярко выявилось в Ветхом Завете: Моисей давал законы для ветхозаветного царства Божия, но он же одновременно был и национальным вождем – правителем Иудейского народа. Как религиозный законодатель, он дает заповедь: «Не убий» (Исх.20:13); как вождь своего народа, он ведет беспрерывные войны и даже Господа называет «мужем брани» (Исх.15:3). Так и доныне продолжают существовать рядом Церковь и государство: Церковь – как перерождающая души, высшая, духовная организация, государство – как мирская, сдерживающая зло силой, низшая организация, причем каждая из этих организаций сообразными с ее природой средствами служит общему делу, и обе эти организации различными путями подходят к одной и той же цели: умножению добра и ограничению зла. Ни слить эти организации, ни упразднить которую-либо из них нельзя. Римско-католическая Церковь делала не одну попытку стать во главе государства, как бы заменить его. Такие попытки приводили только к омирщению и принижению Церкви. Граф А. Н. Толстой и его единомышленники пытались отвергнуть и упразднить государство как насильственную и вредную организацию – их отрицания лишь плодили анархию, подготовляли разрушительнейшую, переживаемую нами революцию. Верная духу и заветам Небесного Учителя истинная Церковь всегда была свободна от обеих крайностей. Она не пыталась стать на место государства, так как многие функции государственной жизни и власти, неустранимые при данном состоянии человечества, несовместимы с ее природой, но и не отрицала государства, ибо последнее все же является организацией, сдерживающей зло и помогающей добру. Истинная Церковь избирала третий путь: христианизируя, приобщая к своему телу, просветляя и преображая членов государства, Церковь через них не переставала христианизировать и самое государство со всеми его законами и формами жизни, со всеми его функциями и всем его управлением и строем.

Таким образом, христианин является гражданином двух царств – Божьего и кесарева, обязанным в отношении того и другого. Отсюда Христово: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие – Богу» (Мф.22:21); отсюда же апостольское: «Каждый оставайся в том звании, в котором призван» (1Кор.7:20). Тут, конечно, для гражданина обоих царств возможны мучительные коллизии, но коллизии, вообще, – наш удел, пока мы живем на земле. В разрешении коллизий должны выручать христианина его собственная совесть и голос Церкви.

Итак, что же: христианин может служить в войске, а следовательно, и участвовать в войне? Не только может, но и, в известных случаях, должен. Если в Евангелии нет бьющих в глаза очевидностью, прямых узаконений Христа Спасителя и Его Апостолов по этому вопросу, то косвенных имеется сколько угодно. Мы уже привели два места: Христос велит воздать кесарево кесарю, а ведь кесарь может потребовать для защиты государства служения в армии; Апостол заповедует христианину оставаться в звании, в каком его застало призвание в Церковь Божию, – исключения для воинского звания он не делает. А ведь нередко были случаи, когда воины обращались ко Христу. Первый пример этому – офицер Италийского полка Корнилий (Деян.10:1–48). Приведем ряд других мест.

Иоанн Креститель отвечает вопрошающим его воинам: «А нам что делать?». «Никого не обижайте, не клевещите и довольствуйтесь своим жалованием» (Лк.3:14). Не советует бросать свое звание как богопротивное, а увещевает не злоупотреблять своею силою, не прибегать к подлым средствам, довольствоваться своим малым жалованьем. От воинов и при Иоанне Крестителе, и в наши дни требовалась готовность во всякое время положить жизнь свою и в то же время давалось им ограниченное содержание.

Христос Спаситель не порицает Капернаумского сотника, римского офицера за его воинское звание, но ставит Иудеям в пример его веру: «Истинно говорю вам: и в Израиле Я не нашел такой веры» (Мф.8:10). Ясно, что Спаситель не считал предосудительным, несовместимым с верою его воинское служение.

Первым язычником, вступившим в лоно Христовой Церкви, был упомянутый нами римский сотник Корнилий. И об этом офицере ап. Петр свидетельствовал: «Истинно познаю, что Бог нелицеприятен, но во всяком народе боящийся его и поступающий по правде приятен Ему» (Деян.10:34–35). Значит, Корнилию военная служба не мешала ни бояться Бога, ни поступать по правде и быть угодным Богу. А ап. Павел прославляет воинов, которые, будучи укрепляемы верою, «прогоняли полки чужих» (Евр.11:33–34). Наконец, 13-я глава послания ап. Павла к римлянам представляет собою апостольско-богословское обоснование власти и ее права применять меч для обуздания злых¹⁸³.

Христианская Церковь свой взгляд на воинское звание выразила в причислении многих воинов к лику святых, поставив некоторым из них, как св. Великомученику Георгию Победоносцу, в особую заслугу их военную доблесть, с которой они защищали невинных, несчастных, гонимых. Правда, в Церкви было прозвучал мощный голос св. Василия Великого, взглянувшего на убийство на войне как на вольное убийство¹⁸⁴ и признавшего даже тех, которые поражали разбойников, подлежащими отлучению от Св. Тайн¹⁸⁵. Но у самого св. Василия как будто обнаружилась неуверенность в правильности такого взгляда, когда он в ином правиле¹⁸⁶ писал: «Убиение на брани отцы наши не вменяли за убийство, извиняя, как мнится мне, поборников целомудрия и благочестия. Но, может быть, добро было бы советовать, чтобы они, как имеющие нечистые руки, три года удержались от приобщения токмо Святых Тайн». Упоминая об «отцах», св. Василий Великий, очевидно, разумел тут Св. Афанасия Великого, писавшего в послании к Аммуну-монаху: «Непозволительно убивать, но убивать врагов на брани и законно, и похвалы достойно»¹⁸⁷. «Однако, – замечают Зонара и Вальсамон, – совет св. Василия как будто нигде не исполнялся, а руководством служили упомянутые слова Афанасия Великого, приведенные и Василием». Вальсамон при этом приводит примеры некоторых духовных лиц, которые участвовали в сражениях и, следовательно, убивали людей, и за это все же не только не были лишены права священнодействовать, но и удостоены были наград¹⁸⁸.

Если же Церковь запрещала клирикам и монахам принимать на себя воинские обязанности или, оставляя свое звание, поступать на военную службу, то она также запрещала духовным лицам принимать на себя и другие мирские должности и попечения. В данном случае делалось это не из пренебрежения к воинскому званию, а из высокого внимания к званию духовному, которое должно быть всецело посвящено Богу. Кроме того, Церковь считала недопустимым, чтобы пастырь и совершал бескровную службу и проливал кровь¹⁸⁹. Но и тут, при чрезвычайных обстоятельствах, Церковь иногда допускала исключения. Кроме приведенного свидетельства Вальсамона, сошлемся на факты из истории Русской Церкви. Величайший праведник земли русской преп. Сергий Радонежский не только благословляет Вел. князя Дмитрия Иоанновича на войну с угнетателями русской земли – татарами, но и дает ему в сподвижники двух иноков – Пересвета и Ослябю, которые потом и сложили свои головы в бою с татарами. Основанная преп. Сергием Троице-Сергиева Лавра, будучи осаждена польскими войсками под начальством гетмана Сапеги и Лисовского, в течение шестнадцати месяцев (с сентября 1608 г.) выдерживает осаду, отражая атаки 30-тысячного войска. И Церковь не осудила ни Пересвета с Ослябей в XIV в., ни ратоборцев – троице-сергиевских монахов в XVII в. Поведение Церкви в данных случаях нельзя расценивать ни догматически, ни канонически – его надо объяснять психологически. Христос был «кроток и смирен сердцем» (Мф.11:29). Его учение исполнено любви и прощения, и, однако, любовь и ревность к дому Божию, загаженному и оскверненному, побудила Его бичом изгонять торжников из храма, что доселе смущает многих сентименталистов и пацифистов. Чувство справедливого негодования у Христа Спасителя тут как бы вышло из рамок возвещенной Им доктрины. Так и в Церкви: у ее иерархии, клира и верующих бывают моменты, когда голос любви к народу, страдающему, изнемогающему, стоящему на краю гибели, берет перевес над голосом отвлеченной морали. Закон тогда нарушается, но любовь и правда торжествуют. Может кому-либо показаться ужасным, что монахи Пересвет и Ослябя, сменив рясу и клобук на броню и меч, бросились в бой, чтобы защищать родную землю, но было бы еще более ужасным, если бы Церковь в самые трагические моменты жизни народа оказалась равнодушной к его переживаниям, мучениям, страданиям и не поддержала его в борьбе за правду. Такая Церковь оказалась бы чужою для народного сердца. Вспомним золотые слова св. Григория Двоеслова, что если пастыри бывают невнимательны к вещественным нуждам верующих, то и последние тогда относятся невнимательно к пастырям и их поучениям¹⁹⁰.

Итак, может ли Церковь благословить власть на войну? Может, если эта война вызвана неправдой противном стороны и необходима для спасения народа. Власти, начинающей такую войну, Церковь может сказать то же, что сказал преп. Сергий Великий кн. Дмитрию Иоанновичу, когда тот просил у него благословения на борьбу с татарским ханом Мамаем: «Иди, иди смело, князь, надейся на помощь Божию». Таковы, например, были войны: русских с татарами в XIII–XV вв., с поляками в XVII в... за освобождение Болгарии в 1877–1878 гг. и др. Зато Церковь также не только может, но и должна возвышать свой голос против войн захватных, хищнических и тому подобных, хотя бы тут ей пришлось и претерпеть за правду. Однако даже и в этом, последнем случае она не может совершенно отстраниться от армии и войны. Время применявшихся католической Церковью интердиктов как будто миновало. Теперь интердикты могут служить, скорее, во вред, чем на пользу Церкви. А между тем, едва ли где-либо еще так обостряются духовные интересы и разрастаются духовные нужды, как во время войны и, особенно, на театре военных действий. Смертная опасность, представляющаяся там на каждом шагу, постоянные неожиданные потери близких, товарищей, неизвестность будущего и многое другое – как бы приближают воина к загробному миру, будят в нем сознание собственного ничтожества, беспомощности и всецелой зависимости от воли Божией, – вообще, мистически настраивают его. На войне души человеческие сами открываются для сеяния в них семян веры. С другой же стороны, много соблазнов подстерегает душу воина на поле брани. Легко ему там озлобиться, ожесточиться, даже озвереть, предаться хищениям и грабежу, разврату, пьянству, наркотике, усвоить девиз: «Да ямы и пием, утре бо умрем» (1Кор.15:32), и тому подобное. Для всего этого военная обстановка создает много благоприятных условий. Если такие соблазны не ослабить, не парализовать, они погубят много душ и даже станут угрозой для дальнейшего будущего всего народа; нельзя забывать, что во время войны войско вбирает всю сильную, молодую, составляющую опору для будущего народа часть мужского населения. Если добрый пастырь оставляет девяносто девять овец и идет разыскивать одну затерявшуюся (Лк.15:4), то может ли Церковь оставить на театре военных действий огромную, наиболее сильную и ценную часть народа без своего воздействия и помощи.

К чему же должна свестись работа Церкви и ее пастырей во время воины?

Война, в известном отношении, есть суд Божий; по производимым ею разрушениям, по причиняемым ею страданиям, она – несчастие для народа. Отсюда, во время войны вся Церковь должна усиленно молиться об уменьшении зла, об ускорении мира и о милости Божией, чтобы Господь «не по беззакониям нашим сотворил нам и не по грехам нашим воздал нам» (Пс.102:10).

Пастыри Церкви обязаны сопутствовать армии. Они необходимы на театре военных действий: а) для совершения богослужений, б) для христианского погребения умерших; в) для охранения воинов от уныния, отчаяния, ожесточения и множества других пороков, легко развивающихся под влиянием разных условий военного времени; г) наконец, для поддержания в воинах чувства долга, являющегося главным и нужнейшим качеством человека-гражданина и христианина.

Пожалуй, большинство думают, что высшая доблесть священника на войне проявляется тогда, когда он с крестом в руке, под градом пуль и снарядов идет впереди наступающего войска.

Другие, напротив, в этом подвиге видят профанацию пастырского служения – служения мира и любви. Последние судят о данном подвиге под давлением представления об убийствах, совершаемых на войне, – не могут допустить, чтобы пастырь влек своих пасомых к убийствам. На чем же остановиться? Мы уже говорили, что во время войн и у пастырей может быть такой порыв чувства любви к своему страдающему народу, что это чувство готово переступить норму закона. В такие минуты восторженный пастырь может рассуждать так, как когда-то рассуждал Моисей: «Господи, если нужно (если мой порыв преступен перед Тобою), вычеркни меня из книги жизни, но спаси народ мой»¹⁹¹, или как апостол Павел, который свидетельствовал: «Я желал бы быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти» (Рим.9:3). Это – высшая степень доступного человеку самоотвержения. Настроенный таким образом пастырь идет не убивать, а умереть; не эгоизм и злоба, а забвение о себе и любовь к своему народу толкают его на такой подвиг. А дальше судить его будет Бог...

Признавая, таким образом, естественность и даже неизбежность подобных пастырских подвигов, мы, однако, считаем, что нельзя вводить их в норму и таким образом пастырей к ним обязывать. Всякая обязательность в данном случае превращала бы пастырское служение в воинское служение и в известной степени профанировала бы его.

Для пастыря на войне открывается возможность другого подвига, ни с чьей стороны не могущего встретить возражения, – это подвиг самарянина, вырывающего израненного из рук смерти, перевязывающего раны, возливающего и на душевные раны елей и вино (Лк.10:25–37).

В качестве практических советов священнику на войне дадим следующие.

1. Отправляющийся на театр военных действий священник должен запастись св. антиминсом и всеми потребными для совершения богослужения принадлежностями.

2. Находясь на поле брани, он должен стараться возможно чаще совершать богослужение¹⁹², если есть храм – в храме, если нет его, то на всяком месте: в доме, палатке, на площади, в поле и т. п. Недостаток в подобающей богослужебной обстановке пастырь должен восполнить собственным вдохновением при совершении богослужения и своими заботами о церковном хоре.

3. Чтобы не оставить кого-либо из умирающих без напутствия, священнику необходимо всегда иметь достаточный запас Св. Даров¹⁹³.

4. Обязанность священника в отношении умерших заключается: а) в возможно торжественном погребении их; б) в приведении в порядок их могил и дальнейшем попечении о кладбищах; в) сообщении родственникам всего касающегося смерти, погребения, последней воли и последних минут жизни почившего¹⁹⁴; г) в тщательном ведении метрических книг об умерших и д) в попечении о семьях умерших, что в России в Русско-Японскую и Великую войны с значительным успехом осуществлялось через организованные священниками на войне при воинских частях «Общества попечения о семьях воинов, убитых и умерших на войне».

5. Пастырское попечение о здравствующих воинах, кроме совершения для них богослужений, должно еще выражаться во внимательном отношении к их духовным запросам и переживаниям, в проповедях с церковной кафедры, в задушевных беседах с ними, в снабжении их соответствующими книгами и брошюрами. Последней цели с успехом служили в последние войны походные церковные библиотечки, с большим трудом введенные мною при полках и, особенно, при госпиталях¹⁹⁵.

6. Особенное внимание пастырь должен оказывать местам страданий и скорби: перевязочным пунктам, лазаретам, госпиталям. Там ему откроется огромное поле работы, как только с пастырски настроенным сердцем он заглянет туда. И молитва, и слово утешения, и задушевная беседа, и всякая помощь, оказанная пастырем больному¹⁹⁶, тут упадут на добрую почву и принесут плод сторицею. Ревностнейшие военные священники в России, кроме того, считали своею обязанностью наблюдение за уборкой с поля сражения раненых и убитых и сами из-под огня выносили их, подвергая себя смертной опасности, нередко жертвуя жизнью.

Пастырское попечение должно распространиться не только на боевые, но и на запасные, и на все остальные части. Время войны – еще повторим – благоприятнейшая пора для сеяния Слова Божия. С другой стороны, всякая помощь, оказанная в трудную, критическую минуту, глубже западает в сердце, труднее забывается. К этой поре наиболее приложимо изречение: «Сеяй скудостию, скудостию и пожнет; а сеяй о благословении, о благословении и пожнет» (2Кор.9:6).