XXIII. Таинство покаяния как могущественное средство в деле пастырского душепопечения и духовного возрастания верующих

Установление таинства покаяния. Исповедный вопрос в исторической перспективе. Покаянная практика в православных церквах. Говение, исповедь и причастие Св. Тайн в Русской Церкви. Значение таинства покаяния. Условия спасительности и действенности таинства покаяния. Необходимость введения обязательной перед причастием Св. Тайн исповеди. Исповедь общая. Применение ее в Русской Церкви. Пригодность ее для других церквей, в особенности в качестве переходной ступени к частной исповеди. Право церковной власти дать, по нужде, широкое распространение общей исповеди. Необходимость определенного чина для такой исповеди.

Таинство покаяния установлено Самим Господом Иисусом Христом. Это ясно видно из повествования св. Иоанна о первом явлении Спасителя, по воскресении, Своим ученикам: «Пришел Иисус, – пишет св. Иоанн, – дунул и говорит им: примите Духа Святаго: кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся» (Ин.20:19; Ин.20:22–23)²⁰⁸. Из этих самых слов видно, что таинство покаяния с самого же начала должно было стать и внешним видимым священнодействием: чтобы прощать или не прощать грехи, Апостолы должны были знать как самые грехи, так и внутреннее расположение грешников, – и то, и другое возможно при исповедании кающимися своих грехов; с другой стороны, и прощение, и запрещение апостольское также должно было быть внешне выражено в той или иной форме. Но из каких именно внешних действий состояло это священнодействие, с какою дисциплиной оно соединялось, – эти вопросы пока не разрешенные, неясные и спорные. Можно, например, говорить о существовании покаянной дисциплины в III веке. А была ли она раньше, – на этот вопрос ответить с положительностью нельзя. Гарнак, например, считает, что покаянная дисципина развилась среди первохристиан из иудеев, а от них перешла в церкви язычников. Другие же думают по-иному²⁰⁹. То же и относительно тайной исповеди. «Католические ученые признают, что с древнейшего времени наряду с публичной исповедью, совершаемой перед церковным собранием, существовала исповедь полуоткрытая – перед епископом и пресвитериумом, и тайная – перед одним или несколькими священниками. Протестантские же ученые доказывают, что в течение первых трех веков тайной исповеди не было и что во все продолжение периода вселенских соборов она не была прочно установленным и всеобязательным церковным институтом. Наши исследователи склоняются то на ту, то на другую сторону. Есть ученые, которые утверждают, что тайная исповедь существовала в Церкви в век апостольский»²¹⁰, но есть и не согласные с этим. Так, проф. Н. С. Суворов в своей докторской диссертации «Объем дисциплинарного суда и юрисдикции в период вселенских соборов» (Ярославль, 1884, с. 113–114) доказывает, что в указанный период тайная исповедь не была вполне сложившимся институтом, а проф. Н. А. Заозерский в своем разборе книги проф. Суворова «Покаяние и суд в древней Церкви» (Правосл. обозр., 1883 г., февраль и март) утверждает, что в период вселенских соборов тайная исповедь была институтом организованным и ее органом являлся пресвитер²¹¹.

Между древними историками также нет полного согласия. Сократ рассказывает: «После того как новациане отделились от Церкви (250–253 гг.) и не хотели иметь общения с падшими во время Декиева гонения (249–251 гг.), епископы присоединили к церковному чину пресвитера духовника (точнее, пресвитера для покаяния, покаянного пресвитера – ὁ ἐπὶ τῆς μετανοίας πρεσβὺτερος), чтобы падшие, после крещения, исповедовали грехи свои перед нарочно для сего поставленным священником. А Созомен происхождение покаянного пресвитера относит к самому началу Церкви²¹². Должность покаянного пресвитера была упразднена в Константинопольской церкви Константинопольским архиепископом Нектарием (381–387 гг.). Новейшие же ученые, как Батиффоль, Шмитц и др., думают, что она продолжала существовать в Риме в IV и V вв. Возможно, что она продолжала существовать некоторое время и в других церквах Востока. Институт же духовника сложился не ранее XII в.

Существует ли между покаянным пресвитером и этим духовником генетическая связь? И в этом вопросе нет единомыслия. Некоторые ученые отвечают на этот вопрос положительно, другие же, как цитируемый нами г. С. Смирнов, решительно отвергают такую связь²¹³.

Решение этих вопросов входит в задачу канонистов и литургистов, мы же в настоящей главе хотим показать, каким могущественным средством может быть у пастыря таинство покаяния в деле воспитания им душ верующих и как лучше пастырю при современных условиях поставить исполнение пасомыми своего покаянного долга. Для этого нам нет нужды в далеком историческом прошлом искать каких-либо примеров или указаний, ибо выработавшаяся и установившаяся покаянная практика некоторых православных церквей дает исчерпывающий материал для верного разрешения нашего вопроса.

Считаем здесь нужным отметить, что покаянная практика в разных православных церквах далеко не отличается однообразием.

В Русской Православной Церкви, например, все верующие, от семилетних отроков до престарелых старцев, допускаются к Св. Причастию только после исповеди. Предварительно не исповедовавшиеся не могут быть допущены к Чаше. При этом, по русским церковным законам, «священнослужители обязаны говеть и исповедоваться у назначенного им общего духовника (Уст. Дух. Конс., ст. 68), по крайней мере, четыре раза в год (Учит. Изв.) и, конечно, удобнее всего во св. четыредесятницу, в посты – петровский, успенский и рождественский». Миряне же обязываются «хотя один раз в году исповедоваться перед священником и причащаться Св. Тайн» (Уст. Дух. Кон., ст. 15)²¹⁴.

В Русской Православной Церкви, таким образом, таинство покаяния составляет condition sine qua non причащения Св. Тайн. Эти два таинства связываются друг с другом как предшествующее и последующее: таинство покаяния всем своим процессом – от говения²¹⁵ до исповеди с разрешительной молитвой – подготовляет душу верующего к соединению со Христом, после чего в таинстве причащения очищенная покаянным подвигом, омытая слезами раскаяния и разрешенная от исповеданных грехов душа верующего через принятие святейшего Тела и Крови соединяется с источником нашего спасения – Господом Иисусом Христом.

В покаянном подвиге русского православного человека самая исповедь составляет последyюю, заключительную часть. Предшествует же ей более или менее продолжительное говение. Готовящийся к исповеди обыкновенно в течение недели, в особых случаях – в течение нескольких дней²¹⁶ усиленно постится, ежедневно и аккуратно посещает утренние и вечерние богослужения, усиленно занимается чтением Слова Божия и душеспасительных книг, внимательно сосредотачивается в своих мыслях и чувствах, примиряется с ближними, совершает благотворения и т. п. Такой покаянный подвиг вводит кающегося грешника в сферу высшей духовной жизни, помогает ему осознать себя, оценить свои силы и представляющиеся ему возможности, восчувствовать свои недостатки, возненавидеть свои грехи.

Чаще всего говение с исповедью приурочиваются к великому посту и, преимущественно, к первой, крестопоклонной и страстной неделям этого поста, когда все располагает верующего к углублению в себя и раскаянию перед Богом: и священные воспоминания, соединяемые с великим постом, и весь характер, строй великопостного богослужения с протяжно-заунывным колокольным звоном, с постоянным полумраком в храме²¹⁷, с трогательными, захватывающими душу великопостными напевами, с проникновенными, высокосодержательными чтениями и молитвами. Самое весеннее время²¹⁸, когда во всей природе после зимнего сна пробуждается новая жизнь, наиболее удобно, чтобы вспомнить грешнику, что и ему время от сна восстати.

Исповедь совершается чаще накануне причастия Св. Тайн, реже – в самый день причастия. Причащаются же в великом посту большинство – в субботние дни, сравнительно немногие – в дни воскресные²¹⁹. В пятницу, после литургии, для исповедников священник прочитает молитвы перед исповедью, заканчивая их вдохновенным призывом к глубокому, искреннему раскаянию перед Богом. Исповедь начинается после обеда, если много исповедников, или после вечернего богослужения, если их мало. Исповедуются обыкновенно по одному, согласно указанию Требника: «Приводит духовный отец²²⁰ хотящаго исповедатися единаго, а не два»²²¹. Исповедавшимся после исповеди до причастия Св. Тайн полагается воздерживаться от всякой пищи, как и от всяких праздных разговоров и увеселений. Вместо этого им надлежит выполнить правило перед причащением. Не имеющие возможности прочитать указываемые правилом молитвы у себя дома выслушивают их в храме или накануне, или в день причастия²²².

Как время говения – время скорби, сокрушения и раскаяния во грехах, так день причащения Св. Тайн – день духовного торжества, день радости для сподобляющегося принятия Св. Тайн. Причастники приходят в храм, как в самый великий праздник: в лучших нарядных одеждах, военные в прежнее время являлись к причастию непременно в парадной форме.

Причащаются в русских церквах после возгласа: «Со страхом Божиим и верою приступите» и ответного пения хором: «Благославен грядый»²²³. Священнослужитель благоговейно читает молитву перед причащением: «Верую, Господи, и исповедую...», иногда предваряя ее кратким поучением. По окончании молитвы все причастники делают земной поклон и затем чинно, со скрещенными на груди руками²²⁴ подходят к чаше, отойдя от которой запивают Причастие теплотой (вином, смешанным с водою) и вкушают антидор. Певчие во время причащения верующих беспрерывно поют стих: «Тело Христово приимите, источника бессмертного вкусите», который при окончании причащения завершают пением троекратного «аллилуйя». После заамвонной молитвы священника причастившиеся выслушивают прочитываемые дьяконом или чтецом «молитвы по святом причащении» и затем, после литургийного отпуста, приложившись ко кресту, выходят из храма.

День причащения того или другого из членов семьи бывает семейным праздником. В доме с утра перед иконами возжигаются лампады, к обеду приготовляется лучший стол, причастившиеся, смотря по своей состоятельности, делают большие или меньшие благотворения; вечером в этот день, как и утром в следующий, стараются побывать на храмовом богослужении.

Мы описали процесс покаянного подвига, как он понимается в Русской Православной Церкви и как он там добрыми христианами выполняется.

В других же православных церквах верующий перед причастием как будто может ограничиться выслушиванием одной лишь разрешительной молитвы, а то и без этого даже может приступить к Св. Тайнам. Такого порядка древние не оправдывали. Когда-то после одного эпизода, вызвавшего волнения в народе, Константинопольский священник Евдемон «подал епископу Нектарию совет отменить покаянного пресвитера и позволить каждому приступать к таинству по суду собственной совести: ибо только этим способом можно соблюсти Церковь от поношения». «Я, – пишет Сократ, – тогда же сказал Евдемону: «Бог знает, пресвитер, принесет ли твой совет пользу или нет». Вижу, что он дал христианам предлог не обличать друг друга в прегрешениях и не соблюдать апостольского повеления, говорящего: не участвуйте в делах неплодных тьмы, но и обличайте» (Еф. V, 1)²²⁵. И теперь нельзя оправдать ни первого, ни второго.

Иоанново крещение покаяния не было равносильно нашему таинству покаяния. Однако св. Иоанн Креститель крестил исповедовавших перед ним грехи свои. По учению Церкви, таинство покаяния разрешает от грехов, очищает души сознавших, оплакавших свои грехи, с раскаянием исповедовавшихся. К прочитыванию духовником одной лишь разрешительной молитвы оно ни в коем случае не может сводиться. Священническая разрешительная молитва – лишь заключительный акт, не только неотделимый от предыдущего покаянного процесса, но и немыслимый без него. Как же можно духовнику разрешать грешника, когда тот не принес исповедания с раскаянием, и неизвестно, заслуживает ли он прощения? Если чтение разрешительной молитвы считать за действительное совершение таинства покаяния, то прочитывание ее над всеми без различия, в том числе и над совершенно неподготовленными, иногда только что прямо от житейской суеты и греха ворвавшимися в храм, будет означать, что Церковь разрешает всем и всякие грехи, – другими словами: что бы ты ни натворил, – зайди в храм и там сразу, без всякого труда и усилий с твоей стороны ты получишь полное прощение. Если же смотреть на пропитывание разрешительной молитвы как на обряд только, то это будет означать, что верующие могут приступать к Св. Тайнам без таинства покаяния, что они могут обходиться без этого таинства. Так и представляют себе дело те верующие, которые подходят к Св. Тайнам без выслушания разрешительной молитвы и иногда ни разу за всю свою жизнь не исполняют долга исповеди.

В том и другом случае верующие и духовники принимают на себя тяжкий грех в отношении Св. Тайн Тела и Крови Христовой.

Ап. Павел в 1Кор.11:27, сказавши об установлении Иисусом Христом таинства причащения, замечает: «Кто будет есть хлеб сей или пить чашу Господню недостойно, виновен будет против Тела и Крови Господней». И дальше, в 1Кор.11:28–30, он дает следующие наставления: «Да испытывает же себя человек, и таким образом пусть ест от хлеба сего и пьет из чаши сей. Ибо кто ест и пьет недостойно, тот ест и пьет осуждение себя, не рассуждая о Теле Господнем. Оттого многие из вас немощны и больны и немало умирает».

Из приведенных слов Апостола следуют такие заключения: а) святейшее таинство Тела и Крови Христовой требует от приступающих к нему соответствующей чистоты – значит, причащающиеся должны предварительно искусить, очистить, подготовить себя, чтобы достойно принять в себя пребывающего с пречистыми Телом и Кровию Самого Христа Господа; б) если для достойно приступающих это таинство бывает источником жизни вечной, общения со Христом Спасителем (Ин.6:53–54; Ин.6:56), то недостойное принятие таинства служит в суд и осуждение (1Кор.11:29, ср. Молитву перед причащением): в первом случае оно – огонь согревающий и оживляющий, во втором – огонь опаляющий, уничтожающий; в) во время Апостола уже сказывались реальные последствия недостойного приобщения Св. Тайн: многие от этого ослабевали, заболевали, а некоторые и умирали.

Ввиду такого действия таинства причащения, св. Церковь и обязывает верующих к говению и исповеди, как единственно верным средствам, пригодным для того, чтобы верующий мог очистить себя и в себе приготовить достойный храм для Господа. Другого равносильного средства для обращения грешной души к Господу и для очищения ее нет. Надеяться, что у теперешнего грешника может без рекомендуемого Церковью подвига, без посторонних средств и помощи, внезапно явиться раскаяние благоразумного разбойника (Лк.23:39–43), – это значит искушать Господа. Ибо кто из нас имеет душу и сердце благоразумного разбойника, который, кроме того, вися на кресте, телесными глазами наблюдал и бесчеловечие мучителен, и неистовство обезумевшей толпы, и безгрешность с небесным величием висевшего рядом с ним Божественного Страдальца? Нынешнему грешнику, суетою мира сего уносимого от Бога «во страну далече» (Лк.15:13), более подходящ, как пример покаяния, образ блудного сына, который только после долгих лишений, унижений и страданий пришел в себя, понял и решил, что надо ему с мольбой о прощении вернуться к Отцу Своему (Лк.15:11–32). Только по своему бесконечному милосердию Господь, через св. Церковь, предлагает ныне нам, пред Ним ежеминутно согрешающим, не длинный, мучительно тяжелый и унизительный путь евангельского блудного сына, а более краткий, легкий и возвышенный покаянный исповедный подвиг, завершающийся очищением грешной души благодатью Божией.

С детства привыкшим приступать к таинству Св. Причащения только после говения и исповеди жутко бывает наблюдать некоторых христиан, которые прямо от своих служебных, торговых и других мирских дел, от мирской суеты врываются в храм, иногда к концу литургии, всего на несколько минут, чтобы принять Св. Тайны и, тотчас по принятии святыни, не восчувствовав величия момента, не возблагодарив Господа, убегают из храма, чтобы опять погрузиться в тот омут житейской суеты, из которого они только что вырвались. Исполнение величайшего таинства, таким образом, обращается в пустую форму, в отбывание повинности, в мертвый обряд, не дающий должной пищи душе, но оскорбляющий святыню.

Удивительно ли, что после этого сбывается слово Апостола: «Оттого многие из вас немощны и больны и немало умирает» (1Кор.11:30). Несмотря на все успехи медицины, все больше развиваются среди нас разные болезни, усиливается смертность; несмотря на все достижения культуры, на все удобства жизни, все труднее становится жизнь, все сокращается человеческий век... Но еще более слабеет у нас дух, возрастают и размножаются наши духовные немощи: несогласие, распри, вражда и всякие иные духовные недуги. Многие из нас уже обратились в духовных мертвецов. Где нет оживотворяющего духа, там тление неизбежно, там начинает господствовать смерть. А духовная смерть еще страшнее телесной²²⁶.

Итак, покаянный подвиг необходим для приготовления верующих к неосужденному принятию Св. Тайн: Тела и Крови Христовой, приобщающих человека к божественной жизни, от которой он отпал через грех и скорбь о потере которой никогда не прекращалась в человеческом роде.

Здесь надо, в особенности, отметить тот факт, что, предлагая верующим таинство покаяния в качестве подготовительного средства к принятию Тела и Крови Христовой, Церковь не навязывает верующим чего-то нового или несродного для душ их. На всем протяжении истории человечества потребность покаяния является потребностью человеческой души, законом нравственно-религиозной жизни, условием духовно-нравственного совершенствования. Лучшие моменты религиозно-нравственного просветления, как у отдельных людей, так и у целых народов, связаны с покаянием.

Примеры ветхозаветных и евангельских грешников, литературные типы в произведениях гениальных писателей, – типы, отражающие действительную жизнь, – наконец, изучение характеров и переживаний преступников согласно свидетельствуют, что даже у самых развращенных душ остается хоть незначительная доля добра и никогда не теряется для них возможность обращения к свету. В душе человека не перестают бороться добро и зло, ангел и дьявол. У одних – борьба проходит ожесточеннее и с большим перевесом на сторону зла, у других – наоборот. Но возможность обращения грешника от зла к добру далеко не всегда зависит от степени его греховности: сплошь и рядом «теплохладные» (Откр.3:15–16), могущие иметь личину праведников, бывают дальше от спасения, чем величайшие грешники. Огонек дальше виден при ночной тьме, чем при дневном свете: так и пребывающему во тьме греховной иногда виднее становятся святость и правда Божия.

Происходящая в душе человека борьба со злом обнаруживается вовне прежде всего в том, что в жизни даже великих грешников рядом с крайними проявлениями безнравственности, безбожия, ужасных пороков и преступлений выступают богоподобные черты, когда, по временам, самые порочные души оказываются способными на возвышеннейшие дела, когда рядом с самыми низкими страстями у них дают о себе знать самые идеальные порывы. После Карамазовского: «Сторонись! еду!» – еду на давящей всех карамазовской тройке, – вы слышите из уст Мити Карамазова, развратника, прожигателя жизни, кажется всецело отдавшего себя служению греху: «Ямщик! Ямщик! Знаешь ты, что надо дорогу давать. Что, ямщик, так уж никому и дороги не дашь, дави, дескать, я еду! Нет, ямщик, не дави! Нельзя давить человека! Нельзя людям жизнь портить; а коли испортил жизнь – наказуй себя»²²⁷.

Поддавшись злому началу, грешник творит грех с наслаждением, без страха, часто с бесстыдством. Но и доброе начало не остается у него бездействующим. Кажется, нет грешника, который бы окончательно утратил понятие о грехе, окончательно свыкшись с ним. Обыкновенно те или иные, совершенные грешником грехи нарушают его душевный мир, вызывают терзания совести, доводящие его иногда до невыносимых страданий и даже до полного отчаяния. Преступник тогда стремится поведать кому-либо свои грехи и в нередких случаях сам отдает себя в руки властей, чтобы в наложенной на него каре и ожидающем его страдании найти успокоение своей совести. Совершивший с расчетом и полным сознанием убийство старухи Раскольников затем не находит себе места, чтобы укрыться от мучений совести, преследующей его за совершенное убийство. Вся его последующая жизнь – непрекращающееся наказание за совершенное преступление²²⁸. Убийцу царевича Димитрия – царя Бориса Годунова терзают бредовые видения, от которых он не может убежать²²⁹. Несчастный царь-преступник вынужден сознаться: «Да! Жалок тот, в ком совесть не чиста!»²³⁰. Знаменитый художник Лоренц у Эмиля Золя, убивающий своего друга, чтобы завладеть его женой, в борьбе с жертвой получает царапину на шее, которая вскоре заживает. Но у Лоренца развивается idée fixe, что его рана не зажила, и он все время требует, чтобы ее перевязывали. Кроме того, он теряет способность к работе и единственно, что он может рисовать, – это изображение убитого друга²³¹. Еще мучительнее переживают праведники раньше содеянные ими грехи. У царя Давида все время перед глазами стоит его тяжкий грех – убийство Урии (Пс.50:5). Ап. Павел не перестает с ужасом вспоминать о зле, какое он раньше причинял Церкви Божией (1Кор.15:8–9). По преданию, ап. Петр до самой смерти каждую ночь заливался слезами, оплакивая свое отречение. Св. Мария Египетская в течение многих лет переносила сверхчеловеческие лишения и страдания, чтобы загладить свое преступное прошлое. Закхей готов половину своего имения раздать нищим и обиженных вознаградить четверицею (Лк.19:2–8). При страданиях чаще всего просыпается совесть грешника и тогда она в них находит успокоение. Пробывший после ареста два месяца в тюрьме Дмитрий Карамазов изливает свою душу перед Алешей: «Брат, я в себе в эти два последних месяца нового человека ощутил, воскрес во мне новый человек! Был заключен во мне, но никогда бы не явился, если бы не этот гром. Страшно! И что мне в том, что в рудниках буду двадцать лет молотком руду выколачивать, – не боюсь я этого вовсе, а другое мне страшно теперь: чтобы не отошел от меня воскресший человек»²³². На суде Дмитрии Карамазов встречает приговор, как голос Божьего Суда. «Что мне сказать, господа присяжные! – обращается он к судьям в последнем своем слове, – суд мой пришел, слышу десницу Божию на себе. Конец беспутному человеку...»²³³. Те же грешники, у которых не оказывалось достаточно ни веры, ни сил для заглажения греховных ран, кончали по-иному. Сознав свой грех, Иуда «пошел и удавился» (Мф.27:5). Газеты постоянно сообщают о непрекращающихся сумасшествиях и самоубийствах русских большевиков-чекистов²³⁴ на почве содеянных ими зверств и всяких иных преступлений.

Приведенные примеры показывают, что нагрешившая душа нуждается в раскаянии, что в покаянном сокрушении и сопровождающих его страданиях она находит успокоение, очищается и возвышается, что, наконец, потребность сокрушения, не получая верного направления, может приводить преступника к трагическому концу.

В христианской религии, где постоянное совершенствование (Мф.5:48) и очищение сердца (Мф.5:8) являются задачей земной жизни христианина, покаяние получает характер обязательного упражнения, дающего возможность верующему осознавать себя, вырывать из сердца своего не только грехи, но и самые зародыши грехов, обжигать и заживлять греховные раны, давать новое, должное направление своему уму и своей воле. Без покаяния не может развиваться, преуспевать духовная жизнь христианина. Поэтому именно св. отцы считали покаяние величайшим делом христианской жизни. Приведем слова св. Иоанна Лествичника: «Не будем мы, братие, – говорит он, – не будем обвинены при исходе из тела души нашей за то, что мы не творили чудес или не богословствовали, либо в глубоких размышлениях не упражнялись: но за то дадим ответ Богу, что никогда не оплакивали грехов своих»²³⁵. «Велико врачество против зла – исповедание греха и удаление от него», – говорит св. Григорий Богослов²³⁶, добавляя в другом месте: «Лучше здесь подвергнуться вразумлению и очищению, нежели претерпеть истязание там, когда настанет время наказания, а не очищения... для отшедших отсюда нет исповедания и исправления во аде (Пс.6:6); потому что Бог ограничил время деятельной жизни здешним пребыванием, а тамошней жизни предоставил исследование сделанного»²³⁷. «Тогда кто поможет сетующим напрасно? Здесь врачество для людей, а напоследок все будет заключено»²³⁸.

Таким образом, по мысли св. отца, покаяние является врачеством больной, очищением грешной души.

И это было делом бесконечной благости и премудрости Нашего Спасителя, что Он покаянному процессу придал характер таинства, священнодействия, завершающегося прощением исповеданных грехов и излиянием в душу раскаявшегося укрепляющей благодати Божией. Без поддержки со стороны Божественной благодати, как показывают примеры преступников-самоубийц, изможденные грехом души часто бывают не в силах вынести раскаяния.

Равным образом, было делом великой мудрости св. Церкви, что она придала таинству покаяния ту форму, какую оно имеет ныне. Как мы уже говорили, по доброму порядку церковному, таинство покаяния должно предваряться подготовительным подвигом говения, у добрых христиан продолжающегося семь дней. Говеющий в эти дни отрешается от мирской суеты, живет в атмосфере церковной жизни, при постоянном напоминании в церковных молитвах, чтениях и во всей храмовой обстановке о Боге, о правде и святости, углубляется в себя, познает себя, тяжесть своих грехов и всю свою неправду, вдохновляется на лучшую, праведную жизнь и т. д. Представим, что он в таком настроении и подвиге пробыл не семь, а три, два, один день... И то он непременно обновится душой, запасется силами для лучшей жизни. Задыхающемуся в духоте или смраде иногда достаточно передохнуть на несколько минут, чтобы сохранить жизнь. А мы часто задыхаемся в миру: житейская суета до того овладевает нами, что мы забываем, что мы и кто мы; забываем, что мы больше – небожители, чем обитатели земли; что одно земное не может наполнить нашего существования, что с одним земным мы нищи и убоги; наконец, забываем часто свои подлинные обязанности, даже и по отношению к земле и земному. И, забывшись, живем без оглядки назад, без внутреннего контроля, без должной оценки и своих сил, и своих успехов и достижений. Плывем без руля и компаса.

Завершающая говение исповедь явится своего рода хирургической операцией, тягостной и болезненной, когда кающийся перед духовником станет обнажать и вырывать гангренозные греховные наросты своей души, но и радостной, ибо конец исповеди – примирение с Богом, прощение, утешение²³⁹.

Теперь мы должны отметить, какое значение может иметь исповедь в душепопечительной деятельности священника.

Всем известно, что у римско-католических пастырей исповедь является главным и самым могущественным средством для направления и исправления душ пасомых. При должной постановке исповеди иначе и не может быть.

Никогда еще так не сокращается расстояние между пастырем и пасомыми, как на исповеди. Цари и князья, могучие и сильные мира сего, богатые и знатные, приходя на исповедь, как бы оставляют за дверьми храма свое земное могущество, славу и предстают перед духовником немощными, слабыми, ищущими у него благодатной поддержки и помощи. В момент исповеди они вверяют духовнику самое великое и ценное, что есть у них, – свои души. Если между обыкновенным врачом, исцеляющим физические недуги, и врачуемыми образуется близость, духовное родство, то как же не может образоваться родство между духовным врачом и вверяющими ему свои наболевшие души? Это – одна сторона, весьма важная для закрепления тесной духовной связи между пастырем и пасомыми²⁴⁰.

Но еще важнее другая сторона исповеди.

Задача пастырского душепопечительства – врачевание душ, исправление и доброе направление жизни пасомых. Чтобы врачевать души, надо знать их недуги и болезни, надо знать препятствующее правильному развитию их. На исповеди же у пасомых сами собою раскрываются все их душевные раны и греховные наросты, души обнажаются во всей своей наготе. В другое время пастырю надо изыскивать случаи и способы, чтобы подойти к грешнику, расположить его к раскаянию и повлиять на него. А здесь сами кающиеся идут к пастырю, сами ищут его помощи, ожидают его воздействия на их души. Почва для духовного сеяния в это время готова: не только вспахана, но и увлажнена, – остается только сеять с уверенностью, что брошенные зерна прорастут и плод принесут.

Не пытаясь представить всей возможности влияния духовника на совесть исповедника, скажем лишь, что именно на исповеди пастырь имеет возможность вырывать из души кающегося корни тех грехов, которые, развиваясь, превращают грешников в закоренелых преступников²⁴¹. Это в особенности надо сказать об исповеди детей.

Успешность исповеди зависит не только от сознательного отношения к ней кающегося, но и в неменьшей степени от той богослужебной обстановки, какую умел создать пастырь для проходящих покаянный подвиг, равно как и от искусства и мудрости, с которыми будет духовник совершать исповедь, от настроения и вдохновения духовника. Но и сознательное отношение кающихся к исповеди тоже в значительной части будет зависеть от пастыря, ибо своими внушениями, наставлениями он может помочь говеющим яснее представить себе смысл, значение и важность этого таинства²⁴².

Первое условие успеха исповеди – сознательное отношение к ней кающегося – ясно само собою. Остановимся на втором и третьем условии.

Богослужение своею теплотою должно согреть души говеющих, а своею содержательностью вдохновить их. Великопостное богослужение необыкновенно содержательно и поучительно – оно может потрясающе действовать на души человеческие. Но оно бывает таковым при вдохновенном и искусном исполнении, когда в строгой гармонии действуют и священнослужители, и чтецы, и певцы. Непременный долг пастыря – в дни говения приложить все усилия, чтобы как можно лучше поставить богослужение²⁴³.

Особенного же внимания требует от пастыря исповедь.

Если духовник ограничит исповедь простым выслушиванием грехов, несколькими шаблонными замечаниями да прочтением разрешительной молитвы, то можно с уверенностью сказать, что исповедник отойдет от аналоя не удовлетворенным, не растроганным и не утешенным до конца. Для успеха исповеди прежде всего необходимо, чтобы между духовником и исповедником установилась известного рода гармония. Это бывает тогда, когда духовника охватывает такое настроение, что он, подобно святому Амвросию Медиоланскому²⁴⁴, готов радоваться с радующимся и плакать с плачущими (Рим.12:15), когда, в силу такого настроения, он живо входит в переживания кающегося, причем проявляет не только строгость судьи, но и попечительность с сострадательностью любящего отца. Духовнику во время исповеди необходимо вдохновение. Опытные духовники знают, какое сильное влияние оказывает на исповедника вдохновение духовника. Достигается же такое вдохновение сосредоточением, молитвой и живым представлением той величайшей ответственности, которая лежит на совершители исповеди – духовнике. «Смотри, – внушает митроп. Антоний духовнику, – какой исключительной на земле чести сподобил тебя Бог, какое благодеяние тебе откроет христианин тех тайн души своей, которые он теперь раскрывает Богу и тебе. И если хирург с великим тщание и страхом берется за нож, чтобы совершить опасное и потребное резание человеческого тела, то, конечно, во много раз больше должен ты и трепетать, и молиться, чтобы исцелить, а не убить бессмертную душу»²⁴⁵. Духовник должен употребить все усилия, чтобы ему отрешиться от всяких житейских попечений, проникнуться сознанием величия предстоящего ему исповедного дела, любовью к ожидающим от него духовного врачевания, стать, по выражению св. отца, «небесным» и затем уже начинать исповедь. Совершитель исповеди должен предварительно соответствующим образом настроить себя и затем уже приступать к совершению этого великого таинства.

Второе, что требуется от духовника, – это умение распознавать грехи, давать им должную оценку и применять правильное врачевание. Тут скажем словами св. Григория Богослова: «Какой предлежит подвиг и какие нужны сведения, чтобы хорошо и других врачевать и самим уврачеваться, чтобы исправить образ жизни и перст покорить духу? Ибо не одинаковы понятия и стремления у мужчины и женщины, у старости и юности, у нищеты и богатства, у веселого и печального, у больного и здорового, у начальников и подчиненных, у мудрых и невежд, у робких и смелых, у гневных и кротких, у стоящих твердо и падающих. А если еще разберем подробнее, – то какое различие между вступившими в супружество и безбрачными! И у последних опять: между пустынножителями, между находящимися в общежитиях и между остающимися в мире. Между опытными и преуспевшими в созерцании и между теми, которые просто исполняют должное! Между городскими и сельскими жителями, между простосердечными и хитрыми, между занятыми делом и живущими праздно, между претерпевшими измену счастья и благоуспешными, не встречавшими неудач! Все таковые различествуют между собою желаниями и стремлениями – иногда более, нежели сколько они различны по телесному виду, или (если угодно) по сочетанию и растворению стихий, из которых мы состоим; и потому нелегко иметь над ними смотрение. Но как телам неодинаковые даются лекарства и пища – иное пригодно здоровому, иное – больному, так и души врачуются различным образом и способом. Свидетелями такого врачевания – сами болящие. Одних назидает слово, другие исправляются примером. Для иных нужен бич, а для других – узда; ибо одни ленивы и неудобоподвижны к добру, и таких должно возбуждать ударами слова; другие – сверх меры горячи духом и неудержимы в стремлениях, подобно молодым, сильным коням, бегущим далее цели, и таких может исправить обуздывающее и сдерживающее слово. Для одних полезна похвала, для других – укоризна... Одних исправляет увещание, других – выговор... Наше врачество не таково, каковы добродетель и порок, из которых первая, всегда и для всех, всего лучше и полезнее, а последний – всего хуже и вреднее; у нас одно и то же, например строгость или кротость, а равно и прочее мною исчисленное, не всегда даже для одних и тех же оказывается или самым спасительным, или опасным» и т. д.²⁴⁶

Наконец, нужно еще отметить, что духовник должен соблюдать большую осторожность в самом задавании кающемуся вопросов. Неуместными, неосторожными вопросами можно достичь обратного результата: познакомить кающегося с грехом ему неизвестным – и возбудить в нем интерес к этому греху; проявить ненужное на исповеди любопытство – и оно смутит кающегося; неосторожно коснуться болезненных ран его души – и вместо исцеления растравить их и т. п. В особенности такая осторожность требуется при исповеди детей, юношей и девиц.

Искусство духовного врачевания не дается без труда – ему надо учиться. Усвоению его способствуют: изучение пастырем природы и подступов греха и наблюдение над характерами и условиями жизни пасомых. Но в данном величайшем вопросе пастырь не должен полагаться на свой личный опыт и на свой разум и всегда искать помощи, с одной стороны, в литературе по покаянному вопросу, с другой – у своих более опытных собратий, более же всего – у Господа Бога, немощного врачующего и оскудевающего восполняющего²⁴⁷.

Изложенные нами рассуждения касались частной исповеди. Именно частная исповедь как соответствует старым церковным традициям, так и отвечает существу и цели исповеди. Только на частной исповеди грешник может до глубины раскрыть свою больную душу, а духовник – узнать все недуги кающегося и каждому предложить соответствующее лекарство. Только при частной исповеди духовник может узнать, что в кающемся он может «разрешить», что «удержать». Наконец, именно частная исповедь способна связать доверием и «союзом любви» духовника и исповедника, что так важно в деле пастырского душепопечения.

Важность и польза должным образом проходимого покаянного подвига и, в частности, исповеди столь очевидны и несомненны, что, кажется, нельзя возражать против того, что их надо возобновить там, где они забыты, и усилить, где ослаблены.

Но как достичь этого? Являются опасения, что этого нового дела могут не понять и не оценить не привыкшие к нему верующие или не смогут выполнить его как следует не приученные к нему священнослужители. Недавно нам пришлось услышать от одного видного болгарского богослова: «Трудно распространить у нас частную исповедь: одни не решатся открывать свои грехи священнику, чтобы не потерять в его глазах свое доброе имя; другие побоятся, чтобы он поведанных грехов не рассказал другим»²⁴⁸. Если подобные опасения где-либо возможны, то сами духовники, своими разъяснениями природы и цели таинства, настроения и обязанностей совершителей его, должны рассеять их.

В самом деле, может ли чистосердечно исповедавший свои грехи священнику упасть в его глазах? Если бы это когда-либо случилось, то покаявшийся должен пренебречь мнением такого духовника, который к небесному делу приложил греховную точку зрения и не смог возвыситься до настроения доброго пастыря, врача человеческих душ, понимающего ценность раскаяния. Настоящий пастырь знает, что нет человека, «иже жив будет и не согрешит»; знает и то, что кающийся грешник выше надменного праведника, мытарь выше фарисея (Лк.18:14). «Никогда человек не бывает так прекрасен, так мил Богу, как тогда, когда он убивает пред Ним и пред тобою, – обращается митр. Антоний к духовнику, – свою гордыню. Лишь только уничтожен этот главный враг нашего спасения, враг Божий, т. е. гордость, сейчас же душа исповедающегося становится открытой для восприятия самых святых мыслей, желаний, намерений и решений»²⁴⁹. Вот пастырский взгляд на кающегося грешника. Даже всецело погрязшего в грехах, хоть и кающегося, но не имеющего сил отстать от греха, не станет унижать или осуждать пастырь, памятуя, что Господь и «намерения целует»²⁵⁰. Он лишь почувствует свой долг приложить больше внимания, забот и попечения к этой заблудившейся овце Христова Стада.

Что же касается второго опасения, то верующие обязаны знать, что духовник, в отношении услышанного им на исповеди, связан величайшей тайной. Относительно духовников существует следующее постановление Карфагенского собора: «Если бы епископ заявил, что известное лицо наедине исповедало ему такой-то грех, а это лицо потом не признавалось бы в грехе, то епископ не должен обижаться, если на его слова не будут полагаться. А если бы оскорбленный этим епископ отлучил непризнающего от общения с собою, то все прочие епископы должны также прервать общение с самим отлучившим епископом, доколе он снова не примет отлученного в общении с собою: пусть остерегается епископ, – замечает далее собор, – говорить о ком бы то ни было то, чего он не может подтвердить доказательствами пред другими»²⁵¹. По Духовному же Регламенту, действовавшему в Русской Церкви, за открытие грехов, исповеданных тайно, духовник подвергается лишению сана. Регламент предупреждает, что пастырь должен избегать всякой ссоры со своими духовными детьми, дабы кто-нибудь не подумал, что делаемые им в ссоре упреки относятся к грехам, открытым на исповеди²⁵².

Что и первое и второе опасения устранимы, показывает тот факт, что в Русской Церкви их не существует. Там кающиеся забывают, что перед ним стоит человек – священник, они открывают свои грехи невидимо присутствующему здесь Господу, веря словам: «Се, чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое, не усрамися, ниже убойся»...²⁵³ Священник же, с первых дней своего пастырствования, проникается сознанием, что он должен быть навеки немым хранителем вручаемых ему на исповеди тайн, что в кающемся грешнике он должен, при всех условиях, любить его богоподобную душу, ценить искренность его исповедания, сообразно с состоянием и пользой души кающегося «решить» или «связывать» его грехи, но ни в коем случае не осуждать или принижать его потом за его признания; что он должен облегчать и исцелять, а не смущать или изранивать смятенную совесть грешника. У добрых русских пастырей-духовников²⁵⁴ создавалось такое настроение, что в момент исповедания грехи человеческие вызывали их на обличения, осуждения, иногда на скорбные, вместе с грешником, слезы, а затем эти же поведанные грехи бесследно исчезали из их памяти и задерживались лишь те, которые обязывали духовника к особенной дальнейшей заботе о каявшемся, к наблюдению за ним, к своевременной поддержке его. О выдаче тайны исповеди страшились думать русские пастыри.

Словом, в Русской Церкви между верующими и духовниками установилось полное согласие в понимании долга и тайны исповеди: верующие с детства приучаются к сознанию, что они на исповеди, пред невидимо присутствующим Господом, обязаны чистосердечно исповедовать все грехи свои и что свидетель их исповеди – духовник – никому не выдаст поведанных ему тайн; духовники же в свою очередь сознают, что даже угроза смерти не должна заставить их кому бы то ни было открыть исповедную тайну.

Как бы то ни было, мы стоим перед несомненными фактами: 1) в некоторых православных церквах исповедь забыта; 2) верующие, не исповедуясь, недостойно приступают к Св. Тайнам; 3) пастыри при отсутствии исповеди лишены могущественного средства для влияния на души верующих. Не подлежит при этом сомнению, что сделать исповедь обязательной для всех верующих там, где она забыта, – дело нелегкое. Самыми решительными распоряжениями свыше этого не сделать. Тут прежде всего нужно приучить верующих к сознанию необходимости, спасительности и безопасности исповедного подвига. И опять же, сразу и этого не достигнуть. Частная исповедь для некоторых, раньше не приступавших к ней, может показаться слишком рискованным, трудным, непосильным подвигом. Таким лицам сначала надо предложить нечто более легкое, более приемлемое, что, однако, ввело бы их в дух покаяния, приучило к сознанию важности и необходимости исповедания грехов своих. Таким средством, по нашему мнению, может быть общая исповедь.

Исповедь общая не представляет чего-либо нового, доселе не имевшего места в практике Православной Церкви. В древних русских исповедных чинах мы встречаемся со следующим явлением. Не позже второй половины XIV или в самом начале XV века обязательным дополнением русского устава исповеди становятся так называемые «поновления»²⁵⁵.

Поновление – это покаянное обращение грешника к Богу с полным перечнем грехов. По внешней форме «поновление» состоит из вступления, самого перечня грехов и заключения. Вот одна из форм вступления: «Исповедаю Богу и Пречистой Его Матери и всем святым и тебе, отче, вся огрешения моя, и вся злые дела, яже помыслих и яже глаголах и яже волею сотворих или неволею, яже помню и не помню, еже сотворих, отнележе крещен есмь, даже и до сего дне. Вся исповедаю всемогущему Богу и тебе, отче, имея волю каятись, аще ми Бог поможет, а ты, отче, прости мя»²⁵⁶. Заключение поновления выражало мысль о бесконечной греховности исповедника и излагалось приблизительно в такой форме: «Согреших душею и телом, умом и сердцем, очима и ушима, языком и гортанем моим, выею и персями моими, словом и делом, помышлением, ведением и забвением и всеми моими чувствы. Паче лика звездного и каплям дождевым и неисчетенных моих грехов не мощно исчести. Елико около моря песку, болши того греси мои пред Богом и пред тобою, отче... елико отречено святыми книгами, и елико отрекохся во святем крещении, и в том во всем солгах и преступих. О Господи, прости мя грешнаго и помилуй мя. И ты, господине отче, во всем прости мя и благослови и помолися о мне грешнем»²⁵⁷. Что же касается «до самого перечня грехов, то он излагался обыкновенно, – говорит проф. А. И. Алмазов, – в двух видах: или в форме одного цельного ответа кающегося духовнику, или в виде целого ряда частных таких ответов, собранных в одно целое. В первом случае он представляет собою цельную, без разделений номенклатуру грехов, в именительном или предложном падеже, не прерываемую никакими вставками; в другом – поновление имеет вид совокупности более или менее долгого ряда рубрик (стихов), начинающихся каждая словом «согреших»²⁵⁸. Одна из редакций поновления, например, начинается словами: «Согреших в пьянстве, в объядении, в сребролюбии, в лжи» и пр. и заканчивается словами: «Друг с другом свадих и бихся»²⁵⁹. В другой редакции читаем: «Согреших в нехранении веры, ею же обещахся в святом крещении, – в объядении и в пьянстве и в безмерном питии, – в гневе и сваре...» и т. д. Каждый стих поновления обыкновенно заканчивается словами: «Отче, прости мя»²⁶⁰. Или в таком роде: «А се суть греси мои... Аз есмь тать и разбойник и блудник и пр. Аз есмь волхв и чародей» и пр. А во вступлении исповедник заявляет: «В первый день родихся – первый день согреших... 12 часов в нощи и по вся часы согреших, семь дней в неделе и по вся дни без числа согреших»²⁶¹. Некоторые поновления обнимали по 60 стихов и даже более²⁶².

Поновление обыкновенно прочитывалось исповедником перед духовником в заключение исповеди. Поновление служило дополнением к исповеди. Цель же его заключалась в том, чтобы дать возможность исповеднику принести раскаяние во всех своих грехах и в тех, которые он запамятовал или которых он не сумел духовнику высказать, и чтобы этим самым предотвратить для исповедника гибельные последствия, ожидающие его за неисповеданные грехи.

От употребления «поновлений» в качестве дополнения к исповеди²⁶³ легко было прийти сначала к совершению исповеди через прочитывание кающимся одного лишь «поновления», а затем и к общей исповеди. К тому и другому могли привести различные причины. Не понимавшие ни существа, ни смысла исповеди, невежественные духовники могли не различать самую исповедь от чтения поновления и ограничиваться чтением исповедником одного «поновления». Другие, чувствуя свою неопытность и неискусность в испытывании совести кающегося, могли сводить всю исповедь к чтению одного «поновления», чтобы упростить и облегчить для себя совершение исповеди. Третьи могли прибегать к такому способу исповеди за недостаточностью времени, чтобы ускорить исповедь или в силу каких-либо других обстоятельств. После того как исповедь отдельных лиц стала ограничиваться прочитыванием «поновления», – до общей исповеди оставался один шаг: если один исповедник может посредством прочитывания «поновления» выражать свое покаянное настроение, то почему же не может сделать этого группа исповедников? Почему группа исповедников не может сделать этого, когда на это вызывают особые обстоятельства: когда, например, скопляется такое множество исповедников, что переисповедывать их поодиночке не представляется никакой возможности; когда требуется мгновенная исповедь толпы, как это часто бывает: на войне перед боем, на тонущем корабле и т. п. А отсюда – последний шаг: для большей впечатлительности, действенности, разумности и соответствия подлинному духу исповеди, не толпа кающихся читает «поновление», а сам духовник по прочтении положенных молитв и поучительного слова задает толпе вопросы, применительно к ее духовному состоянию, настроению, современным духовным недугам и болезням, вызывая в исповедниках сокрушение, раскаяние, покаяние.

Так фактически и обстояло дело.

«У наших старообрядцев, – пишет проф. Алмазов, – поновления служат дополнением к исповеди в собственном смысле – и не более. Правда, чтение их может заменять здесь и самую исповедь; но это допускается в крайне исключительном случае. Под последним разумеется тот, когда старообрядческий священнослужитель почему-либо – за недостаточностью времени, или за какими-либо другими, крайне вынуждающими обстоятельствами, – не может исповедать каждого кающегося в отдельности и путем вопрошаний. При подобных обстоятельствах, по принятой у современных старообрядцев практике, священнослужитель вслух всех таковых кающихся читает поновление, кающиеся повторяют его слово за словом и это заменяет им исповедь в собственном смысле»²⁶⁴.

Касаясь практики древней Русской Церкви, мы остановимся на одном свидетельстве, которое показывает, что в XVII веке иногда практиковалась общая исповедь, состоявшая, по всей вероятности, в пропитывании духовником для всех исповедников только «поновления». Это свидетельство мы находим в книге митр. Петра Могилы (1633–1646 гг.), где читаем: «Поведаеши, – пишет он Кассиану Саковичу, – яко неции попы, многих к исповеданию припустившей в церкви, изряднее же юнот, чтоут им общое исповедание, и потом разрешают; и проч. тамо повествуеши. Отвещаем. Слышим и мы сия, ниже лестне; яко сице не точию с юнотпами, но и с старейшими униатския попы, тако в Литве, яко и инде изявши неких, на исповедании правятся. Оу нас же яко сего требники не описуют, тако и нигде же слышим сице деемо»²⁶⁵.

Значит, в XVII в. общая исповедь кое-где производилась, хотя чина ее и не было в тогдашних требниках.

Но в последующее время появился в печатном виде и чин общей исповеди, весьма искусно составленный²⁶⁶. Чин этот, однако, не был широко распространен, и вообще исповедь по нему церковною властью не поощрялась. Впервые общую исповедь стал часто применять известный о. Иоанн Кронштадтский. К нему со всей России стекались исповедники. Особенно в великом посту их собирались десятки тысяч. Исповедать каждого поодиночке не представлялось никакой возможности, а между тем каждый хотел пред о. Иоанном принести раскаяние и из его уст услышать разрешительную молитву. Принимая во внимание это, Св. Синод разрешил о. Иоанну совершать общую исповедь.

Еще общая исповедь применялась в войсках в военное время.

Исповедоваться и причащаться перед боем – это был распространенный обычай среди русских воинов. Отказать воинам в исповеди перед боем нельзя было, исповедовать же каждого поодиночке – об этом и думать не приходилось священнику: частная исповедь при огромном составе воинских частей в боевое время потребовала бы слишком большого времени, которого в данном случае не представлялось, и спокойной обстановки, которой тут не было. Требовалось немедленно и быстро совершить таинство. И не только перед боем, но и вообще на театре военных действии для исповеди всех воинских чинов поодиночке менее всего представлялось возможности. И военные священники на войне широко пользовались общей исповедью. Так как исповедь общая требует от духовника известной опытности и искусства, то в последнюю великую войну все русские военные священники в особой инструкции были снабжены чином общей исповеди, которым они затем с большим успехом и пользовались²⁶⁷.

Точно так же в последнее время в Русской Православной Церкви общая исповедь применялась в случаях особых многолюдных религиозных собраний, когда сразу множество верующих изъявляли желание исповедаться и причаститься Св. Тайн. Так было во время паломнических крестных ходов, о которых мы говорили выше, во время чрезвычайных покаянных молений и т. п.²⁶⁸

Таким образом, в Русской Церкви при исключительных обстоятельствах практиковалась и практикуется общая исповедь. Не воспрещая ее совершенно, высшая церковная власть смотрела на нее, как на применение закона по нужде, от поощрения ее воздерживалась и об ознакомлении пастырей с ее чином не заботилась. В последнем случае власть руководилась серьезным соображением: как бы общая исповедь не вытеснила частную. Незнакомство же большинства русских священников с чином общей исповеди вынуждало их в тех случаях, когда общая исповедь представлялась единственно возможной, самим устанавливать чин, вырабатывать исповедные вопросы или просто импровизировать, – что не всем и не всегда удавалось. Между тем успех общей исповеди зависит от стройности чина, вдохновенности предысповедного поучения, разумности и меткости задаваемых вопросов.

Считая, что частная исповедь отвечает и православным церковным традициям, и существу и смыслу таинства покаяния, мы, однако, не можем не признать, что и общая исповедь имеет свои добрые стороны и удобства.

Частная исповедь требует от духовника огромного напряжения и вдохновения, и только при этих условиях она дает настоящий плод. Духовнику на исповеди приходится все время вдохновлять кающегося. Охлаждение, излишнее спокойствие, а тем более недостаточная внимательность духовника, сразу же охлаждают кающегося, огонь в душе последнего потухает, а без огня – какое же горение, без горения – как сия же исповедь?.. Духовники знают эту связь между душою духовника и душою исповедника. Но можно ли требовать от пастыря чрезвычайного горения на протяжении многих часов, когда, например, как в великом посту, сотни говеющих подходят к нему. Но усиленного горения во время общей исповеди и можно и должно требовать от пастыря. Такое горение всякому пастырю по силам, особенно если он сосредоточением и молитвою подготовит себя к совершению этой исповеди. Созданное же самим пастырем настроение непременно окрепнет и усилится, как только он увидит эту, иногда тысячную толпу, принесшую на суд Господа свои грехи и беззакония, и как только, после этого, он мысленно представит свою ответственность перед Господом за этих людей, покорно вверяющих ему души свои.

Есть еще другая добрая сторона общей исповеди.

Эта сторона касается обстановки, при которой происходит общая исповедь. Едва ли кто станет оспаривать мысль, что общественное богослужение внушительней и действенней частного. На общественном богослужении верующие едиными устами и единым сердцем славят Господа; там они чувствуют свое единство во Христе, свое братство; там молитвенное воодушевление одних проникает в сердца других; там молящиеся содействуют друг другу в молитвенном воодушевлении и подвиге.

То же приблизительно надо сказать и об общей исповеди.

Представьте эту толпу, собравшуюся исповедать свои грехи, толпу, единую в намерении, в настроении, в сознании своей греховности перед Господом, в жажде прощения и спасения. Пусть не все в этой толпе пришли в достаточной степени настроенными и вдохновенными, но доброе настроение одних непременно отзовется на других; если не было у последних настроения – создаст его. Это – психологический закон, которого нельзя ни отрицать, ни игнорировать. Им нужно пользоваться. На основании собственного опыта и наблюдений, свидетельствуем, что общая исповедь, где она искусно и вдохновенно производилась, всегда потрясала человеческие души и оставляла глубокий след в них.

Останавливаясь на положительных сторонах общей исповеди, мы отнюдь не хотим сказать, что ею надо заменить частную²⁶⁹. Частная исповедь, как мы не раз замечали, отвечает существу и смыслу исповеди, освящена церковною практикой, имеет все возможности достигать цели и быть могущественным средством в деле пастырского душепопечения. Наши последние рассуждения имели задачей лишь показать, что общая исповедь не представляет какого-то новшества, что при известных обстоятельствах она с успехом практиковалась уже в Православной Русской Церкви, хотя и не имела там характера обязательности. А из этого уже следует, что она может быть применена и при новых обстоятельствах, если выявляется необходимость ее, как, например, в тех православных церквах, где исповедь вообще забыта и где частную исповедь сразу ввести не представляется возможным.

Думается, что приучить верующих к общей исповеди не так уж трудно. Высказанные выше в отношении частной исповеди опасения болгарского богослова тут не могут иметь места. Необходимость исповеди, как очищающего душу средства, не может не быть воспринята верующими, если пастыри возьмут на себя труд напомнить о ней и уяснить ее. Самый чин общей исповеди, надлежаще поставленный, привлечет к себе многих.

Дальше же духовнику надо вести дело так, чтобы верующие постепенно приучались и к частной исповеди. Если при общей исповеди духовник будет напоминать исповедникам, что отягощенные особыми грехами, мучимые какими-либо сомнениями или смущенной совестью должны затем особо перед ним исповедать грехи свои, то частная исповедь и будет постепенно входить в практику и в недалеком будущем совсем привьется.

Таким образом, мы пришли к следующим выводам: 1) общая исповедь может быть практикуема в Церкви; 2) хотя доселе в Православной Церкви она применялась в исключительных случаях, но теперь в тех православных церквах, где исповедь более или менее забыта, ей можно дать более широкое применение; 3) общая исповедь должна послужить мостом к повсеместному введению исповеди частной.

Совершение общей исповеди потребует от духовника серьезного внимания и огромного напряжения. Это будет одним из самых ответственных священнодействий, совершаемых пастырем. Что мы раньше говорили о частной исповеди, то же скажем теперь и об общей. Удачное исполнение общей исповеди обновит сразу сотни душ; невдохновенное, неудачное исполнение может расхолодить, разочаровать их.

Ввиду такой чрезвычайной важности дела высшая церковная власть обязана прийти на помощь пастырям. Первое, что требуется от высшей церковной власти – снабжение всех пастырей чином исповеди.

Может ли церковная власть при неимении готового чина исповеди составить новый? По нашему разумению, этот вопрос не должен и возникать. Ни один церковный чин не терпел столько изменений, исправлений, не имеет столько редакций, как чин исповеди. Это отчасти надо сказать об исповедном чине Греческой и Югославянской церквей, и в особенности о русском. Религиозное творчество в этой области не переставало работать. И современные чины исповеди не представляют чего-то абсолютно законченного, догматически неприкосновенного. Церковь выработала их, Церковь же может изменять и усовершенствовать их²⁷⁰.

Иные вопросы: из чего должен состоять чин общей исповеди и на что в нем должно быть обращено особенное внимание? На первый вопрос отвечаем: из предысповедных молитв, поучения, ряда вопросов и разрешительной молитвы. Предысповедные и разрешительные молитвы имеются в чине частной исповеди. В древних исповедных чинах помещались и поучения предысповедные, и послеисповедные²⁷¹. Но для нашего времени они, конечно, непригодны. Равным образом, вопросы имеются и в современном чине, помещаемом в Требнике, и в древних чинах, как и в «поновлениях». Вопросы эти отличаются чрезвычайным разнообразием и дают богатый материал для характеристики нравов и обычаев того времени, в которое они составлялись. Многие из них могут войти и в современный чин исповеди²⁷². Но для нас они представляют и другой интерес, свидетельствуя, что Церковь все время приноравливала исповедный чин ко времени, изменяя и дополняя его соответственно выделявшимся духовным запросам и недугам верующих.

Для нашей цели небезынтересно отметить, что в Русской Церкви, кроме исповедного чина, было еще несколько чинов, применительно к разным званиям, положениям, возрастам исповедников. Таковы чины: «Чин исповеданию православным царем и великим князем Московским и всея России, по преданию», «Чин исповедания иноком и инокиням, и священно-иноком и черным дьяконом на отгнание», наконец, «Чин исповедания отроком». Последний чин был составлен архиеп. Псковским Иннокентием Нечаевым (1761–1798 гг.) и издан в 1786 г. Раньше же в русском исповедном чине помещались особые статьи, специально предназначенные для исповеди детей, требующей от духовника особенной внимательности и осторожности. Такая статья стала помещаться с 1896 г. и в синодальном издании «Последования о исповедании». Она носит там название «для малолетних» и состоит из ряда кратких вопросов применительно к детским грехам²⁷³.

Кратко изложенный нами процесс церковного творчества в отношении исповедного чина показывает, что Церковь неусыпно заботилась о том, чтобы исповедь была жизненной. Эта забота проявлялась в составлении молитв, новых исповедных вопросов и целых исповедных чинов, которые отвечали бы жизни, настроению, духовным запросам, соблазнам и недугам исповедников. Наше лукавое время настоятельно требует, чтобы теперь именно Церковь продолжила это свое творчество. И в этом творчестве, кроме высшей церковной власти, должны принять участие все пастыри. Мы уже говорили, что вопросы о was и wie (что и как) исповеди постоянно дебатируются на католических пастырских конференциях. И на наших пастырских съездах и собраниях должны, возможно чаще, ставиться эти вопросы, чтобы голос целого сонма пастырей продумывал их и давал на них ответы.

Исповедь – великое дело и для спасения отдельных душ, и для блага всей Церкви. Необходимо оживить ее!²⁷⁴