Путевые записки

Ехать в Колымск, – край далекий, холодный и пустынный, это значило решиться на большой подвиг, обречь себя на труды, опасности и лишения, рисковать здоровьем и жизнью. Следовало предусмотреть все эти невзгоды и приготовиться к перенесению их. Главное внимание нужно было обратить на препятствия к поездке, ибо доходили тревожные слухи о падеже лошадей и оленей в том крае, о бессеннице, бесснежии и эпидемии (оспе), истребляющей скудное население. При отправке в такой опасный путь, по крайней мере на полгода, надлежало взвесить и собственные силы, степень здоровья, уменье встречать болезни и захватывать их в начале, искусство бороться с недугами и благовременно отражать их; а потому неизлишне было запастись пособиями медицины и советами врачей. Впоследствии я часто встречался с опасностями и недугами, по причине трудности пути, лишений и дурного устройства юрт и поварен с дымными каминами; не пренебрегая опасностями в начале, давал себе полный отдых, пока не возобновлялись силы физические и бодрость духа, и таким образом победил все трудности опасного пути.

Желая подготовить жителей колымских к встрече меня и узнать их мысли относительно моей поездки, я объявил чрез купцов, отправлявшихся в Колымск, что намерен посетить северные округи, не позже 1886 года; а протоиерею средне-колымскому поручил разведать чрез окружного исправника: не причиню ли ущерб бедному населению и не будет ли ему в тягость моя поездка? Распоряжения эти сделаны в 1885 году. Возвратившиеся купцы из дальнего севера единогласно уверяли, что все население одушевлено этою вестью и очень радо встретить меня. Средне-колымский протоиерей уведомил официально, что население северных округов терпит большие нужды от бессенницы, падежа скота, от оспы, унесшей более 1000 человек и от разлива реки Колымы, причинившей разорение жителям. Впрочем, писал он, жители одушевлены вестью о прибытии моем и рады встретить меня. К этому присовокупил их собственные выражения и чувства: «если не достанет лошадей и оленей, мы сами впряжемся в нарту и повезем на своих плечах!»

Тронутый столь неожиданным изъявлением сердечных чувств бедного населения, я написал послание, которое велел сообщить жителям чрез священников и исправников. В послании утешал бедных жителей; увещевал переносить терпеливо постигающие их бедствия; указывал нравственные цели, достигаемые борьбою с нуждами. Вообще советовал заботиться об исправлении жизни, наблюдать во всех делах порядок и честь, так как благонастроенность нрава зависит от нас; а затем не заботиться о последствиях наших дел, ибо они не в нашей власти, не в наших руках; и, как бы ни сложились эти следствия, хорошо ли, худо ли, не поставят нас в ответ. В заключение изъявлял надежду скоро увидеться с моими пасомыми, увещевал просить Бога о благопоспешении моего дальнего трудного пути. «Последствия этого распоряжения, как увидим, были очень благодетельны и послужили наградой для колымцев за их добрые чувства. Думаю, что молитвы их споспешествовали благополучному окончанию моего почти полугодичного пути, ибо протоиерей И. В-ров донес мне, что жители об этом молились Богу усердно.

Отправив это послание в колымский округ, справлялся с разными описаниями колымского края и особенно медицинскими книгами, искал указаний и правил гигиенических относительно поведения в предстоящем пути. Из всех этих указаний вывел общие правила: запастись одеждою применительно к местному климату и обычаю страны; избегать утомления и простуды; быть внимательным к указаниям и требованиям природы.

Для напоминания и руководства в пути подобными правилами, выписал в памятную книгу общее наставление. – «Недолжно полагаться на авось, да как-нибудь. Должно всегда помнить, что все в здешнем мире подчинено неумолимым законам, которые не делают исключений для человека. Ничто не спасет нас от болезней и страданий, если сами не будем заботиться о своем здоровье и предотвращать все, что может причинить, нам вред»¹. Не ограничиваясь книгами и не пренебрегая ничем, советовался с врачами относительно предстоящего пути. Один из них, опытный, сказал откровенно: «Отправиться в такой неустроенный и суровый край, – значит рассчитывать на свои силы. Вы рискуете! Можно навсегда расстроить здоровье. Вот я обязан ездить по округу; но не решаюсь. Много предстоит в пути непредвиденных бед». Другой, только поступивший на службу, как видно, с недоверием смотрел на мое предприятие. Он советовал запастись, по крайней мере, респиратором и сам обещал сделать его; чрез несколько дней прислал сделанный им респиратор. Спустя год, увидев меня в добром здоровье, с радостью сказал: «Удивительно, как вы вынесли этот трудный путь, и как организм приноровился ко всем этим неудобствам? Счастливы. Дешево сошла вам эта поездка!» Полученный респиратор я положил в карман, и, не смотря на сильную стужу, особенно по ночам ни разу не надевал его. Впоследствии я подарил его псаломщику Л-ву, который жаловался на страдание грудью от сурового климата. Это было в Сен-Келе, близь Ледовитого моря.

Не смотря на все меры к устранению ожидаемых препятствий в пути, благожелатели представляли новые преграды и опасности, с которыми бороться мне не по силам. Они сообщали мне много предосторожностей, нечуждых преувеличения, наводивших тоску и уныние. Укажу главные. – Прибывшие с севера путешественники уверяли, что бурею опрокинуты леса, дорога завалена деревьями и камнями, и на сотни верст нет проезду. Купцы рассказывали об опасностях на реке Индигирке, на которой часто проламывается лед; гибнут люди и лошади; говорили также о неудобствах юрт и поварен по всему тракту и преимущественно по якутскому². Особенно пугали меня описанием трудного восхода на гору, называемую: «Перевалом», у подошвы верхоянского хребта. Про эту гору в народе много зловещих преданий. Менее важных опасений и предостережений выслушивал многое множество, как дома, так и в дороге. Эти предостережения касались дорожных припасов, костюма, повозок, проводников, прислуги, роздыхов и т. п. Говорили например, что необходимо заказать складную палатку из тонкой кожи, и будто она защищает от мороза при остановках. Одни советовали сделать нарту глухую, но опасались, что собаки опрокинут ее; другие – открытую, или с заметом, но боялись снежной бури, особенно в степи, в ночное время. Говорили еще, что блеск снежных полей повредит зрение; указывали на губернатора Чер-ва, который, по возвращении из Колымска, едва не ослеп, и целый месяц сидел в темной комнате для поправления здоровья. Вообще же все советы и благожелания сводились к одному заключению: отказаться от трудного пути и остаться дома. «К чему вам, говорили, рисковать здоровьем, обрекать себя на тяжкие труды, опасности, и недостижимые цели, когда можете оставаться дома, пользуясь всеми выгодами спокойной и удобной жизни!»

Все эти толки, противоречия, сожаления, благожелания и предостережения, омрачая мысли, сильно колебали мою решимость отправиться в предстоящий путь. Не раз я соглашался остаться дома, пока была возможность избежать опасностей и позднего раскаяния. Но, кроме долга, непреодолимое чувство влекло меня в эту даль, представляя важные задачи, требующие неотложного решения. Последствия моей поездки вполне оправдали это смутное предчувствие. Вопросы житейские и трудные задачи, предложенные моему решению, убедили в необходимости посещать эту страну периодически, самому или чрез доверенное лицо, для ее благоустройства. Последствия моей поездки, как увидим, были благотворны и в будущем, можно сказать, неисчислимы. И так, после долгих размышлений и колебаний, я решился отправиться в далекий путь, и велел сделать необходимые приготовления к дороге. Тотчас, как нередко бывает в смелых предприятиях, явились обстоятельства, поощряющие решимость и обнадеживающие успехом. Представился улусный голова и обещал поставить в поварнях железную печь. Сообщили мне, что неисправные поварни по якутскому округу исправляются, что в колымском округе они в отличном состоянии. К тому же пошел снег, давно ожидаемый, и облегчил путь. Хотелось мне сколько-нибудь исправить дорогу, заваленную деревьями и камнями, чтобы предохранить нарты мои от повреждений. Исправник, коему я сообщил мою просьбу, признал ее неисполнимою, с одной стороны потому, что ближайшее население тунгусов в 500 верстах от почтовой дороги. Как их согнать? А с другой – потому, что дорога зимняя пролегает между горами, по рекам и потокам, в которые весенние дожди и разливы наносят камни и бревна. Исправить дорогу невозможно. «Впрочем», сказал он, «проедете этот путь, на оленях, благополучно. Ведь ездят же люди каждый год и торговлю ведут. Напрасно смущают вас преувеличенные слухи о трудностях этого пути». Слова эти отзывались правдою, потому что исправник К. служил в колымском округе, и сам проехал этим путем; они придали мне новую бодрость и решимость ехать в Нижне-Колымск.

После обдуманной и твердой решимости ехать в Нижне-Колымск, оставалось приготовиться к дальнему пути. Приготовление в далекий путь, по снежным пустыням, на шесть месяцев, составляло подвиг и задачу нелегкорешимую. Следовало запастись необходимыми продуктами для свиты, начиная с хлеба и соли, и даже посудой; – не взять лишнего, не забыть необходимого. О разных мелочах, письменных и других принадлежностях, не рас­пространяюсь. Требовалось заказать меховые костюмы, из оленьей кожи, для себя и для свиты. Варварские названия этих костюмов, отлично приноровленных к северным морозам, опускаю. Замечу лишь, что об изяществе в меховой костюмировке нет и помину. Наконец необходимо купить несколько нарт, по одной для каждого члена свиты, и несколько для клади: ризницы, посуды, припасов. К тому же каждый член свиты испросил дозволение взять с собою поклажу весом от 2 до 4 пудов. Нарта – узкие и низкие санки, в виде гроба, вмещающие одного седока, везомые 4-мя оленями. Сложность задачи, разнообразие необходимых предметов и незнание местных обычаев вводили меня в ошибки, неправильные расчеты. И самое обилие советов и предостережений, не редко противоречивых, сбивало с толку. Пришлось взять много ненужных вещей, например складную кожаную палатку, – лишнее бремя! Что особенно затрудняло и удивило меня в хозяйственных расчетах, – несогласие свиты взять лишний запас сухарей. В дороге недоумение разрешилось, когда я увидел, что моя свита кушает, по обычаю якутов, вместо хлеба, сырую, несоленую, мерзлую рыбу. Подчивали и меня этим лакомством; но я не мог смотреть без отвращения на текущую по пальцам рыбью кровь, с примесью тающего льда!

После многих хлопот, торгов, споров, свидетельства вещей, наконец все исполнено, приведено в надлежащий порядок, готово в путь. Пришлось садиться в нарту и одеться в оленьи меха, с ног до головы, по практической методе жителей полюса. Посмотрел на свиту, в кухлянках и меховых шапках: нет образа!.. Сам я не мог примириться с диким костюмом. Особенно тяготила меня кухлянка, – мешок с рукавами, из оленьей кожи, шерстью вверх наружу. На этот раз, не внимал никаким советам, – остался в шубе, но за то страдал от жестоких морозов по ночам, и подвергался простуде, особенно на реках, в сильную метель. Есть разные правила гигиены, коим охотно предпочитают страдание и недуги.

Настал час прощания. Собралось много народа, предстала и братия. Вспомнил я наставление одного проповедника: «Жизнь наша есть путешествие, с длинным рядом прощаний!» И в трогательную минуту прощания высказал на эту тему несколько наставлений. «Прощайте братия! Отправляюсь в далекий и долгий путь, из которого, может быть, не возвращусь к вам. Этот путь напоминает исход наш из временной, непостоянной жизни, который должны содержать в уме отрекшиеся от мира, дабы не ходить им в чужой одежде, не покрывать черными ризами и ангельским образом мирских привязанностей и худых обычаев. Будем же помнить непостоянство мира сего, краткость жизни нашей, неизбежность смерти, неизвестность часа ее, неумытного и грозного Судию и вечные воздаяния: праведным блаженство нескончаемое и радость с ангелами, а грешным муку нестерпимую и геенну огненную. Особенно завешиваю сии советы и правила невнимательным к миру духовному и спасению души, преданным плоти и страстям ее…» По возвращении из путешествия некоторых из братии я не застал в живых... Простившись со всеми и помолившись Богу, тронулся в путь, 1 ноября, вечером, в хорошую погоду, напутствуемый благопожеланиями предстоящих и молитвами братии.

В предстоящем путешествии довелось испытать все способы езды: на лошадях – парою и гусем, на оленях, на собаках, а на крутых спусках и в жилых местах впрягались в санки люди, по 4–8 человек. Каждый из этих способов передвижения имеет свои выгоды и неудобства, о чем речь впереди. Из Якутска я выехал на 10 нартах, везомых лошадьми, – пять нарт под 5-ю седоками, на прочих кладь; на двух нартах жизненные припасы, по 8 пудов на каждой, по положению. Впоследствии к моему обозу присоединялись старосты и старшины и в таком случае число нарт доходило до 12–15. Надобно заметить, что вследствие больших станков – от 30 до 70 верст и более, а также по причине бессенницы и худого корма, к нартам привязывали по несколько запасных лошадей и оленей. При такой обстановке мой обоз, растянувшись в линию, особенно на ровной местности, походил на караван. Обоз этот или караван несся по пустыням и лесам денно-ночно и безмолвно, так как седоки были уединены в повозках, а в окрестной природе, вследствие стужи, царствовала тишина. По хорошей дороге поезд двигался быстро, по 10–20 верст в час; по худой – 5 верст в час. В сутки средним числом делали по 120 верст; при хорошей езде – по 200 верст. Ночлеги были редки и вынуждались усталостью, или недостатком, или слабостью оленей. Слово: денно-ночно надобно отнести к обратной поездке, из Колымска, когда дни увеличились; это было в феврале и марте. В передний путь большею частою ехали ночью, так как дни с ноября сокращаются, и тем более, чем дальше к северу. В декабре случалось не видать солнца, но зато видели северное сияние, красота и блеск коего будут описаны в своем месте.

Ночевали обыкновенно в юртах, иногда в поварнях. Постройка юрты обходится в 30–100 руб., поварни – в 10–30 руб. По этой относительной стоимости построек можно судить об удобствах их и относительном удобстве ночлегов в них, отдыхов и чаепитий. В просторной и натопленной юрте, разделенной на клети, для меня было отдельное помещение, а для свиты особое. И при всем том в каждой юрте испытывали какое-нибудь неудобство. В одной – сильно дымит камин, в другой – нестерпимый завах от хотона, в третьей – мычание телят, и почти во всех юртах крик и плач детей, пыль от прогнившего, истоптанного сена. В малых юртах крайне стеснительно. Тут приходится отдыхать на полуторе квадратной сажени свите, старшинам и ямщикам, до 17 человек, а с семьей хозяина – до 20-ти и более. Когда расположатся здесь на ночлег, то все пространство юрты буквально занято, и негде ступить ногой; на полу всюду торчат ноги, руки, головы одетых и храпящих ямщиков.

Как ни скверно в плохой юрте, все же лучше, чем в поварне, особенно низкой и тесной. В юрте тепло и пол настлан сеном; в поварне голая мерзлая земля; сквозь камин видно небо; а если очаг на полу, то сквозь прорубленный потолок видны звезды. Общее неудобство поварен – сильный холод и дым, разъедающий глаза до слез. К довершению неудобств дверь так низка, что приходится иногда вползать в нее. В 1878 году губернатор Ч-в ездил в Колымск для обревизования северного края. Его, по причине высокого роста, ямщики вносили в поварню и выносили, как доску! Я с трудом входил в поварни, нагнувшись до земли и подобрав шубу.

Как ни тягостно в поварне, но все же лучше, чем в кожаном пологе, который раскидывают на снегу, по нужде. Холод в нем и дым от разложенного костра – нестерпимы! Впрочем, ямщики большею частою проводят ночь на морозе, под открытым небом, сидя у костра, угощаясь чаем, мерзлой рыбой, мясом без соли и кислым молоком.

На расстоянии сделанных в эту поездку 8000 верст я посетил более 200 юрт и поварень, причем заметил, кроме сказанных недостатков, и общие неудобства их, происходящие от толкотни проезжающих. В юрту и поварню набивается много людей, с их пожитками, коими заваливают комнату. Нанесут ящиков, мешков, посуды, чайных приборов и дров; развесят по стенам и жердям дахи, шарфы, шапки, валенки, чулки, рукавицы, платки; разложат съестное, – варят, жарят, шумят, суетятся, хлопают дверью, обдают холодом со двора. Смотря на горы вещей, разбросанных в хаотическом беспорядке, и снующую толпу по углам, не веришь, чтобы можно было разобраться с этим хламом в несколько часов. Но раздалась обычная фраза: «лошади готовы! Олени запряжены!» И все исчезает, увязывается во дворе, приводится в порядок в 10–15 минут. И эта хозяйственная процедура повторяется по 2–4 раза в сутки (ибо свита согревается чаем) с одинаким приемом и точностью, как заведенная машина. Ловкость и навык от частых повторений!..

Отправив обоз свой вперед, из предусмотрительности, тронулся и сам в путь, уложившись в нарту, в раздумья. А было о чем подумать. С одной стороны оставлял за собою однообразную жизнь, правильно размеренную с ее делами, трудом и отдыхом; с другой – вступал в новую жизнь, полную разнообразия, неподдающуюся системе и подчиняющую себе установленные привычки. А главное: шел навстречу лишениям и непредвиденным опасностям, от коих не спасет в пути никакая предусмотрительность. К ним присоединились и предвиденные – утомление и страшные морозы, в самую лютую зиму. По расчету у Ледовитого моря предстояло быть в декабре и январе; а в эти месяцы и в Якутске мороз доходит до 50⁰ Реомюра. Вынесет ли здоровье предстоящий восьмитысячный путь, полярную стужу, трудную дорогу и придется ли возвратиться домой? В утешение взял с собою несколько книг, этих умных собеседников, которых впрочем не удалось читать в течение полугода. Самыми подходящими ко времени и месту были сочинения: Врангеля, Щукина, Гончарова, Словцова, миссионера Аргентова, 15 лет прослужившего в чукотской миссии, и американцев, коих статьи о Сибири помещены в «Историческом Вестнике». Впрочем все эти сочинения не удовлетворяют строгой критике, и жалеть о них много не приходится. Все они написаны так, как обыкновенно составляются «Путешествия», – сухо и без системы; а потому в них есть излишки, а многого недостает. Главное – сочинители не постигают красот северной природы, и в самой дикости ее – величественной. Пробел важный, зависящий от недостатка приемлемости и воображения. Всех живее изложил свои наблюдения о Сибири и Якутске Гончаров в «Фрегат-Палладе», выдержавшем два издания. Но в этом объемистом сочинении много лишнего (перевод «Отче наш» на 3-х инородческих языках) и мелочного, вообще – шуток и говорливости. Прочие сочинения, по своей прозаичности и недостатке сочувствия к природе, довольно походят на официальные отчеты. На обертке воспоминаний А-ва напечатано приглашение: «Прочтите, будете довольны. Граф М. и другие прочли и остались довольны моими записками». Несмотря на такую приманку, записки читаются с трудом, по вышеуказанной причине. А приложенный словарь употребительных инородческих слов окончательно утомляет внимание. Всех суше объемистое сочинение о Сибири Словцова, почти на половину состоящее из цифр и имен; это громадный отчет, в котором не достает только избитого и неточного выражения: «в отчетном году!»…

Отчет, как воздушная вещь, и год, как несуществующий в природе предмет, не подлежат вменяемости, и потому безответны. Но зато на ревизии северных округов, второй с 1868 года, пришлось читать много писаных статей практического содержания, ответственных по своим следствиям...

За ощущениями и опасениями, налетевшими в прощальную минуту, роились в уме неотвязчивые мысли и соображения о предстоящей деятельности в пути, об отношениях к подчиненным и пасомым, об обязанностях свиты, ибо поездка моя наряжена не только с административными планами вообще, но главным образом, как пояснено выше, с миссионерскими целями. А эти планы и цели, для успешного выполнения их, требовали заранее составленной программы, справок, неотложных распоряжений, и таким образом налагали в пути новые, нелегкие, подчас непосильные и невыполнимые обязанности. К счастью в дальней дороге было довольно времени обо всем подумать и рассудить; а сосредоточенность духа в пустыне и чистый без примесей воздух благоприятствовали суждению и соображению. Мысли полились с быстротою и наглядностью, в разнообразных сочетаниях и оттенках. Тысячи вещей, опытов и наблюдений, смешанных в сознании, как в тумане, выступают в стройной связи, и выработка заключений совершается непринужденно и легко. Некоторые соображения и заключения представлялись так живо и наглядно, что рука порывалась взять карандаш, чтобы записать их и сохранить от забвения. Но меховое облачение и стужа сдерживали эти порывы и обуздывали писательские инстинкты. Тут-то в одиночестве и самоуглублении сказывается: что человек имеет в самом себе, сколько задатков и прочного счастья кроется в его силах и способностях, и что он может сделать? и без чего может обойтись в случае надобности! За недостатком официальных занятий и принуждения, развлекающих внимание и волю, на свободе открывается внутреннее богатство духа, – неисчерпаемый лоток мыслей и чувств, оживляющих безмолвную окрестность. С запасом знаний и деятельною мыслию можно быть довольным и в безмолвном краю, под полюсом.

Придуманные планы в дороге быстро записывались карандашом на станке, в дыму и холоде, и затем, безотлагательно, приводились в исполнение, в чем следует. Посылались пакеты в разные места, по почте и с нарочными, с уведомлением о сроках моего приезда, с требованием оленей, приводимых за сотни верст (однажды за 1200 верст), с указанием документов, подлежащих ревизии. И с этими предосторожностями не раз приходилось ждать оленей, а многих важных документов не оказалось на лицо. Край пустынный, с трудными путями сообщения, далекий от центров управления, и потому непривычный к дисциплине и исполнительности; а кому мало дано, с того нельзя требовать много. – Истина известная, но в здешнем крае в некоторых пунктах обратно понятая, особенно в делах стяжания и приобретений, в чем имел поводы достоверно убедиться.

За этими письменными делами и посылками следовали увещания и нравственные наставления свите, на основании параграфов «Духовного регламента». Собрав мою свиту, с включением провожатого казака, я предупредил ее о предстоящих лишениях и трудах, обещал наградить за усердную службу, и в особенности требовал честного поведения, во избежание толков народных и нарекания. «Помните», говорил им, «что наше путешествие в дальней стороне, по причине редкости, произведет на инородцев сильное впечатление. На нас будут смотреть тысячи людей, – слушать наши речи, наблюдать поступки, определять поведение, распространять молву, хранить в преданиях добрую или худую славу. Добрую славу отнесут к вам лично; худую – отнесут ко мне и ваше неустройство объяснят моим несмотрением. Я не могу следить за вами везде, но худые поступки не скроются от меня. Тысячи глаз и ушей, внимательно сторожащих наши дела, не пропустят соблазнов. И если дойдут вести о ваших проступках, а тем – паче последуют жалобы, то, не смотря на заслуги, лишу вас награды и подвергну штрафу, для уврачевания соблазна». Подобные наставления, предостережения и угрозы приходилось читать не раз, среди перемен кочевой жизни и обольщений ее...

Признано необходимым обращать внимание на окружающую природу и житейские обстоятельства, самые незначительные, могущие служить материалом при изображении обычаев страны. Каждая вещь и обстоятельство, как бы ни казались мелочными, но они заслуживают нашего внимания уже потому, что существуют и могут, как необходимые в жизни, служить разъяснением ее закона и многих вопросов. Особенное внимание следовало обратить на проповедь церковную и вне – богослужебную, – характер и направление ее; ибо проповедь, хорошо поставленная, несомненно руководит слушателей к исправлению и нравственному возвышению. Содержанием, проповеди должны быть нравственные недуги и потребности слушателей. Сведения об этом предмете заимствуются из документов церковных, из метрических записей, из расспросов о нравах жителей и личных моих наблюдений над ними. Первою проповедью в этом практическом тоне была речь, сказанная в юрте моей свите. Она принесла свои плоды, хотя и нескоро. Все эти планы, налагавшие на меня новые обязанности, служили как бы дополнением к уставу миссионерского общества и продолжением поручений, о которых я упоминал и содержал их в памяти твердо.

Временные остановки по делам службы предположено иметь в городах, которых на моем пути, за исключением г. Якутска, предстояло пять, и желательно было провести в них рождественские праздники, на которые стекаются бродячие племена. Эти планы осуществились на деле с успехом, по причине сочувствия жителей моим распоряжениям и сопровождались благими следствиями, особенно в отношении просвещения страны и улучшения дорог, как вспомогательного средства к образованию народа. Но каковы эти города, предстоящие впереди, и заслуживают ли столь громкого названия, об этом можно гадать заранее по предварительному описанию Якутска, из коего выехал в дорогу. В каком состоянии просвещение этих городов и северных округов, – предмет, особенно занимающий меня, и насколько необходимо мое содействие в этом деле, – видно из прилагаемой справки о состоянии школ и просвещения в якутской области вообще.

Областной город Якутск, после Тобольска, старейший из городов Сибири. Первые походы на Лену предприняты енисейскими и мангазейскими казаками (партиями в 10–40 человек) в 1628–35 годах. Якутский острог заложен сотником Бекетовым в 1631 году. Стало быть, Якутску ныне исполнилось 257 лет; и, при господствующей наклонности к юбилеям, не догадавшись в два с половиною столетия отпраздновать юбилей, подождет еще полвека до вожделенного торжества. Якутск расположен неправильным квадратом, на обширной равнине, на левом берегу р. Лены. Город Якутск деревянный, с неправильными улицами и зачатками тротуаров, и потому более похож на большую деревню, нежели на город. Физиономию города придают ему 6 каменных церквей, возвышающихся над одноэтажными домами, большею частью в 3–4 окна. Двухэтажных домов мало; лучшие из них – мужская прогимназия и архиерейский дом. В городе одна прямая улица, с деревянными заборами, – «Большая». Лучшая церковь на южной стороне города, кафедральный собор, старинной архитектуры, в виде кремлевских соборов центральной России. Собор окружен древним острогом и башнями, приходящими в упадок. Всех домов в городе 642 и 73 юрты. Жителей в городе, обоего пола, в 1887 году было: 5711; в том числе: евреев 342, магометан 132, католиков 32, сектантов 31³. К городскому населению надобно причислить более 100 арестантов, содержащихся в тюрьме. В городе нет садов и деревьев, за исключением двора архиерейского дома. В окрестностях города есть сосновый лес и тальник; легко бы пересадить деревья во дворы и развести аллеи, хоть на большой улице, в видах гигиены. Благовещенск на Амуре – юнейший город, – существует с 1858 года; и в этот срок развел аллеи по набережной и на большой улице; Якутск не сделал этого в два с половиною века, и едва ли сделает, вследствие апатии инородцев и предубеждения русских, – яко бы на здешней наносной почве деревья не примутся, увянут. Якутск не пользуется атмосферой благоприятной общественному здоровью, не смотря на открытую местность его, окруженную рощами, и продолжительную зиму, убивающую миазмы; да он не имеет понятия об этой жизненной потребности, равно как и о составе чистого, без всяких примесей, воздуха. Воздух здесь нездоровый, особенно летом, вследствие грязи, плесени в канавах, сваленных и накопляемых нечистот у стоячего озера, и неряшливости обитателей юрт. На здешнюю атмосферу, при рыхлой городской почве, вредно действуют четыре обширные кладбища, находящиеся под городом (монастырское в городе), и с каждым годом увеличивающиеся. В домах нет вентиляторов, – воздух спертый и часто отвратительный. В многолюдных семьях и зданиях, особенно в юртах, приходится ½–1 кубическая сажень воздуха на человека! Доказывать невежественным жителям, а тем более якутам, неосязающим пользы воздуха руками и ртом, необходимость трех кубических саженей его на человека, – это значило бы сеять и садить семена на песке... Оправдание у всех одно: «большой мороз, шибко студено!» Вообще на умы простые, к уразумению научных знаний неподготовленные, никакие убеждения не действуют. Знаком неблагоприятного санитарного состояния для здешнего населения служат коршуны, эти в экономии природы подвижные помойные ямы, носящиеся над городом, в продолжение всего лета. Сюда же прилетают и вороны, зимою укрывающиеся в башнях острога и иногда замерзающие. При неблагоприятных санитарных условиях, в городе не переводятся простудные и заразительные болезни, преимущественно горячка, дизентерия и оспа, наиболее поражающая якутов, иногда – огулом, повально. К неблагоприятным санитарным условиям относится недостаток чистой воды, так как речная вода пропитана илом, а равно – употребление невкусной ледовой воды. Неблагоприятно действует на здоровье царствующая тьма, в продолжение зимних месяцев, и отсутствие света. Наступающая тьма с октября и умаление дневного света производят тоску и упадок духа. Что касается зимней стужи, доходящей до 50°, то она для привычных жителей невредна, если не сопровождается ветром, и, как говорят старожилы, с годами слабеет, вследствие возделывания почвы, с 30 годов. Усиление земледелия и вырубка лесов, покрывающих всю страну до моря, не дающих солнцу проникнуть в мерзлую землю, со временем смягчат здешний суровый климат. По всему видно, что город наш хотя и стар, но в хозяйстве отстал.

Будучи старейшим городом в Сибири. Якутск, с его областью, отсталый город в деле просвещения. Правда, есть в нем, и в обширной его области, довольно школ; но эти заведения недавние, и потому не успели принести краю значительной пользы. Заведения эти, с означением времени открытия их и числа учащихся, следующие. – Духовное училище открыто в 1819–23 годах; ныне оно соединено с семинарией, открытой в 1884 году. Духовно-учебных заведений в епархии 19, с 354 учащимися обоего пола. Учеников в семинарии на лицо: 42; в училище, с приготовительным классом: 95. Миссионерское училище, соединенное с монастырской школой, – 1885 г., учеников 47. Церковно-приходских школ, открытых с 1885 по 1888 год, – 13; в них учеников обоего пола 130. Домашних школ, открытых в тот же период времени, – 12; в них учащихся обоего пола: 35. В женском училище, открытом в 1888 году, 6 учениц. Мужская шестиклассная прогимназия открыта 1869 года, – учащихся 89. Женская четырехклассная прогимназия – в 1882 году, – учениц: 49. Одноклассное приходское училище – 1829 г., учеников 43. Детский приют – 1860 г., учеников обоего пола: 53. Приют для арестантских детей – 1888 г.; учеников обоего пола: 18. Приходских одноклассных училищ в городах и селах области, открытых с 1870 по 1887 год (в том числе олекминское – открыто 1812 г.) всех 21, с 445 учащимися обоего пола. Присоединив к 354 ученикам духовного ведомства 697 гражданского, получим 1051 – обоего пола, на население области в 250000 человек, преимущественно инородцев⁴. Одною из причин позднего, недавнего открытия училищ в области, в последние 18 лет, и преимущественно в настоящие годы, служит прибытие сюда на службу образованных людей и начальников. Но, как видно из отношения числа учащихся к массе инородческого населения, разбросанного на громадном расстоянии, приниженного нищетою и суеверием, число это необходимо удвоить и позаботиться открытием средних учебных заведений. Ныне общественное мнение сознало необходимость этой меры для блага и обновления нашего бедного и темного края. Желательно на первый раз мужскую прогимназию, при теперешнем составе хороших преподавателей, обратить в гимназию.

Потребность школ и образования, как видим, особенно ощутительна в северных окраинах области, для населения, угнетенного страшными нуждами. Конечно, ревнители общего блага сделают все возможное для умножения школ, при поддержке правительства, которое принесло на пользу края большие жертвы. Так, обсуждая в дороге и на досуге разные меры к образованию инородцев верхоянского и колымского края, невольно вспомнил о степени просвещения всей области и центрального города, дающего ей направление. Поэтому и описал областной город, из коего свет проникает на север. Дополню это описание небывалою у нас новостью в деле науки.

Вместе с умножением школ в области и надежных преподавателей, в Якутске заметно отрадное движение мысли и науки. Обнаружением утешительного движения мысли и науки служат следующие факты.

28 августа в мужской прогимназии был совершен акт, при многолюдном собрании. На акте преподаватель П. прочел хорошее сочинение о форме гимназического костюма, как внешнем выражении школьной дисциплины и гражданской субординации, внушительной для инородцев, придерживающихся своих вековых предрассудков и диких обычаев. Преподаватель С. прочел обширную диссертацию о значении русского языка в политическом и литературном отношении. Высокое политическое значение его состоит в возвышении русского народа, чрез распространение русских сочинений в Европе и просветительное действие их на славянские племена. Политическое значение его состоит в объединении народностей наших, и в частности инородцев якутов, с Россией, в одно государственное стройное тело, посредством письменных произведений и разговорного слова. Диссертация, исполненная достоинств, как в ее практическом содержании, так и в систематическом изложении, богатая эрудицией, одушевленная патриотизмом, произвела на публику очень выгодное впечатление и сделала честь ее автору. 8 сентября был акт в женской прогимназии, при стечении образованной публики. Начальницей прочитан годичный отчет о состоянии заведения в учебном, нравственном и экономическом отношении, с выражением добрых чувств учредителям и благотворителям его. Причем указаны неудобства школьного здания, как по причине тесноты его, так в особенности по неудобному расположению классных комнат. Вследствие этого воспитанницы одного класса входят в свою аудиторию чрез соседний класс, и говор преподавателей раздается в смежных классах. Одна из окончивших курс воспитанница произнесла прощальную речь, в коей трогательно изобразила благодарные чувства заведению и начальству. Затем показаны работы учениц, шитья и вязанья, выполненные с большим уменьем. Городское начальство озабочено приисканием более удобного и просторного здания для женской прогимназии.

11 сентября открыта школа женского духовного училища, при стечении публики. Член училищного Совета священник Д-в прочел с кафедры обширную речь, в коей изобразил настоятельную нужду в женском училище, ожидаемые плоды для епархии от сего заведения, и вред невежества, в коем пребывали дочери священнослужителей: причем указал на преобладание в семействах якутского языка. Председатель Совета благочинный Ф. О-в прочел слово на тему: «Что будет отроча сие? Оправдают ли дети возлагаемые на них надежды начальством? Перенесут ли труды и лишения, неразлучные в жизни, особенно в здешнем крае? Будут ли воздержны в счастии, если оно наградит их за труды? ибо на высоте благополучия начинается некоторое головокружение. И если счастье трудно получить, то еще труднее бывает удержать». Начальница сообщила, что дети, поступившие в школу, не оказывают склонности к русскому языку, и лишь освободятся от надзора, тотчас объясняются между собою по-якутски.

Семинария с прибытием ректора и нескольких наставников, открыла третий двухгодичный класс – богословских наук, кафедру дидактики и при ней образцовую школу для обучения приходящих, особенно инородческих детей. Окончившие трехгодичный курс учения в миссионерском училище частью поступили в семинарию, для продолжения учения, а частью на вакансии псаломщиков, – не обратились в юрты для прозябания.

Отправляясь в колымский край, с миссионерскими целями, обнял мыслию все научные средства епархии, чтобы поделиться ими с северным населением, улучшить быт и нравственность его посредством школ. И эти записи, сделанные в пути, разъяснили мне некоторые недоумения и содействовали учреждению приходских школ в северных округах. Но, прочитав дорожные записки, сделанные два года назад, и видя, что просвещение в нашей стране за это время подвинулось далеко, пополнил свои записки сведениями о современном движении грамотности и науки в стране.

По выезде из Якутска на север, пришлось проститься с цивилизованным миром надолго. С грустью взглянул на этот город, последний на окраинах азиатской России, на его церкви, школы, лавки, дома и людей в европейских костюмах. Невольно пожалел о материальных удобствах цивилизованной жизни и духовном утешении, доставляемом образованными людьми, школою, литературой и особенно церковью, с ее торжественным богослужением, назидательною проповедью и общественными молитвами. Со всеми этими благами, вещественными и духовными, пришлось проститься надолго и подчиниться законам нового мира, чуждого цивилизации, беспощадно обрекающего на тяжкие труды и лишения. Это мир якутов, чистой породы, без примеси иных национальностей, и – господствующей русской. Говоря ученым слогом: это область беспомощного племени, обреченного законами истории и природы на рабство, бездействие, нищету и вымирание.

Закон исторический неумолимо подчиняет варварские племена народам предприимчивым, деятельным; а с умножением населения отодвигает их в далекие и бесплодные земли, по причине непроизводительности. Якуты говорят турецким наречием; из этого следует, что предки их обитали на юге. «Все согласны в том, что якуты пришельцы с юга; но не доказано, когда они переселились в здешнюю область».⁵ Какие бы ни были побуждения к переселению якутов на север, во всяком случае, причиною тому служила их неразвитость и слабость, по которой вынуждены были уступить свои права на владение плодородною землею более сильному народу. Вследствие той же причины они покорились в 17 веке предприимчивому русскому народу. Отброшенные к северу, по причине неразвитости, они принижены суровою природою до состояния животного, из которого сами не могут выйти. Разбросанные на далеких расстояниях, беспомощные в борьбе с природою, они дошли в своем развитии до устройства палатки из древесной коры, потом – поварни (сруба с отверстием в потолке для выхода дыма), наконец – юрты – хлева с камином, в котором помещается и скот, и на этой степени развития стали, не могут подняться умом до постройки избы, не смотря на усилия русской власти и предписания – отделить хотон (скотский хлев) от юрты.

И вот я, оставив за собою образованное общество, очутился в якутском мире, в полном смысле слова. Передо мною расстилаются необозримые леса и снежные пустыни, без малейшего признака жизни и следа человека. Станки расстоянием в 30–50–70 верст. Столбов верстовых нет и измерение пространства неверно, – основано на предании. Приходится платить лишнее против маршрута. Летом в этих пустынях нет проезда, по причине топкой и болотистой почвы. Дорога зимняя узка, проложена в глубоком снегу, по причине малого разъезда, и лошади мои идут гусем. По целым суткам никого не встречаю. Ямщик не понимает моих приказаний и не обращает на них внимания. На станке, если это поварня, нет людей, только заготовлены дрова и лед для воды в самовар. Если это юрта, – бедное якутское семейство предложит свои услуги, а иногда молоко. Во­круг меня якуты: головы, старосты, выборные, ямщики, прислуга. Весь этот люд, не исключая моей свиты, говорит и действует по-якутски, ест сырую рыбу, одет в звериные шкуры, спит не раздеваясь. Я один в этом своеобразном мире иностранец, и рад бы встретить русского, хотя бы писаря, расспросить о предметах меня занимающих, которые наблюдаю в дороге и записываю для памяти. Но и за отсутствием собеседника, довольно предметов для моей наблюдательности в самой юрте, в толпе говорящих и суетящихся людей. Здесь якутский мир открыт передо мною в своих мелких явлениях и чертах, сокровенных законах и побуждениях, объясняющих его систему и отправления. Изложение этих явлений, сменяющихся передо мною, как на сцене, и разъяснение сокровенных законов представит назидательный урок читателям, особенно якутам, и побуждение к дальнейшему развитию их косной, неподвижной жизни.

Юрта с ее обстановкою, костюм, пища и езда якутов служат выражением их нищеты духовной, лености и умственной неподвижности. Они доказывают, что якуты признают тягостными обязательные законы суровой природы и стараются отделаться от них возможно легким способом и малыми жертвами. Первым и наглядным доказательством этой истины служит юрта, с ее убогой обстановкой. Юрта – это большой хлев, построенный из лесин или из жердей, обмазанный снаружи глиной и навозом. В юрте, освещаемой ледяными оконцами, есть нары, заменяющие постель и мебель. Единственная мебель – небольшие столики, почти в уровень с нарами. В юрте есть камин, который мало нагревает, дымит и вредно действует на зрение. Недостаток тепла в юрте восполняет домашний скот своим дыханием и испариной, отравляющей воздух. Подле юрты нет пристроек: амбаров, кладовых и конюшен. Домашний скот всю зиму проводит на открытом воздухе и кормится подножною травой; вследствие быстрого перехода от стужи к летней жаре, часто подвергается болезням и разоряет бедных якутов. У многих якутов есть олени, у бедных по несколько пар, у богатых – сотни. В старину водились тысячами; но волки, расплодившиеся в лесах, и болезни от нагноения, причиняемого дождем, сильно истребляют их. За оленями якуты не имеют ухода. В юртах, кроме икон, нет никаких изображений. Вместо обоев и живописных украшений сибирский мороз разводит по стенам и углам юрты снежную щекатурку и ледяные узоры, которые испаряются и каплют на одежду и – голову! В юрте живут по два и по три семейства, которые могли бы устроить хозяйство, при поддержке со стороны; но разбросанность юрт на дальних местах, при худых дорогах, лишает их взаимопомощи и не благоприятствует хозяйству. Семейства, живущие вместе, могли бы, по крайней мере, нарубить бревен из соседнего леса, построить избу, баню, амбар, кладовую; могли бы сделать изгородь, огород, запастись овощами, особенно картофелем, при частых голодовках; но для этого нужна решимость и опытность, которой у якутов недостает.

Наблюдая изворотливость якутов в житейских нуждах и дешевый расчет с обязательными законами суровой природы, невольно спросишь: какова же жизнь их? Какие у них выработались убеждения и нравы? В чем проводят свое время? И сколько повлияла на их быт русская цивилизация в течение 2 ½ веков?

Жизнь якутов, как видно из описания юрты, с ее обстановкой, в полном смысле нищенская и прозябательная, подавляющая духовные стремления и силы. Крайняя нищета в первых потребностях жизни и постоянная забота об удовлетворении их не дает якутам возможности развиться умственно, сознать потребность образования и выгоды его. При такой скудости жизни нет у них полезных взглядов на жизнь, стремлений к улучшению ее и благодетельных убеждений; нет способности наблюдения, оценки своего положения и контроля над своими действиями. Это – состояние умственной косности и неподвижности мысли. Умственная деятельность и силы души проявляются у них чувственно. Они судят, чувствуют и воспоминают зрением, слухом и осязанием. Все силы и способности души сосредоточены у них во внешних чувствах, вследствие частого упражнения их и обращения с видимою природою, а также непривычки к отвлеченному мышлению. Вследствие скудной обстановки жизни, закоснелости ума и неподвижности мысли и нравы якутов косные, неподдающиеся реформе, свойственные первобытным племенам. Якуты во всех действиях и работах держатся образцов наследованных издавна, не утруждаясь размышлением. Это особенно заметно в постройках и плотничестве. Двери они делают низкие, а пороги высокие, – лестницы без всякой симметрии. Для непривычного вход в подобные дома всегда тягостен, – грозит ушибом и преткновением, особенно в ночное время. На замечания о неудобстве их построек, костюма и мебели не обращают внимания. Предписаний начальства об отделении хотона от юрты, о кольцах и спицах, продетых сквозь ноздри быков, о привязи веревки, продетой в ноздри, к повозкам, не исполняют. Что за выдумки и новости?!. Так жили их предки, и стало быть ладно. Они вообще равнодушны к навязываемой им цивилизации, и предпочитают ей совершенное спокойствие. В этом отношении якуты сродни маньчжурам, которые с усмешкой замечают: «русским надо писать!»... Если бы в этом царстве морозов и застое мыслей поселить русских, – можно бы надеяться на привитие цивилизации. В южных округах области и по ленскому тракту, населенному русскими, к якутам понемногу прививаются русские обычаи. Многие из них носят приличные кафтаны, без мешковатых рукавов, – круглые шапки и цветные шарфы. А богатые и грамотные инородцы выстроили русские дома, украсили их мебелью и картинами, выучились по-русски и выписывают газеты. Но здесь, на севере, абсолютное царство якутов, и редкое появление русского чиновника, по делам службы, не оставляет заметного следа. Если же и поселится в этом мире простой человек, вроде ссыльного, то объякутится, вращаясь в якутской семье, что доказал опыт. В верхоянском и колымском округах все поселенцы и казаки говорят по-якутски и многие разучились говорить по-русски.

Впрочем, не испытывая выгод цивилизации, якуты северных округов довольны своим незавидным положением. Вследствие вековой привычки они освоились с ним и не желают никаких улучшений в жизни. Этого мало: они считают себя счастливыми и нисколько не завидуют участи русских. Не зная забот и тревог, налагаемых цивилизацией на образованных людей, они пользуются свободой, независимы в своих действиях, и употребляют время, – неоцененное сокровище, – по своему желанию и благоусмотрению. Любопытно знать: как они проводят время, которого у них много, особенно в зимние месяцы? Как пользуются этим сокровищем, которое на языке просвещенных людей названо золотом. «Время золото», говорят англичане. «Час – доллар», твердят американцы... «Утренние часы держат во рту золото», возвещают немцы. «Вчерашний день не воротится», говорят русские.

При скудной обстановке немного разнообразия представляет домашняя жизнь якутов. Обиход их изо дня в день, из года в год, одинаков и бесцветен, особенно в зимние месяцы, с сентября по май. При отсутствии изобилия и предметов роскоши, якуты не избалованы утонченными желаниями и страстями, невзыскательны, отличаются ровным характером и спокойным поведением. Этот характер обнаруживается в бездействии, неподвижности мысли и молчании. Якуты по целым дням и часам сидят и греются у очага, едва удостаивая словом вопрошающего. В юртах я насчитывал одних ямщиков по 17–20 человек; к ним присоединялись 2–3 семьи хозяев и соседей. И все эти люди, стоя у порога и очага, не разговаривали между собою. Только при дележе пищи слышен у очага разговор взрослых и крик детей. Для встречи меня в населенных местах собирались сотни якутов обоего пола. Все эти люди стояли у дверей по целым часам, не говоря ни слова. На вопросы обыкновенно задаваемые мною: «Издалека вы? Давно ли собрались? Где ночевали?» Отвечал кто-нибудь посмышленнее, обыкновенно – улусный голова, или староста: «За 30–70 и 100 верст. Собрались – 3 дня назад, некоторые – две недели. Ночевали в соседних юртах, в нескольких верстах отсюда». – Зачем трудились, ехали издалека и долго ждали? – «Посмотреть вас, послушать наставления и принять благословение». – «Благодарю за труды и усердие!» Все кланяются и, молча подходят к руке. Вопросы, как видите, ясны, ответы коротки. Ни слова ни прибавить, ни убавить. Смотря на это бесстрастие и спокойствие пустынного народа, выраженное в физиономиях и речах, я считал его наградою за все лишения суровой жизни, и сравнивал с беспокойною жизнью цивилизованных людей. Нет здесь телеграфов, школ, литературы и удовлетворения первым потребностям жизни; но есть спокойствие духа, независимость мысли и довольство своею участию. Сделаем ли мы этот младенческий народ счастливее, когда привьем нашу цивилизацию, с ее страстями, ненасытимостию желаний и раздражением? Вопрос легко решаемый в теории и трудно на практике. Поставьте в основу цивилизации веру и нравственность. Для осуществления этой задачи нужно упражнение в самоотвержении, – борьбе со страстями. И это обучение, утверждающее волю в добре, не ограничено курсами и аттестатами, а требует многолетней практики, прискорбной жизни и тесного пути. Преобладание же знания и разума, коим отличается современная педагогика, не исправляет воли и. вводя в заблуждение, разнуздывает страсти. Невыгоды столь одностороннего воспитания терпит в особенности молодое поколение, увлекающееся заманчивыми идеями. По неопытности оно верит, что можно обойти нравственные требования, и без подвигов самоотвержения приобресть награду, – удовольствие и блаженство. И дорого расплачивается за свои ошибки. Никогда прежде не исключали учеников десятками, как исключают ныне, более из реальных школ, где проповедуют «о материи и силе», а духовные нужды пренебрегают. Нет живой веры, – нет защиты против заблуждений и страстей.

Однообразие домашней жизни несколько нарушается завтраками и обедом, без хлеба и соли. Якуты четыре раза в день принимают пищу, преимущественно кислое молоко, в видах экономии разведенное водою. Этого молока выпивает в день каждый член семьи от 20 до 50 чашек, судя по возрасту. Молоко это заготовляется на год и замороженное продается по 20 к. пуд. Неоспоримо, что эта пища охлаждает кровь и имеет влияние на спокойный и робкий характер якутов. Известно, что горцы питаются мясом и отличаются воинственным характером. От этой же пищи губы якутов толстеют и слизистое прикосновение их к руке очень неприятно. Что касается домашних работ, то они незначительны. Немного нужно труда – срубить несколько полен для камина и сварить в котелке чай. Умственная деятельность еще менее заметна и заключена в тесные рамки. Впечатления окружающей природы и домашнего быта скудны. Немного потребностей и явлений в окружающем мире, мало понятий и слов в языке, и чувства спокойны, способности усыплены, ум не развит. Якуты не имеют истории и письменности, не знают молитв, кроме нескольких прошений о пище и болезни. Числа больших праздников помнят. Мне довелось посетить юрту в пустынной местности 6 января. На вопрос: какой сегодня праздник? Хозяева ответили: «богоявление». По арифметике и счетной части якуты ушли не далее десятков, нарезанных на палке знаками. На полке у них висит линейка, с семью дирами, – наглядный счет недели. В этих символических знаках вся их алгебра и пасхалия.

При такой скудости понятий и ограниченности ума, якуты неизбежно подвержены суеверию и предрассудкам. В несчастиях и болезнях они призывают шаманов, которые пользуются легковерием невежд и изъясняют волю духов в свою пользу. Из многих предрассудков, замеченных мною в пути, упомяну об одном, нелепом. В юртах по верхне-колымскому тракту мне довелось запачкать шубу грязью, причем заметил, что двери, порог и притолки обмазаны глиной. На вопрос о причине странной обмазки получил ответ: «обмазка дает тепло». Я велел смыть с дверей глину и доказал, что тепло не убавилось, а обмазка напрасно пачкает входящих, не делая исключения для почетного гостя... Да, подумал я, выходя из юрты: человек не в силах исполнить, что выше его понятий. Дверь будет замазана, и мое наставление неуместно. «Человек столько может, сколько знает», говорит пословица.

Однообразие домашней жизни нарушается с наступлением лета, продолжающегося 3 месяца, с июня по сентябрь. В это короткое лето якут преображается, из сонного и неподвижного делается бодрым и напряженно – деятельным. Нужда заставляет его воспользоваться этим временем, для заготовления хлеба, где родится, рыбы на год, и в особенности сена для скота. Вместе с оживлением природы, оживляется и он. Как человек положительный, поклонник выгоды и осязательной пользы, он рассчитывает вознаградить себя за частые неурожаи, бессенницы, неулов рыбы и зверя. Опыт научил его, что в урожайный год и хорошее лето ячмень вместо 7–10 пудов, дает прибыли 40 пудов, овес 50 пудов и т.д. К тому же – надо купить чаю, леденцу, уплатить подати. Довольно побуждений для усиленного труда. Обильная пища, особенно ячменная мука с наваром, возбуждает кровь, охлажденную водянистым молоком, сообщает ей огонь, живость и силу. Якут работает энергически, без устали, в поте лица, вместе с незаходящим солнцем, по 16–20 часов в сутки! Предприимчивые и ищущие приключений странствуют в далекие места на заработки: на судна, пароходы, фабрики и золотые прииски. Чувствующие призвание к изобретательности и творчеству занимаются ремеслами. Одни берут подряды на постройки в городах и селах; другие занимаются кузнечным делом, для коего болотистая почва дает хорошее железо, третьи – изделиями серебряными и из мамонтовой кости. Особенно искусно выделываются серебряные пояса, кресты, серьги и гребешки, с узорами и надписями, вроде следующих: «На память», «Подарок» и т. п.

Запасшись продуктами на год, по недостатку предусмотрительности и самообладания, якут предается неумеренности, быстро расходует припасы, коих не достает ему до весны, и, пользуясь провозным вином, нередко впадает в нетрезвость. Тогда он, для развлечения, предается карточной игре, с азартом, день и ночь. В пылу страсти, несдержанной рассудком, спускает имущество: скот, одежду, кресты с груди. Этому пороку в некоторых улусах предаются и дети. И хотя управам предоставлено право сечь неисправных инородцев; но по бездействию власти преступники не наказаны. Ненаказанность разнуздывает страсти игроков. Запутавшись в долги, они враждуют, дерутся, затевают процессы и в пух разоряются. В таком положении расторгаются семейные узы, подаются жалобы, просьбы о расторжении брака. Жена уличает мужа в игре, пьянстве и мотовстве; муж – жену в позорной связи. Вступаются родственники, процесс растет, дела запутываются и тянутся по годам. Приглашаемые к судоговорению повестками уклоняются. При этом пускаются в ход нечистые средства: ложь клевета, подкуп, лжесвидетельство и ложная присяга! Такие нравственные терны приносит горячее лето, в невежественной стране, вместе с урожаем, от коих суровая зима избавляет. И недаром здесь неурожаи часты, снег в июле побивает посев и травы; а народ, невнимательный к природе, вымирает от оспы, нищеты и лишений.

Я знаю всю закоренелость этого народа в предрассудках и лености, с которыми борюсь постоянно. Знаю по опыту, что самые убедительные проповеди о необходимости просвещения их не исправят. При всем том выскажу в назидание превосходные наставления о законах природы знаменитого профессора Гексли. Если закоренелое в предрассудках поколение не поймет их, по причине неподготовки, то потомство, обучающееся в школах, извлечет из них пользу и побуждение уважать законы природы.

«Природа есть порядок, – ряд причин и следствий. В этом отношении она есть всеобщее правило, не допускающее произвола случайностей и исключений. Стройный порядок в природе преобладает в большей степени, нежели кажется с первого взгляда. Случайности и беспорядков она не допускает ни в чем. Что представляется нам случайным, есть сложное сочетание правильных явлений, которого мы при теперешних знаниях понять не можем. Как всеобщее правило без исключений, природа с ее законами обязательна для всех, и должна быть изучаема посредством опыта, наблюдения и размышления. Особенно тщательно должны изучать те законы, которыми можем пользоваться в практической жизни, сделать улучшения и приспособления в сеянии, жатве и т. п. Познание законов – научит нас бережливости и предосторожности против неблагоприятных обстоятельств. И как бы мы ни старались, не можем постигнуть всех свойств предметов, воспользоваться всем, что нам благоприятно, избежать неправильных приложений знания. Пока человек остается несведущим в явлениях природы, он не в силах изменить их, остается игрушкою мощных сил природы. Не уважающие законов природы могут жить невозмутимо короткое время; большая часть людей подвергается чрез это большим неудобствам. Тысячи людей живут бедственно и умирают ежедневно, потому что недостаточно изучили кодекс законов природы. В этом отношении законы природы напоминают законы гражданские об отношениях к обществу, о платеже долгов, налогов и проч. Закон гражданский укажет: как должно относиться к обществу, уплате долгов, налогов и что последует за нарушение сих, требований. Исполнение законов гражданских, платеж долгов и налогов вытекает из веры в твердость и неуклонность постановлений, из страха наказаний за нарушение их. И законы природы содержат извещение, адресованное к нашему вниманию и воле, и не терпят нарушения; безумно было бы говорить о их устранении, отсрочке, или снисхождении. Естественные законы отличны от гражданских тем, что они не предписывают принуждения, не зовут в суд, не требуют истца и свидетелей; но настоятельно заявляют необходимость порядка, и тот час дают чувствовать результаты и следствия неповиновения им⁶.

Нравственность якутов, как и домашний быт, невысокого строя; она имеет все признаки первобытного характера, свойственного диким племенам и народам. Иначе и быть не могло; угнетенные нуждами и предрассудками, они проводят жизнь в борьбе с суровою природою за свое существование, живут преимущественно прозябательною жизнью. Высшие вопросы человеческого развития в области наук и искусств им недоступны. По этому страсти и злые инстинкты присущи им во всей силе и обнаруживаются в преступлениях неудержимо. Господствующие страсти якутов: корысть, мстительность и плотоугодие, порождаемые нищетою.

Корысть проявляется в обманах и воровстве необходимых вещей и в этой профессии они очень искусны и смелы. Особенную прелесть для них имеют съестные припасы, веревки, ремни, гвозди. Оставленные без надзора вещи эти будут украдены. Зная это по опыту, я всегда запечатывал дорожные припасы, и в случаях неосторожности терпел пропажу. При этом ощущал горечь, не столько вследствие потери вещи, сколько в лишении и невозможности заменить ее в дороге. Корыстолюбие якутов часто обнаруживается в подрядах и общественных договорах. Неприученные к справедливости и чувству долга, они забирают условленную плату вперед, небрежно исполняют работу или совсем убегают. Этою бессовестностью они разорили многих обывателей. Но эта страсть к неправедной наживе с особенною силою проявляется в обычае калыма или платежа за невесту. По обычаю языческому, свойственному азиатским народам, якуты продают дочерей в детстве за условленную плату, и несовершеннолетние жених и невеста рождают детей до вступления в брак. Есть женихи, которые имеют и по нескольку жен. При уплате приданного в назначенные сроки родители отбирают невесту; прижитые дети служат причиною раздора. Равным образом условленные брачные подарки внушают вражду и ссоры родственникам, если не удовлетворяют желания их. Процессы по этим делам воспрещены губернатором Ч-м, как неподлежащие рассмотрению. Корыстолюбие их сказывается во многих частных делах и общественных распоряжениях, например по наделу землею и сенокосом. Для правильности раздела избираются обществом депутаты. Зажегши свечи пред иконами, они клянутся, что честно исполнят возложенное на них поручение, безобидно разделят участки земли и сенокоса. Но быв задобрены и угощены, лучшие участки отдают богачам, а кочки, песок и болото – бедным.

Мстительность, в связи с ябедою, возбуждается спорами об имуществе, а чаще незначительными предлогами и недоразумением. Неразвитые нравственно, непривычные к самообладанию, якуты не знают предела в гневе и мщении. Они считают долгом разорить и унизить соперника своего, поставить на своем, невзирая на закон и правду. Действуя упорно, проводят жалобу по инстанциям, ссылаются на статьи уложения о наказаниях, задабривают судей, подкупают свидетелей, и нередко разоряются до конца. «Заварив кашу», говорят они, «масла не жалей!» Гнев и мстительность якутов разжигается писарями и поселенцами, извлекающими свою пользу из запутанных процессов. Подобная рекомендация о якутах дана полвека назад. «Якуты злопамятны и мстительны, ябедничество и жалобы столь обыкновенны между ними, что составляют предмет общего разговора».⁷

Плотоугодие и чувственность якутов видны из незаконного сожительства их в раннем возрасте. 12 летних детей они считают уже совершеннолетними. На вопрос: «Почему ваши дети рано брачатся?» Отвечают: «Это наш давний обычай. Когда жених купит себе невесту, заплатив за нее калым, то имеет право жить с нею, как – с своею женою». Но еще более объявляется плотоугодие их в пресыщении, неумеренной еде. Непривычные к благородным развлечениям, якуты полагают высшее наслаждение в еде и питье. Мы видели, что они четырежды в день принимают пищу, а взрослый выпивает в сутки 25–50 чашек молока. Что якуты способны превзойти эту меру, – можно убедиться на опыте, а также из преданий и анекдотов, и из письменных источников. «В свадебной церемонии, при входе в юрту, подают кумыс, коего входящие выпивают по 1/4 ведра! Выпивают спорящие по 10 и более фунтов масла, с жиром, стараясь превзойти друг друга. Жирную говядину и растопленное масло предпочитают всему. Едят в радости и печали; съедают невероятное количество мяса. Якут ни за что не решится соблюдать диету. Больной на смертном одре не откажется от жирного куска! У них нет ничего скверного: едят падаль, кротов и насекомых; пьют всякую воду, не разбирая. Верховное благо и высочайшее наслаждение полагают в еде. В разговорах нередко вспоминают о том, когда и где ели жирную говядину. Мне сказывали, что на Алдане якут в 3 дня съел лошадь! другой – на свадьбе выпил пуд масла!»⁸

Якуты исповедуют православную веру, и она должна бы освятить и возвысить их нравы; но указанные нами недостатки свидетельствуют о неразвитости нравственного чувства и малом усвоении христианских правил. Причиною тому – незнание русского языка, отсутствие школ и дальность церквей, по причине разбросанности населения. Хотя и переведены на якутский язык богослужебные книги, но особенного влияния не оказывают, вследствие неаккуратного посещения церквей и богослужения, непонятного для якутов. Вообще вера якутов – внешняя, основанная на обрядности церковной, доступной чувствам. При такой вере они ограничивают христианские подвиги трехдневным говением в посту и исполнением треб с приездом священника в приход. В общественных бедствиях и в приезд архиерея всегда заказывают молебны свят. Николаю и Иннокентию. Проповеди и наставления слушают охотно, и благодарят, но не исполняют их. Молитв и заповедей не знают; читают изредка прошения собственного сочинения. – «Дай нам Господи урожай и приплод скота. Дай нам здоровье и долгую жизнь. Избави нас от грехов и от злого духа!» Некоторые прибавляют просьбу о благополучии Государя и епархиального архиерея. Эту самодельную молитву читают утром и вечером. Особенное благоговение питают к архиерею, а чрез его слова и наставления воспламеняются верою в Промысл.

Архиерея встречают с великою честью, и собираются для этой встречи издалека, толпами, за 3 дня и за 2 недели. Терпят лишения, и каждый год встречают его с одинаким усердием. Днем и ночью, не смотря на погоду, встречают во дворе, выстроившись шпалерами в две линии. Пред иконами в углу комнаты зажигают свечи, от 3 до 12, и ждут наставления. Таким же порядком встречают его и при отъезде, стоя во дворе по целым часам. В речах и объяснениях с архиереем отлично благонастроены и являют веру трогательно высокую. Больные душевно и телесно, ничто же сумняся, требуют избавления от недугов! На объяснение причин болезней и указание рецептов отвечают с детским простодушием: «нет, мы веруем и надеемся на помощь божию!».. Ну, говорю: «Буди по вере вашей!» и чувствую силу божеских слов... Не раз я думал: можно сделать из этих младенцев веры честных христиан; по надобно вывести их из юрты унизительной и обучить грамоте. Чтобы утешить и отблагодарить их за усердие и нравственное одушевление, вступал в разговоры, а детям давал подарки. «Видели вы архиерея? – Видели. – Помните какие-нибудь слова? – Помним наставления. – Желаю знать их. – Не ссорьтесь, говорил, не кляузничайте, живите мирно и Богу молитесь. – Вообще говорил нам божественное. – Ну, и я вас прошу о том же и увещеваю молиться о нас. – Мы молимся за Государя и за архиерея. – Прочтите, если можно! – Пошли Господи Государю и нашему архиерею благополучие, успехи в делах их, доброе здоровье и долголетие! – Благодарю за честь!» Замечательно, что подобные ответы я слышал по всей дороге, до моря. В награду за неожиданное утешение, при отъезде говорил им поучения, применительно к нравственным потребностям и житейским нуждам; но об этом речь впереди. Вообще же скажу о нравственности якутов, что недостатки их условленны скудною жизнью, и для всех открыты, а достоинства сокрыты внутри. Но пора исповедать эти вековые недостатки, дабы не коренились в неизвестности, а призванным врачевать недуги – были открыты. И на этой поросшей тернием ниве предстоит жатва многа будущим деятелям...

Знакомясь с этим народом, – с золотыми чувствами в грязной и жесткой коре, желал собрать сведения о его экономическом быте: о населении округов, о податях и налогах, о промыслах, о школах, обычаях, преданиях и предрассудках. Сведения эти нужны для соображений и распоряжений по устройству народных школ. В связи с общими вопросами требовались справки о действиях местных властей и русской администрации на инородцев, на улучшение их быта и нравов. Но откуда заимствовать столь разнообразные сведения в этой стране – царстве тьмы, не разгоняемой солнцем, умственного мрака и невежества? Рассчитывать на случайную удачу в моих поисках и услуги счастья не было основания. Однако счастье неожиданно вышло на встречу и помогло мне удачно решить трудные вопросы. Дело разрешилось способом оригинальным.

В проезде по средне-колымскому округу мне отвели на ночь эгельянскую управу, разместив мою свиту по тесным юртам. Зал управы, с ледяными окнами, напомнил мне нетопленный класс в уездном училище. В этом холодном классе пришлось мне выслушать неожиданный урок и приобрести желанные справки по занимавшим меня вопросам в дороге. Непрошенным преподавателем желаемого урока сказался писарь, человек со смыслом, хотя и в черном теле. С первых слов в речи он удивил меня ответами на данные ему вопросы. – «Зачем в управе ледяные окна? К приезду моему вы должны были занавесить их, чтобы не морозить меня». – «С членами управы нельзя спорить. Я попробовал вставить стекло. Они бросили стекло, с выговором: что у тебя за новости?» – А что не завесили их? – Недостало ума. – От чего управа без крыши? ведь это сруб! – Здесь нет мастеров кровельных. Да и к чему? 9 месяцев зима, снег служит кровлею. – Часты у вас заседания, и дела по управлению округом ведутся исправно? – Инородцы непривычны к нашим порядкам. Дела залеживаются сами, – почта здесь ходит 3 раза в году. – Бывают жалобы и побуждения? – Бывают от губернатора строгие предписания; но ревизии здесь редки, а угрозы только на бумаге. – Однако есть срочные дела: перепись населения, подати, налоги, недоимки? – Ревизская сказка сделана давно, люди вымирают от оспы, и подати расписаны неверно. Общество и богачи платят за бедных. – При бедности края, по крайней мере, вы не обременены налогами? – Очень обременены. Дивиться надо, как якуты выносят эти тягости, и держится еще душа в теле!»

О тягости налогов говорил подробно, с знанием дела. «Возьмем почтовую гоньбу. Проезды хоть нечасты, но расстояния большие, и общество доставляет лошадей и оленей издалека. Впрочем в последнее время стали насылать к нам государственных преступников. А летом ямщики тянут лямку по берегам рек и озер, в облаках комаров и мошки». Говоря о школе средне-колымской, заметил, что на содержание ее платят большие суммы соседние округи, которые не посылают своих детей в науку. Учение в школе идет неудовлетворительно. В отношении налога на жалованье причтам, на подводы, на содержание церкви и проч. сказал, что народ обеднел, в продолжение 20 лет терпит упадок звериного и рыбного промысла. – К этим постоянным налогам прилагаются экстренные в пользу благотворительных обществ, миссии, бездомных людей, постигнутых голодом, эпидемией, наводнением. Присылка государственных преступников – бремя для края. Это люди без веры и нравственности, – развращают население. Вообще, говорит, край этот заброшен, нуждается в помощи и живом участии начальства. По крайней мере в хозяйственных делах предоставить обществу долю самоуправления, чтобы не ждать разрешения по месяцам из областного города». Все это излагал односторонне, на основании доступных ему дел и слухов; но возвыситься до общих взглядов на администрацию, с ее последствиями для края, не в силах. Для этого не было ни достаточных опытов в делопроизводстве, ни умственной подготовки. Эту трудную задачу решили более сведущие люди, лично участвующие в управлении здешним населением.

По окончании урока в собеседовательной форме, я приказал завесить окна платками. Но как холод проникал в продольные щели, то закрывал их шарфами, поясами, перчатками и долго трудился над улучшением квартиры. Управа назначила сюда истопника, который всю ночь топил камин; но камин, отделенный перегородкой, не нагревал зала. Пришлось мириться с распоряжением управы и неудобным ночлегом. Единственным утешением в таких невзгодах служит терпение, – невозможность изменить ход обстоятельств. Впоследствии я виделся с исправниками северных округов и выслушал их мнения об отношениях якутов к русской администрации. Их мнения выяснили благотворные следствия русской администрации для края, которыми дорожат якуты. «Какое распоряжение власти ни возьмите, оно благодетельно для инородцев. Жалуются на бедность, платя ружные оклады для духовенства? – Но духовенство служит им. На почтовую гоньбу? – Получают прогоны. На школу? – Но из ней выходят улусные писаря, которые со временем будут учителями и причетниками. На вспоможение бедным? – Но за это, по представлению начальства, получают медали. На неточность в расписании подушного оклада? Но как же быть? Возможно ли сделать точную перепись, при свирепствующей оспе в разбросанном и бродячем населении? Подать должна быть уплачена, – это обязанность общественная. А что в продолжение 20 лет терпят упадок промыслов? Пусть пеняют на свою нерасчетливость, по которой истребляют зверя ловушками во всякое время года, вопреки закона. Наконец, при неудобствах сношений, на огромных расстояниях, в суровом климате, при бедности и дикости населения, возможны ли все удобства цивилизованной жизни? С этим волею и неволею нужно мириться. Но и при некоторых неудобствах жизни, как инородцы дорожат выгодами администрации! Их головы, старшины и старосты ходят в форменном костюме, с кортиком, а некоторые в царских халатах с позументом. Не говоря о крестах и медалях, как они дорожат свидетельствами от благотворительных обществ, похвальными листами, благословением Синода и другими знаками внимания начальства к их заслугам и пожертвованиям! Все эти знаки они хранят под стеклом, и как святыню передают в наследство потомкам. Вы найдете у них под стеклом далее похвальные листы за подписью окружного исправника. Что касается решений областного начальства, тормозящих иногда экономические дела, то против этого взяты меры. – Готовим ходатайство о предоставлении обществу доли самоуправления, под его ответственностью, в делах хозяйственных, нетерпящих, отсрочек». Колымский исправник К-н пояснил: «К неудобствам общественной жизни и управления надо отнести недостаток служащих лиц и хорошего оклада жалованья. Ведь у меня в управлении округ пространством равный Франции! В моем ведении сосредоточены: канцелярия, экономия, просвещение, судопроизводство, разъезды по округу. И при такой сложности управления довольствуюсь одним помощником. И то сказать: благоустройство края опирается на население. Когда за границею десятина, из коей выжимают последний сок, кормит несколько душ и семейств, у нас на квадратную милю приходятся единицы. При таком населении немного помогут предписания властей. Нужно заселить край оседлым и работящим народом; но это задача истории, а не бюрократии. Можно сказать многое и о других запросах: ссылке государственных преступников, ревизии начальства, следственных делах, неисправности почты, зародыше торговли, отсутствии ремесленных заведений и мастеров, чем условлено довольство страны; но на все эти вопросы один ответ: деятельность, терпение и ожидание. Цивилизация медленно развивает систему улучшений общества и государства. Все эти недоразумения об арестантах, почте, ревизии, ремесленных учреждениях, – вопросы времени. Время свое возьмет! А пока надо довольствоваться готовою администрацией и благодарить за ее благодеяния».

Якуты с покорностью относятся к начальству и все требования его вообще стараются исполнять усердно. Отличаясь характером спокойным и даже робким, они не способны к противлению и каким либо протестам. Особенно аккуратно исполняют требования, обещающие выгоду, – барыш или награду. Так, они усердно занимаются хлебопашеством, к которому приучило их начальство. Они охотно отзываются на требование пожертвований в пользу общественных учреждений, – в ожидании наград; но скоро охладевают в усердии, нередко нарушают данное слово. Так, они вписываются в общество миссионерское, попечительство приходское, – о школах и т. п., и не вносят требуемую уставом сумму, отговариваясь бедностью, неурожаем и проч. Исключения в этом отношении редки. При слабом развитии чувства долга, они обходят закон, требующий жертвы, и соблюдают личные выгоды. Эта черта ясно сказывается в нарушении условий по подрядам и в почтовой гоньбе. В подрядах по постройкам, даже церковным, иногда объявляют себя несостоятельными. При большой гоньбе почтовой лошадей дают худых, отзываясь недостатком корма. Мне довелось это испытать не раз. В мою повозку запрягут лошадей бойких, а в повозки свиты – дрянных. Поэтому приходится ожидать свиту по два часа, а иногда посылать за ней нарочных со станции. Есть средство побудить якута исполнить безотлагательно казенное поручение: стоит лишь припечатать к конверту гусиное перо. Тогда он отправится в путь, невзирая на опасности. – Обычай унаследован от дьяков, управлявших областью деспотически. В трудах по казенной надобности, требующей физической силы, якуты выносливы донельзя. Я с удивлением наблюдал, как они держатся на лошадях по целым часам при 40–50⁰ морозе; часто перепрягают лошадей, действуя голыми руками; проехав десятки верст, легко одетые, ночуют у костра. И чем подкрепляют истощенные силы? – Кирпичным чаем, или сырой рыбой, или мясом без соли. В этих тяжких трудах подмогой служит навык и упражнение. Иное дело – нравственные усилия; в этом отношении якуты беспомощны и не имеют навыка. Дорого они платят за свое нравственное бессилие хроническими болезнями; но не решаются изменить свои обычаи, не смотря на все убеждения. Вымирают сотнями от оспы, терпят смертные ужасы без помощи врачебной и духовного утешения; но не слушают советов о сбережении здоровья. А между тем немногими советами можно обезопасить долгоденствие. – «Жизнь наша в крови». «Перемени образ жизни». «Удали причину и болезнь удалится». «Причина болезней не в качестве, а в количестве»... «Кто без охоты ест и пьет, – недолго проживет». «Чтобы жить долго, надо жить медленно».

Русская администрация особенно благотворна для якутов устроением их семейной жизни, обузданием страстей и закоренелых предрассудков. Это достигается преимущественно узаконением о браке, требующим совершеннолетия супругов, вопреки обычаю инородцев – вступать в брак до совершеннолетия, из корыстных побуждений. Таким побуждением служит калым: получение приданного за невесту. Якуты, подобно прочим азиатским народам, крепко держатся этого обычая, вследствие дикости нрава, невежества и бедности. Они спешат продавать своих дочерей в детстве, как выгодный товар, за известную сумму денег и определенное количество скота. Уплата калыма рассрочивается на несколько месяцев и лет, и часто выплачивается неисправно, по бедности родителей жениха. Вследствие этого происходят семейные раздоры, и супруги, соединенные корыстными расчетами их родителей, – расходятся; дети, прижитые от этого незаконного брака, отдаются на воспитание чужим людям и в прислугу. Поводом к разводу супругов и вражде их родителей бывает недоброкачественность приданного и недочет в каких-нибудь вещах. Дети от этого брака считаются незаконными и лишаются общественных прав; кроме того, происходя от неразвитых физически родителей, они и сами не достигают зрелости, вообще – вырождаются физически и нравственно. Сами родители, не достигшие зрелости, подвергаются хроническим и заразительным болезням, особенно чахотке, и преждевременно умирают. Остающиеся в живых, в этом неестественном браке, по достижении совершеннолетия, венчаются по обряду христианскому; причем, вследствие местных причин, не несут церковной эпитимии за прижитие незаконных детей, и таким беспорядочным поведением ослабляют христианские нравы. Вредные следствия калыма отражаются и на делах местной администрации, в судах гражданского и духовного ведомства.

Якуты, вступив в брачный союз насильственно, обманув священника заявлением о непринужденности брака, в супружестве не пользуются благословенным миром и счастьем семейным. Муж смотрит на жену, как на рабу, обременяет работами, и нередко прогоняет ее на зиму, вступая в порочные связи. Жена, терпя обиды, не остается в долгу, не считает обязанностью быть верною мужу. И вот начинаются ссоры, доходящие до кулачной расправы, отравляющие домашнюю жизнь. Много бед и преступлений совершается в юртах; много переносится горя безгласно в несчастных семьях. Но горе, гнетущее и долго сдерживаемое, часто выходит наружу: проявляется в жалобах и процессах, обременяющих суды, при подстрекательстве поселенцев, извращающих факты и запутывающих дело. Жалобы поступают к духовному начальству, с объяснением проступков обвиняемого лица и ссылкою на свидетелей, нередко подкупленных, готовых принять ложную присягу. В видах семейного благоустройства и сокращения переписки процесс начинается примирением враждующих супругов, которое редко удается и повторяется неоднократно. Закоренелая ненависть супругов, несвязанных никакими симпатиями, берет верх над убеждением начальства: домашние ссоры возобновляются, страсти, несдержанные никакими нравственными началами, разнуздываются, и вновь подается просьба о расторжении брака. И тут-то разыгрывается казуистика, затягивающая процесс на целые годы. Супруги вызываются повестками, чрез полицейское управление, в суд; но являются неисправно, поодиночке, или – после многих побуждений. Обвиняя друг друга на суде, употребляют уловки к запутыванию дела и сокрытию истины. Обвиняемый старается отклонить присяжных свидетелей, под предлогом бывшей вражды, и – самого следователя, по разным подозрениям; указывает на их родство, стачки, бытие под штрафом; вообще – выражает свое неудовольствие на приговор суда и подает апелляцию. Дело таким образом тянется и, по давности, или за смертью истца, остается без последствий, и редко восходит в высшую инстанцию суда, оканчивается расторжением брака. Многие из супругов враждующих, не затевая процессов, обращаются к начальству с словесными жалобами, прося употребить их содействие к устроению мира; с такими жалобами обращаются к гражданскому и духовному начальству во время объездов области, для ревизии. Но большая часть непримиримых супругов, не жалуясь, и не вчиная процессов, расходятся и живут особо, или ходят по чужим домам. Большинство якутов, живущих в брачном согласии, не связаны симпатией и какими-либо чувствами, тем более, что они неграмотны, и литература, воспламеняющая чувства, им не доступна. Они смотрят на брачную жизнь, как на хозяйственную сделку, удовлетворяющую домашней работе. Обычай калыма, еще в 40 годах, поддерживавший многоженство, подавляет нравственные чувства и привязанности. На вопрос: почему хозяин обращается с женой, как с рабою? Ответ один: «я заплатил за нее калым и волен делать, что мне угодно».

При всех этих неурядицах семейной жизни, поддерживаемых нищетою и предрассудками, администрация русская и закон о браке благотворно действуют на нравы якутов. Закон устрашает их своими правилами и наказаниями, подчиняет домашнюю жизнь порядку, и требуя совершеннолетия супругов, ограждает их нравственность, предохраняя самое потомство от болезней и вырождения. Доказательством этого служат многие факты из жизни якутов. Укажу на более выдающиеся. Якуты, увлекающиеся мщением и ябедою, из пустых поводов, опасаются ныне вступать в брак преждевременно, боясь доносов соседей. В крайности из корыстных побуждений, они прибегают к разным уловкам для обвенчания незрелых супругов⁹. Так, они представляют священникам подложные свидетельства, нередко заверенные управами, о совершеннолетии жениха и невесты. Пользуясь близорукостью священника, подскабливают метрическое свидетельство и капают воском на подскопки. Подкуп действует своим порядком. Такими проделками якуты подвергли суду многих священников, особенно молодых и неопытных, и следствия этого рода производятся доныне. Кроме того, не получая разрешения на брак от священника, но близости родства брачащихся, обращаются с жалобою к епархиальному начальству, прося разрешения. А что обращаются за разрешением брака, при не достижении женихом и невестою полугода до совершеннолетия, – это дело обычное. Наконец самые процессы о брачных делах становятся реже, так как суд оплачивается дорого, и по местным условиям сопряжен с большими затруднениями, с немалым ущербом хозяйству. Есть и еще одно веское доказательство благотворного влияния администрации на нравы якутов и устроение их семейного быта, это – уменьшение количества незаконнорожденных детей, которых в прежние годы насчитывали сотнями, так как закон, преследующий этого рода преступления, оставался мертвою буквою, и зло распространялось ненаказанно, подобно эпидемии. Ныне взяты законные меры и против этого зла, на основании гражданских и церковных постановлений. Таким образом русское законодательство постепенно обуздывает дикие нравы якутов, приучая их к порядку, нравственности и цивилизации. Без сомнения, это лишь слабое начало просвещения народа, коснеющего столетия в невежестве и предрассудках. С умножением школ народных, распространением грамотности, усилением проповеди, просвещение быстро усилится; и чего не сделано местными властями в 2½ века, вследствие недостатка энергии, то достигается в 2–3 десятилетия при божией помощи, и участии ревнителей просвещения.

Склонность якутов ограничивать свои нужды, довольствоваться малым, уклоняться от лишних забот, облегчать, по возможности, неотложный труд, – сказалась и в обращении их с домашним скотом, и с животными вообще. И если в чем, то в этом деле русская цивилизация и администрация оказалась не только бессильною, но и бездействующею, в продолжение 2½ веков, до крайности! Якуты не имеют достаточного ухода за скотом, предоставляя ему питаться подножным кормом и терпеть стужу в продолжение долгой зимы. Леса вокруг юрты непроглядные, но для лошадей и волов не сделано стойла, кроме легкой изгороди. За то скот подвергается болезням и гибнет сотнями. Кроме того, якуты продевают в ноздри быкам и коровам кольца и спицы и тянут на веревке бедное животное, или привязывают его к едущей повозке. На вопрос: «зачем мучите животных?» Отвечают: «они больно резвы, – бодаются». – «Но вы видите обычай русских – привязывать быка за рога?» – «Летом мы работаем в поле, а детям поручаем уход за скотом, с которым они иначе не справятся. Опять же овод сильно кусает быков, и детям не удержать их».

Причиняя мучение животным варварским обращением, якуты жестоко убивают их. Быка убивают обухом по лбу, и редко – сразу. Слабосильный ударяет до 5 раз, и животное нередко вырывается из рук и убегает, иногда с завязанными глазами. Еще страшнее убивают коня, коего выбирают для пищи пожирнее. Его сваливают с ног, потом резак распарывает ножом живот, погружает во внутренность руку, вытягивает становую жилу и так умерщвляет. Животное сильно бьется и страдает. Ссыльные татары еще ужаснее умерщвляют лошадей. Татарин вонзает в сердце коня большой нож и оставляет в ране. Кровь льется, конь жалостно стонет, и ходит, шатаясь, минут 15, пока упадет! Спрашивают: «зачем вы так мучите животных? Вы видите обычай русских, которые убивают быков сразу?» – «А для того мучим, чтобы мясо было белое». Нельзя без страха видеть эти варварские сцены, а слабонервные – не выносят их. Невольно вспомнишь при этом изречение Виаса – «люди большею частью злы!» – И слово апостола Павла: «тварь подверглась суете» (не по своей вине, – преступлением человека).

Жестоко поступают якуты и с прочими животными. Так они вылавливают зверей силками и капканами весною, во время приплода, вследствие чего зверь изводится, особенно в последние годы. Варварски поступают и при ловле рыбы, особенно красной. Захватив неводом множество рыб, вытаскивают железным крючком, продевая бок и окровавляя... И за что бедное животное мучится, вытащенное из вольной стихии? Не распространяюсь об обращении с оленями, этим кротким и слабым животным. Оленя приставшего бьют палкой, или привязывают к нарте. Нередко он падает и волочится по земле, пока его отвяжут, или же бросают на дороге, до обратного пути. Мне не раз случалось видеть оленя, привязанного в степи, и в лесу; причем он голодал по суткам, или подвергался нападению волков. Олени гибнут сотнями от болезней – нагноения кожи и зарожде­ния червей в копытах; причем нет за ними ухода и не оказывается никакой помощи. Тяжёло видеть убиваемого оленя, на обед и ужин, после сделанного им пути в 200–300 верст. На меня тягостно действовала усталость оленей в дороге. При малейшей остановке поезда, они ложатся на землю, и побуждаемые палкой, с трудом подымают ноги. Прибыв на станцию, ложатся у порога и выразительно смотрят на проходящих, как бы спрашивая «за что мы лишены свободы? и ничего не получаем!»..

Видели русские власти варварское обращение якутов с животными, и в продолжение 2 ½ веков не делали якутам внушений и замечаний. Удивительна косность ума и тупость привычки! В недавнее только время поднялись голоса в защиту бедной твари. Почин сделан епархиальным миссионерским обществом. Исправники приказывают якутам снимать с ноздрей быков кольца и спицы. Причты в беседах и проповедях учат кроткому обращению с животными, утверждаясь на слове писания: «Блажен милующий скоты!» Но предрассудок, утвержденный веками, нелегко искореняется. В городах многие якуты подчиняются убеждениям начальства о кротком обращении с животными; в далеких местностях господствует прежняя жестокость. Нелишне было бы учредить здесь общество покровителей животных, а властям – употребить строгие меры для искоренения варварских обычаев и вредных предрассудков.

Домашняя обстановка якутов, беспечность и невежество, обнаруженные во всем, и в варварском обращении с животными, свидетельствуют о неподвижности их ума и косности нрава. А эта косность ума и нрава намекает о рабской зависимости народа от грозных стихий и проистекающих отсюда предрассудках. Предрассудков у этого народа, сложившихся под гнетом стихий и нужд, очень много, и грубое суеверие его уживается с христианскими догматами и правилами. Удивительно, что при вековом владычестве русских в сей стране, ни гражданская, ни духовная власть не обратила внимания на эти предрассудки, развращающие народ. В виде опыта здесь изложены предрассудки, развращающие нравы и причиняющие ущерб хозяйству, а посему требующие исправления и обличения.

Рассматривая предрассудки этого рода, их происхождение и цели, невольно заподозришь во всем этом темную силу, или внушения злого духа. Объяснять происхождение их естественным путем, внушением разума, нет повода. Кому из людей, исключая невежественных, придет охота диктовать правила, противные вере и нравственности в роде следующих? а) На третий день, по рождении младенца, приходят соседки поздравить родильницу, и угощаются. Во время угощения они провожают с честью доброго духа, принесшего младенцу душу. Честь состоит в том, чтобы хохотать во все горло и бить в ладоши. (Злая насмешка!). б) Родильница до окончания 40 дней считает грехом носить на груди крест, полагать на себе крестное знамение, а тем более – молиться Богу. (Видно усилие того духа, «отрицаться кого повелено, и дунуть и плюнуть на него»...). в) К люльке новорожденного привязывают вздутые бычачьи пузыри, в пожелание ему толстоты и здоровья. (Чувственность – преобладающая черта якутов). г) На охоте и ловле рыбы не должно молиться Богу, а – просить успеха у речной бабушки, которая называется: Эбяни¹⁰. д) На пути, когда разведут костер, непременно бросить жирный кусок духу огня, для благополучного ночлега. Уважение огню оказывает невестка, обходя камин, не смея стать перед ним¹¹. е) Быть слишком набожным считается грехом. ж) Вдова не должна провожать покойного мужа ни в церковь, ни на могилу. Двери юрты должны быть заперты до возвращения ушедших на похороны. Возвратившиеся должны стучать, и на вопрос: «кто стучит, бес или человек?» Отвечает: «человек!» Тогда отворяют дверь и совершают поминки. Провожают покойника на могилу четное число лиц; нарушение сего правила грозит бедою, – смертью одного из провожатых. з) В прежние годы клали в гроб шапку покойника, трубку с табаком, иногда табакерку и полубутылку водки. Некоторые и доселе придерживаются этого обряда, хотя секретно. Обычай этот или обряд вывелся между прочим потому, что низший причт, не обижая покойников, забирал их припасы в свои глубокие карманы.

Предрассудки этого рода многочисленны, и в каждом округе есть – особенные, порожденные местными обстоятельствами. Здесь представлены – более вредные, странные, противные не только вере, но и здравому смыслу. Предрассудки эти объяснят навык якутов к неряшеству, к недеятельности и нерасчетливости. а) Якуты, как сказано выше, содержат юрты в нечистоте и – грязи, и никакие убеждения не заставят их отменить этот вредный обычай. Да почему же? «А потому», говорят они, «что содержать свое жилище в чистоте, – есть грех, и даже преступление». «Сметать грязь и пыль, обмывать стены и перегородки, – значит смывать, вместе с грязью и пылью, счастье хозяев и благополучие юрты». Только давняя привязанность к смрадной юрте и отупелость народа могла низвести его до такой идеи и постыдной экономии. Зажиточные думают иначе. Мне довелось спросить богатых якутов, выстроивших русские дома: согласны ли они перейти на житье в юрту? Отвечали с усмешкой: «Не надо! Ни за что!» б) Оберегая таким способом счастье хозяев и благополучие юрты, якуты настороже к явлениям природы, намекающим об убытке и ущербе имуществу и здоровью. Настоящим пугалом в этом отношении служит ущерб луны. При ущербе луны якут не начнет промышленного и торгового оборота, какие бы выгоды ни сулило ему это предприятие. Он уверен, что под влиянием ущерба луны потерпит неудачу в делах, как бы они ни были обдуманы. Либералов, способных отвергнуть это убеждение, не много. Но и те не решатся в ущерб луны сделать рукобитие и затеять свадьбу, боясь худых последствий. Предрассудок, грозящий семейной жизни, и укорененный веками, есть такая окаменелость, которую поколебать не в силах ум якута. Нужна долгая подготовка и развитость ума для борьбы с этими призраками. в) К предрассудкам положительно вредным надо отнести веру в шаманов. Невежественные шаманы, ничему не учившиеся, извлекают выгоды из суеверия земляков. Бессмысленными заговорами они лечат болезни, предсказывают будущее, и требуют в награду быков, коров и прочее. С распространением в народе грамотности и под влиянием проповеди шаманство ослабело; но в отдаленных местах держится. В этом я удостоверился опытно. При посещении приморского округа, куда с трудом проникает образование, тунгусы жаловались мне на притеснения шаманов. В вилюйском округе, при перемене лошадей на станции, меня просили не входить в юрту, чтобы не мешать лечению больной, которое производил шаман. Были и такие случаи, что шаманы подвергались суду за свои обманы, или, усовещенные священниками, отрекались от своего ремесла и подвергались церковной эпитимии.