1948–1949

Это было впервые – начало учебного года в стенах Лавры. Мы только приглядывались, привыкали к новому месту. К сожалению, многие монастырские постройки всё ещё были заселены людьми, не имеющими никакого отношения ни к Лавре, ни к Церкви. Даже все крепостные стены, опоясывающие обитель, были превращены в жильё. В 1920-х годах после закрытия монастыря в его зданиях разместились сотрудники электромеханической академии, института образования и других учреждений. В нынешнем академическом корпусе был педагогический институт. В академическом храме устроили клуб. Никаких заграждений, изгородей нигде не было. Вся территория между учебными зданиями и Успенским собором была вытоптана. Студенты педагогического института на этом месте постоянно гоняли мяч. Понятно, ни травинки, ни кустика не росло здесь. Чтобы всё привести в надлежащий вид, требовалось немало усилий. В академическом здании проводили капитальный ремонт. «Открыли» на потолке в Чертогах росписи, изображавшие эпизоды из жизни Петра I. Прежние хозяева посчитали возможным потолок со всеми этими картинами заштукатурить. Только к концу сентября восстановительные работы были закончены. Святейший благословил начать занятия с 15 октября.

Все учащие и учащиеся собрались в Троицком соборе у раки преподобного Сергия, где был совершен молебен. Затем ректор МДА и Семинарии архиепископ Гермоген обратился к присутствующим со следующими словами: «Дорогие мои сотрудники на ниве духовного просвещения и вверенные моему попечению возлюбленные питомцы Московских духовных академии и семинарии. В этот торжественный и молитвенный час наши души объемлет огонь священного восторга. По милости Божией и благодаря неутомимым трудам и заботам Святейшего отца нашего Алексия, Патриарха Московского и всея Руси, мы с вами удостоились величайшего счастья начать этот учебный год в стенах прежней академии, под сенью лаврских святынь и под особым покровительством преподобного Сергия, игумена Радонежского...» Занятия начались только на второй день. Запомнилось, что в тот год стали назначать чтецов, которые за трапезой читали жития святых, что избавляло от праздных разговоров, дисциплинировало мышление, настраивало на благочестивый лад.

Надо сказать, что поначалу на новом месте было как-то непривычно. Мы не без грусти вспоминали свой Новодевичий с его тишиной и уединённостью. Лавру же, частично превращённую в музей, наводняли толпы народа. Да и жильцы, размещённые семьями с детьми во всех зданиях и даже крепостных стенах монастыря, не скоро покинули своё обиталище. Школьники, с их криком и беготней, взрослые, снующие по своим делам, студенты, затевающие подвижные игры, – всё это создавало атмосферу суетности, сутолоки, не имеющих ничего общего с духом монастыря. Вдобавок ко всему ещё и клуб, устроенный по соседству с нашими спальнями и классами. Нам после благоговейности Новодевичьего приюта новое место напоминало базар. Одно спасало – здесь были мощи преподобного Сергия, и мы всегда обращались к игумену земли Русской в своих молитвах. Недаром Московские духовные школы, обосновавшиеся в стенах Лавры с 1814 года, именовались с тех пор «большой кельей преподобного Сергия». Со временем жильцов, конечно, отселили и всё постепенно наладилось. Однажды, когда мы шли на поклонение преподобному Сергию, нам встретилась на вид интеллигентная женщина с мальчиком. Показывая на нас, она сказала ребёнку: «Смотри, дармоеды идут. Когда будешь взрослым, покончишь с религией и с теми, кто её исповедует». Через некоторое время люди, узнав об открытии Лавры и духовной школы, стали во множестве посещать это святое место, и мы уже слышали в свой адрес совсем другие слова: «Как счастливы родители тех, кто учится в семинарии». Вспомнилось, когда в 1998 году на юбилее (пятидесятилетие переселения академии из Москвы в Лавру) я рассказал об этом эпизоде в своём выступлении в присутствии Патриарха Алексия II, мои слова были встречены аплодисментами.

В расписании нашего 3-го класса появились новые учебные дисциплины. Среди них значилось и нравственное богословие, которое преподавал профессор протоиерей Тихон Попов. Перед началом занятий нам объявили, что один из воспитанников каждый раз должен встречать профессора, так как у него проблемы со зрением. Он приезжал с матушкой из Москвы. Вдвоём добирались они до семинарии, брали журнал, а дальше учителя передавали профессора с рук на руки воспитаннику, и тот приводил отца Тихона в класс. После молитвы наставник занимал своё место за учительским столом и начинался урок. В конце он давал распечатанные на одной странице вопросы по теме урока, так что во время занятий надо было быть очень внимательным, чтобы ответить затем на контрольные вопросы. На другой день отец Тихон появлялся уже с бумажкой, где его матушка помечала, кого в тот день нужно было спросить. Дежурный выкликал эти фамилии. Преподаватель во время ответа не произносил ни слова. Затем, в зависимости от качества ответа, отец Тихон говорил дежурному: «Поставьте ему «А»» или «Поставьте ему «Б»» и т.д. Каждый новый урок имел другие буквы. Многие не могли понять, что ему поставили – «пятёрку» или «двойку». Несмотря на незрячесть учителя, не было случая, чтобы кто-либо кому-либо подсказывал или чтобы отвечали по шпаргалке. Тему курсового сочинения он дал такую: «Что должен чувствовать кандидат в священники перед рукоположением».

Запомнился казус, связанный с отцом Тихоном. Всех преподавателей-москвичей с вокзала в академию возили на единственной легковушке – «Победе», а после занятий на ней же отправляли обратно. Как-то раз развозная эта машина была занята и на вокзал послали грузовик. Это произошло именно тогда, когда должен был приехать отец Тихон с матушкой. Профессор отказался ехать на грузовике, и в академию они с матушкой пошли пешком. Видимо, в кабину не очень-то удобно было взбираться его пожилой супруге. Скорее всего, даже если бы он был один, то всё равно не сел бы в грузовик. Считал это ниже своего достоинства. Профессор, ректор... А тут тебе подают грузовик.

Нового преподавателя по Священному Писанию Нового Завета священника Николая Никольского¹⁷, очень жизнерадостного и простого, мы знали ещё по Новодевичьему монастырю. Он во втором классе семинарии преподавал (временно) катехизис вместо заболевшего отца Сергия Савинского. Никольский требовал, чтобы катехизис мы учили наизусть, чтобы сами ставили вопросы и сами на них отвечали, как в учебнике. Он входил в класс, сразу же требовал приготовить тетради и записывать всё, что он будет диктовать. И вот начинается. Все пишут. Он ходит по классу и не спеша диктует, не пропуская и знаки препинания: «Поставьте точку» или «Запятая, восклицательный знак» и т.д. Многие в напряжении ждут, когда он начнёт спрашивать. Но вот до звонка остаётся несколько минут, и все успокаиваются: значит, сегодня спрашивать не будет. Вдруг слышится: «Радугин, отвечайте». Так он успевал спросить четыре-пять человек. Оценки ставил снисходительно.

Историю Русской Церкви с этого года у нас вёл И.Н. Шабатин¹⁸. Знаток архивных документов, он и учащихся старался заинтересовать своим предметом, а кроме того, поощрял интерес к христианской аскетике, святоотеческой письменности, равно как и к изучению исторического опыта Русской Православной Церкви. Почти с самого начала возникновения «Журнала Московской Патриархии» писал для него замечательные статьи и публиковал их под псевдонимом Никита Волнянский.

Чертами лица, всей своей внешностью он являл образ истинно русского человека. На занятиях иногда рассказывал анекдоты. Казалось бы, как это могло совмещаться – духовная семинария и анекдоты? Видимо, он учитывал, что учатся здесь люди, пришедшие из мира, а по окончании школы опять пойдут в мир и ничто мирское не должно быть им чуждо. Но он знал меру и не допускал в своих высказываниях и шутках ничего такого, что могло бы повлиять на состояние религиозности, на чистоту души. Иногда ведь человеку нужна какая-то разрядка, а то... недалеко и до беды. У нас один семинарист внушил сам себе, что очень большой грешник, что он хуже всех, и не знал, как из всего этого выбраться и что ему делать. Постепенно дошёл до отчаяния. Выпросил у шофёра бензина, за городом облил им себя и поджёг. Спасти его не удалось.

23 октября академию и семинарию посетил Патриарх Алексий. Его сопровождал ректор архиепископ Гермоген, новый инспектор архимандрит Вениамин¹⁹ и секретарь Совета Н. И. Муравьёв. Это была своего рода инспекция. Начальство должно было оценить, как мы устроились на новом месте. Святейший осмотрел все помещения: столовую, кухню, спальни, классы, кабинет ректора, бухгалтерию, канцелярию, затем и академическую аудиторию IV курса (где сейчас находится комната-музей Патриарха Алексия). Первосвятитель поделился своими воспоминаниями. Будучи студентом академии, он жил в этой комнате и помнил её обстановку, даже расположение мебели и вещей...

Что сказать о новом инспекторе? Мы его запомнили ещё по первому нашему посещению Лавры, 9 мая 1947 года. Высокий, стройный, в очках, он тогда говорил проповедь, посвящённую Дню Победы. Он и в дальнейшем не упускал возможности обратиться к верующим с живым словом. Часто публиковал статьи в «Журнале Московской Патриархии». Инспекторские обязанности выполнял исправно: следил за дисциплиной, обычно после завтрака или ужина устраивал проработку, которая носила характер душеспасительных бесед. К этому времени своего храма в академии ещё не было, и учащиеся ходили в лаврские по своему усмотрению. Инспектор упорядочил это дело: теперь мы знали, кто, когда и куда идёт на богослужение. Кроме того, нас всех и в столовой рассадили по курсам и классам. Места отсутствующих при этом оставались незанятыми. Старший по столу следил за распределением пищи. Архимандрит Вениамин дал указание воспитателям, чтобы без его разрешения никого никуда не отпускали. Про него как раз можно сказать: был строг, но справедлив. Никогда никого не наказывал...

На следующий день, в воскресенье, в Троицком соборе Патриарх совершил литургию. Ему сослужили ректор архиепископ Гермоген, отец наместник Лавры архимандрит Иоанн²⁰, братия Лавры и другие. Пели два хора: монастырский и академический. После литургии, перед молебном Божией Матери и преподобному Сергию, Патриарх обратился к присутствующим со словом. Он, в частности, сказал: «Среди молящихся в этом святом храме мы видим новых богомольцев, новых насельников Лавры преподобного Сергия. Это – воспитанники Московской духовной семинарии и студенты Московской духовной академии... Целый сонм иерархов, проникнутый духом православия и горячей любовью к родной Церкви и к русскому народу, вышел из Московской духовной академии. И все мы, призванные к епископству из стен Троицкой Лавры, где бы позднее нам ни судил Бог совершать служение, всегда считали себя послушниками преподобного Сергия... Мы веруем, что на смену нам также выйдет ряд святителей, пастырей, учёных богословов и добрых делателей на ниве Христовой. Благословляю академию и семинарию святою иконою Покрова Матери Божией, молитвенно желаю учащим и учащимся плодотворно работать на благо Русской Церкви и Русской земли. Молитвами Пречистыя Владычицы нашей Богородицы и преподобного отца нашего Сергия да изведёт Господь новых делателей на жатву свою. Аминь».

С этими словами, оказавшимися пророческими, потому что с того времени из стен духовных школ вышло немало святителей, пастырей, учёных богословов, Патриарх вручил икону Покрова Божией Матери ректору академии и семинарии архиепископу Гермогену.

А через несколько дней, по благословению Святейшего, икона Покрова Богородицы, вручённая ректору, была торжественно перенесена из Лавры в здание Московских духовных школ. Из Троицкого собора со святой иконой вышел крестный ход, который возглавили инспектор академии архимандрит Вениамин и академическое духовенство. В академии икону встречал ректор архиепископ Гермоген, преподаватели, студенты. Святыню затем установили в актовом зале академии и совершили пред ней молебен с многолетствием Патриарху, стране, воинству, учащим и учащимся и всем православным христианам. С этого дня в стенах академии пребывает образ Покрова Божией Матери, укрывающей от всякого зла питомцев школ честным Своим омофором.

В воскресные и праздничные дни учащиеся посещали лаврские храмы каждый сам по себе. Кто-то ходил на раннюю литургию, кто-то на позднюю. Несмотря на то что школы обосновались в Лавре, академическим по-прежнему оставался Успенский храм Новодевичьего монастыря, настоятельствовал в нём ректор. Каждый праздник, каждый воскресный день туда посылали правый хор и других учащихся, чтобы петь и прислуживать в храме. Тогда после занятий певчие спешили на электричку и ехали в Москву. Перед всенощным бдением делали спевку, а в 18 часов начинали богослужение. Ночевали в своём когда-то общежитии. Утром после литургии возвращались обратно в Лавру. Каждому на дорогу и питание выдавали по тридцать рублей – как бы командировочные. Их едва хватало на проезд (электричка, метро) и чтобы что-нибудь перекусить. Отправлялись мы в эти поездки с удовольствием. Они напоминали нам о наших первых семинарских годах в Новодевичьем монастыре. Сделаю тут небольшое отступление. Нельзя выразить словами, какой след оставил в наших душах этот монастырь, те два года, что мы в нём провели, богослужения в Успенском храме. В 2000 году мы с архимандритом Кириллом посетили нашу первую обитель. Под Успенским храмом нашли то помещение, где располагалась наша семинарская спальня. Постояли, повспоминали... А что касается наших поездок на богослужение в Новодевичий, то, кроме всего прочего, оказаться за стенами Лавры было для нас, молодых, неким отвлечением от повседневных занятий. В группе отъезжающих хористов был старший, каковым часто назначали четверокурсника Анатолия Ушкова. Мы чувствовали себя под присмотром, впрочем, отлучаться куда-то во время этих поездок, предпринимать какие-то действия не представлялось возможным. После богослужения хористы организованно отправлялись восвояси. Руководитель хора жил в Москве и являлся ко времени перед началом службы. Ноты мы возили из академии. Вспоминается такое происшествие с Геннадием Белоусом. Ему как раз поручили доставить ноты. Мы ехали с ним в одном вагоне. Мешок с нотами он положил на багажную полку. В Москве вышли из поезда и только через некоторое время сообразили, что забыли взять свою поклажу. Кинулись к вагону. Электричка ещё стояла, а нот на месте не оказалось. Куда мы только не обращались. Мешок наш так и не нашли... Такое положение с поездками продолжалось до начала пятидесятых годов.

Постепенно из учащихся, не уезжавших на праздники в Москву, образовался левый хор, который участвовал в лаврских богослужениях. Как-то о пении левого хора воспитатель сказал: «Пели плохо, но с воодушевлением». В будничных богослужениях Лавры учащиеся были задействованы с 8 ноября в составе десяти небольших групп.

Занимались мы на втором этаже академического здания, где сейчас Церковно-археологический кабинет (ЦАК, как его называют для краткости). Один из курсов академии – в актовом зале, а четвёртый курс – в комнате, где теперь устроен музей Патриарха Алексия. Все помещались, поскольку студентов-то на курсе было только пять человек. Спальни наши располагались на первом этаже академического здания, там же, где они находятся и сейчас. Одна спальня была в лаврской башне. По соседству жили посторонние люди. Они иногда до часу ночи, а то и до утра шумели, устраивали потасовки, кто-то рубил дрова. Учащиеся жаловались начальству, что заснуть невозможно, но ничего нельзя было поделать с беспокойными жильцами.

Архимандрит Вениамин, наблюдая за порядком, обратил внимание, что учащиеся, уходя на богослужение утром или возвращаясь из храма вечером, уже не вычитывают ни утренних, ни вечерних молитв. Тогда он предложил совершать общее молитвенное правило перед богослужением и после него.

Однажды ректор академии владыка Гермоген явился в 3-й класс и провёл беседу о порядках в школе, говорил, что некоторые воспитанники их нарушают. Назвал имена студентов, которые вели себя вызывающе, считали возможным не подчиняться воспитателям. Они грубили, поступки их выходили за рамки дозволенного. На следующий день этих троих исключили из семинарии. Тогда провинившиеся взмолились, стали просить класс ходатайствовать о них перед руководством. Нам стало их жалко, мы посчитали такую меру, как исключение, слишком жёсткой, и большая группа семинаристов пошла к ректору с просьбой о помиловании проштрафившихся. Владыке ректору такое ходатайство не понравилось. На второй день он в присутствии Н.И. Муравьёва, секретаря Совета, и воспитателей указал классу на необдуманность и бестактность подобных действий. В заключение владыка Гермоген предложил уволенным публичное извинение перед воспитанниками, что и было сделано. Все они получили «четыре» по поведению, но были оставлены в семинарии.

Заслуги архиепископа Гермогена в устроении перевода академии и семинарии в стены Троице-Сергиевой Лавры были отмечены наградой – золотым наперсным крестом. 29 ноября в присутствии всего профессорско-преподавательского состава, служащих академии и семинарии преподнесли ректору награду. Владыка сердечно поблагодарил всех и заверил, что и впредь будет трудиться на благо духовных школ. Он, кстати, всегда проявлял свою заботливость даже в том, что касается быта учащихся. Иногда заходил в спальни, появлялся во время трапезы. Как-то он с отцом инспектором в студенческой столовой пробовал борщ и выразил неудовлетворение его качеством. Вообще-то, нас всегда хорошо кормили. Никто никогда не жаловался. Сейчас в это трудно поверить, но учащимся иногда давали даже красную икру.

Как только академия и семинария обосновались в Троице-Сергиевой Лавре, к нам зачастили именитые гости. Так, 20 ноября академию посетил митрополит Ленинградский и Новгородский Григорий (Чуков), 30 ноября – епископ Донецкий Никон и протопресвитер Николай Колчицкий, которые в сопровождении академического начальства осмотрели учебные помещения, актовый зал, столовую, спальни и другие помещения духовных школ. 1 декабря академию посетил Патриарх Алексий, побывал на всех курсах, приходил в классы. 6 декабря духовные школы встречали председателя Совета по делам Русской Православной Церкви Г.Г. Карпова и А.А. Трушина, уполномоченного по делам РПЦ по Московской области. В сопровождении ректора они осматривали аудитории, спальни и служебные помещения. Эти правительственные чиновники вроде как провели инспекцию.

В первом полугодии 1948 года начал зарождаться наш музей. Работу по его созданию возглавили студент IV курса Константин Нечаев и воспитанник 2-го класса Алексей Остапов. Решили к рождественским каникулам всё завершить. Но и во втором полугодии оформление стендов, подбор экспонатов продолжались, о чём свидетельствует запись помощника инспектора за 2 марта 1949 года. Он делает такое замечание: «В комнате-музее существенных изменений нет. Это пока выставка фотографий, размещённых довольно неумело, не по темам, без текстов». Далее помощник инспектора говорит о грамматических ошибках в подписях под фотографиями. «Даже в текст об открытии музея, адресованный Святейшему, вкралось несколько ошибок».

Учащиеся духовных школ всегда бывают загружены до предела: то участием в богослужении, то подготовкой к урокам, то написанием сочинений. Иногда они помогали в заготовке дров: в ту пору отопление было печное. Они не могли пропустить спевок хора, которые проводились довольно часто, а также продолжали ездить в Москву на богослужение в Новодевичий.

Во всех этих трудах и заботах прошла первая половина учебного года. В конце первого полугодия перед каникулами появились уточнённые списки учащихся семинарии. В первом классе оказалось 41 человек, во 2-м – 43, в 3-м – 51, в 4-м – 22. Всего 157 человек. Наступили рождественские каникулы. Распорядок дня на время каникул следующий: подъем в 8 часов, молитва и завтрак в 9, обед в 15, отход ко сну в 23 часа.

6 января в Рождественский сочельник присутствовали на богослужении в Трапезном храме Лавры. Царские часы читали исключительно учащиеся. На Рождество Христово по распоряжению инспектора отца Вениамина мы участвовали в «средней» литургии, которая началась в 7 часов в Троицком соборе... А дальше были каникулы. Для нас это, можно сказать, личное время. Свободные от уроков и богослужений, мы читали книжки (не только то, что надо, но и что хотелось), писали письма, ходили в музеи. Можно было купить себе самое необходимое, поскольку во время занятий такой возможности нет. У нас ведь ни выходных, ни праздничных дней в том смысле, чтобы распоряжаться временем по своему усмотрению. Нам приходилось петь на всех богослужениях, чему мы, конечно, радовались. А купить тетради, ручки, нитки, носовые платки мы могли только на каникулах.

Учиться после отдыха начали 25 января. У мощей преподобного Сергия отслужили молебен, который возглавил ректор архиепископ Гермоген.

19 февраля, в субботу, и 20 февраля, в воскресенье, была отменена поездка хора в Москву, в академический храм, в связи с выборами народных судей. Пели на всенощном бдении в Лавре. Хор исполнил «Сподоби, Господи...» киево-печерского напева, очень торжественное, особенно окончание: «Тебе слава подобает Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь». Прозвучало и «Покаяние» на музыку Веделя – настолько умилительное, что на словах «трепещу страшнаго дне» среди молящихся слышались сокрушённые вздохи. Наместнику Лавры архимандриту Иоанну так понравилось это пение, что он вручил регенту хора преподавателю И.Н. Аксёнову тысячу рублей в качестве поощрения. По благословению владыки ректора эти деньги были распределены между певчими.

Несколько слов хотелось бы сказать о наместнике Лавры архимандрите Иоанне. Иоанн Разумов родился в 1898 году в Коломне. В 1924 году принял монашество, а на второй день был рукоположен в сан иеродиакона. После 1936 года подвизался в должности эконома Патриархии. Во время войны с 1941 по 1943 год находился с Патриархом Сергием в Ульяновске. Там его рукоположили в иеромонаха. В 1946 году отца Иоанна назначили наместником Троице-Сергиевой Лавры²¹. Во времена наместничества архимандрита Иоанна между Московскими духовными школами и Лаврой возникла некая разобщённость. Монастырь сам по себе, академия сама по себе. Что касается самого отца наместника, то он был на высоте. Стройный, высокий, красивый, следил за собой, за походкой, за одеждой. Прекрасно служил. Монашествующие на него смотрели... одни с благоговением, другие со страхом. Чего ему недоставало, так это красноречия. За всё время его наместничества ни разу никто не слышал его проповеди. Впоследствии почти во все воскресные и праздничные дни проповедь говорил преподаватель английского языка академии И.Н. Хибарин, который сана не имел. Когда служил архимандрит Иоанн, наёмный хор (монахов в обители было мало тогда, и на богослужении пели хористы за определённую плату) всегда пел умилительную и молитвенную Херувимскую Г.Ф. Львовского и торжественную, величественную «Милость мира» Н.И. Соколова.

Продолжались работы по устроению музея. С ведома администрации академии от имени всех учащихся было написано письмо Патриарху с просьбой благословить создание музея его имени. На это письмо последовала резолюция: «1949 г. февраля 24. Очень тронут и благодарен за внимание. Согласен на устройство в моей бывшей академической келлии музея-выставки, но при условии, если она свободна от какого-либо назначения. Патриарх Алексий». То есть благословляет, но с одним условием, если это никого не стеснит, если без этого помещения и семинария, и академия обойдутся.

При возглавлении Московских духовных школ архиепископом Гермогеном 28 декабря 1948 года был созван Совет МДА, чтобы присудить Патриарху Алексию высшую учёную степень доктора богословия honoris causa, что в переводе означает «ради чести», то есть присуждается за совокупность проделанной работы. Святейший удостоился этого почётного звания в связи с выходом сборника его трудов «Слова и речи», а также за административную деятельность и вклад в разработку внутреннего устройства Церкви.

Вручение докторского диплома и креста с голубой эмалью состоялось в Московской Патриархии 24 февраля 1949 года. Во время награждения Святейшего поздравляли его ученики и сподвижники. В ответном слове Патриарх сказал: «Я крайне смущён Постановлением Совета МДА о присуждении мне учёной степени доктора богословия. Правда, это постановление не является для меня неожиданностью, и вы, конечно, помните, что я неизменно и неоднократно старался отклонить эту высокую честь... Сопротивляясь этому чествованию, я не раз высказывал и своё опасение, как бы нам не снизить высокого уровня богословской учёности, достигнутого нашими предшественниками». Широко известно, что Святейший Патриарх Алексий и устно и письменно призывал приверженцев богословской науки всегда быть на высоте, хранить чистоту Православия. Призывал возрождать в духовных школах православное отеческое богословствование, освобождаться от западной схоластики, от преклонения перед германскими источниками из «ложной боязни прослыть отсталыми». Первосвятитель стоял на том, что наша богословская наука должна опираться на творения святых отцов.

В день тезоименитства Святейшего, 25 февраля, воспитанники духовных школ отправились в Богоявленский Патриарший собор и приняли участие в богослужении.

С 5 марта приступил к исполнению обязанностей инспектора В.С. Вертоградов. Он сразу же озаботился укреплением здоровья учащихся и распорядился после подъёма всем делать зарядку. Были даже назначены инструкторы из числа учащихся всех курсов академии и классов семинарии. Но не многие восприняли это начинание с воодушевлением. Кто-то сразу же отказался от физкультуры. Были и такие, кто долгое время делал упражнения самостоятельно, когда уже почти никто их не делал, но у тех стойких была в этом потребность. Тут напрашивается следующее объяснение. В духовные школы приходят люди с разными характерами, разного воспитания, образования, темперамента. Даже в одной семье не обходится без разногласий, а что уж говорить о такой многодетной семье, какой являются семинария или академия. Один из тех, кто учился в 1910–1914 годах, дал свою классификацию студентов, которая вполне приложима ко всем периодам истории духовных школ. Он выделяет несколько групп студентов. Первая из них – монахи и монашествующие, которые «жили обособленно. Около них группировалась часть студентов, мистически настроенных или приехавших в академию с целью восприять монашеский чин... Были и «свободомыслящие», не отказывающие себе в светских развлечениях, ходившие гулять на Вифанку, на каток – зимой... Был и другой тип монаха-студента – убеждённые религиозные люди, как бы родившиеся в чёрной монашеской рясе. Этого типа юноши мир воспринимали только в Боге... Для них аскетический идеал – цель и смысл их земного существования... Такой студент никогда не расставался с Евангелием. Всё свободное время он отдавал изучению богодохновенных книг. Он засыпал читая и спал, крепко стиснув Евангелие в руках»²².

Новый инспектор В.С. Вертоградов старался не упускать из вида всё, что связано с бытом учащихся: делал замечания, давал указания.

Наступил Великий пост. Расписание на первую седмицу Великого поста было следующее: подъём в 7 часов, молитва и чай с 8 до 9 часов, с 10 до 12.30 – богослужение в Лавре, затем обед. В 17 часов – чай. С 18 до 20.20 – великое повечерие, после которого ужин и вечерние молитвы. На первой неделе занятий не было. В другие дни Великого поста занятия возобновлялись в обычном порядке, только по средам и пятницам неукоснительно ходили в Лавру на литургию преждеосвященных даров.

В связи с тем, что в том учебном году Пасха была поздняя (24 апреля), последнее занятие состоялось в пятницу перед Лазаревой субботой, а экзамены должны были начаться сразу же после пасхальных каникул.

Они промелькнули как всегда быстро и незаметно. А там начались экзамены. На некоторых из них присутствовали Патриарх Алексий, митрополит Крутицкий и Коломенский Николай, владыка ректор и протопресвитер Николай Колчицкий. Можно себе представить, как страшно было прийти неподготовленным. Все старались не ударить в грязь лицом. С учебниками можно было застать ребят в аудиториях, в спальнях, на улице. Некоторые с книжками ездили на автобусе в лес. Многие писали шпаргалки. Другие выучивали только несколько билетов и во время экзаменов «вычисляли», где какой билет лежит. Иногда получалось, что вытаскивался именно тот, какой знал. Те, что постарше, шпаргалок не писали, но умели ими воспользоваться. Как-то во время экзаменов выходит такой умудрённый опытом воспитанник отвечать. В руках у него программа, к которой он пристроил «шпору». Со страху, видно, руки задрожали, этот предательский листок выпал и спланировал прямо к ногам экзаменаторов. Смилостивились, сделали вид, что не заметили, но отвечать пришлось уже по памяти.

Первые экзамены начались 4 мая, в среду. 10 мая в 3-м классе сдавали историю древней Церкви. Принимали экзамен Н.И. Муравьёв и И.Н. Шабатин. К 11 часам появился митрополит Николай. В присутствии владыки экзамен прошёл быстро и успешно. А затем все собрались в актовом зале. Появляются митрополит Николай и владыка ректор. После пения «Царю Небесный...» гость благословил присутствующих. Далее ректор сделал сообщение о том, что 5 апреля 1949 года Совет Московской духовной академии присудил митрополиту Николаю учёную степень доктора богословия honoris causa за сборник его трудов «Слова, речи, послания» и другие богословские работы.

Последний экзамен в 3-м классе состоялся 8 июня. По этому поводу у раки преподобного Сергия был отслужен молебен.

Накануне праздника Святой Троицы учащиеся присутствовали в Успенском соборе на малом повечерии (в 15 часов), акафисте Пресвятой Троице и далее на всенощном бдении. Все эти богослужения возглавлял Святейший Патриарх Алексий. В самый день праздника он служил позднюю литургию, за которой молилось множество народа.

Троица в Лавре – это ведь особое торжество. Все храмы в зелени берёзок, всюду цветы. Люди загодя приезжают «к Сергию», много приходит из окрестных селений, есть и такие, что добираются в Троицкую обитель из отдалённых мест. Устраиваются кто в гостинице, кто в частных домах, а некоторые прямо на траве возле храмов. В день патриаршего служения, примерно в половине десятого, начинается звон лаврских колоколов. Из Троицкого собора и Трапезного храма выходит духовенство и следует к покоям Святейшего. После встречи Патриарха шествие направляется к храмам, где в этот день совершается литургия. Патриарх вместе со священством, теми, кто участвует с ним в богослужении, выходит на гульбище Трапезного храма и следует к Успенскому собору. Люди, стоящие внизу, заполнившие всё пространство монастырской площади, благоговейно созерцают это торжественное шествие. Такой проход первосвятителя на виду у народа в сопровождении духовенства устраивался только при Патриархе Алексии I. Начинается богослужение, за которым молятся тысячи верующих. Стар и млад, множество детей – всех их можно было видеть в Лавре. На следующий день в газетах появлялись фотографии. На одной из них – девушки и подпись: «Так прошёл праздник «берёзки»». На другом газетном снимке – старушки и комментарий: «В храм пришли несколько бабушек, больше туда никто не ходит». Отзвуки времён гонений на Церковь.

Выпускной день в этом году был назначен на 15 июня. В 10 часов прошёл Совет академии и семинарии, а в 12 часов у раки преподобного Сергия отслужили благодарственный молебен, после чего выпускники собрались в Чертогах. В этом году состоялся первый выпуск академии. Её окончили пять человек: Пётр Гнедич, Валериан Николаев, Василий Скворцов, Константин Смирнов, Анатолий Ушков. Первым по разрядному списку шёл Анатолий Ушков. Его оставили при академии преподавателем.

Семинарию окончили 18 человек. Первыми значились: А. Каменяка, Н. Петров, Н. Кондратюк.

Из числа семинаристов в 1949 году в академию поступило десять человек.