Глава XI. Василий Кесарийский

Состояние партий в восточной части Малой Азии. – Юность Василия и Григория Назианзина. – Евстафий – учитель аскетической жизни и затем епископ в Севастии. – Василий-отшельник и затем пресвитер и епископ в Кесарии. – Религиозная политика Валента. – Кончина Афанасия: Петр и Лукий. – Валент в Кесарии. – Василий и Евстафий. – Василий вступает в переговоры с Римом. – Его разрыв с Евстафием. – Арианские смуты. – Дорофей в Риме. – Антиохийский вопрос. – Павлин признан Римом. – Виталий. – Ересь Аполлинария. – Евстафий переходит к пневматомахам. – Возвращение Дорофея в Рим. – Эволюция маркеллиан. – Готы. – Кончина императора Валента.

Древние провинции Галатии и Каппадокии, заключавшие в себе во времена великой империи всю восточную часть Малой Азии, в царствование Диоклетиана были раздроблены на части. Из их нагорной, прибрежной части, так называемого Понта, сделали три провинции: Пафлагонию, Понт Юпитера (Diospontus)⁵⁷⁶ и Понт Полемон, а митрополиями их были соответствующие города: Гангры, Амасия и Неокесария. Внутри Анкира продолжала быть галатийской метрополией, а Кесария – каппадокийской; но на восток от Каппадокии Малая Армения составляла особую провинцию, главным городом которой была Севастия⁵⁷⁷.

Христианство со времен Фирмилиана и Григория Чудотворца сделало большие успехи в этих странах. Однако вследствие малочисленности городов епископских кафедр здесь было немного.

В стране, которую по размерам можно сравнить с итальянским полуостровом, едва ли можно с достоверностью насчитать или предположить наличность сорока епископских кафедр. Самыми значительными из них всегда были Кесария и Анкира. Епископы верхней Малой Азии, как и в III-м веке, охотно съезжались на соборы с участием своих сирийских собратий. Мы упоминали уже об Анкирском и Неокесарийском соборах, предшествовавших великому Никейскому собору. Позднее созывались еще другие соборы: в Ганграх, опять в Анкире, в Мелитине, в Тианах, в Зелах.

Насколько известно, арианство не приобрело среди здешнего епископата видных сторонников. Каппадокия, для которой, правда довольно поздно, пришло время чем-либо отличиться, явилась тогда рассадницой значительного числа авантюристов в церковной жизни, которые прославились за её пределами, пользуясь покровительством императорской полиции: таковы Григорий и Георгий, александрийские антипапы, и Авксентий миланский, Астерий, читавший лекции во времена Ария, а также Евномий, последний оракул арианской секты, тоже были уроженцами Каппадокии. Однако эти знаменитости, по-видимому, не стяжали себе больших симпатий на родине. Лица, которые по народному избранию занимали здесь епископские кафедры, были менее передового образа мыслей. Во время Никейского собора епископы анкирский и кесарийский, Маркелл и Леонтий, показали себя решительными противниками Ария. В тианской, амасийской, неокесарийской, севастийской церквах и вообще в Понте и средней Малой Азии соблюдалось единство вероучения⁵⁷⁸. После Маркелла анкирского, перешедшего меру в понятии об единосущии, на анкирскую кафедру был избран Василий, который сначала находился в рядах противников св. Афанасия, но в конце концов сделался главой реакции против арианства и подвергся за то преследованию. Его преемник, другой Афанасий, воспользовался первым случаем, чтобы заявить о своей преданности никейской вере, и никогда не изменил этой позиции. В Кесарии епископ Леонтий был замещен одним из своих клириков, Гермогеном⁵⁷⁹, – тем самым, которому была поручена в Никее редакция знаменитого символа⁵⁸⁰. Дианий, который наследовал ему (до 340 г.), был человеком слабохарактерным, в сущности православным, но неспособным отказать в своей подписи, когда у него требовали ее от имени господствующей партии или правительства. Он находился во главе тех «Восточных», которые в 340 году написали из Антиохии дерзкое послание к папе Юлию и низложили его на схизматическом соборе в Сардике⁵⁸¹. Не видно, чтобы Дианий выступал за или против Василия анкирского в 358 году, но два года спустя он подписал, подобно многим другим, риминийско-константинопольскую формулу. Один из подведомственных ему епископов, тоже прекраснейший человек, епископ назианский Григорий, отец того Григория, который обессмертил имя этого местечка, имел слабость поступить так же.

Во время своего пребывания в Афинах в 355 году Юлиан встретил там двух весьма выдающихся каппадокийцев, Григория и Василия, которым было суждено сделаться великими светочами церкви. Григорий был сыном того назианского епископа, о котором я только что упомянул. Этот последний был святой и замечательной личностью: сначала он был членом некоего братства инсистариев, или почитателей Зевса Ипсиста (Высочайшего)⁵⁸²; в христианство он обратился благодаря настояниям своей жены Нонны и вскоре после своего крещения был избран в епископы. В то время безбрачие не было еще всюду обязательным даже и для епископов. Григорий и Нонна продолжали супружескую жизнь, и тогда-то у них родился сын Григорий. Семья Василия происходила из Неокесарии Понтийской и с давних пор была христианской. Его бабка Макрина пережила гонение Диоклетиана, во время которого бежала в леса со своим мужем; она многое помнила и много рассказывала о св. Григории Чудотворце. Отец Василия был адвокатом, пользовавшимся широкой репутацией, а мать, Еммелия, была дочерью мученика; один из дядей св. Василия одновременно с ним занимал одну из епископских кафедр. Так же как его друг Григорий, будущий епископ Кесарии родился в 329 году. Сблизившись сперва в школах Кесарии, молодые люди встретились затем в Афинах, где между ними завязалась тесная дружба.

В то время в Малой Азии много говорили об одном аскете, по имени Евстафий⁵⁸³, который всюду распространял монашеский образ жизни, тогда бывший еще нововведением. В своей молодости Евстафий жил некоторое время в Александрии и разделял воззрения Ария⁵⁸⁴, но главным образом он предавался аскетической жизни. Когда он вернулся к себе на родину, его отец Евлалий, епископ севастийский⁵⁸⁵, недовольный тем, что его сын привлекал к себе внимание необычайностью своей одежды, удалил его из своей церкви. Тогда Евстафий примкнул к Гермогену, епископу кесарийскому, который, усомнившись в его православии, заставил его подписаться под символом веры, а по смерти Гермогена перешел к Евсевию никомидийскому, с которым не поладил в делах церковного управления. Образ жизни Евстафия и его проповедь аскетической жизни неприятно действовали на всех, и всюду порождали ему врагов. Он уже был осужден собором, собравшимся в Неокесарии. Евсевий возбудил против него преследование на другом епископском соборе, происходившем в Ганграх, в Пафлагонии, около 340 года. До нас дошло послание по делу Евстафия, адресованное собором к епископам Малой Армении. Судя по этому документу, Евстафий перешел меру истинного аскетизма и вдался уже в осужденные церковью крайности древних енкратитов. Но дальнейший ход его жизни позволяет думать, что соборные обвинения отличаются преувеличением, – потому ли, что этот собор был недостаточно осведомлен о тех злоупотреблениях, какие осуждал, или же приписывал Евстафию крайности слишком ревностных его приверженцев. Желая подорвать уважение к браку, новаторы внушали верующим, что в брачном состоянии спасение невозможно; отсюда – прекращение брачных связей и затем падения. Новаторы пренебрегали церковными собраниями и устраивали свои особыя собрания, на которых проповедовали своеобразные воззрения. Они придумали необычные одежды; женщины у них одевались одинаково с мужчинами и остригали себе волосы; если рабы облекались в эти одежды, тогда господа их не могли больше требовать от них повиновения. Что касается правил воздержания, новаторы пренебрегали церковными установлениями, постясь по воскресеньям и вкушая пищу в постные дни. Они старались отвратить верующих от приношений на церковь, а убеждали их лучше помогать их общине. Некоторые отказывались вкушать мясо и воздерживались от всякого религиозного общения с женатыми людьми, особенно с женатыми пресвитерами, презирали богослужебные собрания около гробниц мучеников и проповедовали, что если богатые не раздадут своего имущества до последней полушки, то не могут иметь никакой надежды на спасение. Собор энергично порицал как эти крайности, так и другие в том же роде, ибо видел в них критику установившегося в церкви уклада религиозной жизни. Позиции, подобные той, какую занял Евстафий, всегда внушают к себе отрицательное отношение. Евстафий, несомненно, дал собору какие-нибудь обещания повиноваться, но, вероятно, не вполне сдержал их, ибо позднее был осужден на Антиохийском соборе как клятвопреступник.

Движение, однако, не остановилось. Евстафий, имея в Константинополе могущественную поддержку в лице одного бывшего сановника, Марафония, ввел в столицу монашеские формы аскетической жизни⁵⁸⁶. Марафоний сделался диаконом епископа Македония. Евстафий, совершенно поглощенный своей пропагандой, тогда вовсе не интересовался ни богословскими симпатиями официального клира, ни борьбой, какая велась против св. Афанасия. Последний был знаком с ним и не любил его⁵⁸⁷. Прошли года. Около 365 года Евстафия наконец выбрали епископом в Севастии, метрополии Малой Армении. Приблизительно в это время (357 г.) Василий вернулся из Афин в Каппадокию. Он часто слыхал об Евстафии и, может быть, имел уже связи с ним. В то время он колебался между мирской и монашеской жизнью. Вероятно, по советам севастийского епископа, он предпринял путешествие в Египет, в Сирию и Месопотамию, дабы, подобно ему, посетить наиболее известных отшельников. Проникнувшись идеалом отшельнической жизни, он вернулся на родину и решительно примкнул к тому, кого почитали как великого наставника в аскетизме. Евстафий сделался и долго оставался для него зерцалом совершенства, почти божественным существом. Родители и друзья Василия, особенно его сестра Маврина, которая была уже монахиней, и Григорий, его школьный товарищ, также побуждали его бежать от мира. В долине Ириса, неподалеку от Неокесарии, он нашел зеленеющую и вместе с тем дикую пустыню, где и водворился с несколькими сотоварищами. От времени до времени Евстафий посещал своих новых учеников, и они вместе отправлялись навещать мать Василия Еммелию, которая жила в соседнем местечке.

В это время среди восточного епископата возгорелась борьба. Евстафий, которого его новое епископское звание обязывало встать на какую-нибудь сторону, играл теперь весьма деятельную роль. Сообща с Василием анкирским и Елевсием кизикским он руководил правой партией омиусиан и очень энергично боролся против Аэтия и его покровителей. После минутного успеха Евстафию пришлось видеть, как противная партия получила опять перевес, и испытать на себе один из первых её натисков. Собор, созванный в Мелитине (358 г.) под влиянием Евдоксия, объявил его лишенным епископского сана; за что именно, – неизвестно, но, вероятно, под предлогом какой-нибудь особенности его аскетического образа жизни. Один мелитинский пресвитер, Мелетий, принял его наследие и был рукоположен на его место. Но жители Севастии не захотели его принять, и Евстафий остался епископом, заявив, что так как низложившие его были еретиками, то он не обязан считаться с их приговорами.

Более трудным для него был тот кризис, который завершился, в начале 360 года, осуждением термина όμοιούσιος и низложением всех его сторонников. Подобно другим руководителям омиусианской партии, и Евстафию пришлось в последнюю минуту покориться и дать свою подпись под риминийской формулой; не смотря на эту жертву он, как и его сотоварищи, был низложен по другим причинам. Вместе с ним пали Софроний, епископ помпейпольский, в Пафлагонии, и Елпидий, епископ саталский, в Малой Армении; последний, как и митрополит севастийский, оказался виновным в пренебрежительном отношении к приговорам мелитинского собора. Евстафий был изгнан в Дарданию. Юный Василий, который сопровождал его в Константинополь, вернулся к себе на родину и имел огорчение узнать, что Дианий, епископ кесарийский, которого он любил и почитал, подписался, как и другие, под риминийским исповеданием. Огорченный этой слабостью своего епископа, Василий удалился в свою понтийскую пустыню, откуда вернулся в Кесарию только за тем, чтобы присутствовать при последних минутах престарелого Диания, который заявил ему, что несмотря на свои подписи он внутренне остается преданным никейской вере. Шел 362 год; царствовал Юлиан; даже если бы Дианий был и не при смерти, он мог бы без страха объявить себя омоусианином. Он скончался, оплакиваемый своим учеником, и на его место, после шумных споров, был в конце концов избран один из родовитых граждан Кесарии по имени Евсевий, человек, заслуживавший уважения по своей жизни и благочестию, но еще находившийся в числе оглашенных и мало осведомленный в церковных делах. Василий был еще чтецом. Евсевий возвел его в пресвитерский сан ко всеобщей радости, особенно монахов и их сторонников. Трудно было, чтобы столь выдающийся пресвитер не возбудил к себе зависти; удалось поссорить его с епископом. Монашеская партия уже встала было на защиту Василия, но последний принял мудрое решение покинуть Кесарию и удалиться еще раз в излюбленное им понтийское уединение. Однако наступали опять трудные времена. Всюду возвещен был эдикт Валента, направленный против епископов, занявших свои кафедры вопреки их низложению в царствование Констанция. Этот эдикт касался Евстафия, а не Евсевия. Но император и его окружающие, как епископы, так и миряне, открыто агитировали в пользу риминийского исповедания. В Кесарии было возвещено, что Валент приедет сюда по пути в Антиохию. Епископ вызвал Василия, который с помощью своего друга Григория оказал ему энергичное содействие в этот тревожный момент. Гроза миновала, спокойствие не нарушилось. Василий тогда был вовлечен в переговоры Евстафия с Западом. Они вместе отправились к епископу тарсскому Сильвану, чтобы уговориться с ним насчет Лампсакского собора. Евстафий хотел даже взять его с собой на этот собор, но Василий остался в Кесарии; когда же Евстафий и Сильван вернулись из Рима, он сопутствовал своему епископу на Тианский собор, где были предъявлены письма папы Либерия.

Прошло несколько лет, в продолжение которых Василий, облеченный с той поры доверием Евсевия, управлял от его имени кесарийской церковью. Наконец, в 370 году епископ умер, и Василий после многих пререканий был избран на его место. Престарелый епископ назианзский и Евсевий самосатский находились в числе лиц, рукоположивших его.

Невозможно было сделать лучшего выбора. Василий обладал всевозможными достоинствами: личной святостью, широким умственным образованием, красноречием, богословскими познаниями, политическим умом. С точки зрения православия, он был безусловно безукоризнен, так как не был скомпрометирован участием в партиях и подписях. Он был представителем древней, простой, понтийской веры, в какой он был научен и воспитан в кругу своей благочестивой семьи. Его рукоположение было вполне канонично. Знаменитый Афанасий встрепенулся от радости в своем епископском доме в Александрии; при первом случае он возблагодарил небо за ниспослание в Каппадокию епископа, какого всюду желательно было иметь: истинного слугу Господня. Старый борец за веру мог теперь уйти из этого мира: ему было кому передать свой светильник.

Если Василий был человеком незаурядной силы, то трудности, какие предстояли ему в виду его положения, были достойны его. Валент должен был вскоре вернуться в Кесарию. В 365 году он был внезапно вызван отсюда на борьбу со своим соперником Прокопием; покончив с этим делом, он вынужден был затем три или четыре года воевать на Нижнем Дунае. Теперь как со стороны претендента, так и готов руки у него были развязаны. Он собирался ехать в Антиохию. Валент был человек властный, грубый и настойчивый. Среди столкновения религиозных партий он с первого же года своего царствования занял определенную позицию и остался до конца верен ей, оказывая решительную поддержку Евдоксию, Евзоию и их сторонникам. Константинопольская кафедра освободилась в 370 году, около того же времени, что и кесарийская; он призвал туда епископа Демофила из Верии, во Фракии, – того самого, который был одно время злым гением папы Либерия. Этот выбор не остался без протеста. Когда имя Демофила было провозглашено в столице, в собрании верующих, то вместо обычного восклицания: «Достоин!» послышалось много голосов, кричавших: «Недостоин!» Протестовавшие подверглись весьма суровому преследованию. Некоторые из них вознамерились было отправиться в Никомидию, чтобы принести жалобу императору, но получили от него в ответ приказ об изгнании. Их, в числе восьмидесяти человек, посадили на корабль, затем, когда корабль вышел в открытое море, экипаж поджег судно, а сам спасся на шлюпках.

Такая расправа была в состоянии посеять тревогу среди малоазийского епископата. Готы были усмирены; теперь очередь была за епископами: ясно было, что с ними церемониться не будут. Процедура была весьма простой, как мы можем в том убедиться из значительного числа примеров. Епископам предъявляли риминийско-константинопольскую формулу, если они еще под ней не расписались, и брали от них ручательство, что они будут соблюдать общение с руководителями этой партии. В случае отказа, от сопротивлявшегося клира отбирались церкви, его лишали всех привилегий, особенно относившихся к куриальным обязанностям; монахов отправляли в казармы. Если где-то происходили волнения или где-то можно было ожидать их, там епископы и клирики ссылались в отдаленные провинции. В некоторых местах сопротивление подавлялось вооруженной силой. Происходили прискорбные сцены: церкви подвергались осаде и осквернениям, случались кровопролития, выносились суровые судебные приговоры.

Такой режим применялся повсеместно, однако не одновременно. В Египте выжидали смерти Афанасия (2 мая 373 года). Клир и александрийская паства поспешили избрать на его место его брата Петра⁵⁸⁸, на которого указал Афанасий. Но правительство не утвердило этого выбора: оно желало водворения Лукия находившегося во главе александрийских ариан. С этой целью полиция под предводительством префекта Палладия с помощью самого гнусного сброда вторглась еще раз в церковь Феоны. Девственницы, посвященные Богу, подвергались надругательствам: их убивали, обесчещивали, таскали обнаженными по городу. Один юноша, нарумяненый, нарядившись женщиной, влез на алтарь и исполнял на нем циничные танцы, в то время как другой, совершенно голый, сидел на кафедре, которую занимал некогда Афанасий, и вел оттуда непристойные беседы. Поруганная таким образом почитаемая базилика приняла избранника Валента. Лукий вступил в нее в сопровождении комита Магна, заведывавшего раздачей милостыни, и престарелого Евзоия. Последний нарочно прибыл из Антиохии, чтобы совершить это последнее посягательство на александрийскую церковь; Евзоий таким образом мстил за тот приговор, согласно которому он пятьдесят лет назад вместе с Арием был изгнан епископом Александром. В последующие дни было возбуждено преследование против клира. До двадцати человек пресвитеров и диаконов, между которыми были восьмидесятилетние старцы, были ввергнуты в тюрьму и затем отправлены морем в Сирию, где их водворили в языческом городе Илиополе (Ваалбек). Население, и в особенности монахи протестовали; наиболее рьяные, в количестве двадцати трех человек, были арестованы и отправлены на Фэноские и Проконесские рудники. Среди сосланных в Фэно был римский диакон, посланный папой Дамасом, чтобы приветствовать Петра по поводу его избрания.

Эти суровые меры распространились по всему Египту. Магн, действуя в качестве императорского коммиссара, переезжал из одного епископского города в другой, чтобы добиться от них признания указанного правительством патриарха, сурово расправляясь с теми, кто противился ему. Одиннадцать епископов были им низложены с кафедр и отправлены в Палестину, в Диокесарию, галилейское местечко, где жили одни евреи. Некоторые из протестовавших отправились-было в Антиохию, чтобы подать жалобу императору, но получили от него приказ об изгнании, ссылавший их в Неокесарию, вглубь Понта. Епископу Петру, скорбному свидетелю всех этих ужасов, недолго удалось скрываться в Египте; он решился бежать в Рим, где стал выжидать, при папе Дамасе, возврата лучших дней. Таким образом некогда поступил его брат Афанасий во время захвата кафедры Григорием (339 г.). Петр, так же подражая Афанасию, довел до сведения кафолического епископата о насилиях, вынудивших его покинуть александрийскую кафедру⁵⁸⁹.

О других странах сохранилось меньше подробностей, но с кафоликами всюду обращались с той же суровостью. Мелетий⁵⁹⁰ в третий раз был изгнан из Антиохии. Флавиан и Диодор, ставшие теперь пресвитерами, приняли на себя управление церковью. Церковные здания были переданы Евзоию и его клиру. Кафолики, гонимые из одного убежища и другое, стали, наконец, собираться в деревне, отчего их стали называть «деревенскими» (campenses). Бодрость в них поддерживалась увещаниями их доблестных руководителей и несколькими знаменитыми монахами, поспешившими явиться из соседних пустынь, дабы оказать им помощь в их сопротивлении. Пелагий лаодикийский, Евсевий самосатский, Варзес эдесский, Авраам батнский и некоторые другие подверглись изгнанию вместе со значительным числом членов низшего клира. Таков был разгром повсюду.

Впрочем, почти не раздавалось жалоб со стороны западной части Малой Азии и Вифинии. В этих странах преобладали «македониане»; ничего не известно о том, как они держали себя и подверглись ли они преследованию наряду с прочими⁵⁹¹. По-видимому, в Галатии и Пафлагонии сопротивление было слабое. Гангрский епископ Василид был арианином; Афанасий анкирский, скончавшийся во время этих событий (371 г.), был замещен преемником, угодным правительству. С тех пор между Галатией и Каппадокией общение было нарушено. В этой последней стране Василий, на которого пытались воздействовать сначала префект Модест, а затем лично император, проявил удивительную стойкость (зимой 371–372 года). Смягчая свою твердость осторожностью⁵⁹², будучи силен своими личными достоинствами, яркими добродетелями и популярностью, он сумел удержать за собой управление своей церковью. Валент не навязывал ему ни формул, ни общения с сомнительными епископами. Он удовольствовался тем, что лично присутствовал на церковных службах, совершавшихся под предстоятельством кесарийского архиепископа. Он, без сомнения, принял во внимание, что такого епископа трудно сместить и заменить. Как бы то ни было, но для Василия было сделано исключение⁵⁹³; его оставили жить в Кесарии, так же, как и Афанасию дали умереть в Александрии. Он в 372 г. получил даже официальную командировку в Армянское царство, дабы уладить тамошние религиозные дела и рукоположить епископов. По-видимому также, по крайней мере на первых порах, оставили в покое и прочих каппадокийских епископов, равно как в Малой Армении и в понтийских провинциях. Мы действительно не видим, чтобы потревожили Евстафия севастийского, который, несомненно, не подчинился собору 360 года, равно как епископов неокесарийского и никопольского, которые еще менее были покорны этому собору.

Весной (372 года) Валент уехал в Антиохию, и жители Кесарии вздохнули свободнее. Им причиняли стеснения не только по религиозным вопросам. Правительство Валента было занято в то время переустройством провинциальных округов. Каппадокия, за счет которой уже выкроили две провинции, – Малую Армению и Понт, – должна была еще раз подвергнуться раздроблению. Создали II-ю Каппадокию, заключавшую в себе западную и южную части древней провинции, с городами Тианами, Колонией (Архелаидой), Кибистрой, Фаустинополем, и на север от Халиса, с областями Мокисса и Доары. К этому же округу принадлежали почтовые станции Сасим, Назианз⁵⁹⁴, Парнасс, из коих две последние имели уже епископские кафедры. Другая почтовая станция, Поданд, расположенная среди Тавра, при выходе из Киликийских ворот, осталась вне черты новой провинции. Было решено основать там новый город, приписав к нему известное число кесарийских куриалов. Последним мало улыбалась мысль отправиться на жительство в такую глухую страну, и они искали себе защиты во влиянии своего епископа, которому удалось добиться отмены этой меры. Поданд остался навсегда округом или областью (ῥεγεών), зависевшей от I-й Каппадокии.

Василий мог вступиться в это дело, непосредственно задевавшее интересы его паствы, но, очевидно, у него не было уважительной причины противиться раздроблению провинции, и он воздержался от этого протеста⁵⁹⁵. Тианы сделались таким образом гражданской метрополией. Епископ этого города Аноим не замедлил воспользоваться в области церковного управления последствиями административного дробления: он посягнул на то, чтобы сделаться митрополитом, церковным главой епископов, находившихся в новой гражданской области. Василий воспротивился этому притязанию. Отсюда произошел раздор; кесарийский епископ защищался, как мог, а именно учреждая новые епископские кафедры. Назианз остался верен ему; в Ниссе, маленьком местечке, на запад от Кесарии, Василий водворил своего брата Григория; на юге он хотел иметь епископа в Сасиме, на пути в Киликию, и принудил своего друга Григория принять это звание. Кесарийская церковь имела в Тавре значительные владения, и тамошние продукты натурой должны были проходить через новую провинцию, чтобы достигать Кесарии. Анфим перехватывал эти обозы. Несмотря на заявления Григория, что он не желает вмешиваться в это дело и воевать с Анфимом, чтобы защищать кур и мулов Василия, епископ кесарийский настоял на своем и рукоположил упрямого друга. Но он не мог убедить его исполнять епископские обязанности в Сасиме. Григорий никогда не совершал там богослужения и не посвятил там ни единого клирика. Сасим внушал ему отвращение. Местоположение его было печальное: несколько домиков вокруг почтовой станции; ни воды, ни зелени, одна пыль да непрестанный шум возов⁵⁹⁶. Его население – бродяги, иноземцы, палачи со своими жертвами, стоны которых раздавались вместе с лязгом цепей. Из-за этого злосчастного епископства в Сасиме Григорию было суждено пережить много неприятностей. Что же касается Василия, то он сначала встретил неприятные противодействия со стороны каппадокийских епископов, но, в конце концов, он вышел из этой борьбы победителем. В Кесарии его положение было весьма влиятельно. Оно еще более усилилось, когда он одарил этот большой город громадными благотворительными учреждениями, здания которых образовали в предместьях как бы новый город; его называли «Василиадой». Император Валент помог ему в их сооружении, уступив ему казенные земли.

Василий оставался в весьма хороших отношениях с Евстафием, епископом севастийским. Евстафий также основал возле своего епископского города нечто вроде обширного госпиталя, который и послужил образцом для Василиады кесарийской. В начале своего епископского служения он поручил управление этим госпиталем некоему Аэрию⁵⁹⁷, своему сотоварищу по аскетической жизни, который, как говорят, злобствовал на Естафия за то, что тот был предпочтен ему при избрании на епископскую кафедру. Отношения между ними не улучшились, а весьма обострились, так что в один прекрасный день Аэрий покинул свою должность и стал поносить Евстафия, обвиняя его в скупости и порицая его самые законные административные мероприятия. Аэрий имел сторонников; они откололись вместе с ним и последовали за ним на тайные сходбища, которые тот устраивал в окрестных пещерах. Он поучал их, что пресвитеры – не ниже епископов, что праздник пасхи – лишь старый пережиток юдаизма, что не должно быть определенных времен для поста и что бесполезно молиться за умерших.

Вероятно, аэриане были немногочисленны, ибо, хотя в их время и в их стране было немало писателей, однако св. Епифаний является единственным автором, который упоминает о них, сожалея, правда, об их заблуждениях, но в сущности довольный, что благодаря им его сборник ересей обогатился еще одним документом. По его мнению, очевидно, слишком строгому, Аэрий и Евстафий оба были арианами: Аэрий – открытым, а Евстафий – осторожным.

Достоверно то, что на Евстафия довольно неблагосклонно смотрели не только старые никейцы, как Афанасий, Епифаний и Павлин, но и сами новоникейцы. Последние, с Мелетием во главе, приняли все условия Афанасия, т. е. не только никейский символ, но и ясное исповедание безусловной божественности Св. Духа. Евстафий, всегдашний любитель средних терминов, не говорил, что Дух Святой – тварное существо, но и не утверждал также, что Он – Бог. Возможно, что такая сдержанность казалась ему необходимой. Я уже говорил, что такой позиции придерживались и многие другие, и что сам Василий при всей своей твердости в этом пункте старался несколько смягчать его в изложении перед своей паствой.

Это сходство в образе действий способствовало усилению того неприятного впечатления, какое уже производила близкая дружба Василия с севастийским соседом. Последний, считая Василия своим учеником, отпустил к нему на время несколько человек из своих монахов, чтобы помочь ему организовать свои учреждения. Благодаря этим посредникам Севастия имела наблюдение за Кесарией. Монахи Евстафия вскоре позволили себе критиковать Василия, вследствие чего между друзьями произошло охлаждение⁵⁹⁸ и отношения стали более или менее сдержанными. Из всего этого создалось довольно трудное положение, которое в конце концов стало натянутым и, как мы увидим, привело к разрыву между Василием и Евстафием.

Религиозная политика императора Валента представляла печальный контраст с политикой его брата Валентиниана⁵⁹⁹. Многим жителям Востока должно было казаться, что они живут под несчастной звездой. В давно минувшие времена великого гонения Запад терпел испытание лишь в течение двух лет, причем некоторых стран оно едва коснулось, тогда как Восток от Диоклетиана до Валерия и от Валерия до Максимина пережил десять злополучных лет крайних бедствий. Ликиний и Юлиан обрушились лишь на Восток. Западные епископы терпели от Констанция лишь в последние годы его царствования. С воцарения Юлиана никто не думал теснить их. Не естественно ли было, что, пользуясь, таким образом, милостями Провидения, Западные приложили старание оказать помощь в несчастиях восточным собратиям? Гонимый Констанцием Афанасий нашел у них убежище и поддержку. Они заинтересовали его судьбой своего императора Константа. Нельзя ли было надеяться и теперь, что Валентиниан, раз в Валенте воскресал Констанций, также окажет влиятельное заступничество перед своим братом? Очевидно, он сделает это, если западный епископат энергично выскажется в пользу гонимых. И западный епископат обязан сделать это, так как православные и благонамеренные представители Востока исполнили свой долг в Селевкии и если пошли на уступку в Константинополе, то только потому, что им могли указать на великое римининское падение. На Западе наступило спокойствие, при первом моменте которого Западные отреклись от риминийского акта, и в этом новом положении им легко было проявлять свою твердость. Риминийская ошибка тяготела над Востоком, и тяготела сурово.

Проникнутый этими мыслями, Василий с самого вступления на епископскую кафедру стал хлопотать, чтобы побудить западную церковь заинтересоваться бедствиями своей восточной сестры. Лучшим посредником для таких переговоров был, очевидно, александрийский епископ. Афанасий, по-видимому, не был в особо близких отношениях к папе Либерию в последние годы его жизни⁶⁰⁰. Он находился в лучших отношениях с новым папой Дамасом, которого он просил в 371 году осудить не только Урзакия и Валента, но также Авксентия, епископа миланского, изо всех приверженцев риминийского исповедания, пользовавшегося наибольшим доверием у императора Валентиниана. Василий отправил письмо Афанасию⁶⁰¹, прося его побудить Запад к деятельности в пользу улучшения общего положения и осуществить то, что является под силу только одному ему, Афанасию: объединить православных в Антиохии. Антиохия в глазах Василия была матерью восточных церквей⁶⁰². Общее умиротворение зависело от её внутреннего единства, сильно пошатнувшегося вследствие раскола между Павлином и Мелетием.

Ответ Афанасия, доставленный одним из его пресвитеров, придал Василию смелость сделать более решительный шаг. Он посоветовался с Мелетием, и один мелетианский диакон из Антиохии, Дорофей, был назначен для поездки в Рим⁶⁰³. Он повез письмо⁶⁰⁴, составленное в общих выражениях, где римлянам напоминалось об их обязанностях по отношению к восточным·церквам, которым некогда помогал папа Дионисий⁶⁰⁵. В настоящее время требуется прислать в Антиохию православных и миролюбивых лиц, способных восстановить нарушенное согласие. Дорофей был снабжен рекомендациями к александрийскому епископу⁶⁰⁶, которому Василий сообщал свои пожелания: Западные должны были прислать все документы того, что было сделано у них со времени Риминийского собора, осудить Маркелла и устроить антиохийские дела. До сих пор они осудили только Ария; при всяком удобном случае они подтверждали это осуждение, но ничего не высказывали по отношению к Маркеллу. Что же касается до Антиохии, то само собою разумелось, что единственно допустимое умиротворение её заключалось в признании прав Мелетия.

Тем временем Василий просил Афанасия дать восточным епископам возможность воспользоваться преимуществами церковного общения с ним⁶⁰⁷. Для полной уверенности в том, что Афанасий не будет вовлечен в обман, он должен был отправить свои письма к Василию, который уже обязывался передать их в верные руки.

Все это, по-видимому, ни к чему не повело. По прибытии в Александрию Дорофея разубедили плыть в Италию. Осуждение Маркелла для Западных равносильно было формальному самоосуждению⁶⁰⁸. Что же касается до признания Мелетия, это равнялось бы отвержению Афанасия, который, как это было известно в Риме, открыто поддерживал Павлина.

Однако Афанасий счел возможным установить сношения между Римом и Василием. Один миланский диакон, по-видимому, не состоявший на службе, ибо он не находился в зависимости от Авксентия, высадился в Александрии и привез соборное послание, в котором Дамас, во главе 92 епископов, сообщал об осуждении Авксентия и Риминийского собора. Сабин, – так звали этого диакона, – был послан с этим документом в Кесарию. Этот документ не мог быть по душе Василию, ибо в нем говорилось, что Отец, Сын и Святой Дух – одинаковой божественности, одннакового достоинства, одного образа, одной субстанции. Субстанция же по-латыни значит то же, что ипостась по-гречески. Кесарийский епископ не мог допустить этой терминологии иначе, как лишь истолковав ее в благоприятном смысле. Но Василий знал, что латинский язык довольно беден и, главное, что в нем нет термина сущность (οὐσία). Вместо того, чтобы придираться, он ухватился за удобный случай и передал Сабину целый пакет с письмами⁶⁰⁹: для Западных вообще, для Валериана аквилейского, для италийских и галльских епископов. Последнее послание было написано от имени Мелетия, Евсевия Самосатского, Василия, Григория назианзского (отца,), Анфима тианского, Пелагия Лаодикийского, Евстафия севастийского, Феодота никопольского и других, всего от тридцати двух восточных епископов. На этот раз было приложено большое старание избегнуть щекотливых определений; авторы послания ограничивались просьбой к западным соепископам, дабы они сжалились и прислали только лиц, коим было бы доверено разобраться в положении дела и водворить мир.

Василий не опустил случая, чтобы побудить Мелетия выразить преданность Афанасию; он также желал бы, чтобы Мелетий послал кого-нибудь на Запад⁶¹⁰. Но Мелетий никого не послал.

Сабин уехал обратно весной 372 года. Прошел по крайней мере год, в течение которого ничего не было слышно о Западных. Наконец, летом следующего года (373) из Италии прибыл антиохийский пресвитер Евагрий, который одиннадцать лет тому назад последовал в Италию за знаменитым исповедником Евсевием верчелльским. После кончины последнего он возвращался к себе на родину. Он привез из Рима формулу для подписи с условием не изменять в ней ни единой буквы, – равно как письма, которые в прошедшем году были вручены Сабину: они не понравились на Западе. Надо сознаться, что такое обращение было крайне нелюбезно. Оно не смягчалось и приглашением, чтобы Восточные сами потрудились явиться в Рим и тем доставить ему предлог отдать свой визит⁶¹¹.

Василий был оскорблен; с тех пор он составил себе невыгодное понятие о Западных, и их глава, папа Дамас, представлялся ему человеком надменным и бессердечным. К тому же кончина Афанасия как раз в это время отняла у него лучшую опору для его действий. Александрия оказалась в руках ариан, и египетский епископат подвергся самому суровому гонению. Переговоры с Западом были прерваны. К довершению всего Евагрин, прибыв в Антиохию, отказался присоединиться к Мелетию и вошел в общение с Павлином⁶¹².

В это самое время произошел разрыв Василия с Евстафием. Евстафий, помимо Василия, имел мало друзей. Одни его ненавидели за его монахов, другие – за его учение. Не было возможности склонить его к какой-либо определенной позиции по вопросу о Святом Духе; несмотря на его замалчивания видно было, что он склоняется к мнению, отрицающему Его абсолютную божественность. В асийских провинциях, в Геллеспонте, в Вифинии, он был бы в полном согласии с другими епископами. Внутри же Понта в пользу противоположного учения склонились наиболее сильные голоса, а некоторые сами по себе, быть может, и не стояли бы с такой ревностью за Святого Духа, но склонялись в эту сторону, чтобы не быть на стороне Евстафия. Василий, которому эта дружба стоила каждый день новых забот, решил покончить с этим вопросом и вызвать Евстафия на откровенное объяснение. Весной 372 года он отправился в Севастию и после долгих переговоров убедил своего престарелого учителя принять его образ мыслей. Он думал продолжить путь и ехать к Феодоту, епископу никопольскому, отъявленному противнику Евстафия, чтобы посоветоваться с ним и Мелетием, который находился в тех краях, относительно формулы, какую следует предложить Евстафию к подписи. Но, по дошедшим до него сведениям, он имел основание опасаться, что Феодот, встревоженный севастийскими переговорами, посмотрит на него косо. Поэтому он вернулся домой, чтобы несколько недель спустя отправиться тем же путем в Великую Армению, куда он ехал по поручению императора. Для того, что предстояло ему там сделать, ему нужно было содействие Феодота. Он встретился с ним в деревенском доме, где в уединении жил Мелетий; им в то время удалось прийти к соглашению относительно Евстафия. Но когда Феодот вернулся к себе, он совершенно изменил свое мнение, и даже настолько, что не захотел допускать в свою церковь Василия, который заехал за ним, чтобы отправиться с ним в Великую Армению.

Благодаря этому самому миссия Василия в Армении не удалась. Впрочем, в конце концов Василий и Феодот примирились и согласились относительно формулы, какую следовало предложить Евстафию; последний не отказался ее подписать.

Можно было думать, что все кончено и остается только протянуть друг другу руки. Было назначено место для встречи: Евстафий должен был сойтись там с Василием и его друзьями. Но его тщетно ждали: близкие к нему лица отговорили его от этого намерения; очень может быть, что ему показалась слишком тесной и дружба Василия с его прежним соперником Мелетием, но факт тот, что с этой поры он смертельно возненавидел своего бывшего ученика. По возвращении из Киликии, куда он в это время совершил поездку, он написал Василию письмо, в котором объявлял ему, что прекращает общение с ним.

Предлогом для разрыва послужило письмо Василия к Аполлинарию, написанное за двадцать лет перед тем, в котором и речи не было о догматах⁶¹³. Василий и Аполлинарий в момент этой переписки были еще мирянами. Но это для Евстафия было безразлично: Василий писал Аполлинарию, – следовательно, он аполлинарианин и еретик. Другое письмо, получившее широкую огласку по всей Малой Азии, обличало Василия в интригах, рисуя в самом мрачном виде ту роль, какую он играл в деле подписи. Таким образом началась прискорбная распря, в продолжение которой Василий и Евстафий взводили друг на друга самые горькие обвинения. Василий вследствие своих отношений к Аполлинарию был обвинен в савеллианстве; даже появился в обращении подписанный именем Василия документ, где православие его в этом отношении представлялось в соблазнительном виде. В свою очередь Василий подогревал старую историю об отношениях Евстафия к Арию и рассказывал, что он был учителем Аэтия, как будто можно было делать Евстафия ответственным за своих учителей или учеников.

Арианская партия воспользовалась этой распрей. С самого начала Евстафий нашел среди киликийского епископата подозрительную поддержку. В следующем (374 году) епископ самосатский Евсевий, друг и советник Василия, был сослан во Фракию. Вскоре после этого викарий Понта, некий Демосфен, который имел основание не любить Василия⁶¹⁴, предпринял поход против православных церквей в Каппадокии и Малой Азии. В конце года в Галатии состоялся собор епископов официальной партии под руководством Евиппия, влиятельного члена на соборе 360 г. Епископ Парнасса·Ипсий, оказавшийся первым на пути, был низложен и замещен надежным человеком, Екдикием. Епископ нисский Григорий, брат Василия, по обвинению частного лица был вытребован на суд под конвоем, но бежал во время пути. Демосфен переправился затем в Кесарию, где заставил включить клириков в курию; оттуда он проследовал в Севастию и поступил таким же образом с теми, кто стоял за Василия против Евстафия. Наконец, он собрал в Ниссе собор епископов из Галатии и Понта, который низложил Григория и нашел ему заместителя. Та же операция была произведена в Доаре.

Во время этих событий скончался епископ никопольский Феодот. Официальный собор был перенесен в Севастию; Евстафий, который уже в самой Анкире имел некоторые сношения с епископами этого собора, открыто вступил с ними в братское общение. Отсюда они продолжали путь до самого Никополя. С согласия Василия епископ саталский уже возвел там на кафедру своего собрата Евфрония, из Колонии⁶¹⁵. Евстафий имел другого кандидата, пресвитера по имени Фронтона. Евфроний был отослан назад в Колонию, а церкви были отданы в распоряжение Фронтона. Лишенные церквей диссиденты принуждены были собираться в поле, как это делали мелетиане в Антиохии⁶¹⁶.

Под впечатлением этих прискорбных событий Василий написал письмо⁶¹⁷ к италийским и галльским епископам. С той поры, как письмам его был оказан нелюбезный прием, он мало был расположен к возобновлению переговоров с Римом. Однако в предыдущем (374) году⁶¹⁸ он помог своими рекомендациями одному пресвитеру, Санктиссиму, который был весьма осведомлен относительно настроения на Западе и езди по Малой Армении и Сирии⁶¹⁹, собирая подписи. Василий ему покровительствовал. Закончив свой объезд, Санктиссим уехал в Италию (375) в сопровождении Дорофея, который в это время был возведен в сан пресвитера. Они везли с собой формулу, представленную Евагрием в 373 году, с подписями, собранными Санктиссимом, и письмо от Василия.

Результат получился не такой, какого желали. С Запада никто не приехал. Однако Дорофей привез письмо⁶²⁰, где, восхваляя его рвение, западные епископы заявляли, что старались, по мере возможности, прийти ему на помощь. С догматической стороны письмо осуждало заблуждения Маркелла и Аполлинария, но не называло их по имени. Термин una substantia уже не был употреблен; его заменили греческим una usia, поскольку латинский язык не имеет равнозначащего термина⁶²¹. Напоминалось также, что канонические правила о посвящении епископов и клириков (sacerdotum vel clericorum) должны быть соблюдаемы, и уклоняющиеся от них не могут быть легко допускаемы к церковному общению. Это как будто имело в виду Мелетия.

Настроение Западных еще лучше выразилось в том факте, что было отправлено письмо Павлину, получив которое, тот поспешил сделать из него себе трофей⁶²². Петр, новый александрийский епископ, проживал в Риме; хотя лично он был в хороших отношениях с Василием⁶²³, но никоим образом не разделял его симпатий к Мелетию.

Письмо, полученное Павлином⁶²⁴, было, мне кажется, доставлено ему Виталием, антиохийским пресвитером, который до последнего времени находился в клире Мелетия, но решился покинуть его, так как там оказались неприемлемыми его воззрения по вопросу о воплощении. Виталий был сторонником Аполлинария. Я уже излагал, в чем заключалась доктринальная особенность этого ученого человека. Со времени Александрийского собора (362 г.) борьба между двумя направлениями, представленными Аполлинарием и Диодором, не прекращалась. В церкви Мелетия аполлинарианство энергично отвергалось. Хотя Аполлинарий был епископом Лаодикийским, он, однако, имел в Антиохии свою школу. Между его слушателями находился в последние годы один весьма образованный латинский монах, по имени Иероним. Пройдя науки в римских школах и предавшись затем аскетической жизни с аквилейскими клириками, он решился испытать отшельническую жизнь в восточных пустынях. Раньше, чем углубиться в нее, он гостил некоторое время в Антиохии, где изучал экзегетику под руководством Аполлинария, решительно остерегаясь, впрочем, его богословских идей. Он не счел себя обязанным сделать выбор между двумя соперничавшими церквами и ограничился церковным общением с египетскими исповедниками, изгнанными в Сирию за кафолическую веру. В Риме тоже долго шло колебание между Мелетием и Павлином, но неизбежно должно было случиться, что александрийские связи последнего направят весы в его сторону. Так и случилось в том году (375). Через посредство «сына своего» Виталия папа Дамас послал официальное письмо Павлину, поручая ему уладить вопрос об общении церквей. Дамас был плохо осведомлен; в то время он не знал, что Виталий был приверженцем Аполлинария. Вероятно, через Дорофея получив сведения об этом, он одумался. В то время как Павлин хвалился в Антиохии, что он признан Римом, к нему были посланы новые курьеры: первый – чтобы предупредить его о возникших затруднениях⁶²⁵; другой⁶²⁶, – чтобы преподать ему относительно Виталия более полные инструкции. Виталий и его сторонники должны быть приняты лишь после ясного отречения от того учения, по которому Христос не был совершенным человеком, так как божественный Логос заменил в Нем разумную душу (sensus, νοῦς). Аполлинарий не был назван. Рим и Александрия хранили еще почтительное отношение к знаменитому богослову⁶²⁷. Дело Виталия способствовало уяснению положения. Мелетиане уже и раньше смотрели на Аполлинария и на Виталия как на еретиков, а после письма Дамаса и Павлину было невозможно допускать их в свою церковь. Тогда они основали особую церковь, и сам Виталий сделался её епископом.

В то время, как все это происходило в Антиохии, Евстафию пришло в голову сблизиться со своими старыми друзьями «македонианами», ибо он был одинок в своей стране, где подозрительные связи его с официальными епископами опять лишили его симпатий. Македониане в 376 году собрались на собор в Кизике. Он отправился туда же. На этом соборе было принято новое вероисповедание, где термин единосущный был вновь отвергнут и заменен термином подобосущный. Святой Дух был здесь причислен к разряду тварей. Евстафий подписался под этой формулой и определил, таким образом, свое положение, присоединившись к пневматомахам.

С точки зрения Василия, эти события должны были открыть глаза Западным на достоинство тех лиц, которые на Востоке прикрывались их покровительством. Евстафий был признан в Риме предыдущим папой и долго кичился этим. Аполлинарий и Павлин, стоявшие во главе малой церкви, находились, под покровительством Рима, равно как и Виталий. Вполне чистыми были Мелетий и его кружок, – как раз те лица, которых Рим не желал признавать. Этим положением воспользовались для нового выступления. Весной 377 года Дорофей и другой пресвитер, – быть может опять Санктиссим, – снова отправились в Рим с письмом, адресованным к «Западным» от лица всех Восточных⁶²⁸. На этот раз положение дел было определеннее. До сведения римлян доводилось, что уж не от ариан должно отвергаться, – их крайности более чем когда-либо отталкивали от себя, – а другие враги угрожают церкви, и враги тем более опасные, что снисходительное отношение к ним давало повод к сомнению относительно зловредного характера их воззрений. Следовало решительно осудить: Евстафия, главу пневматомахов, Аполлинария, проповедовавшего хилиазм и смущавшего народ своим учением о воплощении, наконец, Маркелла, ученики которого встречали слишком хороший прием у Павлина.

Новая миссия Дорофея имела лишь частичный успех, да и не могла иметь иного.

Что римская церковь отвергнет заблуждения, приписывавшиеся Евстафию, Аполлинарию, Маркеллу, в этом не было ни малейшего сомнения. Она уже ясно высказалась по этому поводу, особенно в письме, доставленном на Восток Дорофеем. В угоду Восточным она снова повторила это в другом письме, которое Дорофей привез по возвращении из своего нового путешествия⁶²⁹. Что же касается поименного осуждения отсутствовавших лиц, – Евстафия, Аполлинария и Павлина, – осуждения прежде, чем им дана будет возможность высказаться в открытом состязании с их обвинителями, – этого никак нельзя было требовать от апостольского престола. Самое большее, что он мог сделать, – это скрепить после такого диспута приговор, произнесенный законной властью Востока. Но не было ни такого диспута, ни такого приговора.

Положение было безвыходное. На благомыслящих людях этого времени тяготели последствия той продолжительной борьбы, в которую впутал Восточных Евсевий никомидийский сначала против Александрии, а затем против римской церкви. Впрочем, благомыслящими людьми были далеко не все. Павлину нужно было бы уйти со сцены. Без него положение хотя и было бы критическим, – поскольку общественное мнение в Египте продолжало бы видеть за Мелетием тени его прежних покровителей Акакия и Евдоксия, – но тем не менее в виду того, что лично Мелетий был очень симпатичным человеком, дела в Антиохии устроились бы, да и в других местах с ним в конце концов примирились бы. Во всяком случае Риму и Александрии не пришлось бы еще таскать на буксире громоздкое наследие старой маркеллианской партии, и единство между ними и восточными церквами восстановилось бы. Высказываю все это только для того, чтобы лучше подчеркнуть черты и требования создавшегося положения, ибо вообще считаю, что историку не следует заниматься событиями, которые могли бы произойти; достаточно ему дела и с теми, которые произошли в действительности.

Переговоры, которые представитель Мелетия вел в Риме с папой Дамасом, не всегда протекали мирно. Они происходили в присутствии Петра александрийского. Когда речь заходила о Мелетии и Евсевии самосатском, Петр не стеснялся высказывать свою неприязнь к ним и доходил до того, что трактовал их как ариан. Дорофей под конец потерял терпение и отделал александрийского папу довольно резким образом. Петр пожаловался на это Василию. Последний выразил ему сожаление⁶³⁰, но поставил при этом на вид, что Мелетий и Евсевий, – оба исповедники веры и сосланные по проискам ариан, – заслуживают уважения со стороны своих сослужителей; что же касается их православия во всех спорных пунктах, то оно ему, Василию, известно, и он за него ручается.

Мелетий, Василий и их сторонники представляли в общем эволюцию вправо той древней партии, которая стояла в оппозиции к Никейскому собору. Не их одних обстоятельства заставили смягчить первоначальную точку зрения. На противоположном полюсе Маркелл анкирский, старый противник «Восточных», с которым они неустанно боролись, начиная с Евсевия кесарийского и кончая св. Василием, Маркалл «Савеллианин» или скорее его кружок, в свою очередь отступил от своей позиции. Маркелл еще не умер, когда Василий сделался епископом. Он жил в уединении, в Анкире, с несколькими клириками и немногочисленными верующими, составлявшими вокруг него малую церковь. Официальный епископ Анкиры Афанасий, который с 303 года примкнул к Никейскому собору, счел своей обязанностью теснить этот небольшой кружок. Маркелл был давно в холодных отношениях с александрийским епископом, своим бывшим товарищем по борьбе в Риме и Сардине. Но это не помешало ему прибегнуть к нему. Один из его клириков, диакон Евгений, отправился в Александрию, заручившись рекомендациями от епископов Греции и Македонии. Он предъявил вероизложение⁶³¹, в котором прежние воззрения Маркелла были смягчены или прикрыты; однако это смягчение не простиралось до признания трех ипостасей. Афанасий, как мы видели, если не отвергал этой терминологии, то также и не дорожил ею. Он дал грамоту общения диакону Маркелла, равно как и его малой церкви. Это происходило, как мне кажется, во время Александрийского собора 362 года. Маркелл скончался около 375 г.; ему было около девяноста лет⁶³², и, быть может, его преклонный возраст объясняет, почему в последнее время о нем ничего не было слышно. Лишенные своего руководителя, отвергнутые Василием и его сторонниками, которые не переставали хлопотать, чтобы добиться против них анафемы от западной церкви, приверженцы Маркелла обратились к египетским епископам, сосланным в Диокесарию, в Палестине. Эти исповедники, которым они предъявили одновременно со своим вероисповеданием⁶³³ грамоты общения, полученные ими некогда от св. Афанасия, приняли их без всяких затруднений. Василий, к которому эти исповедники затем обратились, нашел, что они слишком поторопились; того же мнения был и Петр александрийский⁶³⁴. Василий ничего не желал больше, как принять «галатов», но он хотел, чтобы они пришли к нему, а не воображали, что могут его привлечь к себе.

Это дело, как и другие, находилось еще в периоде развития, когда, в 378 г., произошли события большой важности, изменившие религиозное и политическое положение в Восточной империи. За два года до этого гунны, пришедшие с Урала, напали на готов, поселившихся по ту сторону Дуная. Оттесненные этими дикими ордами, готы просили убежища на имперских землях, и им было разрешено поселиться во Фракии под известными условиями, в числе которых было обещание о доставлении им средств к пропитанию. Администрация Валента организовала эту помощь так недобросовестно и бесчеловечно, что переселенцы взбунтовались (376 г.). Пришлось вести с ними форменную войну, и дела приняли такой дурной оборот, что Валенту необходимо было самому принять участие в них. Прежде чем покинуть Антиохию, он, по побуждению предусмотрительного милосердия, отменил указы об изгнании, изданные относительно лиц духовного звания⁶³⁵.

Прибыв в Константинополь 30 мая, он покинул его⁶³⁶ несколько дней спустя, чтобы руководить военными действиями во Фракии. 9 августа он дал битву. Римская армия потерпела ужасное поражение, среди которого император исчез, – потому ли, что его не могли опознать между мертвыми, или, согласно слуху, которому тогда придавали веру, потому что он погиб в загоревшейся хижине, куда его перенесли, чтобы перевязать его раны.