Глава XIII. Папа Дамас

Запад и римская церковь до императора Констанция. – Ссылка епископов. – Незаконное вступление в должность Феликса. – Выборы папы в 306 г.: Дамас и Урсин. – Беспорядки в Риме. – Ожесточение Урсина против Дамаса. – Секты в Риме – Дамас и светская власть. – Соборы против ариан. – Амвросий, епископ миланский. – Новые интриги против Дамаса: Исаак возбуждает против него уголовный процесс. – Римский собор 378 г. – Рескрипт Грациана Аквилину. – Аквилейский собор. – Римский собор 382 г. – Иероним; его первые шаги: пребывание в Сирийской пустыне. – Его отношения к папе Дамасу. – Его успех в Риме: Павла и Марцелла. Дамасианские надписи и культ мучеников. – Сириций наследует Дамасу. – Отъезд Иеронима в Палестину.

За исключением Африки, где свирепствовали возмутительные раздоры, в церквах латинского запада царил мир до тех пор, пока император Констанций не перенес сюда восточные распри. До этого же времени там мирно занимались врачеванием ран, нанесенных гонением, отстраивали церковные здания и расширяли их в виду значительного увеличения числа новообращенных, наконец, пополняли недочеты организации. Понемногу, по мере того как разрастались христианские общины, всюду насаждались новые епископские епархии. Несомненно, созывались и соборы, хотя мы имеем сведения лишь о тех, которые были собраны по поводу донатистов и ариан. Арльский собор 314 года имел особое значение. Он представлял нечто вроде вселенского (как вскоре стали выражаться) собора, так как в нем принимали участие епископы из всех частей империи Константина. Папа на нем не присутствовал, а послал вместо себя двух римских пресвитеров. Это нововведение положило начало практике, которой придерживались долгое время. Редко, когда папы отлучались из Рима, особенно по церковным делам: maior a longinquo reverentia (больше почета издалека).

Во время Арльского собора папу Мильтиада⁶⁶⁷ только что сменил Сильвестр. Последний занимал свою кафедру почти до конца царствования Константина. В легендах он имеет громкое имя, но его история – неизвестна. Мы знаем о нем только то, что он был обвинен «святотатцами» и что император потребовал это дело на свой собственный суд⁶⁶⁸. Юлий, сменивший его после кратковременного епископства Марка, был бы также малоизвестен, если бы ему не пришлось быть замешанным в восточные дела. Внутренняя история римской церкви в эту первую половину четвертого века протекала, по-видимому, без событий. Число христиан возрастало поразительным образом. К старым зданиям, где совершалось богослужение, спешно восстановленным тотчас после гонения, постоянно пристраивались новые церкви⁶⁶⁹. На пригородных кладбищах разыскивали могилы мучеников; их любили украшать и часто воздвигали над ними более или менее величественные часовни. Там отправлялись праздничные богослужения в их годовщины, которые скоро были занесены в календари⁶⁷⁰. Росту числа верующих, естественно соответствовало сильное увеличение должностей и церковного персонала.

Св. Афанасий, прибывший в Рим в 399 г., произвел сильное впечатление во влиятельных кругах. Его положение давало ему возможность рассказать римским знатным женщинам о необычайной жизни отшельников Антония, Пахомия и их учеников⁶⁷¹. В это время были брошены первые семена аскетической жизни в среде аристократии, которые не замедлили принести плоды.

Римская церковь во времена Сильвестра получила официальное уведомление об осуждении Ария александрийским епископом. Получив приглашение на Никейский собор, папа послал на него, как и на Арльский собор, двух пресвитеров, которым поручил свое представительство. Вопросы вероучения не волновали римлян. Времена Ипполита, Каллиста и Тертуллиана давно миновали. Что касается формул, то, когда чувствовалась в них потребность, прибегали к формуле Тертуллиана и Новациана: «одна субстанция, три лица», которая, казалось, удовлетворяла всем требованиям. В старину, когда говорили по-гречески, был в почете термин homoousios, теперь его переводили словом consubstantialis, делая, таким образом, равнозначащими слова: οὐσία и ὑπόστασις. – Эту терминологию легаты Сильвестра рекомендовали Никейскому собору, и она была принята им.

Когда на Римский собор 340 года, заседавший под председательством папы Юлия, предстали в одной из городских базилик епископы александрийский, анкирский и газский, догматический вопрос не возбудил никаких затруднений. Из трех, подавших апелляцию, Маркелл анкирский был единственным лицом, которое было осуждено на Востоке за свое учение. Он тоже стоял за единство субстанции и троичность лиц: римляне столковались с ним без труда.

В результате всего этого римская и, можно сказать, латинская церковь вынесла впечатление, что церковь в империи Констанция была снедаема глубокими раздорами точно так же, как и в Африке. Нельзя было чрезмерно волноваться этими дальними смутами. Однако, некоторые разногласия были официально вынесены на суд римской церкви: западные епископы стали понимать, что им следует вступиться в эти восточные дела. Некоторые из них приняли участие на Сардикском соборе, исход которого, как мы видели выше, не отвечал надеждам тех, кто созвал его. Раздраженные на защитников Афанасия, Восточные вынесли приговоры, низлагавшие папу Юлия, Максимина, епископа трирского, Осия кордубского и некоторых других. Эти приговоры, правда, не имели никаких последствий: ни эти приговоры, ни те, которыми ответили на них с латинской стороны, не помешали в следующем году возобновлению переговоров между обоими епископатами. Епископы переезжали туда и сюда, из Милана в Антиохию, и из Антиохии в Милан. Эти сношения все-таки были делом главенствующих лиц; в общем же епископат мало принимал в них участия; масса же верующих и клира не интересовалась ими вовсе.

Совсем не то началось с 353 года, когда император Констанций, управляя обеими половинами империи, вздумал привлечь западный епископат к крестовому походу, который вели на Востоке против Афанасия и Никейского символа. Это ему удалось не без некоторой оппозиции, сурово подавленной. Со времен великого гонения привыкли видеть, что епископы спокойно управляют своими церквами. Список изгнанников и исповедников вновь стал пополняться в эпоху покровительственного отношения к церкви сына Константина. Несколько церквей лишились своих руководителей; так, в Галлии – церкви трирская, пуатьеская и тулузская, в Сардинии – церковь каглиарийская, в Италии – верчелльская.

На место изгнанников иногда назначали пришлых людей из Каппадокии или из других восточных стран, едва говоривших по-латыни. Авксентий миланский наиболее прославился между этими переселенцами. Следует упомянуть также Епиктета, получившего кафедру в Цемтумцелле (Чивита-Векиа), личности весьма малопочтенной.

Но самые печальные плоды смута принесла в Риме. В то время, когда Констанций проник в Италию (летом 352 года), папа Юлий был только что замещен Либерием (17 мая). Мы видели выше, как он держал себя при этих прискорбных обстоятельствах, как его увезли из Рима и удалили в изгнание вглубь Фракии.

Учиненное над ним насилие сильно взволновало христианское население. Клирики тотчас же произвели внушительные манифестации преданности папе. На торжественном собрании пресвитеры, диаконы и другие члены клира поклялись в присутствии верующих, что пока Либерий жив, они не примут никакого другого епископа⁶⁷². Между наиболее решительными сторонниками папы были архидиакон Феликс и диакон Дамас, который даже уехал с Либерием, но вскоре вернулся. Этот огонь ревности скоро погас. Двор решил заместить Либерия. На этот раз нашли, что не следует прибегать к каппадокийскому персоналу; новый заместитель был выбран в рядах римского клира. Вызванный в Милан, архидиакон Феликс, несмотря на свою клятву, принял наследие изгнанника. Всем этим делом руководил Акакий кесарийский⁶⁷³; Епиктет тоже был здесь замешан⁶⁷⁴. Вероятно, он присутствовал на церемонии рукоположения, которое, по словам Афанасия, справили во дворце три шпиона⁶⁷⁵ в присутствии трех евнухов, изображавших христианский народ. По возвращении в Рим, Феликса приветствовало большинство клира, но народ не хотел о нем слышать и держался в стороне, пользуясь всяким случаем, чтобы выражать свое недовольство и требовать обратно Либерия. В мае 367 года Констанций прибыл в Рим. Выступления в пользу Либерия участились. Христианские матроны являлись с ходатайствами во дворец⁶⁷⁶, народ в цирке требовал своего епископа. «Вы получите его, – ответил император, – он вернется к вам лучшим, чем был, когда уехал». Он знал уже, что твердость Либерия не выдержала, что епископы аквилейский и верийский добились от папы, чтобы он покинул Афанасия и вступил в общение с Восточными.

Однако эта перемена, происшедшая с Либерием, ставила правительство в весьма затруднительное положение. Его можно было теперь восстановить в должности в Риме, раз он исполнил то, что от него требовалось. Но что делать с Феликсом?⁶⁷⁷

После долгого промедления, двор решился предоставить руководство римской церковью одновременно обоим епископам. Мы упоминали выше, что эта система правления была отвергнута римской паствой, которая, получив Либерия, сама взялась устранить его соперника. Такая развязка совершилась, однако, не без смуты⁶⁷⁸. Несколько неясные предания⁶⁷⁹ рисуют нам Либерия водворенным на Нументанской дороге близ Святой Агнесы, а Феликса – укрывшимся в собственном поместии по дороге в Порто. Достоверно, что прежний папа одержал верх, что верующие устремились к нему навстречу и устроили ему триумфальный въезд⁶⁸⁰. Немного спустя Феликс задумал вновь насильственно возвратиться к власти и пытался укрепиться в базилике Юлия в Транстевере, при участии некоторых клириков из своей партии. Но верующие, как аристократия, так и простой народ, вторично вступились; Феликс⁶⁸¹ был окончательно устранен и отказался от новых выступлений.

Важным указанием на эту смуту служит тот факт, что римская церковь не была представлена на Риминийском соборе. Это было счастьем для неё, ибо по роспуске собора оказалось, что она не приняла никакого участия в отступничестве этого собрания. Миновал 360 год, а Либерий еще не признал его постановлений, против которых уже проявлялся протест в Галлии. Весной 361 года чиновники, служившие при Констанции, сошли со сцены; началось царствование Юлиана. На Западе оно было мало ощутительно. Там привыкли жить с язычниками, которых было еще много, и которые пользовались сильным влиянием, заполняя собою ряды администрации и аристократии.

Поэтому здесь почти не было проявлено той крайней религиозной ревности, которая во времена Юлиана являлась поводом к стольким выступлениям реакции. Во времена Иовиана и Валентиниана вновь вернулась полная свобода. 22 декабря 365 года умер Феликс. Его партия имела благоразумие не назначать ему преемника, а Либерий в свою очередь проявил большое снисхождение к составу служивших под начальством его соперника. Восстановилось единство клира. Враждебные отношения все-таки не прекратились; не все одобряли снисходительные меры Либерия; сторонники Либерия и Феликса продолжали косо смотреть друг на друга. Кончина Либерия (24 сентября 366 года), последовавшая очень скоро за кончиной Феликса, дала повод к столкновению между двумя направлениями. Едва тело папы было предано земле, как возникли две партии. Одни устремились на край Марсова поля, в Люцинскую базилику (S. Lorenzo in Lucina), другие – в базилику Юлия (S. Maria) в Транстевере. Последние были упорными противниками миролюбивой политики покойного папы. С ними было лишь семь пресвитеров и три диакона, из коих один, Урсин, был провозглашен папой и тотчас же посвящен епископом тибурским. Был воскресный день, и уже вошло в обычай именно в этот день совершать посвящения во епископы. В Люцинской церкви диакон Дамас, бывший некогда сторонником Феликса, оказался избранным громадным большинством клира и верующих. Он был римлянин. Его отец до него прошел все ступени иерархии⁶⁸². Дамас был лицом весьма добродетельным, несколько причастным к литературе⁶⁸³ и уважаемым среди христианской аристократии. Его враги ставили ему в упрек то расположение, каким он пользовался среди матрон⁶⁸⁴; они не забыли также, с какой поспешностью он принял Феликса, проявив перед тем столько рвения при отъезде Либерия. Будучи избран, Дамас не поторопился со своим посвящением; вероятно, час был слишком поздний. Церемония была отложена до следующего воскресения.

Собрание из Люцинской базилики едва стало расходиться, как пришло известие о том, что только что произошло в Транстевере. Как всегда бывает при таких народных выборах, все были в большом возбуждении. Наиболее разгоряченные, между которыми, говорят, находились наездники из цирка и тому подобный народ, устремились толпой к базилике Юлия. Урсиниане оказали сопротивление. Завязалось побоище, посыпались удары палок; были раненые и даже убитые. Беспорядки продолжались три дня. Посвящение законного епископа совершилось в следующее воскресение, 1 октября, в Латеранской базилике, которая была приведена сторонниками Дамаса в боевую готовность. По обычаю епископ остийский руководил церемонией посвящения.

Что делала власть во время этих волнений? Римский префект, Вивенций, был человек разумный и добросовестный, но несколько робкого нрава. Он сделал похвальные усилия, чтобы усмирить чернь, но, когда это ему не удалось, он почел за лучшее удалиться в свой деревенский дом, находившийся на некотором расстоянии от Рима, надеясь, очевидно, таким образом сохранить свою жизнь и свой авторитет. Мало-помалу он пришел в себя, признал правильность посвящения Дамаса и сделал постановление об удалении Урсина из Рима с двумя диаконами, Аманцием и Лупом, которые после Урсина считались главными вожаками его партии. Так и было сделано. Но упорствующие стояли на своем: семь пресвитеров, которые находились при них, продолжали собирать их на схизматические собрания. Дамас обратился к властям. Пресвитеры были арестованы: когда их увозили из Рима, сторонники Урсина набросились на охрану, освободили узников и с торжеством повезли их в базилику Либерия⁶⁸⁵, где расположились как в крепости.

Но сторонники Дамаса не дали им насладиться успехом: 20 октября они, имея в своих рядах даже клириков, окружили Есквилинскую базилику. Двери были заперты и хорошо охранялись. В то время, как их старались разрушить топорами и огнем, наиболее ловкие из приверженцев Дамаса взобрались на крышу, проделали в ней отверстие и оттуда стали осыпать сторонников Урсина градом черепиц. Наконец двери подались, произошла ужасная свалка, по окончании которой подняли сто тридцать семь трупов⁶⁸⁶. Легко себе представить, как партия Урсина использовала эти жертвы. Утверждали, что со стороны нападавших не было ни одного убитого. Базилика, хотя полуразрушенная, продолжала служить местом сборищ для схизматиков; здесь они протестоваии против насилия, взывали к помощи императора и требовали созыва собора. Однако, мало-помалу, полиции префекта удалось восстановить внешний порядок.

Год спустя Валентиниан, полагая, что наступило достаточное успокоение, дозволил Урсину и другим изгнанникам возвратиться в Рим⁶⁸⁷. 15 сентября 367 года состоялся торжественный въезд антипапы при кликах его сторонников, не замедливших возобновить смятение, так что обманутый в своем доверии император дал новый приказ об его высылке (16 ноября). На место префекта Вивенция был назначен Веттий Агорий Претекстат, человек, заслуживший себе уважение своей приветливостью и незаурядной образованностью, хотя он был из язычников, и притом очень ревностных. Надписи, где упоминается о нем и об его супруге Аконии Павлине⁶⁸⁸, восхваляют его почтение к богам и красноречиво перечисляют его жреческие титулы. Рассказывают, что, когда папа Дамас убеждал его обратиться в христианство, он ответил ему: «Я охотно крещусь, если меня сделают римским епископом»⁶⁸⁹. В том же духе рассуждал и Аммиан Марцеллин, и именно по поводу соперничества Урсина. Он находит вполне естественным, что такой пост, каков пост столичного епископа, находит соискателей-соперников, «ибо, – говорит он, – добившись этого места, можно спокойно пользоваться доходами, обеспеченными щедростью матрон, выезжать в колеснице, одеваться в пышные одежды и давать пиршества, превосходящие своей роскошью императорский стол». Он добавляет, что было бы лучше подражать бедности и простоте некоторых провинциальных епископов, добродетели которых служат рекомендацией христианству⁶⁹⁰. Аммиан не один сокрушался о возрастании богатств в римском клире. Бл. Иероним энергично заклеймил те вопиющие злоупотребления, какие стали проникать в лоно римской церкви вследствие увеличения её богатств. Но вернемся к схизматикам.

Базилика Либерия оставалась в их руках. Дамас заставил «защитника» своей церкви потребовать её возвращения, и Валентиниан, не желавший беспорядков в Риме, приказал вернуть ему это здание⁶⁹¹. В то же время пресвитеры, руководившие собраниями приверженцев Урсина, были изгнаны⁶⁹². Однако прошло довольно много времени, пока возбуждение улеглось. По воскресным и праздничным дням схизматики собирались на кладбищах и в предместьях и справляли службу, как могли, обходясь без клира. Церковь св. Агнесы на Нументанской дороге была местом сборищ диссидентов. Однажды там произошло страшное побоище, в котором урсиниане потерпели поражение и были рассеяны. Пришлось запретить виновникам смуты не только жительство в Риме, но и в предместьях его, на расстоянии 20 миль в окружности⁶⁹³. Урсин был отправлен в Галлию. Впоследствии ему и некоторым его сторонникам дозволили жить в северной Италии⁶⁹⁴, но с запрещением приближаться к Риму. Императорские рескрипты, касающиеся этого дела, представляют Валентиниана в постоянном раздвоении между опасением слишком энергично вступиться в религиозную распрю и между заботой об общественном спокойствии, которое очень трудно было охранить среди праздного и беспокойного населения древней столицы.

Что же касается Дамаса, то победа досталась ему недешево: в его избрании слишком много было участия полиции, много императорских рескриптов и убитых. Это обстоятельство давало себя знать в продолжение всего его понтификата. К тому же Урсин не складывал оружия: до самой смерти он не переставал строить козни против своего соперника. Не будучи в силах добиться его смещения, он пытался свести с ним счеты в уголовных процессах. Мы упоминали уже об его попытке в этом роде около 370 г.⁶⁹⁵; другая – была сделана позднее.

Папа имел дело не только с расколом Урсина. Рим был переполнен малыми церквами. Не говоря уже об остатках древних сект: валентиниан, маркионитов, монтанистов, савеллиан, продолжала держаться новацианская церковь, руководимая целым рядом епископов, которые заявляли о своей связи с древним епископским преемством, от ап. Петра до Фабиана. Африканцы, водворившиеся в Риме и принадлежавшие к цециллианскому кафолическому исповеданию, посещали церкви римских кафоликов, но донатисты обособились и сорганизовались под главенством епископов из своей страны⁶⁹⁶; их называли монтензами (Montenses), без сомнения вследствие какой-нибудь местной особенности. Были еще так называемые люцифериане, разделявшие точку зрения Люцифера каглиарийского и Григория иллиберийского относительно падших на Риминийском соборе епископов; для них Либерий. Иларий, Евсевий верчелльский, даже сам Афанасий, были изменниками вере. Они имели епископа по имени Аврелия; но наиболее видной личностью в их партии был пресвитер Макарий, которого прославляли за строгость жизни. За неимением церквей собрания этих диссидентов происходили в частных домах. Полиция, побуждаемая доносами, исходившими из Латеранского дворца, весьма притесняла схизматиков. Макарий, задержанный во время богослужения, подвергся сильному истязанию со стороны черни. Приговоренный к изгнанию, он умер в Остии от раны, нанесенной ему в момент его ареста. Епископ остийский, Флоренций, которого видимо более тронули добродетели Макария, чем оттолкнуло его ригористическое упорство, устроил ему торжественные похороны в базилике мученика Астерия⁶⁹⁷. Партия вновь составилась под руководством епископа Ефесия. Дамасу стоило немало хлопот разделаться с этим новым соперником⁶⁹⁸.

Хотя епископ остийский и предстоятельствовал при посвящении папы Дамаса, но ему, по-видимому, было не по сердцу, что тот постоянно прибегал к вмешательству светской власти. Легко представить себе, как к этому вмешательству относились епископы, посвящавшие Урсина, и другие епископы, признавшие это посвящение. Дамасу приходилось, таким образом, бороться не только против римской партии, упорной и всегда готовой к мятежу, но и против сильной оппозиции среди италийских епископов. Он, как говорят, сделал попытку добиться осуждения Урсина на соборе, составившемся по поводу папского natale в 367 или 368 году; но епископы, хотя и состояли в общении с папой, тем не менее отказались осудить Урсина в его отсутствие⁶⁹⁹.

Нуждаясь, таким образом, столь сильно в поддержке правительства, Дамас не был расположен создавать ему затруднения. Как мы уже видели, император Валентиниан не допускал, чтобы государство было в праве принимать меры против епископов, остававшихся верными риминийскому исповеданию. Идти наперекор такой политике умиротворения для папы Дамаса было делом довольно щекотливым. Поэтому Афанасию не без труда удалось побудить его к выступлениям против остававшихся в западной империи арианских епископов. Дамас начал свои нападки с Урзакия, Валента и прочих «иллирийцев»⁷⁰⁰. Всего труднее было вести борьбу с Авксентием, который получил специальное утверждение на кафедру от императора Валентиниана. Наконец, папа решил обратить на него внимание, и на втором соборе, созванном по почину Афанасия, сделал заявление, что никейский символ является единственно имеющим силу⁷⁰¹ и что он не может быть заменен риминийским. Об осуждении Авксентия, уже провозглашенном, он говорит в мимоходом брошенной фразе, после приговора, вынесенного епископами Галлии и Венеции, за спину которых папа и прячется. В конце соборного послания он выражает надежду, что упорствующие вскоре будут лишены епископского сана и что их церкви будут освобождены от них.

Это выступление папы не отличается решительностью, но, может быть, Дамас был прав, не рискуя ничем. К чему бы повел этот риск? Дамас был уверен, что Валентиниан ничего не сделает, чтобы лишить кафедр признанных им и принятых местным населением епископов. Самое лучшее было дождаться их смерти и тогда назначить им православных преемников.

Авксентий не подверг слишком долгому испытанию терпение папы: он скончался осенью 374 года. Замещение его подало повод к крупному столкновению между православными, желавшими овладеть этой кафедрой, и арианами, усиливавшимися сохранить ее за собой. В провинции Эмилии-Лигурии был в то время консулом один римский патриций, по имени Амвросий⁷⁰². Когда он появился на свет, его отец, которого звали тоже Амвросием, был префектом претории в Галлии. У него уже были до этого другие дети: дочь Марцеллина и сын Сатир. Юный Амвросий получил воспитание в Риме от матери и сестры, так как отец его умер довольно рано. Эта фамилия, одна из самых знаменитых в Риме, приняла христианство давно; из её сочленов св. Сотерия претерпела мученичество во времена Максимина. Папа посещал иногда этот дом; женщины принимали его с великим почетом и целовали ему руку. Однажды после его отъезда, юный Амвросий, который был тогда еще резвым мальчиком, стал изображать его степенную походку и величественные жесты и даже требовал, чтобы Марцеллина поцеловала ему руку, против чего та, смеясь, протестовала. По окончании образования он вступил в совет префекта претории Проба, самого видного из представителей христианства среди римской знати. Проб назначил его правителем Эмилии-Лигурии, рекомендуя ему обращаться с подчиненными с кротостью, подобающей епископу, а не администратору. Проб оказался пророком. Выборы епископа, как сказано было выше, вызвали большое возбуждение; в церкви поднялся шум, и правитель провинции счел нужным лично отправиться туда. Вдруг послышался детский крик: «Амвросий – епископ!» Обе партии в один голос стали повторять это восклицание. Как ни протестовал Амвросий, как ни старался всеми мерами уклониться от народного расположения, заявляя, что он даже не крещен, ничто не помогало. Присутствовавшие епископы рассудили, что только на его имени может состояться соглашение. Нарушили правило, воспрещавшее посвящение новообращенных: Амвросий был крещен 30 ноября и восемь дней спустя (7 декабря) посвящен во епископы.

Импровизированному епископу пришлось многому поучиться, если не по части христианства вообще, то по крайней мере по части богословия. Так как он знал греческий язык, то принялся читать произведения Филона, Оригена, Василия, Дидима. В самом начале епископского служения ему представился случай вступить в переписку с знаменитым кесарийским епископом, который приветствовал его с возведением в сан⁷⁰³. Миланская церковь скоро могла гордиться таким пастырем. Но он принадлежал не только этой церкви, а всему тогдашнему христианскому миру. Это скоро всем стало ясно.

Тем временем император Валентиниан внезапно скончался в Бригетии, в Паннонии, 17 ноября 375 года. Он оставил после себя двух сыновей: старший, шестнадцатилетний Грациан, уже несколько лет был приобщен к управлению империей⁷⁰⁴ и находился в момент смерти отца в Трире; второй, малолетний Валентиниан, жил в Сирмии со своею матерью, императрицей Юстиной. Дунайская армия, не спросясь Грациана, назначила ему соправителем брата. Он скрепил это распоряжение, но не выпустил из своих рук управления всем Западом. Амвросий, избрание которого было встречено почившим императором с большим удовлетворением, всегда оставался преданным его семейству. В течение всей жизни Грациана он был его советником и пользовался сильным авторитетом.

В Италии все еще продолжались смуты, благодаря упорству Урсина. Так как пригородния провинции были для него закрыты, то он производил беспорядки в Милане; действуя заодно с арианами, спустившимися теперь на положение диссидентов, он нарушал порядок во время служб, совершавшихся Амвросием, и старался подрывать его влияние. В Риме его рука чувствовалась в разных интригах. В 374 году императору пришлось писать по этому поводу викарию Симплицию⁷⁰⁵. Несмотря на всевозможные старания, будучи не в силах завладеть Латераном, антипапа добивался, чтобы соперник его был изгнан оттуда.

Некто Исаак, новообращенный еврей, поднял против Дамаса судебный процесс. В то время римские судьи, по примеру Валентиниана, выказывали необычайную строгость. Неизвестно, в чем именно был обвинен Дамас⁷⁰⁶, но, по-видимому, то было уголовное преступление, и дело, которое энергично велось в присутствии римского префекта, грозило завершиться осуждением папы, однако в это время удалось заинтересовать им Грациана. Он вытребовал дело к себе, разобрал его и отпустил престарелого епископа оправданным. Исаак был выслан в Испанию, Урсин водворен в Кельне. Вскоре после этого Исаак отпал от христианства и вернулся к синагоге⁷⁰⁷.

Такие попытки привлечения епископов к суду были в нравах того времени. Можно судить, насколько было обеспечено спокойствие епископов, особенно в больших городах, где при исполнении своих разнородных обязанностей они неминуемо рисковали возбудить недовольство многих лиц и нажить себе массу врагов.

Дамас не удовлетворился свидетельством своей невиновности, удостоверенной императорским приговором; он пожелал, чтобы его дело было рассмотрено на соборе. Собор епископов, съехавшихся со всех кондов Италии, собрался в Риме в 378 году. Он обратился к императору с петицией, которая дошла до нас вместе с ответом Грациана. Епископы напоминали ему, что в один из предыдущих фазисов дела Урсина император, сделав постановление, возлагавшее на полицию обязанность удалить виновника смуты, поручил папе возбуждать преследование против тех епископов, которые держатся на стороне схизматика. Эта петиция была весьма основательной. При том положении религиозных дел, какое было создано императором Валентинианом, государству не могло прийти в голову вмешиваться в церковное судопроизводство; его дело было наблюдать, чтобы не нарушалось общественное спокойствие. Однако, могли возникнуть случаи, когда церковные постановления и та польза, какую они оказали бы общественному порядку, могли остаться неосуществимыми, вследствие чрезмерного невмешательства со стороны государства. Поэтому епископы ходатайствовали⁷⁰⁸, чтобы им оказывали содействие, во-первых, дабы принудить непокорных епископов являться на суд, а затем, чтобы не позволять низложенным епископам сеять смуту в церквах, которые уже изъяты духовным судом из их ведения. Указано было на несколько определенных случаев. Епископы пармский и пуццольский отказывались подчиниться приговорам об их низложении; упомянуты также африканский епископ Реститут и римский донатистский епископ Клавдиан.

Но внимание собора было особенно обращено на дело Исаака: собор хотел добиться, чтобы, по крайней мере, папа был обеспечен от подобных посягательств. «Император, – говорил он, – рассмотрел поведение Дамаса, и отныне клеветникам должно быть запрещено привлекать его к суду». Если есть основание возбуждать дело, и повод к нему лежит вне компетенции собора, то пусть оно по крайней мере будет повергнуто на личное рассмотрение императора. Кроме только что произошедшего случая, был указан еще прецедент: папа Сильвестр, обвиненный святотатцами, был вызван на суд императора Константина.

Вследствие этой петиции, император Грациан обратился с рескриптом к викарию Аквилину⁷⁰⁹, где он по всем пунктам соглашался со взглядами собора. Однако, относительно того параграфа, который устанавливал исключительную юрисдикцию для папы, он ограничился приказанием, чтобы не так легко допускались обвинения и свидетельства людей сомнительных нравов или заведомых клеветников⁷¹⁰. Это было равносильно отказу: папа, как и его паства, остался подчинен юрисдикции римского префекта. Нужно, впрочем, добавить, что после папы Дамаса не видно, чтоб эта юрисдикция коснулась кого-либо из его преемников.

Можно было бы думать, что тем дело и кончится, и что Урсин, наконец, успокоится. Но не тут-то было. Слабовольный и добрый, юный император поддавался подходам и наушничеству. Агенты антипапы, и в особенности один евнух, по имени Пасхазий, усиленно интриговали в Риме. В 381 году префект отправил ко двору доклад, где все дело Дамаса представлялось подлежащим новому обследованию. В это время в Аквилее происходил собор. Амвросий, который был душою его, добился от него⁷¹¹ весьма настоятельного выступления пред императором Грацианом. Здесь в последний раз упоминается об Урсине: вероятно, он вскоре после этого умер.

Постоянно осаждаемый просьбами восточных епископов заинтересоваться их положением, Дамас мог бы им ответить, что его собственное положение было незавидно, и что он также чувствовал себя не на розах.

Только что упомянутый Аквилейский собор⁷¹² стоит в связи с целым походом, который был предпринят Амвросием и решительно развивался под его руководством с целью очистить в западной империи последние очаги арианства. Мы видели, что конфессиональный нейтралитет императора Валентиниана дозволял некоторым епископам, оставшимся преданными «риминийскому исповеданию», сохранять за собой свои кафедры. Православный епископат должен был рассчитывать на собственные силы. В Испании, Галлии, Италии, со времен Евсевия верчелльского и Илария собирались соборы за соборами, на которых многократно высказывали заявления в пользу никейского символа и всюду провозглашали его, как единственно приемлемый. Когда Дамас торжественно выступил против Урзакия, Валента и даже Авксентия, другие епископские соборы происходили в Сицилии, в Далмации, в Дардании, Македонии, в обоих Эпирах, в Ахаии и на о. Крите⁷¹³, словом, во всех провинциях Иллирика, впрочем, не очень близко прилегающих к Дунаю, где никейское движение встречало себе помеху в некоторой оппозиции⁷¹⁴. В Африке тоже как будто происходили колебания. Епископ карфагенский Реститут⁷¹⁵ играл видную роль в измене вере 359 г.; риминийское исповедание имело в Африке своих защитников, и, по-видимому, сам Реститут был довольно долгое время ему предан. Афанасий был встревожен таким положением дел. Хотя африканские дела подлежали скорее ведению Рима, но он счел себя обязанным прийти на помощь папе Дамасу и написал «к африканцам» знаменитое послание, в котором внушал им необходимость отказаться от риминийской формулы и принять никейский символ. Реститут не убедился этим призывом и остался на прежней позиции. В Риме ополчились против него, хлопотали, чтобы заставить его явиться перед судом епископов и добились даже для этой цели рескрипта от императора Грациана, но обвиняемый оказал неповинение и не явился. Это дело, впрочем, немного спустя уладилось, вследствие ли смерти Реститута, или его возврата к православию.

Оставались дунайские провинции, где оппозиция против Никейского собора пустила глубокие корни и держалась вопреки всем соборным увещаниям. Афанасий потратил бы напрасно время, если бы стал писать послания в эти страны. Но мало-помалу смерть проредила ряды оппозиционного епископата; новоназначенные епископы были одушевлены примирительными чувствами. На место умершего Герминия Амвросию удалось поставить на важную сирмийскую кафедру православного епископа Анемия. Ему удалось это не без труда, ибо императрица Юстина, жившая в Сирмии, была ревностная арианка и со всей своей энергией противилась предприятию миланского епископа. Еще до посвящения Анемия, два дунайских епископа – Палладий ратиарийский⁷¹⁶ и Секундиан, – преследуемые очевидно за свое учение, и находясь под угрозой лишения своих кафедр, добились от императора Грациана ручательства, что их дело будет рассмотрено на вселенском соборе, который будет созван в Аквилее. Отсроченное по неизвестным причинам, к числу которых следует вероятно отнести опустошения, произведенные нашествием готов, открытие собора последовало 3 сентября 381 года. На нем присутствовало известное число епископов из Верхней Италии (dioecessis Italiae) и из Паннонийского диэцеза; из трех других диэцезов, – Африки, Галлии и Пяти Провинций, – епископы отправили на него своих представителей. Папа Дамас, не видя надобности мобилизировать такие церковные силы, не пожелал иметь на нем своего представителя и даже воспротивился тому, чтобы непосредственно подчиненные ему епископы приняли участие в соборе. Из Британии и Испании никто не явился, равно как и с Востока, хотя там и пущено было в обращение приглашение на собор, составленное в общих выражениях. Восточные епископы как раз в это время только что собрались с Константинополе, и никто из них не двинулся. Из восточного Иллирика, включавшего в себя дакийский и македонский диэцезы, прибыли лишь два лично заинтересованных епископа, кафедры которых находились в дакийском диэцезе. Ахолий фессалоникский и, несомненно, еще несколько епископов из его области приняли, как мы это видели, участие в Константинопольском соборе⁷¹⁷.

После несколько спутанных прений, соборные рассуждения, которыми руководил Амвросий с определенностью и ясностью чиновника-юриста по профессии, сосредоточились на одном арианском документе, послании Ария, где еретическое учение было изложено без обиняков. Его стали читать, и относительно каждого спорного пункта диссиденты должны были заявлять, принимают ли они, или отвергают изречения ересиарха. Они запутались в увертках, мелочных различиях, в препирательствах о компетенции суда, по их мнению, недостаточно внушительного. Амвросий поставил им на вид, что нельзя же тревожить сотни епископов, как во времена Риминийского собора, для того чтобы выяснить этот простой вопрос, касающийся лишь отдельных личностей. Что же касается сути дела, то как заявления, так и умолчания со стороны Палладия и Секундиана согласно вскрывали их подлинные убеждения. Ясно, что они были ариане, и что для них Бог Отец был единым истинным Богом, Сын же и Дух Святой – существами, несомненно, низшими Его. Собор постановил, что следует низложить обоих епископов. Он уведомил императора о своем постановлении, прося его способствовать приведению его в исполнение.

Восточные епископы, присутствия которых в Аквилее добивался Палладий и его сотоварищ, не могли бы отнестись к ним иначе. Раз они осудили ариан или приверженцев Евдоксия, заместили Дорофея Мелетием, а Демофила – Григорием Назианзином, то Палладию не было никакого смысла прибегать к ним под защиту против латинского православия. Отныне невозможно было проскользнуть между восточной и западной церквами, чтобы провести или поддержать арианскую ересь: они обе сходились на том, что с нею должно покончить.

Между этими церквами оставались все-таки некоторые разногласия относительно известных лиц, разногласия, которые весьма трудно было уладить. Я уже говорил в предыдущей главе, как Амвросий хлопотал о созыве большого собора в Риме, на котором он надеялся добиться их разрешения. Собор действительно состоялся, но без всяких результатов, разве только явив благочестивому любопытству римлян целый ряд знаменитых епископов: Ахолия фесалоникского, Павлина антиохийского, Епифания кипрского, Амвросия миланского. На этот раз Марцеллине пришлось-таки поцеловать руку своего брата⁷¹⁸. Другие знатные матроны спешили предложить иноземным епископам гостеприимство в своих пышных покоях. Кроме епископов большое внимание обращал на себя один латинский монах Иероним, который только что провел несколько лет на Востоке. Родом из Далмации⁷¹⁹, он прибыл в Рим для прохождения курса наук и после довольно рассеянной молодости принял крещение⁷²⁰. Во время одной своей поездки в Галлию он остановился в Трире, где почувствовал призвание к отшельнической жизни, молитве и духовному деланию. Один из его школьных товарищей Руфин, родом из Аквилеи, привлек его в свой родной город, где Иероним встретил несколько человек, одушевленных тем же желанием: пресвитера Хромация, Илиодора алтинумского, Боноза, Руфина, Никея и др. Среди них он чувствовал себя, как среди святых⁷²¹. В 373 году неизвестно по какой причине этот благочестивый кружок рассеялся. В то время, как Боноз отправился на далматское побережье, где поселился на скале и вел жизнь отшельника, Руфин отплыл в Александрию. Илиодор, Иероним и еще несколько человек облюбовали себе сирийскую пустыню. Там тоже были знаменитые пустыножители, о которых рассказывал Евагрий, антиохийский пресвитер, незадолго до того продолжительно гостивший в Италии. Как раз теперь он возвращался на родину. Быть может, путешествие они совершили вместе. Во всяком случае по прибытии в Антиохию Евагрий оказал гостеприимство Иерониму. Двое из его спутников пали духом и вернулись в Венецию; двое других умерли, а сам он заболел. В это время он увидел известный сон, в котором услыхал себе упреки в чрезмерной привязанности к языческой литературе и дал обет никогда больше не раскрывать книг ни одного поэта, или языческого оратора. По выздоровлении он поспешил обучиться греческому языку и под руководством знаменитого Аполлинария ознакомился с экзегетикой. Наконец, собравшись с духом, он углубился в Халкидскую пустыню и в первое время старался соперничать в аскетической жизни с прославившимися в ней монахами. Но по своей природе он не мог сделаться факиром⁷²²: он вернулся к своим книгам. Вскоре он написал житие Павла, первого египетского отшельника, – произведение довольно легендарного характера, и начал свои труды по экзегетике с толкования на книгу пророка Авдия. Он принялся и за еврейский язык; для ученика Цицерона это было нелегким подвигом.

Его связи с Аполлинарием не вовлекли его в ересь, даже не сделали его богословом. Будучи ритором, но не философом, он мало интересовался богословием. В этом отношении он всегда мыслил по чьей-нибудь указке. Но догматические распри преследовали его в самой пустыне. Мелетиане беспокоили его по вопросу о трех ипостасях. Для латинянина, каким он был, три ипостаси означали три субстанции, иначе говоря, трех богов. Такое многобожие в высшей степени ему претило. К этим недоумениям примешивалась неуверенность относительно современного положения церкви. Он, разумеется, отвергал официальную антиохийскую церковь, находившуюся в руках ариан, бывших в то время в силе, благодаря расположению императора. Но из других церквей, – к какой пристать? Было три антиохийских епископа: Мелетий, Павлин и Виталий; все они были противниками арианства и хвалились общением с апостольской кафедрой Рима. Иероним, не задумываясь, прямо обратился к папе Дамасу⁷²³, который не ответил ему ни на первое, ни, быть может, на второе его письмо, но определенным образом дал понять, что только один Павлин пользуется его доверием. Мелетианский клир стал докучать Иерониму с удвоенной силой. Выведенный из себя этими беспрестанными подозрениями, Иероним решился покинуть пустыню, оставляя монахов с их веригами, с их грязью и претензией управлять церковью из глубины своих пещер⁷²⁴. В Антиохии Павлин пожелал рукоположить его в пресвитеры. Он согласился, но выговорил условие остаться монахом и свободно располагать собой. Вскоре после этого он очутился в Константинополе (380–381 г.) при Григории Назианзине, который стал вторым его учителем в экзегетике. Григорий был большой поклонник Оригена; Иероним тоже примкнул к его школе и принялся переводить творения знаменитого александрийца. В это самое время он перевел также Хронику Евсевия, дополнив ее и продолжив до смерти Валента. Странно, что он никогда не упоминает о соборе 381 г., который состоялся в Константинополе во время его пребывания там. Этот собор, отвергнувший Павлина и оставивший неприятное впечатление в Григории, был, очевидно, мало ему симпатичен. Так сложилась жизнь Иеронима к тому времени, когда папа Дамас добился от императоров созыва нового собора в Риме, и Иероним вновь оказался в древней столице. Он был известен Дамасу. Кроме писем из пустыни, Дамас получил от него небольшой экзегетический трактат о видении Исаии⁷²⁵. Папа относился с большой любознательностью к трудным в экзегетическом отношении местам Писания. Никто лучше Иеронима, столь сведущего в языках и знакомого с трудами древних и современных толкователей, не был способен просветить его по этой части. Когда в Риме Иероним оказался в полном распоряжении папы, последний стал закидывать его вопросами относительно разных трудных библейских мест; почти с бесцеремонным рвением он побуждал его переводить греческих экзегетов и настаивал, чтобы он пересмотрел или исправил по греческим или еврейским подлинникам латинский текст Свящ. Писания. Иероним слабо протестовал, но исполнял поручения; он вкушал самую чистую радость, свойственную подобным натурам, видя, что его наука приносит известную пользу. Так как на Востоке ему были хорошо известны и люди, и книги, то папа прибегал к его содействию для своей переписки с этими странами. Во всей служебной деятельности Дамаса ничто так его не рекомендует, как эта дружба с Иеронимом и тот открытый характер папы, о котором она свидетельствует. Поспешим добавить, что такое расположение Дамаса, вытекавшее притом же из таких оснований, как нельзя более способствовало тому, что ученый монах подвергся завистливому недоброжелательству со стороны римского клира. Сначала оно притаилось: Иероним был в фаворе. Его осыпали комплиментами; говорили, что он святой, смиренный, скромный; его намечали в папы. Это продолжалось недолго. Нашли несообразности в его переводах: они не согласовались с установившейся рутиной. Зависть привязалась к успеху, каким он пользовался в высших кругах. Серьезно настроенные христианские матроны любили этого строгого и ученого человека, который без всякого послабления в учении и поведении честно и достойно руководил ими на высших путях религиозно-аскетической жизни. Между ними обращали на себя внимание: рано овдовевшая Марцелла, жившая в уединении в своем дворце на Авентинском холме, другая вдова, Лея, девственница Азелла, наконец Павла, также вдовица. Последняя имела несколько человек детей; одна из её дочерей, Евстохия, осталась девственницей и всегда жила при матери; другая, Блезилла, после недолговременной супружеской жизни некоторое время колебалась между миром и отшельничеством. Иероним был другом этих святых женщин; он изъяснял им Св. Писание и воодушевлял на благочестивые подвиги. Чего же больше? Весь светский клан вскоре поднялся против него: изящные дамы, которые уже и в те отдаленные времена находили способ приятно совмещать евангелие с легкой жизнью, завитые и раздушенные клирики, состоявшие под их покровительством, теснившиеся при их выходах, выпрашивавшие подарки и караулившие их наследства, – «восстала вся синагога фарисеев». Нужно, однако, признаться, что не только достоинства Иеронима возбуждали недоброжелательство к нему; у него были свои недостатки и весьма заметные, между прочим, крайняя раздражительность, вследствие которой он не выносил ни малейшей критики и допускал крайнюю резкость в выражениях. Он с лихвой отражал наносимые ему удары. Он воевал языком так же, как и пером, вступая в споры, во время которых собеседники горячились до такой степени, что плевали друг другу в лицо⁷²⁶. Марцелла иногда беспокоилась: такие поступки претили её степенному нраву. Павла, наоборот, никогда не возражала; это была примерная овца. Ничто ее не смущало. Иероним однажды посвятил её дочери Евстохии трактат о девственности, где встречаются странные крайности стиля⁷²⁷. Других вводили в соблазн такие выражения, а она все одобряла и допускала величать себя «тещей Бога», так как её дочь, в силу своего обета, была Христовой невестой.

К этому же времени следует отнести диалог, написанный Иеронимом против люцифериан, где он развивает обвинения против этой малой церкви, основанной более или менее при личном участии знаменитого сардинского епископа. Он писал также против некоего Гельвидия, который, в виде протеста против увлечения аскетизмом, старался доказать, что Мария, Матерь Спасителя, имела после Него других детей от своего брака с Иосифом. Его выступление было неудачно, так как Иероним, задетый за живое, с резкостью заставил его отказаться от своего опрометчивого экзегезиса.

Пока Дамас был жив, Иероним мог работать, учить и браниться, сколько ему хотелось. Но он не прожил в Риме и трех лет, как его покровитель, достигнув весьма преклонного возраста, отошел в вечность (11 декабря 384 г.).

Папа Дамас пользуется большой известностью у археологов нашего времени за свои изящные надписи, которыми он украшал гробницы римских мучеников. Пилигримы конца средних веков с жадностью копироваии их; некоторые надписи вполне сохранились, а другие находят в обломках при раскопках в катакомбах. Они пользуются всеобщей славой за красоту шрифта. Никогда еще столь плохие стихи не были написаны с такой роскошью. И если бы они были только плохи! Но они совершенно пусты в историческом отношении, неясны и не содержат в себе ничего, кроме общих фраз. Они, таким образом, свидетельствуют, что местное предание о мучениках почти стерлось к тому времени, когда благочестивый папа пожелал его увековечить. Его намерение, однако, должно быть отмечено. Не пользуясь общепризнанным авторитетом, подвергаясь жестоким нападкам, и притом со стороны людей, кичившихся возвышенной религиозной ревностью, Дамас чувствовал потребность снискать себе народное расположение: а в народе все более и более пробуждался интерес к героям древних времен. Восстановить их историю было уже почти невозможно, да их история была бы почти всегда однообразна. Но представитель церковной власти имел возможность знать, где были похоронены мученики; ему подобало направлять благочестивое движение к подлинным гробницам; иначе оно могло бы идти в другом, ложном, направлении; открыто присоединяясь к этому народному движению, папа поддерживал необходимое общение в чувствах между церковной властью и массой верующих. Когда Дамас умер, ему выбрали преемником бывшего диакона при Либерии, Сириция. Новый Фараон не знал Иосифа, или скорее он был ему не по сердцу. Иероним вскоре почувствовал, что ему становится трудно оставаться в Риме. Тем временем Блезилла, проведя несколько месяцев в изящном вдовстве, склонилась, так же как её мать и сестра, под его влиянием к уединенной и полной лишений жизни. По прошествии четырех месяцев она скончалась. Уже «обращение» её весьма опечалило светские круги, смерть же её была встречена всеобщей скорбью. Все обрушились на монахов. Тогда Иероним почувствовал, что в нем вновь пробуждается то влечение к святым местам, которое двенадцать лет тому назад привело его из Аквилеи в Антиохию, но не дало тогда, однако, решимости довершить остальной путь. Со своей стороны Павла мечтала, по примеру Мелании, посетить египетских монахов и святые места в Палестине; она заявила, что последует за Иеронимом. Он отплыл первый, Павла и Евстохия сели на другой корабль. На о. Кипре произошло свидание с Епифанием, а в Антиохии с Павлином, двумя друзьями Иеронима со времен последнего собора. В Антиохии, под руководством Павлина, все было оборудовано для путешествия ко святым местам.