Глава IX. Юлиан и языческая реакция

Язычество во время владычества династии Константина. – Запрещение жертвоприношений. – Упадок древних религий. – Юность Юлиана. – Развитие его религиозных воззрений. – Сделавшись императором, он провозглашает себя язычником. – Побежденная религия мстит христианству. – Убийство Георгия александрийского. – Литературные произведения Юлиана, его набожность и попытка возродить язычество. – Его поведение по отношению к христианам. – Возвращение изгнанных епископов. – Отмена привилегий, запрет преподавания. – Столкновения и насилия. – Восстановление Иерусалимского храма. – Юлиан и антиохийское население. – Смерть Юлиана.

Уже во времена Константина, особенно с тех пор, как он сделался единодержавным императором, государство встало на сторону христианства против язычества. Однако не было проведено никакой общей меры для закрытия храмов. Государство более не совершало в них жертвоприношений, но за частными лицами была оставлена свобода совершать их, свобода утраченная, быть может, ими лишь в конце царствования. Такая терпимость должна была скоро исчезнуть: сыновья Константина проявили еще большую решимость, чем их отец, чтобы покончить с древней религией. В начале 341 г. Констант обратился к италийскому викарию со следующим рескриптом: «Да прекратится суеверие! Да уничтожится безумие жертвоприношений! Всякий, кто, вопреки закону божественного императора, нашего родителя, и настоящему приказу нашей кротости, осмелится совершать жертвоприношения, должен быть предан суду и наказан»⁴⁹⁵. Другие законы повторяют это запрещение, определяя, что храмы должны быть всюду закрыты, жертвоприношения возбранены под страхом смертной казни и конфискации⁴⁹⁶. Магненций, будучи сам христианином, разрешал, в виде исключения, совершать жертвоприношения в ночное время; Констанций отменил эту меру⁴⁹⁷.

Однако следует заметить, что единственным проявлением культа, запрещавшимся в этом законодательстве, были жертвоприношения, тогда как языческие религии требовали много и других церемоний. Не видно, чтоб они были запрещены законом. Императорский рескрипт 342 года⁴⁹⁸ решительно предписывает не касаться пригородных храмов, с которыми связывались цирковые и иные игры: преследовались суеверия, а не развлечения. Процессии, священные трапезы, мистерии и многие другие проявления религиозного чувства сохранялись, как встарь. В Риме до времен Феодосия совершались тавроболии. Посвящения в елевсинские мистерии практиковались при Костанции и даже после Юлиана. В Антиохии продолжали посещать пресловутое святилище Дафны и делали это далеко не с аскетическими намерениями. Вместо того, чтобы безусловно запретить эти посещения, что, по-видимому, следовало бы сделать во имя чистоты нравов, кесарь Галл удовольствовался тем, что создал конкуренцию святилищу. Он приказал перенести в священную рощу останки св. Вавилы, епископа-мученика; но с тех пор и солидным людям открылась возможность посещать ее.

Впрочем, здесь следует больше иметь в виду практику, нежели законодательство. О законодательстве можно по крайней мере сказать, что грозные предписания императора Констанция, насколько известно, не повлекли за собой никаких жертв. Нигде не упоминается об языческих мучениках. Несомненно, во многих местах бывали столкновения между сторонниками обоих культов: некоторые повести о христианских мучениках представляют собой рассказы о мятежах, вызванных религиозными поводами. Слишком ревностные проповедники, отправлявшиеся возвещать евангелие сельскому населению, мало к тому подготовленному, терпели гонения и иногда платились жизнью. Вокруг храмов происходили драки, когда толпы фанатичных христиан принимали участие в их разрушении. Тут побои, разумеется, сыпались и на защищавшихся. В Типазе, в Мавритании, одна девочка, по имени Сальса, пробралась в храм, похитила бронзовый божок и сбросила его с прибрежной скалы; язычники, поймавшие ее на этом, сбросили и ее вслед за идолом в море. Подобные факты, очевидно, не имеют никакой связи с законодательством, – и являются лишь случаями.

Применение самих законов вероятно было довольно разнообразно. Когда какое-нибудь местечко всецело переходило в христианство, было вполне естественно, что оно по своему усмотрению располагало зданиями древнего культа. Храмы закрывались тогда без затруднений, жречество упразднялось, идолы шли на украшение общественных мест или складывались в какую-нибудь кладовую. Имущество храмов доставалось городу, если им не завладевало государство, что случалось часто. Наоборот в тех городах или сельских местечках, которые не хотели и слышать о христианстве, храмы и жречество оставались неприкосновенными, сохранялись праздники, игры, процессии и другие внешние проявления культа; что же касается жертвоприношений, то, если и отваживались совершать их, – устраивали так, чтобы полиция не была о том предуведомлена. Последняя часто закрывала глаза на эти факты, а иногда и прямо потворствовала. К концу царствования Констанция, римский префект Тертулл, встревоженный запозданием подвоза хлеба, принес жертву Касторам в одном из Остийских храмов⁴⁹⁹. Чаще всего, особенно в больших городах население распределялось между обоими культами, и несомненно были люди, которые одновременно интересовались и тем, и другим. Христианские собрания: бдения, литургия, носили довольно строгий характер и совсем не давали пищи для энтузиазма. Простой народ предпочитал собрания, происходившие в предместьях, близ могил мучеников. Там допускались агапы, на которых, вопреки увещаниям клира, не исключалось известное веселье, иногда и черезмерное. Но все это было незначительно по сравнению с языческими торжествами. Последние вообще продолжали существовать до тех пор, пока не нашли способа их заменить, пока те религиозные формы, которыми более всего дорожил народ, не были приспособлены им к христианской религии.

В общем, по всей империи язычество было в большом упадке. Оно изнемогало под правительственной опалой и запретом его культа. Среди стольких литературно-образованных людей, придерживавшихся еще язычества, ни один не встал на его защиту. Нашелся, наоборот, между ними такой, из недавно обратившихся, который выступил против язычества с грозными нападками. Фирмик Матерн был сиракузским адвокатом, находившим развлечение от скуки своей профессии в занятиях астрологией. К концу царствования Константина он прибыл в Кампанию, где издал трактат об этой науке. Лет десять спустя, успев за это время отречься от язычества и изучения светил, он посвятил императорам Констанцию и Константу книгу «О ложности языческих религий», где при помощи сомнительной учености и своеобразных этимологических приемов, он осуждал языческие культы⁵⁰⁰, требуя их уничтожения окончательного и беспощадного: «Нужно с этим покончить, священнейшие императоры, нужно пресечь все это в корне строжайшими законами. Для этого Господь вручил вам империю и ведет вас от успеха к успеху. Отберите же, отберите, без боязни, украшения храмов! отправьте богов на монетный двор, присвойте себе их имущества» ... Такие увещевания встречаются на каждой странице под пером этого фанатика. Мы далеко ушли от тех времен, когда св. Иустин довольствовался просьбой к императорам не проливать христианской крови.

Казалось совсем невероятным, чтобы те времена могли вернуться вновь: победа христианства была блестящая, и можно было думать, что уже близко время окончательного исчезновения древних культов. Однако ветер внезапно повернул в другую сторону; покинутые боги вновь появились на алтарях, и христиане опять почувствовали себя под угрозой общественной власти, которая вновь встала к ним во враждебное отношение.

Юлиан⁵⁰¹ родился в Константинополе в 331 году от Юлия Констанция, брата Константина, и от Василины, знатной римской матроны, которая умерла вскоре после его рождения. Ему было шесть лет, когда его отец и один из братьев погибли во время династических неурядиц, последовавших за смертью Константина. Сам Юлиан спасся вместе с другим братом Галлом. Ему припоминали впоследствии, что в это опасное время он был обязан своей жизнью преданности некоторых духовных лиц. Когда водворилось спокойствие, и Констанций решился взять обоих детей под свое покровительство, Юлиан был поручен Евсевию, епископу никомидийскому, который доводился ему дальним родственником, и влияние которого было заметно уже на матери Юлиана. Последний жил при нем в Никомидии и в Константинополе в продолжение приблизительно пяти лет. По смерти Евсевия, Юлиан и Галл, находившиеся до тех пор в разлуке, были вновь соединены и поселены вместе на вилле Макелл, у подошвы горы Аргея, вблизи Кесарии Каппадокийской. Они жили там около восьми лет, до тех пор, пока Галла не сделали кесарем (351) и не отправили царствовать в Антиохию. Что же касается Юлиана, ему разрешили дополнить свое образование посещением пользовавшихся известностью учителей. Вследствие этого он жил некоторое время в Константинополе, в Вифинии и Асии. В 354 году он оказался замешанным в дело Галла и был вытребован в Италию к императору. Императрица Евсевия заступилась за него, и ему разрешили вернуться к научным занятиям. В то время он и приехал в Афины, где познакомился с Григорием и Василием, двумя юными каппадокийцами, которым суждено было прославиться в сане епископов. Юлиан оставался там недолго; в 355 году его вызвали к миланскому двору, чтобы в свою очередь приобщить к управлению империей, и возложили на него обязанность блюсти охрану западных провинций. Известно, что он добросовестно и удачно выполнил эту задачу, не отступая ни перед какими ни крупными, ни мелкими обязанностями, которые полагались на него, и что впечатление, произведенное им в Галлии, было очень благоприятное.

Однако этот защитник римского отечества таил в себе греческого софиста; этот представитель и соправитель благочестивого императора Констанция был, в сущности, убежденным и преданным язычником. Его внутреннее развитие, известное и подозреваемое только немногими лицами, началось уже с довольно ранней поры. Условия его воспитания могут отчасти объяснить его.

Родители его, как и вся императорская фамилия, были христиане. Еще совсем малым ребенком он резвился на коленях Константина, «внешнего епископа» христианской церкви. Его рано окрестили, и до отъезда с виллы Макелл его всегда видели окруженным лицами духовного звания. Правда, что все это были выдающиеся члены арианской партии, и что в этой школе религиозной софистики евангелие было весьма затуманено метафизикой. Занимаясь постоянно вопросами о взаимоотношении и происхождении божественных Лиц, теряли из вида посланничество Христа, Его историю и дело спасения. В пререканиях о символах, в интригах придворных епископов и в их стремлении свергнуть друг друга, церковь жалким образом подрывала свой престиж. Люди, подобные Евсевию, Георгию, Аэтию, служили весьма слабой рекомендацией для христианства. Однако людей убежденных, такое зрелище вообще не могло поколебать; оно не остановило потока обращений, даже среди образованных людей. Наконец критика, с какой Юлиан отнесся к христианству, не обращалась против тех или иных его оттенков: он вооружился против христианства в его целом и отступил от него, как от такового, а отступил потому, что в нем сложилось иное религиозное сознание.

Он знал латинский язык и, по словам Аммиана⁵⁰², «удовлетворительно говорил по-латыни». Но об этом можно и не подозревать, читая его книги и письма: он, столь сведующий в литературе, никогда не цитирует ни одного латинского автора, даже Виргилия. Рим едва существует для него, центром же всего являются Афины. На небесах он видит лишь греческих богов, в этом мире – лишь воспоминания и настоящие интересы эллинизма и притом эллинизма религиозного. Юлиан был ревнителем древнего культа, страстным приверженцем мистерий и языческой теологии. Из древних поэтов он знает лишь священных поэтов: Гомера и Гезиода. Более эклектик в области философии, он прочел сперва Платона, Аристотеля и других, но когда вышел немного из под опеки своих наставников, он от рассудочных людей склонился к мистикам, к неоплатоникам, и не к тем из них, которые подобно Эдесию пергамскому и Евсевию миндосскому придерживались философии Плоти́на, но скорее к ученикам Ямвлиха, практиковавшим теургию и оккультизм. Таким образом он попал в руки Максима ефесского, который дал ему проникнуть в тайны своей философии и ввел его в общение с богами. Юлиану было двадцать лет; жизнь его, протекавшая под надзором доверенных лиц, продолжала носить степенный и даже суровый характер. Он имел страсть лишь к таинственному и особенно из области мира невидимого. Предаваясь этому, он утратил все, что в нем было христианского. Его обучали христианской догме, заставляли читать Библию и слушать наставления в вере. Теперь Моисей, Иеремия, Лука и Матфей казались ему жалкими писателями по сравнению с Гомером, Платоном и Ямвлихом. Так как его отношения к философам получили известную огласку, то его брат, Галл, не без основания встревоженный за могущие произойти от этого последствия, счел долгом отправить к нему самого видного из христианских философов, Аэтия, который удивлял в то время Антиохию успехами своей аргументации. Но тут Аэтий напрасно терял время. Какую силу могла иметь сухая и пустая схоластика учителей арианства против мистического настроения, овладевшего душой Юлиана?

Ученик Максима ефесского переносил аргументацию Аэтия, как переносил и многое другое: он знал, что Констанций этим делом не станет шутить. Юлиан ненавидел своего двоюродного брата, которого не преминули представить ему, как убийцу его семьи. Это не помешало Юлиану посвятить ему весьма хвалебный панегирик и сочинить другой в честь императрицы Евсевии. В такого рода произведениях было еще принято пользоваться чудесной стороной языческого мира⁵⁰³. Это служило утешением для Юлиана: он восхвалял своего двоюродного брата, что автору было весьма неприятно, но он мог зато прославлять своих богов, и это приводило его в восторг.

Вне этих стилистических упражнений ему приходилось, несмотря на свое рвение новообращенного, продолжать притворяться, что он – христианин, галилеянин, как он начинал выражаться. Он должен был принимать участие в религиозных собраниях, руководимых официальным клиром, затаив свое благоговение к отверженным богам, под личиной мнимого рвения к религии, их преследовавшей: трудное и жестокое положение, ибо – в том нет ни малейшего сомнения, – новые убеждения Юлиана были глубоко искренними.

Бог знает, что сталось бы с этой внутренней борьбой, если бы ей суждено было длиться столько времени, сколько можно было ожидать, принимая во внимание возраст Юлиана и Констанция. Обстоятельства, которые повели вскоре к столкновению между двоюродными братьями, позволили Юлиану обнаружить себя. Он перестал маскироваться. 6 января 361 года его видели в Вьенне, где он проводил зиму, еще принимающим участие в христианских таинствах, но это было в последний раз: летом, следующего года во время своего похода через Паннонию, он перестал таиться и совершил с большой пышностью в присутствии всего войска жертвоприношения, которые до тех пор отправлял тайно у себя дома. В его речах и официальной переписке вскоре ярко обнаружились его энтузиазм в отношении к старым богам и ярость против Констанция⁵⁰⁴.

Оба двоюродные брата шли походом друг против друга. Положение становилось трагическим. Шли как будто на вторую битву при Мильвийском мосте: к столкновению между языческой и христианской армиями. Однако дело приняло другой оборот. Смерть Констанция позволила Юлиану мирным путем вступить в Константинополь (11 декабря 361 года). Вместо того, чтобы дать сражение своему сопернику, ему пришлось руководить его похоронами.

Он излил свой гнев на сановниках. Был учрежден специальный суд, который сурово свел счеты нового августа. Между жертвами его находился префект Тавр, бывший на соборе в Римини, и евнух Евсевий, темная личность, в известные моменты выступавшая на сцену в судьбах Афанасия и папы Либерия. Евсевий был казнен: он сыграл в деле Галла роль, которой Юлиан не простил ему; Тавр же был только отправлен в ссылку⁵⁰⁵.

Но главной заботой нового императора, идеей открывавшегося царствования, было торжество язычества. Юлиан тотчас обрисовал свою позицию и явил себя Константином древнего культа. Указом было повелено открыть храмы и всюду возобновить жертвоприношения⁵⁰⁶. Это предписание не могло не вызвать различной оценки. Были места, где оно радостно было встречено населением, оставшимся верным прежним богам. В других местах, где большинство приняло христианство, указ показался несвоевременным. Во многих городах уже начали разрушение храмов, а пожертвованные им недвижимые имущества и вся движимость были или конфискованы государством или отчуждены куриями. Юлиан вскоре предписал вернуть отнятые имущества. Подобное распоряжение было сделано Константином и Ликинием в 312 г. в пользу христианских церквей. Не слышно, чтобы оно вызвало тогда большие затруднения; притом, если у частных лиц и отбирались имущества, то императоры 312 года возмещали им убытки. Юлиан же считал себя в праве этого не делать. По его мнению, факт участия в разрушении и ограблении храмов был преступлением, и возмездие за него было вполне естественным. Конечно, он не дошел до того, чтобы подвергать за то личным взысканиям, но он проявил большую жестокость в своих требованиях, присуждая иногда епископов к постройке храмов, разрушению которых они более или менее содействовали, и в особенности проявлял большое снисхождение к народным бунтам в пользу своей языческой реакции.

Первой жертвой пал самозванный епископ александрийский, Георгий Каппадокиец. Эта малосимпатичная личность, изгнанная из Александрии в 358 г., таскалась с одного собора на другой, вмешиваясь во все интриги против православия и его защитников. Наконец в то время, как Констанций покидал Антиохию, чтобы идти походом против Юлиана, Георгий после трехлетнего отсутствия вернулся вновь в египетскую митрополию, где полиция уже приготовила ему пути. Не говоря об отвращении, какое Георгий внушал приверженцам Афанасия, он пользовался и всеобщей ненавистью. Многие александрийцы могли пожаловаться на его доносы и грабежи. Уцелевшие еще языческие храмы приводили его в исступление, он осыпал их неистощимыми угрозами. 26 ноября 361 г. александрийцы вновь увидели ненавистного им епископа. Четыре дня спустя, префект обнародовал известие о смерти императора и о воцарении Юлиана. В один миг весь народ поднялся. Георгий не был убит в этот день, но только заключен в тюрьму. 25 декабря новый мятеж вырвал его из тюрьмы. Его убили вместе с одним чиновником, по имени Драконтием, на которого имели основание жаловаться язычники. Труп епископа бросили на верблюда; несколько изуверов подхватили труп Драконтия. Их протащили так вокруг города, затем сожгли и рассеяли прах по ветру. Таков уж был обычай в Александрии, когда казнь совершалась народным самосудом.

Юлиан, осведомленный об этом деле, ограничился тем, что сделал выговор александрийцам. Они должны были бы предоставить Георгия на усмотрение правосудия. За исключением этого процессуального вопроса он мог их только одобрить: Георгий был враг богов. Юлиан вспомнил потом, что покойный имел весьма хорошую библиотеку, которой он сам пользовался, чтобы развлечься от скуки в Макелле; чиновникам было приказано разыскать ее и отправить ко двору⁵⁰⁷.

Император в Юлиане не убил ученого. Он продолжал любить книги и находил время не только читать их, но и писать. Ночное время, которое он не расточал среди светских празднеств, большей частью посвящалось им науке. Почти все его литературные произведения относятся к тому времени, когда он уже принял управление империей: – его богословские рассуждения, о Даре Солнце, о Матери богов, его полемические трактаты против киников и христиан, его сатиры, Цезари, Мисопогон, наконец значительные послания, как послание к афинянам, к Фемистию, и затем длиннейший религиозный манифест, от которого уцелели лишь отрывки. С первого момента он приблизил к себе риторов и философов: Ливания, Фемистия, Максима ефесского, и почитал их как полубогов. Беседа с ними была для него высшим удовольствием. Хотя ему было уже под тридцать лет, он все еще имел вид ученика.

Он был также очень религиозен. Бывали императоры – приверженцы древнего национального культа; некоторые из них даже ревностно хлопотали, чтобы вернуть к нему заблудших христиан, но такого благочестия, такой жадности к святыням, к жертвоприношениям, процессиям, храмам, никто никогда не проявлял. Единственный из его предшественников, который может быть уподоблен ему в этом отношении, это Максимин, тот Максимин, который, после Галерия, будучи лишен возможности открыто воздвигать гонение на христиан, находил способ делать это косвенно, возбуждая религиозную ревность городских управлений. Юлиан дал знать по всей империи, что благоволение его соразмеряется с усердием, какое будет проявлено в служении богам. Пусть восстановят храмы, пусть одарят их и посещают их, и тогда получат, чего желают; в противном же случае – им нечего ждать, даже гарнизона им не дадут при приближении неприятеля.

Подобно Максимину он тоже занялся организацией жречества; сосредоточив вокруг одного главы в каждой местности жрецов из разных капищ, он учредил над ними провинциальных жрецов, другими словами, ввел языческих епископов и архиепископов. Но, – и здесь обнаруживается яркое различие, которое следует отметить – в то время как Максимин выбирал в эти должности богатых и знатных лиц, Юлиан желал иметь добродетельный состав служащих. Он требовал добрых примеров; верховные жрецы должны были наблюдать за поведением своих подчиненных, делать им внушения, и в случае нужды прибегать к исправительным мерам. Его епископы должны были быть людьми набожными и хорошей нравственности, подобно христианским епископам. Он даже доходил до того, что поощрял их устраивать благотворительные учреждения, помогать бедным, как это было заведено всюду в христианских общинах.

Мечтания школьника! Язычество, особенно на Востоке, не поддавалось таким реформам. Представление Юлиана о жречестве и его обязанностях было христианским. Никогда языческий жрец не воображал себе, что он обязан жить строже других людей, и что попечение об несчастных имеет особое отношение к его обязанностям. Юлиан вливал молодое вино в ветхие мехи и старался ввести христианский дух в отрытый им труп язычества. Успех был слабый. Его приближенные скоро стали изнемогать от его благочестия, религиозных упражнений и непрестанных жертвоприношений. Его клир, в который он ввел несколько человек христиан- отступников, далеко не удовлетворял его. Когда он водворился в Антиохии, он захотел сообразоваться с обрядами этой страны. Но культ сирийских богов не был создан для людей строгих нравов. Юлиан показывался на священных торжествах, окруженный лицами, которые весьма огорчили бы его древних учителей. Он подавал неистощимые поводы к насмешкам и компрометировал одновременно и свою философию, и свое императорское достоинство.

Эта языческая реставрация если не ставила еще христиан вне закона, то очевидно исключала их из числа лиц, пользовавшихся расположением императора. Но они были многочисленны на Востоке, и Юлиану приходилось лишь постепенно обнаруживать свое недоброжелательство к ним. Вскоре же после его вступления в Константинополь представители различных христианских исповеданий – ариане, аномеи, македониане, православные, новациане – были приглашены во дворец, чтобы выслушать заявление об отмене христианства, как официальной религии, и о том, что никакой толк не возбраняется государством. Нельзя было сказать ничего лучшего, но намерение, руководившее этой веротерпимостью, заключалось в том, чтобы возбудить борьбу между различными сектами и ослабить таким образом сопротивление язычеству⁵⁰⁸. С той же целью были отменены всякого рода ссылки, состоявшиеся на основании соборных постановлений. Православные епископы, защитники никейского символа, воспользовались разрешением и вернулись в свои епархии. Таким же образом поступил и Василий анкирский и его друзья, с которыми так сурово расправился собор 360 года, а также несколько человек упорных аномеев. Легко себе представить, какие могли возникнуть смуты вследствие возвращения этих епископов, которые нашли свои кафедры замещенными их преемниками. В Александрии, правда, дело обошлось иначе: Афанасий, вернувшийся 21 февраля, нашел свою кафедру свободной. Но в Африке возвращение главарей донатистского раскола было настоящим бедствием, так что истинно-государственный человек, достойный этого имени, никогда не допустил бы такой разнузданности.

К несчастью, государственный человек в Юлиане был порабощен сектантом. Каково бы ни было тайное намерение, обусловившее возвращение изгнанных епископов, оно в теории имело себе оправдание, да и на практике, если и сопровождалось печальными последствиями, то принесло и хорошие плоды. Но за этим возвращением последовали другие мероприятия, которые не оправдывались никакими соображениями веротерпимости. Христианский клир, освобожденный Константином от курии, вновь был в нее записан, и все его привилегии были уничтожены. У епископов была отнята гражданская юрисдикция⁵⁰⁹, дарованная им Константином. Немного позднее христиане были отрешены от должностей, какие они занимали при императорском дворе, в высшей администрации и в самой армии, насколько это только оказалось возможным. Наконец, христианским учителям запрещалось преподавание грамматики и риторики.

Все эти меры, и в особенности последняя⁵¹⁰, дали себя жестоко почувствовать. Запрещение христианам преподавать литературу и философию⁵¹¹ задело знаменитых учителей. Викторин в Риме, Проэрезий в Афинах покинули свои кафедры; последний – не взирая на настояния Юлиана, который сделал бы исключение для него.

Все образованные люди, какие имелись среди христиан, почувствовали себя подвергнутыми остракизму. Властью императора они оказались отторгнутыми от эллинистических преданий, от умственной культуры. Два христианина из Лаодикии Сирийской, оба Аполлинария, – отец и сын, – сделали попытку заменить авторов, которых исторгли из их рук, произведениями в стихах и прозе на сюжеты, заимствованные из библии и евангелия. Их рвение, которому способствовала необычайная легкость композиции, по счастью оказалось ненужным. Не успели они сделать эпопею из книги Бытия и переложить евангелие на сократические диалоги, как ветер изменился: можно было вновь вернуться к Гомеру и Платону.

Однако все это нерасположение Юлиана не переходило в формальное гонение. Христианину, закончившему свое образование, не находившемуся ни на гражданской, ни на военной службе, и не имевшему никакой непосредственной нужды в правительстве, государственные власти не грозили смертью за факт принадлежности к христианству. Церкви оставались открытыми, и служба в них шла по-старому. Но попытка воскресить язычество в стране, где почти все уже были христиане, давала повод к многочисленным протестам, и за таковые строго взыскивалось. В этом порядке было совершено несколько смертных казней, напр. над пресвитером Василием в Анкире⁵¹², над воином Емилианом, заживо сожженным в Доросторе, на нижнем Дунае, за поругание языческого культа⁵¹³, и над тремя христианами из Мира Фригийского: Македонием, Феодулом и Татианом⁵¹⁴, повинными в разбитии восстановленных идолов.

Жители Кесарии Каппадокийской во времена Констанция разрушили почти все свои капища: оставался один храм Фортуны; они решились и разрушить его. Момент был выбран неудачно. Гнев Юлиана обрушился и на дерзновенный город, который лишился своих муниципальных прав, и на кесарийскую церковь, на которую наложили громадный штраф, и на духовенство, которое записали в отряды полиции, – службу обременительную и унизительную. Несколько человек граждан, особенно ответственных за разрушение храма, были изгнаны или казнены: в числе последних сохранились имена Евпсихия и Дамаита⁵¹⁵.

Впрочем, в тех странах, где язычники составляли большинство и чувствовали себя теперь господами положения, они не церемонились, чтобы отплатить христианам за все стеснения, каким подвергался их культ в предшествовавшие царствования. В Сирии, где численное отношение христиан весьма разнообразилось, смотря по местности, произошли прискорбные сцены. В Емессе, в праздник Богоявления, вакхические процессии проникли в церковь со статуей Диониса, которую и водрузили на алтаре⁵¹⁶. Христианское кладбище в Емессе было предано огню⁵¹⁷. На престарелого арефузского епископа, Марка, – того самого, который спас Юлиана во время кровавых событий 337 года, – был сделан донос императору, что он притеснял язычников и разрушил их храм. Будучи приговорен к его восстановлению, он отказал в повиновении. Его отдали черни, которая волочила его по улицам, вырывая ему бороду и подвергая всяческим истязаниям; затем отдали его школьникам, которые забавлялись, подкидывая его кверху и подставляя свои стилеты, чтобы ловить его на них; наконец его обмазали медом и напустили на него ос. Однако его не убили, и он пережил все эти отвратительные истязания. В Александрии, в Аскалоне, в Газе, в Илиополе языческая чернь то и дело учиняла погромы. Пресвитеров, девственниц убивали с утонченной жестокостью; им вскрывали животы и на трепетавшие внутренности посыпали ячмень, чтобы свиньи их ели. Юлиан допускал все это; он даже льстил населению, виновному в этих ужасах. Константин выделил Маюму, порт г. Газы, в особый город. Маюма была христианским городом: Юлиан отнял у него автономию и подчинил его опять газским язычникам. Правитель Палестины, сделавший попытку наказать зачинщиков бунта, в котором погибло четверо христиан, жителей этой страны, был отрешен от должности императором и удален в изгнание.

Все, что могло досадить христианам, было на руку Юлиану. Прошло уже около трех столетий с тех пор, как иерусалимский храм был разрушен, и евреи не имели более доступа к своему священному городу; новый город – Элия – был населен христианами. Юлиан задумал вновь отстроить храм и восстановить культ, к которому сам лично питал лишь презрение. Его намерение было ясно: он хотел это сделать назло великому христианскому паломничеству и создать конкуренцию прекрасным церквам, которые были построены Константином. Это предприятие, порученное одному высокопоставленному чиновнику, хотя и поддерживалось широкими кредитами, однако осталось без результата. Когда стали копаться в основаниях древнего здания, оттуда вырвалось пламя, опалившее несколько рабочих и, главное, напугавшее слуг Юлиана, очевидно столь же суеверных, как и их повелитель⁵¹⁸.

В Антиохии почти все население было христианским, и император не находил здесь себе удовлетворения. Он попытался восстановить исчезнувшие культы, и главное культ Дафны. Мученик Вавила, перенесенный в священную рощу кесарем Галлом, оказался для Аполлона неприятным соседом. Юлиан приказал перенести его останки обратно на кладбище. Христиане покорились этому, но перенесение состоялось при громадном стечении верующих и приняло характер протеста. Антиохия, как хвалились её жители, пребывала в верности X. и К., т. е. Христу (Χριστός) и Констанцию (Κωνστάντιος). Вскоре распространилась весть, что в святилище Дафны произошел пожар и что идол сгорел. Разгневанный Юлиан приказал закрыть большую церковь, построенную Константином и освященную собором 341 года. Священные предметы, находившиеся в ней, подверглись расхищению. Чиновники, которые по этому случаю вторглись в священное здание, во главе с Юлианом, комитом Востока, дядей императора и таким же как он отступником, вели себя как мальчишки и не постыдились проделывать неописуемые кощунства. Престарелый епископ Евзоий пробовал протестовать, но подвергся заушению.

Такие насилия лишь увеличивали непопулярность императора-отступника. Он сознавал это, но его упрямый нрав противился всему, даже представлениям его близких друзей, какими были префект Саллюстий и ритор Ливаний. Его ненависть против галилеян проявлялась и в его поступках, и в письмах, и разговорах. В конце концов он написал против них сочинение в трех томах, опровергнутое впоследствии Кириллом александрийским, сохранившим нам часть его. Он написал также против антиохийцев свой знаменитый Мисопогон, где отвечал на насмешки, предметом которых постоянно являлась как его особа, так и в особенности его длинная борода. Антиохийцы его не любили, и он отплачивал им тем же. Наконец он обещал им, что по возвращении с персидской войны, к которой он в то время готовился, он покинет их город и водворится в Тарсе.

В действительности так и случилось, но иным образом, чем предполагалось. Вторгнувшись в Персидскую империю и доведя свою армию до Ктезифона, Юлиан был вынужден отступить. Во время трудного отступления он был смертельно ранен стрелой (26 июня 363 года); тело его было перенесено в Тарс. Военачальники тотчас избрали преемником ему Иовиана, начальника гвардии. Пресловутая экспедиция завершилась постыдным миром, где империя потеряла вместе с частью за-тигрских сатрапий, присоединенных еще во времена Диоклетиана, крепость Низивию и смежную область, включенную с давних пор в Месопотамскую провинцию.

Новый император был христианин. Все поняли, что языческий праздник кончен. Споспешники эллинистической реставрации пережили тревожный момент. Но они отделались лишь страхом. Иовиан никого не преследовал; что же касается христиан, они не преминули увидеть руку Провидения в смерти отступника и предали память его самым искренним проклятиям. Тем они и ограничились, и епископы их первые проповедовали им забвение обид.