Глава VΙΙΙ. Поражение православия

Антиохийская церковь в управление еп. Леонтия, – Павлин, Флавиан и Диодор; Аэтий и Феофил. – Положение партий в 357 г. – Падение Либерия. – Сирмийское исповедание, одобренное Осием. – Аномеи и омиусиане. – Протест с Запада. – Евдоксий в Антиохии; победа Аэтия. – Василий анкирский и реакция в пользу омиусиан. – Возвращение Либерия. – Успех Василия и его насилия; его поражение передовой партией. – Исповедание 359 г. – Соборы в Римини и в Селевкии, – Акакий кесарийский. – Развязка дела в Константинополе; всеобщее вероломство. – Отчаяние Илария. – Собор 360 года. – Евдоксий, епископ константинопольский. – Мелетий и Евзоий в Антиохии. – Провозглашение Юлиана императором. – Смерть Констанция.

В середине IV века население Антиохии было в огромном большинстве христианским. Капища и язычники были еще, но число их быстро уменьшалось: заразительный пример, в особенности пример императора, очень внушительный для города, где часто пребывал двор, отвлекал людей от старых алтарей и пополнял ряды сынов церкви. Можно было уже предвидеть время, когда все население перейдет к ней; ученые язычники, вроде знаменитого ритора Ливания, стали казаться уже отсталыми людьми.

Однако если стадо Христово увеличивалось со дня на день, то в нем очень недоставало единения и согласия. Не говоря уже про старых отщепенцев, про маркионитов, новациан, последователей Павла самосатского, богословские споры того века вызвали образование разных церковных кружков, удерживать которые во взаимном общении удавалось не без труда. Разумеется, масса довольствовалась начатками христианства, предоставляя ученым богословам изощряться в прениях, подкрепляемых большим количеством текстов, а соборам – постоянно перерабатывать заново выражения символа веры. Народ посещал богослужение и раздачу милостыни, не слишком беспокоясь о партиях в высшем духовенстве. В дни избрания епископа толпе говорили, чье имя нужно выкликать, и она послушно кричала. Со времени низложения Евстафия она таким путем содействовала избранию нескольких епископов, выдвинутых арианами. Теперь она собиралась под руководством еп. Леонтия, человека не сочувствовавшего св. Афанасию, арианина в глубине души или по крайней мере склонного к арианству. Когда-то он пережил немало приключений, но старость пришла и украсила его прекрасным венцом седых волос. Порою он проводил по ним рукой и говорил: «Когда этот снег растает, в Антиохии будет грязно». Кто мог лучше его быть осведомлен о распрях в его церкви?

Давно уже часть верующих выделилась в особый кружок. Низложение Евстафия во времена Константина не всеми было признано: образовалась партия для его поддержки и восстановления. Евстафий умер в изгнании, но его приверженцы не присоединились к церкви. Они продолжали держаться в стороне, руководимые одним пресвитером, по имени Павлином. В этом маленьком кружке твердо держались Никейского собора, его термина: ὁμοούσιος без всяких объяснений и дополнений; о трех ипостасях, – выражение, которое по временам входило в употребление, – здесь говорили с отвращением. В сущности, направление этого маленького кружка было довольно сходно с Маркеллом анкирским, и его противники не замедлили отметить это сходство. Другие, соединявшие учение о трех ипостасях с единосущием и предвосхитившие таким образом то, к чему пришла церковь впоследствии, находились под руководительством двух светских лиц, чрезвычайно известных своей ученостью и красноречием, Диодора и Флавиана. Они тоже держались никейского символа веры, но так как официальная церковь не отвергала его открыто, то они не считали себя в праве отделяться от неё и оставались в общении с преемниками Евстафия. Тем не менее они не скрывали своего неудовольствия всякий раз, как некоторые проповедники пытались проводить еретические взгляды Ария. Впрочем, наряду с богослужением господствующей церкви они отправляли еще иное в своем кругу. Они собирались помимо установленных служб (литургии и всенощного бдения) на пригородных кладбищах, близ гробниц мучеников, и в течение многих часов распевали псалмы переменными хорами. Это пение, в котором все могли принимать участие благодаря легко усваиваемому напеву, пользовалось огромным успехом. Антиохийский простой народ толпами валил на эти новые собрания песнопевцев. Леонтий, обеспокоенный этой конкурренцией, потребовал к себе Флавиана и Диодора и убедил их перенести свои службы в городские церкви. Это предложение было принято, но и епископу пришлось со своей стороны сделать некоторые уступки.

Незадолго перед этим он приблизил к себе некоего Аэтия, являвшегося чем-то вроде христианского софиста, прошлые приключения и теперешнее поведение которого не внушали никакого доверия православным. Будучи родом из Антиохии или из её окрестностей, он перебрал много ремесел, – котельщика, горшечника, домоправителя, врача. В свободное время он, как истый грек, развивал свой ум, научился диалектике и богословию. В этом последнем он усовершенствовался благодаря некоторым последователям лукиановой школы, которые еще доживали свой век в епархиях Киликии или среди антиохийского духовенства. Аэтий был остроумным человеком, способным к самым тонким диалектическим хитросплетениям, и мог вести прения целыми днями. На этом поприще он сперва потерпел поражение от одного ворворита, гностика позднейшей генерации (были еще такие). Однако он восстановил свою славу в Александрии в диспуте с одним известным манихеем, Аффонием, которого он довел до такого постыдного замешательства, что тот умер с горя. Он воспользовался своим пребыванием в Александрии, чтобы усовершенствоваться в аристотелевской логике, и, вернувшись в Антиохию, уже не побоялся вступить в диспут с епископом анкирским Василием, который только что завоевал себе славу удачным выступлением против Фотина. Василий также потерпел поражение. Аэтий скоро приобрел репутацию непобедимого. Василий попробовал отомстить ему, возбудив против него кесаря Галла, но епископ Леонтий вмешался в это дело, и Галл вместо того, чтобы переломать Аэтию ноги, как он угрожал ему, допустил ученого в свой интимный кружок; он даже дал ему почетное поручение довершить религиозное воспитание своего брата Юлиана, который начал давать повод к некоторому беспокойству⁴⁴⁹.

Юлиан попал в хорошие руки. Мы уже видели, что он брал на прочтение книги у Георгия александрийского. Аэтий способен был посвятить его в чистейшее арианство, самое сухое, – должен бы я сказать, – ибо особенностью Аэтия было излагать еретическое учение в силлогистической форме. Мы можем составить себе понятие об его приемах по маленькому, разделенному на короткие главы сочинению⁴⁵⁰, в котором он защищает свои взгляды. Вот его вступление: «Если нерожденный Бог может сделать рожденное нерожденным, то в силу того, что обе субстанции будут нерожденными, они не будут отличаться одна от другой с точки зрения неподчиненности. Зачем же тогда говорить, что одна субстанция изменена, а другая изменяет первую, и в то же время отказываться признавать, что Бог сотворил (Слово) из небытия»?

Этот гимн имеет не менее 47 куплетов, столь же сухих, столь же лишенных религиозного чувства. Аэтий, по словам св. Епифания, составил их больше 300. Такое красноречие доводило его обычных слушателей до головной боли; оно едва ли было способно отвратить Юлиана от элевзинских мистерий и поклонения Аполлону.

Ученый муж вернулся в Антиохию, где покровитель его Леонтий посвятил его, наконец, в диаконы, что давало ему право проповедовать в церкви. Православные зароптали. Это был уж не первый случай, что им давали в духовные наставники людей с сомнительным прошлым и вольного образа мыслей; стало даже традицией никогда не ставить ни пресвитеров, ни диаконов из их собственной среды. Но каким бы плохим путем ни пополнялось духовенство, у него еще было достаточно выдержки, чтобы избежать догматических погрешностей. Аэтий же был не только известным арианином, открытым и воинствующим, но он был известен еще своей непримиримостью; по всякому поводу он ополчался против умеренно-арианских воззрений и против тех, кто их держался. Епископ признал, что он зашел слишком далеко: Аэтий, удаленный отсюда, перебрался в Александрию к Георгию и был несколько месяцев одним из его самых деятельных советников.

Дела его партии не пошатнулись от его отсутствия. Впрочем, он был не единственной аномейской знаменитостью среди антиохийцев. Здесь жила еще странная личность, – Феофил Индиец, как звали его друзья, Влеммид, как звали посторонние. Он был родом издалека, с острова Дивуса, откуда он был послан в качестве заложника в царствование имп. Константина. Он был тогда совсем еще молод. Евсевий никомидийский взялся за его воспитание, посвятил его в чистое арианское учение и рукоположил в диаконы. Он вел аскетический образ жизни и в своем кругу считался святым. Его смуглое лицо обращало на себя внимание и делало его общеизвестным. Долго, очень долго, вплоть до царствования Феодосия, он пользовался у ариан необычайной славой. В епископство Леонтия он был очень близок ко двору кесаря Галла; его покровительству был обязан своим успехом Аэтий. Когда Галл впал в немилость, Феофил, на которого он смотрел как на своего рода домашнего святого, последовал за ним на Запад и выступил на его защиту перед Констанцием, за что поплатился изгнанием. Но когда имп. Евсевия заболела, святого пришлось вернуть; императрица выздоровела, а Феофил был отправлен посланником к царю омиритов (ныне Иемен в Аравии) и к царю авксумитов (в Абиссинии); при этом случае он был рукоположен во епископы (ок. 356 г.).

Чем дальше шло время, тем больше он укреплялся в своем арианстве и в своей нетерпимости. От него нечего было ждать одобрения тех средних путей, которых скромно держались в антиохийской епархии⁴⁵¹.

Бедный Леонтий был поставлен в большое затруднение этими распрями. Обделывая дела своей партии, он старался не слишком раздражать и других: правительство требовало, чтобы в церквах не нарушался мир. Во время богослужения, когда нужно было излагать исповедание веры, православные говорили, как и теперь, «Слава Отцу и Сыну и Св. Духу», а прочие: «Слава Отцу чрез Сына во Святом Духе». Епископ, за которым наблюдали обе партии, начинал громко и внятно читать «Слава Отцу...», потом начинал кашлять или на минуту терял голос, который возвращался к нему только в конце: «и во веки веков». Этот анекдот хорошо изображает тогдашнее положение.

Но снег уже таял, выступила грязь: еп. Леонтий умер в конце 357 года.

Уже почти два года церковь переживала странное состояние. Православие, как оно выразилось на Никейском соборе, царило повсюду в том смысле, что ни один епископ не решался открыто высказаться против этого святого собора; но оно было повсюду отменено в том смысле, что ни один епископ, управляющий епархией, не решился бы защищать символ этого собора. Тактика старого Евсевия никомидийского увенчалась полным успехом. Предать собор анафеме? Кто мог думать об этом! Память Константина не допускала этого. Да не приложил ли к нему свою подпись сам Евсевий и его тезка из Кесарии, и Феогний, и Марий, и Наркисс, и Патрофил, и прочие? Все выдающиеся ариане были в числе 318 отцов. Однако, не пропущенное в главные двери, арианство могло проникнуть задним ходом, под покровом осторожного умолчания. Этой тактики и держались ариане. Во все времена и у всех партий были в ходу подобные лицемерные приемы.

Однако осторожность – добродетель, которой держатся очень охотно во время борьбы, но обычно бросают, как только победа одержана. Когда сторонников учения об единосущии не осталось больше налицо, кроме тех, которые томились в изгнании, их противники стали уже менее ощущать потребность в единении с ними. Доселе борьба шла скорее на почве канонического права, чем на богословской почве. Никейский собор был почтенным собором; пусть, но и Тирский собор тоже не лишен авторитета. Арий и его единомышленники были осуждены в Никее; так было угодно Богу и императору Константину. Они изъявили желание дать удовлетворение: их предложение было принято; эти счеты были уже покончены. Но Тирский собор осудил Афанасия, и если этому последнему удалось восстановить свою честь у египетских епископов, личностей подозрительных, и у западных епископов, мало осведомленных и некомпетентных в этом деле, то восточные иерархи никогда не смягчали суровости своего приговора над ним. Вот в чем заключалась суть дела. Когда Афанасий старался скомпрометировать восточных епископов, говоря об их связи с арианством, то последние выдвигали, правда, не никейский, но антиохийский символ веры, более туманный, не заключавший в себе спорного выражения единосущный (ὁμοούσιος), однако православный по существу и приемлемый почти для всех.

Оставался вопрос об общении. Правда, в Сардике партии предали друг друга анафеме. Но в течение последующих пятнадцати лет часть поименно осужденных лиц уже сошла со сцены. Папа римский Юлий умер, как и Феодор ираклийский, Максимин трирский, несомненно, и еще некоторые лица; антиохийский епископ Стефан был низложен; западные епископы отвергали Фотина. Наконец, на соборах в Арле (353 г.) и в Милане (355 г.) иерархи обеих половин империи восстановили братские отношения. Сопротивлявшиеся сдавались один за другим. Иеремия фессалоникский подписался под восточным символом, равным образом и Фортунациан аквилейский, несмотря на то доверие, какое он внушал папе Либерию. Он даже советовал последнему пойти на соглашение. Эти советы произвели свое действие. Попав в глубь Фракии, в Верию, бедный папа, наконец, встосковался по Риму, по своей пастве и сенаторам, любившим его, по матронам, которые принимали его с таким почетом, по своим церквам, в которых он произносил умилительные проповеди. Епископ Демофил, под надзором которого он находился, тоже приложил старание повлиять на него. Через два года его сопротивление было сломлено. Он не отрекся от Никейского символа веры. Быть может, он подписал какой-нибудь символ, но в то время, о котором идет речь, исповедания веры, которые предлагались Восточными Западным, не заключали ничего противного вере; их можно было упрекнуть лишь в недостатке точности⁴⁵². Важнее то, что он отказался от общения с Афанасием и перешел на сторону Восточных, – партии, надо признаться, очень смешанной, в которой рядом с Урзакием и Валентом встречались такие гораздо более умеренных воззрений личности, как Василий анкирский и Кирилл иерусалимский.

Этот шаг Либерия сближал его с партией осторожного умолчания. Этим он отказался от положения, которого до тех пор держался с таким блеском, ради которого он не побоялся императорского гнева и тягостей изгнания. Это было отступничеством, падением⁴⁵³.

Император Констанций уже был осведомлен об этом акте, когда приехал в Рим в мае 357 года. Вскоре после того, летом или осенью, во время пребывания государя в Сирмии, три крупных представителя арианской партии в этих странах, – Урзакий, Валент и Герминий, – воспользовались этим пребыванием, чтобы нанести прямой удар никейскому символу. Такую попытку уже делали за два года перед тем в Милане; там выдвинули под видом императорского указа изложение веры до такой степени неправославное, что народ это заметил, и его ропот помешал осуществлению этой попытки⁴⁵⁴. На этот раз решили составить от имени состоящих при дворе епископов пастырское послание, которое должно было затем быть представлено на одобрение всех их провинциальных сослужителей. Невероятное дело! Чтобы пустить в ход этот антиникейский документ, где отвергалось единосущие (ὁμοούσιος), выбрали как раз великого отца Никейского собора, изобретателя, если можно так выразиться, этого термина, старого патриарха Осия кордубского. При содействии лиссабонского епископа Потамия, очевидно примирившегося с ним⁴⁵⁵, сирмийского еп. Герминия и неизбежных Урзакия и Валента, он дал под этим нечестивым посланием ту самую подпись, с которой начинались подписи 318 отцов в Никее. Очевидно, что в данном случае воспользовались его старостью и ослаблением умственных способностей, и что поэтому он не несет никакой личной ответственности в этой прискорбной истории⁴⁵⁶. Это тем более правдоподобно, что от него никогда не могли добиться, чтобы он осудил Афанасия, – трогательная черта! Его бедная голова, очевидно, терялась в богословских тонкостях, но Афанасий оставался для него живой личностью, другом, товарищем по оружию; он крепко держался за него, и его не в силах были оторвать от него.

Послание⁴⁵⁷ не было символом веры, но простым богословским разъяснением. «Так как в делах веры обнаружилось некоторое разногласие, то все вопросы были тщательно обсуждены и взвешены в Сирмии в присутствии наших сотоварищей, святых епископов Валента, Урзакия и Германия. Признано, что есть только один Бог»... и т. д. Мысль о двух богах устранена, слова: сущность (essentia) и субстанция отвергнуты; не надо больше говорить ни об ὁμοούσιος (единосущный), ни об ὁμοιούσιος (подобосущный), – терминах, которых нет в Св. Писании и которые покушаются передать то, что не выразимо в словах. Отец больше Сына; Ему приписываются черты, свойственные единому Богу, а Сына ставят ниже Его.

Это сочинение выражает пастырским слогом довольно точно то учение Ария, которое Аэтий в Антиохии излагал в силлогизмах. В ту эпоху, о которой мы говорим, внимание обращалось на идею о подобии. Во времена Ария больше распространялись о том, что Слово не вечно, что оно сотворено; теперь же настаивали на том, что оно не подобно Отцу, ἀνόμοιος, откуда имя аномеев, присвоенное новым арианам. Но говоря уже об общем христианском настроении, враждебном по отношению ко всякому, кто умалял абсолютную божественность Христа, они имели в восточном христианском мире противниками довольно многочисленную и очень влиятельную группу богословов. Эти богословы объединялись вокруг слова ὁμοιούσιος что значит подобосущный, иногда употребляемого Александром и Афанасием и, хотя несколько отличного от никейского ὁμοούσιος (единосущный), но приобретавшего при данных обстоятельствах тот же смысл. Тех, кто особенно прибегал к нему из опасения савеллианского смысла, в каком можно было толковать термин ὁμοούσιος, сперва смешивали с арианами; некоторые из них, и притом наиболее выдающиеся, уже тридцать лет вели борьбу против Афанасия в рядах «Восточных». Но от этой личной вражды, которая навлекла на них со стороны православных несколько не вполне заслуженных укоризн, ничего нельзя заключить об их богословских воззрениях. Люди, которые говорили, что Сын по своей сущности подобен Отцу, и которые в то же время твердо намеревались остаться единобожниками, стояли почти на той же точке, на какой и те, которые отстаивали единосущие Отца и Сына, различая однако их как два лица. Урзакий и Валент хорошо понимали дело, когда отвергали ὁμοούσιος наравне с ὁμοιούσιος. Оба выражения одинаково годились для борьбы с арианством.

Изобретательное бесстыдство, с каким поставили под защиту имени Осия арианское перетолкование никейского символа, увенчалось лишь незначительным успехом. В Галлии и в Британии оно встретило очень сильное сопротивление. В этих странах, где богословские воззрения императора Констанция не находили в Юлиане достаточно ревностного защитника, епископы пользовались некоторой свободой высказывать свои мысли. Со времени соборов в Арле и Милане они выказывали неудовольствие еп. арльскому Сатурнину, царедворцу, виновному в том, что несколько их товарищей впали в немилость; никто из них не имел с ним общения. Когда получено было послание из Сирмии, один из них, Фебадий агенский, выпустил против него очень сильную критику⁴⁵⁸, не поддаваясь на кажущуюся авторитетность его в виду подписи Осия. Он и его товарищи договорились на соборе или иным путем отвергнуть послание и уведомили об этом поступке сосланного епископа пуатьеского Илария, который, будучи водворен во Фригии, бдительно следил за всеми этими движениями⁴⁵⁹. Африканцы тоже заявили письменный протест против послания⁴⁶⁰.

Как раз в это время разразилась в Сирии распря, которую предвидел Леонтий. Антиохийской кафедры домогались два кандидата – епископ германикийский Евдоксий и епископ Лаодикийский Георгий. Евдоксий прибыл первым. Как только Леонтий скончался, он заставил передать себе временное управление вакантной кафедрой и сумел так ловко повести дело, что голос народа утвердил его на постоянное служение. Он обосновался здесь, не обращая внимания на протесты из Лаодикии, Арефузы и других соседних епархий. Это была личность весьма странная в религиозном отношении. До нас дошло в качестве памятника его красноречия несколько отрывков прямо-таки непристойных. Св. Иларий⁴⁶¹ передает следующую его речь, которая была записана стенографически и представлена на суждение собора в Селевкии. «Бог всегда равен самому себе. Он не был отцом, ибо не имел сына. Чтобы иметь сына, Ему нужно бы было иметь жену»⁴⁶² … Его взгляды несколько изменялись с течением времени: на короткое время он стал-было сторонником термина ὁμοιούσιος, а потом снова уклонился к чистому арианству⁴⁶³, которое он умел прикрывать, когда было нужно. В данное время ему незачем было стесняться. Евдоксий послал свое заявление о присоединении к новому сирмийскому исповеданию веры и сам поторопился рукоположить не только Аэтия, но и большое число его учеников и сторонников. В числе последних был некто Евномий, которого он сделал диаконом и который скоро стал одним из столпов этой партии. Напротив того, умеренные и православные стали подвергаться гонению. Георгий Лаодикийский заступился за них. Он обратился к епископам константинопольскому Македонию, анкирскому Василию, никомидийскому Кекронию, никейскому Евгению с самым настоятельным письмом, где умолял их прийти на помощь антиохийской церкви и добиться путем заявления со стороны возможно большего числа епископов, чтобы Евдоксий удалил от себя Аэтия и его сподвижников⁴⁶⁴.

Василий в это время держал собор в Анкире по случаю освящения храма. Его не нужно было долго уговаривать выступить против Аэтия и его покровителей. Антиохийский софист был его давним противником. Быстро было составлено вероопределение, одобрено всем собором, разослано по епископам разных областей⁴⁶⁵, и, наконец, сам Василий с товарищами – Евстафием севастийским и Елевсием кизикским – отвез его ко двору в Сирмий. Дело было весной 358 года, ибо собор заседал незадолго перед пасхой. Василий достиг у Констанция необыкновенного успеха. Император только что утвердил Евдоксия в Антиохии и даже передал написанный в этом смысле рескрипт его посланцу, некоему пресвитеру Асфалию. Теперь он был совершенно разубежден. От Асфалия отобрали рескрипт обратно, и вместо этого был послан другой, чрезвычайно неприятный для Евдоксия, Аэтия и всех их приверженцев. «Не мы посылали Евдоксия, пусть никто этого не воображает. Мы вовсе не желаем поддерживать таких людей». Далее император выражает неодобрение епископам, меняющим свою епархию, и авантюристам, подобным Аэтию, которые стараются развратить народ своими ересями. Он, император, всегда был омиусианином. Жители Антиохии должны помнить речи, которые он держал к ним именно в этом смысле. Нужно удалить лжеучителей из церковных собраний и из среды духовенства. Если они будут упорствовать, то увидят, что их ожидает.

Уладив таким образом антиохийские дела, Василий принялся за так называемое исповедание Осия. Оно было изъято из обращения. Пока еще не было выработано нового, соединили в одно два символа, ранее одобренных, – один в Сирмии (351 г.) против Павла Самосатского и Фотина, и другой в Антиохии (341 г.) на соборе «на обновление»⁴⁶⁶. Эти символы были в общем православными⁴⁶⁷, если не считать того, что они обходили молчанием слово единосущный. Осия уже не было в Сирмии, чтобы подкрепить эти символы своей подписью; его уже вернули в Испанию; быть может, его уже не было даже и в живых. Но возвращенный из Верии Либерий все еще ожидал в Сирмии разрешения вернуться в Рим. От него потребовали, чтобы он подписал эту третью сирмийскую формулу, которая, в сущности, заключала то же, что первая, уже принятая им. Он согласился и оказал таким образом существенную поддержку православной реакции против аномейских козней. Он даже передал Василию декларацию, которой отлучал от церкви всякого, кто не признает, что Сын по своему существу и во всем подобен Отцу. Объявить об этом было небесполезно, так как Евдоксий со своими сторонниками распространял слух, будто папа подписался под исповеданием Осия. При этих-то обстоятельствах Констанций решил, наконец, уступить непрестанным просьбам римлян и вернуть им их епископа. Собравшиеся в Сирмии епископы написали Феликсу и римскому духовенству, призывая принять Либерия и предать забвению все распри, вызванные его удалением. Феликс и Либерий должны были вместе управлять апостольской церковью.

Это было странное сочетание, но правительство слишком тесно связало себя с Феликсом, чтобы отвергнуть его теперь открыто. Оно, вероятно, рассчитывало, что вмешательство народа развяжет ему руки; по крайней мере в действительности так и вышло. В цирке народ высказал свое неудовольствие системой двуепископства⁴⁶⁸. Как только явился Либерий, вспыхнуло возмущение, и Феликс был изгнан; он удалился в окрестности и после безуспешной попытки овладеть базиликой Юлия за Тибром, отдался тихой и уединенной жизни. Император смотрел сквозь пальцы на эти события; это было наилучшим решением вопроса.

Не следует думать, что поддержка, оказанная папой Либерием Василию⁴⁶⁹, встретила неодобрение в православных кругах.

Наравне с Либерием изгнанник Иларий и опальный Афанасий приветствовали это начинание. Сближение между ними и Василием подготовлялось на почве богословия; рядом с православием строго никейским в стане противников Афанасия обрисовывалось уже почти такое же православное учение. Обе партии в конце концов должны были прийти к соглашению, а пока они начинали вступать в переговоры и даже одобрять друг друга. «Те, – писал в это время Афанасий⁴⁷⁰, – которые принимают все, что было написано в Никее, но сомневаются насчет термина ὁμοούσιος не должны считаться врагами. Я не нападаю на них, как на ариан, или как на противников отцов (собора); я спорю с ними как брат с братьями, которые разделяют наши убеждения и расходятся с нами лишь в одном слове.... Из числа их Василий анкирский, который писал о вере». Что касается Илария, то он написал в то же время сочинение «О соборах и о вере Восточных», адресованное галльским и британским епископам, которых он посвящал в сущность разногласий на Востоке. Он очень сочувственно говорит о том шаге, который сделали в Сирмии Василий, Евстафий и Елевсий; воспроизводя и толкуя их предшествующие исповедания, он доказывает, что эти последние не только не искажают веры, но, напротив, оправдываются некоторыми особыми условиями. Он устанавливает равнозначимость слов homoousios и homoïousios, лишь бы их принимали в том же смысле, в каком принимали их достопочтенные защитники этих терминов – отцы Никейского собора и друзья Василия. Обращаясь к последним, он задушевно убеждает их сделать последний шаг: так как их технический термин однозначущ с выражением великого собора, то пусть они пожертвуют им и присоединятся к символу 318 отцов.

В то время как Иларий писал эту книгу в примирительном духе, воинственный от природы Василий вел кампанию против аномеев⁴⁷¹. Он, наконец, уверил Констанция, что Аэтий с друзьями во времена Галла вели интригу против верховного государя⁴⁷². Этот последний дал Василию самые широкие полномочия. Аэтий был сослан в Пепузу к монтанистам; Феофил – в Ираклию Понтийскую; Евномий, арестованный в Анкире, был водворен в Мидеоне Фригийском; Евдоксий удалился в Армению. Множество подобного рода фактов впоследствии было поставлено в укор вождю омиусиан; говорят, что по его настояниям больше семидесяти человек было отправлено в изгнание. Урзакий и Валент, достаточно близкие ко двору, чтобы видеть, откуда дует ветер, первые отреклись и подписались, как и папа Либерий, под исповеданиями Василия. Коротко сказать, в течение нескольких месяцев на всем Востоке господствовал террор в защиту анкирского и Лаодикийского православия.

Василий воспользовался этим благоприятным положением, чтобы добиться созыва большого вселенского собора, который продолжил бы работу Никейского собора и восстановил бы мир. Сперва шла речь о том, чтобы созвать его в самой Никее, затем была выдвинута Никомидия; но этот город 24 августа 358 г. был разрушен землетрясением, причем обрушилась церковь на голову епископа Кекрония. Было несомненно, что при участии Илария этот собор доставил бы Василию поддержку значительной части западного епископата. С таким подкреплением правая партия восточных иерархов, несомненно, восторжествовала бы: так или иначе было бы достигнуто соглашение по вопросу об единосущии и подобосущии, и арианство было бы поражено. Этот успех был бы достигнут помимо Афанасия, все еще опального в глазах правительства, заклейменного одной частью епископов и покинутого другими. Но было суждено, чтобы честь победы выпала на долю именно этого доблестного борца, перенесшего все тягости борьбы. Планы Василия потерпели самое плачевное крушение.

На Востоке оставались еще двое арианских епископов первого поколения, личных друзей Ария, которые, правда, покинули его в Никее, но содействовали всем интригам, сплетавшимся для его восстановления; то были Патрофил скифопольский в Палестине и Наркисс нерониадский в Киликии. Оба эти старца явились ко двору Констанция, где усиливались представить Василия анкирского как смутьяна, что было отчасти и верно, и выпросить, чтобы были созваны два собора вместо одного: один – на Востоке, другой – на Западе. Доводом в пользу этого предложения служила разница в общеупотребительном языке там и здесь, а также и вопрос о расходах, которых стоило бы путешествие на Восток значительного количества западных епископов. Их послушались. Местом западного собора выбрали город Римини (Аримин) на итальянском побережье Адриатического моря, а для восточного – Селевкию Исаврийскую, поблизости киликийского берега. Ариане по опыту прошлых лет знали, что западные епископы способны поддаваться колебаниям и обману, на Востоке же они надеялись получить большинство, конечно, не в пользу чистого и неприкрытого аномейства, но за одну из тех формул с умолчанием, которыми они так удачно пользовались в течение последних тридцати лет.

По этому уговору формула исповедания веры была выработана и одобрена собранием придворных епископов немного ранее срока, назначенного для открытия соборов, на обсуждение каждого из коих ее должно было представить. Её редактирование было поручено епископу арефузскому Марку. Текст её таков⁴⁷³: «Изложена вера кафолическая в присутствии государя, благочестивейшего и победоносного императора Констанция Августа, вечного, досточтимого, в консульство светлейших Фл. Евсевия и Фл. Ипатия, в Сирмии в XI день июньских календ (22 мая 359 г.) ...

«Веруем во единого и единственного истинного Бога... и во единого единородного Сына Божия, прежде всех веков, прежде всякой власти, ранее всякого умопредставляемого времени, прежде всякой умопостижимой сущности, бесстрастно рожденного от Бога... подобного родшему Его Отцу, по писаниям» ...

«Что же касается термина: сущность (οὐσία), который отцы употребили по простоте, но который, будучи неизвестен верующим, соблазняет их, ибо его нет в писаниях, то мы сочли за благо упразднить его и впредь избегать совершенно всякого упоминания термина: «сущность» в отношении Бога, так как писание ничего не говорит о сущности Отца и Сына. Но мы говорим, что Сын подобен Отцу во всем, как это говорят и учат тому св. писания».

Это исповедание уже не говорило, как исповедание 357 года, о превосходстве Отца над Сыном, но так же, как и то, отвергало термины единосущный и подобосущный. Это было тяжелым ударом не только для представителей старого никейского православия, но и для нового православного учения, которому Василий анкирский в прошлом году доставил победу. Очевидно, влияние этого епископа уже ослабело в изменчивой душе имп. Констанция. Однако чистые ариане не были вполне удовлетворены это обнаружилось в тот момент, когда пришлось подписывать исповедание. Валент мурсийский колебался употребить слова ϰατὰ πάντα («во всем»), что, по его мнению, заключало и подобие по сущности. Императору пришлось заставить его внести эти слова в свое исповедание. Что касается Василия, ему очень хотелось бы говорить о подобии κατ’ οὐσίαν (по существу), но так как это было запрещено, он нанизал ряд однозначащих слов: κατὰ τὴν ὑπόστασιν ϰαὶ ϰατὰ τὴν ὕπαρξιν ϰαὶ ϰατὰ τὸ εἶναι (по ипостаси; и по бытию, и по существованию). Несчастный хватался за соломинку. Между тем важна была его подпись под официальным текстом; все оговорки не шли в счет.

Таким образом не только было точно подготовлено то, что должны были утвердить оба собора по части богословского учения, но было еще решено⁴⁷⁴, что, когда соборы закончат это дело, каждый из них должен выбрать делегацию из 10 человек, и обе делегации соберутся в присутствии императора для того, чтобы установить окончательное соглашение. Таким образом и исходная точка, и заключение этого великого совещания находились в руках императора и его советников по части богословия. Епископы и той, и другой половины империи оказались в положении осажденных. Было также установлено, что в вопросах, касающихся личностей, каждый собор займется только своей областью: восточный – распрями на Востоке, западный – на Западе.

Риминийский собор⁴⁷⁵ открылся первый, – к началу июля 359 г. Он был очень многолюден. Императорские посланцы исколесили все провинции и собрали добром или силой больше 400 епископов. Сторонники Никейского собора составляли громадное большинство; они совещались в местной церкви, остальные, не более 80, – в особом помещении. С этими были Урзакий, Валент, Герминий, Авксентий, Епиктет, Сатурнин и др. Со стороны православных самым значительным был, кажется, карфагенский епископ Реститут. Римская церковь не была представлена вовсе; в это время правительство признавало там законными двух пап, из которых ему нелегко было сделать выбор. После некоторых безуспешных переговоров обе партии собора решили отправить к императору отдельные делегации. Православные передали своим уполномоченным очень твердое и ясное возражение против всякой мысли об изменении никейского символа веры⁴⁷⁶ и отклонили исповедание, составленное 22 мая. Представившие его собору четыре епископа, – Урзакий, Валент, Герминий и Гаий, – были собором отлучены от церкви⁴⁷⁷. С другой стороны, противная партия послала заявление о своем присоединении к императорской формуле. Констанций был тогда во Фракии, медленно приближаясь к персидской границе, куда призывали его иные заботы. Он милостиво принял уполномоченных оппозиции и, напротив, уклончиво говорил с представителями большинства⁴⁷⁸. Во главе последних стоял карфагенский епископ: ни он, ни его сотоварищи по делегации не оказались на высоте своей миссии. Их так хорошо обошли и разубедили, что они в конце концов изменили порученному им делу и собственной властью решились не только возобновить общение с четырьмя низложенными епископами, входившими в состав противной делегации, но и отменить вообще все, что постановили их доверители. Этот поразительно беззаконный поступок был утвержден протоколом 10 октября на почтовой станции по имени Никее, близ Адрианополя.

Оставалось добиться его одобрения самим собором. Все двадцать уполномоченных вернулись в Римини в неожиданном братском единении. Их пример скоро повлек за собой другие отпадения: собрание в церкви становилось все малолюднее с переходом членов его в другое. Префект претории Тавр, которому поручено было наблюдать за собором и покорить его желаниям императора, с успехом выполнял свою задачу. Епископы, заключенные в течение семи месяцев в тесных стенах города, где им нечего было делать, скучали, просили отпустить их. Тавр был глух к этим просьбам: разъехаться можно будет только тогда, когда все подпишутся. Впрочем, ему было приказано не дожидаться полного единодушия; когда число противников станет менее пятнадцати, он должен был их сослать, а остальных отпустить с миром.

Ему никого не пришлось ссылать. Сопротивлявшиеся в количестве всего 20 человек под предводительством агенского епископа Фебадия и тунгрского еп. Серватия под конец сдались на увещания префекта. Им, впрочем, доставили полуудовлетворение, позволив дополнить формулу при подписи, лишь бы только они подписали ее. С большим или меньшим искусством они воспользовались этим позволением, но подписались они все без исключения. Десять новых уполномоченных, выбранных на этот раз всем собором, повезли в Константинополь доказательства этого отступничества⁴⁷⁹.

Между тем собор в Селевкии⁴⁸⁰ открыл свои заседания. «Квестор императорского дворца» Леона, как префект Тавр в Римини, представлял особу императора и опекал собор; военный правитель⁴⁸¹ этой области, дук Лаврикий, должен был в случае надобности оказать ему деятельную помощь. Прибыло около полутораста епископов, между прочим, оба самозванные епископа Александрии и Антиохии, – Георгий и Евдоксий, – палестинский митрополит Акакий, очень влиятельная личность, Василий анкирский, Македоний константинопольский, Патрофил, Кирилл иерусалимский, Елевсий кизикский, Сильван тарсский и др. Послали туда также Илария пуатьсского. Викарий Асийской области, которому поручено было отправить епископов на собор, не принял во внимание его положения, как изгнанника, и снарядил в путь вместе с другими.

С первого же заседания (27 сентября) обрисовалось разделение на партии. После беспорядочного обсуждения хода занятий, решили начать с вопроса о вере. Василия в этот день не было. Он попал в число подсудных собору лиц, так как на него была принесена жалоба. Поэтому он не играл никакой роли на соборе; Елевсий и Сильван взялись за руководство его партией. Сильван предложил не принимать никакого нового символа и держаться антиохийского, так называемого собора «на обновление». Таким образом отстранялось все, что было выработано при дворе с пасхи 358 года, под влиянием ли Василия, или по влиянию ариан. Это предложение было принято ста пятью голосами; тогда Акакий со своими сторонниками в числе 19 удалился. Кроме этих двух групп было еще несколько египетских епископов, которые, как и Иларий, держались Никейского символа; но в этом собрании они были слишком незначительной величиной.

На другой день, в то время как сто пять епископов запершись в церкви, занимались подписыванием антиохийского символа, сторонники Акакия, протестуя против закрытия дверей, передали квестору исповедание, соответствовавшее сирмийскому, но смягченное в том смысле, что термин ἀνόμοιος (неподобный) осуждался наравне с терминами ὁμοούσιος (единосущный) и ὁμοιούσιος (подобосущный). Это произведение⁴⁸² за 32 подписями обсуждалось в течение двух дней в общем собрании, но без успеха; Сильван, Елевсий и их сторонники остались непреклонны и не хотели ничего слушать о каком-либо ином символе, кроме символа «на обновление»⁴⁸³. Видя это, Леона объявил, что он был уполномочен представительствовать в согласном собрании, а не в разделенном на партии. Он простился с епископами, говоря: «Теперь ступайте препираться в церкви». По его примеру сторонники Акакия тоже отказались от участия в последующих собраниях.

Большинство, однако, собралось и стало обсуждать вопросы о личностях. Кирилл иерусалимский, уже два года тому назад низложенный своим митрополитом Акакием, принес апелляционную жалобу, а император передал его дело на рассмотрение селевкийского собора; он был оправдан. Напротив, Георгий, Евдоксий, Акакий, Патрофил и еще пять епископов были объявлены лишенными сана; по отношению к другим девяти епископам собор ограничился разрывом общения, пока они не представят ответов по поводу обвинений, взведенных на них. Для Антиохии даже рукоположили епископа на место Евдоксия, но избранник собора Анниан немедленно после своего посвящения был захвачен дуком Лаврикием и отправлен в ссылку.

Наконец, собрание рассталось, избрав десять уполномоченных для представления императору. Сторонники Акакия, как можно думать, были уже на пути в Константинополь.

Их вождь Акакий не был лицом малоизвестным. Давно уже запутанный во всех интригах, которые велись на богословской почве при дворе, он теперь взял на себя главную роль. Это был человек умный, осмотрительный, настойчивый. К этим личным качествам прибавлялось выдающееся положение в церкви. Будучи митрополитом палестинским, преемником знаменитого Евсевия, наследником знаменитой библиотеки Оригена, он сам слыл за выдающегося богослова. В сущности его взгляды не разнились от взглядов Ария и Аэтия; но он умел облекать их в елейные, ласкающие речи и в особенности прикрывать их учеными терминами. Когда он прибыл в Константинополь, первые риминийские уполномоченные уже сдались, и усилия были направлены к тому, чтобы повлиять на западный собор. Пока занимались этим вопросом, Акакию пришла мысль представить ко двору Аэтия и посмотреть, нельзя ли доставить ему успех, что очень подвинуло бы дела его партии. Констанций поддался на его виды; светское судилище под председательством константинопольского префекта Гонората, а иногда и самого императора, выслушало доводы знаменитого софиста, который на этот раз ударил лицом в грязь и не оправдал ожиданий своих покровителей. Тогда этим последним пришло в голову обратить его в козла отпущения и доказать свою собственную благонамеренность анафемами, которыми они его осыпали.

Тем временем явились уполномоченные из Римини. Селевкийцы рассчитывали на них для поддержки общей оппозиции; они поспешили уведомить их о том, что замышляла партия Акакия⁴⁸⁴: осудить Аэтия лично, не касаясь его учения; латиняне должны были, как и они, воздержаться от церковного общения со строителями козней. Бедные представители Востока напрасно теряли свое время: под предводительством своих новых вождей – Урзакия и Валента – риминийские депутаты прямо присоединились к партии Акакия.

Иларий также прибыл в Константинополь. Он увидел отчаяние селевкийских представителей, – увидел, как его соотечественники, те Западные, православие которых он так восхвалял, изменили вере на его глазах и передались придворной партии. Его терпение лопнуло, и он стал жестоко бичевать их: «Как! Прибыв в Константинополь после собора в Селевкии, вы тотчас пристаете к еретикам, которых он осудил! Вы ни минуты не колеблетесь, вы не трудитесь обсудить, навести справки! Легаты восточного собора, не имеющие общения со здешними епископами, обращаются к вам, ставят в известность обо всем, что произошло, указывают вам, что ересь только что подверглась осуждению; не следовало ли хоть тогда держаться поодаль, отложить ваше суждение»?..

«Раб, я уже не говорю – хороший раб, но порядочный, не может стерпеть оскорбления, нанесенного его господину; он мстит за него, насколько может. Воин защищает своего царя, даже с опасностью жизни, даже прикрывая его своим телом. Сторожевая собака лает при малейшем шорохе, бросается по первому подозрению. Вы слушаете, когда говорят, что Христос, истинный Сын Божий, – не Бог; ваше молчание – знак согласия на это богохульство, и вы молчите! Что я говорю! Вы протестуете против тех, кто возражает, вы присоединяете свой голос к тем, которые хотят задушить их голоса»⁴⁸⁵.

Иларий не ограничился этой красноречивой укоризной. Он просил себе аудиенции у императора⁴⁸⁶, просил дважды, трижды. Ему не вняли. Селевкийские уполномоченные, оставшись одни на боевой позиции, подверглись давлению поодиночке. Они сопротивлялись долго, но на них нажимали все сильнее и сильнее. Приближалось 1 января. Констанций хотел начать свое десятое консульство с объявления религиозного мира. К этому сроку как раз подоспели. Последние подписи были отобраны в ночь с 31 декабря на 1 января.

Оставалось лишь облечь соборным авторитетом постановления, сделанные легатами, и решить некоторые вопросы, касавшиеся личностей. Это была задача Константинопольского собора⁴⁸⁷, который заседал в первых числах января 360 г. при участии разных фракийских и вифинских епископов, в общем в числе человек пятидесяти. Акакий руководил прениями. Среди членов этого собора нужно отметить старого Мария халкидонского, одного из участников Никейского собора и покровителей Ария, и Ульфилу, епископа готской колонии на Дунае (и по национальности – гота), случайно находившегося в столице; он тоже уже издавна был арианином.

Риминийское исповедание было одобрено; оно провозглашало, что Сын подобен Отцу, воспрещало употребление терминов сущность (essentia) и субстанция (ипостась), отвергало все прежние символы и заранее устраняло все, какие только захотят выработать впоследствии. Это было официальным выражением того, что с тех пор стали называть арианством, именно того арианства, которое распространилось у варварских народов. Оба символа, – никейский 325 года и риминийский 360 года, – противоположны и взаимно исключают друг друга. Нельзя, однако сказать, что риминийский символ заключает в себе открытое исповедание арианства. Он не воспроизводит ни одного из технических терминов, свойственных этой ереси в её первоначальном виде, а что касается нового арианства, аномейства, то этот символ прямо отвергает его; он провозглашает, что Сын не ἀνόμοιος (неподобный), а, наоборот, ὅμοιος (подобный). Однако растяжимость риминийской формулы позволяла принимать ее в самых разнообразных, даже самых противоположных смыслах: при желании Афанасий и Аэтий могли бы оба сослаться на нее. В виду такого-то предательского характера и бесполезности этой формулы, всякий христианин, достойный этого имени, дорожащий совершенной божественностью своего Господа, мог без колебания отвергнуть ее.

Аэтий был лишен диаконства и подвергся условному отлучению, т. е. на тот случай, если бы стал упорствовать в своих воззрениях, «так как в своих книгах и словесных состязаниях он обнаружил мелочную и чуждую церковному духу философию, употреблял богохульные выражения и смутил таким образом церковь».

Однако это решение не всеми было одобрено; десяток⁴⁸⁸ епископов, откровенных аномеев, отказались выбросить своего Иону в море⁴⁸⁹; им дали полгода на размышление.

Но это были свои люди. Когда же очередь дошла до других, то произошло настоящее избиение. Низложены были: Македоний константинопольский, Елевсий кизикский, Эортасий сардийский, Драконтий пергамский, Василий анкирский, Евстафий из Севастии Армянской, Софроний из Помпейополя в Пафлагонии, Елпидий из Сатал, Неон из Селевкии Исаврийской, Сильван тарсский, Кирилл иерусалимский. Их осуждение было мотивировано не характеристикой их богословских воззрений; помимо общего упрека в тяжком нарушении церковного мира в два последних года, против каждого из них выдвинули особые обвинения дисциплинарного характера. На голову Василия в особенности обрушился целый поток обвинений за все насилия и превышение власти, которые он позволял себе в течение немногих месяцев, пока был в фаворе⁴⁹⁰.

Правительство в свою очередь взялось за дело. Аэтий был водворен в Моисуесте, а сочинения его были запрещены. Василий был отправлен в Иллирию, прочие – в разные места в изгнание. Кафедры их были замещены. Для Константинополя выбрали Евдоксия, которого было бы нелегко вновь водворить в Антиохии, и сейчас же приступили (15 февраля 360 г.) к освящению великой церкви во имя Божественной Премудрости (Святой Софии), строившейся уже 20 лет. На освящении присутствовали члены собора. Евдоксий стал говорить слово: «Отец нечестив (ἀσεβής), а Сын благочестив (εὐσεβής)». Когда по поводу этих странных слов в церкви поднялось смятение, он объяснил, что Сын почитает Отца, а Отцу некого почитать. Этот плохой каламбур, память о котором сохранилась в Константинополе, хорошо рисует тогдашнее церковное положение. Видно, что за пастыри поднимались до высших ступеней восточной церкви⁴⁹¹.

Иларий находился еше в Константинополе, удрученный, разгневанный. Чтобы излить свой гнев, он написал книгу «Против Констанция», ужасный обличительный памфлет, от опубликования которого он благоразумно воздержался. Ему разрешили вернуться на Запад.

Риминийско-константинопольское исповедание было разослано по епархиям, чтобы те епископы, которые не принимали участия в соборах, могли поставить под ним свои подписи. На Западе в этом едва ли была надобность: так многолюдно было собрание епископов в Римини. В Малой Азии, в Сирии, в Египте дело обстояло иначе. Тогда-то св. Афанасий из недр пустыни обратился к епископам Египта и Ливии с увещанием остаться верными долгу и не давать подписей. Неизвестно, каковы были последствия этого воззвания. Мало вероятно, чтобы правительственные чиновники имели большой успех в митрополии Афанасия. Духовенство оставалось верно ему; в Ливии значительная часть епископов перешла в аномейство; эти тоже были мало склонны давать свои подписи.

В Кесарии Каппадокийской старый епископ Дианий, занимавший кафедру уже лет двадцать, избегал всяких выступлений и привык подписывать все официально принятые исповедания; подписал он и это.

В Антиохии кафедра была свободна; надо было выбрать нового епископа. Выбор пал на Мелетия, не занимавшего определенной епархии. Мелетий был родом из Мелитины, в Малой Армении. Состоявшийся в этом городе собор в 358 году низложил севастийского епископа Евстафия, очень видного деятеля по тому усердию, с каким он насаждал аскетизм и монашество. Эти формы жизни он в молодости изучал в Египте. Говорили, что он там был близок к Арию и проникся его учением. Как бы то ни было, несомненно, что к тому времени, когда приговором Мелитинского собора он был лишен своей епархии, Евстафий исповедовал, как и Василий анкирский, учение, очень близкое к никейскому православию. Мелетий, тогда принадлежавший к мелитинскому клиру, согласился занять его место. Это был человек весьма уважаемый за свое благочестие, свою кротость, приветливость и прямой характер. Но и Евстафий был очень любим; население Севастии не приняло того преемника, которого ему предполагали дать; Мелетий вынужден был удалиться; он поселился в Сирии, в Верии (Алеппо). В следующем году (359) Евстафий участвовал в Селевкийском соборе в рядах большинства, стоявшего за термин ὁμοιούσιος; Мелетий либо на соборе⁴⁹², либо после него подписался под исповеданием Акакия. Значит, в тот момент, когда ему предоставили антиохийскую кафедру (зимой 360–361 г.), он был деятелем риминийско-константинопольского собора наравне с Акакием кесарийским и Георгием александрийским, которые и присутствовали при возведении его на кафедру. Он произнес очень искусную проповедь, в которой, оставаясь на почве официально принятого исповедания, не говоря ни о существе, ни об ипостаси, дал понять, что он, в сущности, недалек от взглядов никейцев⁴⁹³. Эти последние дали волю своей радости. Ариане спохватились и через месяц уже сумели избавиться от нового епископа. Не касаясь его богословских воззрений, к нему придрались за некоторые его распоряжения, а именно за восстановление духовных лиц, удаленных его предшественниками. На его место поставили Евзоия, старого товарища Ария, отрешенного от диаконства сорок лет тому назад Александром александрийским.

Император Констанций прибыл в Антиохию и лично распоряжался этими сменами епископов. Вся сила была в нем и в его советниках по церковным вопросам. Никею и Анкиру, Афанасия и Василия постигла одинаковая горькая участь. «Мир стенает, – писал бл. Иероним, – и приходит в изумление, что стал арианским». Он недолго изумлялся. Иго, под которым склонялись епископы, скоро было сломлено. В конце предшествующей зимы, в апреле 360 г., лучшие галльские войска были отозваны Констанцием для службы на персидской границе. Их собрали перед походом в Париж. В минуту выступления солдаты отказались покинуть Галлию. В один прекрасный вечер они спустились из своего лагеря⁴⁹⁴, направились ко дворцу, где жил кесарь, и провозгласили его августом, не взирая на его протесты и сопротивление. Владычество Констанция на Западе кончилось. Его сановники, бывшие его представителями при особе молодого кесаря, удалились, а Юлиан написал своему августейшему двоюродному брату письмо с извинением за произошедшее. Констанций был в Кесарии Каппадокийской, когда получил это письмо. Война с персами отняла у него этот год и большую часть следующего. Однако Юлиан, император поневоле, решился поддержать силой оружия захваченную под чужим давлением власть. В 361 году он двинулся походом на Восток. Констанций, освободившись, наконец, от иных забот, выехал из Антиохии, чтобы отправиться в поход против соперника, которого выставил ему Запад. Но болезнь остановила его у подошвы Тавра. Епископ антиохийский Евзоий оказался под рукой, чтобы окрестить его, ибо этот великий мастер сочинять богословские формулы принадлежал еще к оглашенным. Он умер 3 ноября 361 года. Юлиан получил это известие во Фракии; 11 декабря он вступил в Константинополь: судьбы всей империи были теперь в его руках.