Московские цари и византийские василевсы. К вопросу о влиянии Византии на образование идеи царской власти московских государей

Взгляды на значение брака Иoанна III с Софьей Палеолог кн. Щербатова, Карамзина, Полевого, Соловьева, Костомарова, Д. И. Иловайского, Бестужева-Рюмина, И. Е. Забелина, Вешнякова, проф. В. С. Иконникова, Терновского, проф. Дьяконова, Э. И. Успенского и о. Пирлинга. – Источники, обрисовывающие Софью Палеолог и влияние её на Иoанна III. – Отражение неполноты источников на мнениях исследователей. – Софья Палеолог до приезда её в Москву. – Отношение Иoанна III к «константинопольскому наследству». – Сфера влияния Софьи Палеолог в Кремле

Большое значение браку Иoанна III с Софьей Палеолог придавал ещё кн. Щербатов. Иoанн III, по его словам, вступил в брак с Софьей, «проникая, что таковым супружеством может получить некоторое право на Греческий Константинопольский престол, которое, не взирая на отдаленность мест, помощью самих Греков над неутверждённою властью Оттоманскою может в действие привести, а при том может самим же сим браком приобрести себе сообщение с Римским Папским двором, и стараниями оного иметь сообщение и с другими европейскими державами, через что и против самих Татар власть его страшнее будет; таковые дальновидные намерения свои объяснил он митрополиту, матери своей и боярам», которые сказали великому князю, что кроме политических оснований, следует иметь в виду «и самый достоинства Греческие княжны», которые могут укрепить «сей брак и счастье государя и народа», и что следует отправить посла в Рим, «который бы видел княжну Софию и мог о достоинствах её донести Великому Князю». Великий князь последовал этому совету и отправил посла в Рим¹.

Такую же картину совещания Иoанна III с матерью, митрополитом и боярами рисует и Карамзин, только у последнего инициатива отправления посла в Рим для ознакомления с качествами Софьи исходит не от советников, но от самого Иoанна III. Великий князь, говорит Карамзин, очень обрадовавшийся исходившему из Рима предложению вступить в брак с Софьей Палеолог, «требовал совета от матери, митрополита Филиппа, знатнейших бояр: все думали согласно с ним, что сам Бог посылает ему столь знаменитую невесту, отрасль царственного древа, коего сень покоила некогда все Христианство православное, неразделенное; что сей благословенный союз, напоминая Владимиров, сделает Москву как бы новою Византиею, и даст Монархам нашим право Императоров Греческих. Великий князь желал через собственного посла удостовериться в личных достоинствах Софии и велел для того Ивану Фрязину ехать в Рим»². Карамзин понимал, что «личные достоинства» Софьи должны были интересовать Иoанна III не менее, чем советников его.

Щербатов приписал Иoанну III мысль о завоевании Константинополя и намерение вступить в сношения с европейскими государствами через Рим, благодаря браку с цареградской царевной. Карамзин же вложил в уста Иoанна III и его советников только рассуждения о получении через этот брак прав византийских императоров, и увидел следствие его в том-то, что «Европа с любопытством и с почтением обратила взор на Москву, дотол едва известную, что государи и народы просвещеннейшие захотели нашего дружества»³. Подобно Щербатову, Карамзин не указал источника, на основании которого он изобразил сцену совещания Иoанна III с матерью, митрополитом и боярами.

Щербатов заметил, что Иoанн III, после брака с Софьей Палеолог, старался «сообщения с Европейскими странами имел»⁴, Карамзин говорит, что главным следствием этого брака были сношения Московского государства с западной Европой⁵. Обратив, сравнительно с Щербатовым, более внимания на личность Софьи, Карамзин расширил сферу ее влияния и прибывших с нею в Москву греков. Отмечая культурное их влияние, он указывает, что Софья способствовала «велению нашего Двора сообщением ему пышных обрядов Византийского»⁶. Какие обряды появились при Московском дворе, благодаря Софье – Карамзин не говорит. Он склонен видеть влияние Софьи в решимости Иoанна III свергнуть татарское иго. «Пишут, говорит он, что вел. кн. София, жена хитрая, честолюбивая, не преставала возбуждать супруга к свержению ига, говоря ему ежедневно: долго ли быть мне рабыней Ханскою?» Благодаря Софье татары были выселены из Кремля, и «Иoанн III прекратил унизительные для него встречи татарских послов»⁷.

Полевой в своей «Истории русского народа» также говорит о совещании Иoанна III с «советом Святителей и Бояр». На этом совете «говорили, что Бог посылает Иoанну знаменитую невесту, отрасль корени от Кесаря Августа»⁸. У Карамзина: – «все думали согласно с ним (Иoанном III), что сам Бог посылает ему столь знаменитую невесту, отрасль царственного древа»…⁹ Но Полевой не вполне следует Карамзину: о думах советников великого князя, будто брак с Софьей Палеолог сделает Москву как бы новой Византией и даст Иoанну III и его преемникам права византийских императоров, автор «Истории русского народа» умолчал. Он, подобно Карамзину, приписывает Иoанну III инициативу посольства в Рим с целью познакомиться с достоинствами Софьи: «Иoанн III хотел еще удостовериться в красоте и достоинствах невесты. Ивана Фрязина назвали послом и отправили в Италию»¹⁰. Подобно Щербатову и Карамзину Полевой не указывает источника, из которого почерпнуты речи, влагаемые им в уста говоривших на совете, созванном Иoанном III, для обсуждения проекта брака его с Софьей Палеолог.

Излагая переговоры о браке с Софьей и описывая приезд ее в Москву, Полевой ссылается на отдельное подробное описание приезда Софьи в Москву и переговоров, которые предшествовали этому приезду. В этом описании сказано только, что Иoанн III, вследствие предложения брачного союза с Софьей, «помыслив о сем с отцом своим Филиппом митрополитом и с матерью своей, и с боярами», послал Ивана Фрязина видеть царевну¹¹. По возвращении Ивана Фрязина в Москву. Иoанн III, прежде чем послать за Софьей, также «обмыслил с отцом своим Филиппом митрополитом и с матерью своею великою княгинею Марьею и з братьею и з бояры»¹². Что говорилось на первом и на втором совещаниях Иoанна III с матерью, митрополитом и боярами, в описании, на которое ссылается Полевой, не сказано. Должно быть, молчание описания и летописей относительно того, что именно говорилось на этих совещаниях при обсуждении проекта брака с Софьей, было причиною, почему Полевой не последовал вполне Карамзину, и счел возможным допустить только, что советники Иoанна III говорили о Софье как о знаменитой невесте, но не приписал Иoанну III и советникам его мысли, подобно Карамзину, получить права на Византию через брак с византийской царевной. Полевой не видит от этого брака таких важных политических последствий для московского государства, как Карамзин. «Супружество Иoанна с Греческою Царевною не принесло Руси собственно ничего, говорит Полевой, кроме чести – именоваться русскому царю зятем греческих императоров. Наследства за Софиею не было. Дружбу Султана Иoанн, конечно, предпочел бы пустому титулу наследника Византийского престола. Он и не искал сего титула. Но Иoанн извлек важные выгоды от приезда многих греков в Москву. Они привлекали к нему других иноземцев; были послами, чиновниками Иoанна, изъясняли ему политические связи Европы, учили русских дипломатике. И прежде выезжали в Русь художники Европейские; Иoанн начал сам искать, вызывать их в Русь¹³. О влиянии Софьи на решимость Иoанна III свергнуть иго татарское Полевой не говорит. Он упомянул имя её рассказывая о свержении ига татарского: «София, боясь неудачи в битвах, поспешно ехала далее и далее, говоря, что поедет до самого моря Окияна»¹⁴. Полевой отмечает ропот современников, что София «бежала от страха татарского»¹⁵.

Соловьев, следуя летописи, говорит только, что Иoанн III предложение руки Софьи «взял в мысль и, подумав с митрополитом, матерью и боярами, отправил в Рим своего посла»¹⁶. Влагаемые Щербатовым и Карамзиным в уста Иoанна III и его советников рассуждения (на совещании) о значении для Московских государей брака с византийской царевной, Соловьев обошел молчанием. О влиянии Софьи на своего супруга он говорит на основании свидетельств Герберштейна, князя Курбского и речей опального боярина Берсеня Веклемишева. Софья, по мнению Соловьева, принесла с собою предания империи, которые способствовали укреплению за великим князем московским высшего значения относительно других князей. Современники, говорит Соловьев, заметили, что со времени брака с Софьей Иoанн III возвысился до царственной недосягаемой высоты в отношении князей и дружины, приписали эту перемену внушениям Софьи, и мы не имеем никакого права отвергать их свидетельство¹⁷. Ссылаясь на свидетельства Курбского и Берсеня, Соловьев имеет в виду, что свидетельства эти принадлежат лицам пристрастным, и потому указывает на Герберштейна и летописцев, подтверждающих недовольных князя и боярина¹⁸. Отмечая влияние Софьи на перемену отношений Иoанна III к князьям и боярам, Соловьев указывает, что к половине XV в. «все отношения духовенства, дружины и остального населения клонились к утверждению в Москве крепкого самодержавия, что к этому времени все уже было приготовлено к тому, чтобы новое государство приняло именно эту форму: но от старого порядка вещей оставались еще некоторые предания, обычаи, приемы, от которых нужно было освободиться¹⁹. В деле освобождения от них помогла Софья.

По мнению Соловьева, в венчании Иoанном внука своего на царство, сказалось влияние мыслей, внушенных своему супругу Софьей, которая, конечно, имела в виду венчание сына своего²⁰. Влияние же Софьи Соловьев склонен видеть в решимости Иoанна III свергнуть татарское иго, причем ссылается на «Чтения Моск. Об. Ист. и Др. Рос.» год III. № 4», имея в виду, конечно, историю Татищева. В этой истории, под 1479 г., находим рассказ, что великий князь поведал матери, дяде, всем князьям и боярам требование хана Ахмата, чтобы он сам привез дань за прежние годы или прислал бы ее с сыном своим: тогда великому князю «мнози реша: лучше ти, княже, умирити дары нечестиваго, неже кровь христианскую пролияти». Софья, слыша это, заплакала и сказала Иoанну III, что отец ее и она предпочла лишиться отчины своей, чем платить дань, что она отказала другим богатым и сильным князьям и вышла замуж за него, а он хочет ее и детей ее сделать татарскими данниками; ты имеешь, говорила она мужу, много войска и помощником своим Бога, зачем же ты предпочитаешь слушать рабов своих вместо того, чтобы стоять за честь свою и за св. веру? Как прежде, так и теперь откажи хану в платеже дани. Иoанн III удивился совету жены своей, когда же на другой день явился к нему посол с ханской басмой, бросил ее на пол и отказал послу в платеже дани²¹. Вот все, что Соловьев приписывает влиянию Софьи.

Характеризуя деятельность Иoанна III, Соловьев относится отрицательно к мнению, образовавшемуся в XVIII в., будто Иoанн III соединил до него раздробленную Россию в одно целое и свергнул татарское иго. Относительно последнего Соловьев говорит, что татары ослабевали постепенно, что Димитрий Донской разбил Мамая, но был принужден заплатить дань Тохтамышу, Иoанн же III Ахмата не разбивал, однако по смерти его татары с Волги не приходили к Москве за данью, что Димитрий Донской имел дело, хотя с потрясенным, но ещё довольно сильным телом, а Иoанн III – с одною уже тенью²².

Костомаров приводит беседу опального Берсеня с Максимом Греком, как свидетельство существовавшего во времена Василия III мнения, будто образованию единодержавия много помогло влияние Софьи. Но Костомаров признает несомненным, что Софья «могла только укреплять своего супруга в помыслах самодержавия, но не зарождала их в нём; обстоятельства, к которым привела Русь вся её предшествовавшая судьба, были достаточны для возбуждения решительных стремлений к самодержавию без посторонних чуждых влияний²³. Костомаров приписывает отчасти влиянию Софьи появление царственных приёмов и придворного величия в жизни московского государя, и полагает, что Иoанн III, вследствие брака с Софьей, стал воображать себя преемником славы и величия православных византийских царей. Последнее, по мнению Костомарова, выразилось в том, что Иoанн III, в некоторых своих грамотах, начал титуловать себя царём и венчал на царство внука своего²⁴.

Д. И. Иловайский высказал мнение, что брак Иoанна III с Софьей имел разнообразные и важные последствия для московского государства²⁵. К известиям, будто на решимость Иoанна III свергнуть татарское иго повлияла Софья, Д. И. Иловайский относится осторожно: «если верить, говорит он, некоторым известиям, то на решимость Иoанна III уничтожить самую тень татарской зависимости, то есть платёж дани, более всего повлияла его супруга Софья²⁶. Принимая во внимание характер и вообще образ действий Иoанна III, Д. И. Иловайский полагает, что «кроме внешней Софьи на решимость Иoанна прекратить даннические отношения к Золотой Орде повлияло и общественное мнение московского населения: ненависть к татарскому ярму, сознание его унизительности и презрение к варварам-мусульманам… всё более и более выступали наружу по мере внешних успехов и политического усиления московского государства. Иван Васильевич не только не опережал в этом случае общественные стремления, а напротив, должен был бороться с нетерпением значительной части своего народа²⁷. В завязавшихся дипломатических сношениях Иoанна III с иноземными государствами Д. И. Иловайский видит следствие свержения татарского ига и объединения Руси в одно сильное государство. Он указывает, что усилившееся московское государство обратило на себя внимание Европы, и некоторые государи сами искали с ним дружбы и союза²⁸, что Иoанн III на первых порах в своих сношениях с европейскими державами пользовался некоторыми греко-итальянскими выходцами, знакомыми с языком и обычаями иноземными, но, вскоре под руководством великого князя образовалась собственная русская школа дипломатов в среде московских бояр и дьяков²⁹. Перемену отношений Иoанна III к боярам Д. И. Иловайский ставит в связь с усилением власти московского великого князя и поэтому находит естественным, что Иoанн III, обладая вообще правом строгим, любящим повиновение, повысил тон с боярами сравнительно с отцом, который боролся за великокняжеский стол, большую часть своего княжения и много был обязан именно боярам. Вместе с тем Д. И. Иловайский считает несомненным, что Софья принесла с собою в Москву многие предания и понятия византийского двора, и что её влияние ещё более подняло и без того высокие представления Иoанна III о своей власти³⁰.

Подводя итог влиянию Софьи, Д. И. Иловайский заключает, что Иoанн III, благодаря внушениям её, пришёл к намерению покончить с самой тенью постыдного татарского ига и под её влиянием старался окружить свой двор возможно пышностью и блеском и усилить сторону обрядовую. Но, по мнению Д. И. Иловайского, такое влияние не следует преувеличивать на том основании, что впоследствии, при сыне и внуке Иoанна III, некоторые бояре, сетуя на суровость и высокомерное обращение с ними московских государей, приписывали эту перемену в обращении именно Софье и приехавшим с нею грекам. Обвинять в каком-либо неприятном общем явлении одно известное лицо, говорит Д. И. Иловайский, слишком обычная черта в человеческих обществах; бояре того времени, конечно, не смотрели на события с исторической точки зрения, которая обязательна для историка. Особенно ясно, по мнению Д. И. Иловайского, выразилось влияние Софьи в вопросе о престолонаследии: Иoанну III наследовал не внук Димитрий, но сын от брака с Софьей – Василий³¹.

Бестужев-Рюмин высказал мнение, что на форму Московского государства и на всю внешнюю обстановку власти государей его имел важное влияние брак Иoанна III с Софьей Палеолог, которая принесла в Москву обычаи и предания Византийской империи³². Он указывает, что большое значение этому браку придавали современники, мнения которых находим у Герберштейна, кн. Курбского и в речах Берсеня Беклемишева, что Иoанн III первый окружил себя царским величием и первый принял внешние знаки этого величия: стал употреблять герб Византийской империи, венчал своего внука царским венцом; что Иoанну же, вероятно, принадлежит этикет, с которым принимали послов последующие московские государи, что едва ли также не ко времени Иoанна III надо отнести большую часть придворных чинов³³. Отмечая, что виднейшее событие в государствование Иoанна III – низвержение татарского ига – приводится многими в соотношение с появлением Софьи в Кремле, Бестужев-Рюмин говорит, что свержение ига – старая, заветная мысль московских князей, – не может быть объяснено одним случайным обстоятельством, хотя допускает, что гордой Софье тяжела была зависимость её мужа от татарского хана, и не отрицает некоторой справедливости в передаваемых по этому случаю рассказах³⁴.

И. Е. Забелин полагает, что следствия брака Иoанна III с Софьей Палеолог имели большое значение и в государственном отношении, и в частном быту московского государя. Новое государственное направление, говорит он, возникшее в конце XV в. естественным ходом истории, было приведено в полную сознательность и определённость с приездом в Москву Софьи. Двор и дворец московского государя с этого времени стали постепенно преобразовываться, заимствуя многое от угасшей Византии. Притом этот брак завязал самые тесные сношения Москвы с европейскими государствами: начались частые приезды иноземных послов, приём которых, при новых политических отношениях московского государя, требовал большей церемониальности, большого помещения³⁵. Под влиянием византийских идей и обычаев, живым представителем которых была Софья Палеолог и окружавшие её греки, московский государь не только вполне сознал своё царственное значение, принял титул царя всея Руси, но и облёк это значение в соответственные царские формы… Новое устройство двора, установление новых придворных обычаев и торжественных чинов или обрядов, по подобию обычаев и обрядов двора византийского, навсегда определили высокий сан самодержца и отдалили его на неизмеримое расстояние от подданных³⁶. Но, замечает И. Е. Забелин, при Иoанне III все придворные обряды ещё не облекались в те пышные формы, какие они получили впоследствии; вообще пышная, великолепная обстановка царского сана входила постепенно и водворялась окончательно только при его внуке³⁷.

В своей статье: «Взгляд на развитие московского единодержавия» И. Е. Забелин уделяет более внимания уяснению влияния Софьи на своего супруга. В этой статье автор её говорит не столько о греческом влиянии, проникшем в Москву с Софьей, сколько об итальянском. Он указывает, что с Софьей приехали в Москву многие итальянцы и многие греки. «Этот наплыв итальянцев и греков из Италии должен был, по словам И. Е. Забелина, произвести своё влияние на московские умы, искавшие в то время средств и способов, как лучше устроиться в новосозданном государстве». Недовольные русские люди очень осуждали Софью за принесённые ею нововведения. «Они складывали всю вину на одну личность, потому что это был живой символ вторгнувшегося в Москву иного порядка мыслей и дел, но который возник из обмена мыслей, суждений, советов, от целого общества образованных иноземцев из Италии». «Несомненно, что с Софьей прибыли в Москву люди избранные, и несомненно, что они-то и принесли совсем иные, европейские, и при том итальянские идеи об обязанностях и правах государя – владыки земли. В то время Италия, истощаемая беспутством политических властей, усердно и настойчиво мыслила о разумных способах и средствах для создания прочного государства. Ей, по её собственным опытам, хорошо были знакомы весьма разнородные формы государственного порядка, поэтому нигде в Европе теория государственной мудрости не была столько распространена, как в тогдашней Италии, и, конечно, нигде не было столько знатоков и учителей хитростям политики, как между итальянцами». И. Е. Забелин обращает внимание, что Маккиавели был сын того поколения, которое явилось со своими политическими идеями в Москву, и «его знаменитое сочинение «Государь» показывает, что политическая практика того времени была очень наклонна к созданию неограниченного единовластия, а прибывшие с царевной Софьей греки, по своим преданиям, не могли иначе и рассуждать, как о том же идеале единовластного и самовластного царя самодержца». Многое мог услышать московский государь, говорит И. Е. Забелин, от прибывших с царевной итальянцев и греков, на пользу наибольшего развития своей государевой власти, а ещё более от своей супруги, которая являлась, так сказать, посредником между им и прибывшими с нею из Италии. Когда новая государственная идея принесла свой плод в новом поколении людей, то старые люди объяснили перемену в характере и поведении сына Иoанна III именно влиянием Софьи (Берсень). Таким образом Софьины греки и итальянцы принесли московскому государю, воспитанному на великокняжеских отношениях, идеал царя, принесли учение о том, как следует царствовать, как относиться к подданным. Слово «царь» переносит мысль государя на новую почву и восстанавливает перед ним идеал римских и византийских царей, очень известных всей тогдашней церковной книжности. Восстанавливается неизвестная дотоле на Руси тирания по идеалу тираний, существовавших в той же Италии и особенно в Византии³⁸. В заключении своей статьи, указывая на постепенность развития самовластия московских государей, И. Е. Забелин говорит, что государево самовластие на русской почве, сильно ограниченное старозаветными обычаями, быть может, ещё не так скоро получило окончательную отделку, окончательную уже царскую форму, если бы не пришли ему на помощь для надлежащего его воспитания и образования Софьины греки и итальянцы³⁹.

Большое значение влиянию Софьи на своего супруга придал Вешняков в своём рассуждении «О причинах возвышения московского княжества». Указывая, что «княжение Иoанна III представляет последний, решительный момент возвышения Москвы, представляет решение великой задачи, предложенной Иoанном Калитой, поддержанной Симеоном Гордым, развитой Димитрием Донским и доведенной почти до конца двумя Василиями», что Иoанну III «оставалось нанести последний удар воле Новгородской, довершить собирание земли Русской и отшатнуться от Орды, не говорим свергнуть иго, ибо оно не существовало», характеризуя Иoанна III, «воспитанного среди важнейших дел государственным отцом своим, который был политик хитрый и властолюбивый», как «одаренного от природы гениальным тактом выбирать благоприятное время, надежные средства и даровитых людей», обнаружившего в своей политике благоразумие, постепенность и ловкую умеренность⁴⁰, Вешняков в то же время находит, что Иoанн III, «покоряя Новгород, сокрушал уделы, без сомнения не мало следовал в этих случаях советам супруги своей, гордой гречанки, последней отрасли Палеологов, Софии… София принесла с собой в Россию идею о царском величии, о пышности двора Византийского; Иoанн III, следуя ее внушениям, окружил себя блеском и величием, которые затмили князей удельных. Рожденный «с манерами царскими» (Bergeron. Voyage de Contarini. chap. VIII), которые он сохранил и во всю жизнь, женатый на гордой принцессе, воспитанной в правилах двора Византийского, Иoанн естественно должен был стремиться к утверждению Единодержавия»…⁴¹. Благодаря браку Иoанна III с Софьей, произошло, по мнению Вешнякова, сближение России с Европой. «Софию же, говорит он, по свидетельству современников, имеем мы право считать виновницей свободы России и свержения постыдного ига»⁴².

Рассуждения о влиянии Софьи на своего супруга естественно находим в трудах, посвященных выяснению влияния Византии на Русь.

Проф. Иконников указывал, что в развитии политических понятий московской Руси имели большое значение и политические предания Византии. Как родство Владимира Мономаха по матери с греческою династией, говорит он, высоко поставило русского князя в глазах современников, так и женитьба Иoанна III на Софье Палеолог придала Московскому Государю нравственное значение. Проф. Иконников приводит мнение Соловьева, что Софья принесла в Москву предания империи (византийской), и указывает, что Карамзин считал, между прочим, следствием брака Иoанна III с византийской царевной принятие московским государем византийского герба и введение пышности и недоступности византийского двора при дворе московском⁴³.

Профессор Терновский заметил, что кроме Софии важную политическую роль в Москве играли греки, пришедшие туда или вместе с Софией или немного прежде и после неё. Говоря о влиянии Софии, он имеет в виду речи Берсеня и свидетельства Герберштейна и Курбского. Влияние Софии, по мнению Терновского, сказалось в решимости Иoанна III свергнуть татарское иго: благодаря её же влиянию в значительной степени усилился монархизм, произошла перемена отношений государя к окружавшим его боярам, умножились придворные чины и переменивши при московском дворе по подобию двора византийского, вызваны были в Москву итальянские художники⁴⁴.

Профессор Дьяконов, рассмотрев отношение Иoанна III к попыткам соблазнить его константинопольским наследием после брака с Софией Палеолог, пришёл к заключению, что Иoанн III, по-видимому, отрицательно относился к вопросу о реальном наследстве константинопольских царей, так как наследство это предстояло ещё добывать у турок, борьба с которыми вовсе не входила в его планы⁴⁵.

Профессор Успенский высказал мнение, что «брак Иoанна III с Софией Палеолог служит обоснованием теории Константинопольского наследства». «Я имею здесь в виду не то, – говорит профессор Успенский, – что в силу этого брака Иван III мог себя считать наследником престола византийских царей, а нечто более реальное, именно акт передачи титула на Византию со стороны действительного наследника престола Андрея Палеолога⁴⁶». Вот, по мнению профессора Успенского, следствие брака Иoанна III с Софией Палеолог. Путь, которым профессор Успенский пришёл к такому заключению, выясняется, если иметь в виду историю Палеологов после падения Византии. Семья эта после 1453 г. состояла из двух братьев: Димитрия и Фомы. Старший – Димитрий – в 1460 г. попал в плен к туркам, был отведён в Константинополь и умер десять лет спустя; он имел только одну дочь, которая была взята в гарем султана. Младший – Фома – бежал на остров Корфу, откуда переселился в Рим. Сюда он явился в качестве претендента на византийский престол, деятельно хлопотал здесь и в Венеции о восстановлении своих прав на этот престол, но умер в 1462 г., не успев в своих хлопотах; несколько ранее умерла супруга его. После него остались два сына: Андрей и Мануил и две дочери: Елена и Зоя. Первая умерла в 1474 году, вторая же, вместе с братьями, воспитывалась за счёт папы (папа выдавал на содержание детей Фомы 12000 р. в год) в Риме, где поселились дети Фомы после смерти его. Мануил вскоре бежал из Рима в Константинополь, где ему пожалован был гарем и приличное содержание: от него пошла мусульманская ветвь Палеологов. Андрей и Зоя воспитывались по плану, начертанному кардиналом Виссарионом. Они имели свой двор, при них находился медик, учитель грек, учитель итальянец, один или два латинских священника. Желание Фомы было, по свидетельству кардинала Виссариона, чтобы дети его воспитаны были в лоне латинской церкви. Царевна Зоя сосватана была за одного знатного венецианца из рода Caraccioli. А Андрей оказался беспутным человеком, женился на служанке, но детей от неё не имел. Таковы, говорит проф. Успенский, греческие и латинские известия о последних Палеологах⁴⁷.

Называя Андрея Палеолога беспутным человеком и искателем приключений, проф. Успенский обращает внимание на то, что Андрей, породнившись с Иoанном III, не переселился в Москву, но приезжал туда только два раза на короткое время. Это, по мнению проф. Успенского, объясняется тем, что «живой наследник титула византийских царей, претендующий на возвращение себе империи, был в Москве не к месту, самая его личность красноречиво протестовала против того литературного движения, в котором выразился подъём русского национального чувства»⁴⁸. В Москве, предполагает проф. Успенский, с Андреем Палеологом могли вступить в переговоры, целью которых была передача Андреем прав на византийский престол Иoанну III. К такому предположению проф. Успенского привело то, что мысль о принадлежности константинопольского наследства московским государям впервые высказана не в русских памятниках, а подсказана русским из Рима в начале XVI в.⁴⁹. Почему в Риме возникла эта мысль, проф. Успенский объясняет следующим образом: «в Риме, конечно, имели основание приписывать русским князьям притязания на Константинопольскую вотчину, о которых сами русские князья, по крайней мере, в подобной форме не заявляли ещё, ибо легко понять, что с теорией о константинопольской вотчине соединяется идея прав на обладание землями Византийской короны. Так далеко русские не шли в начале XVI в. Они выработают формулу и для этого права, но несколько позже. В Риме, высказывая теорию о наследии русских князьями Константинополя, могли отправляться от известных тогда в папских архивах и доныне сохранившихся нескольких актов передачи или продажи Андреем Палеологом своих царских прав с титулом и землями византийской короны⁵⁰.»

Так как в первый раз о константинопольской вотчине московского великого князя заговорили римские дипломаты, проф. Успенский заключил: «один из подобных актов продажи титула и прав на византийскую империю (проф. Успенский указывает два акта продажи Андреем Палеологом своих прав на титул и земли византийской империи королям Франции и Испании) русскому царю должен находиться в архивах Ватикана⁵¹.»

С таким заключением проф. Успенского вряд ли можно согласиться. Мысль о завоевании отдалённого от Москвы Константинополя, владыка которого имел своим вассалом друга и союзника Иoанна III – крымского хана (с этим владыкой в дружественные отношения вступил сам Иoанн III), не могла родиться в голове того, кто был занят думой присоединить к северо-восточной Руси юго-западную её часть. Московская Русь не могла одновременно выполнить две задачи: изгнать турок из Константинополя и присоединить к себе юго-западные русские земли. Одно исключало другое. Что Рим указывал московским государям на Царьград, как на отчину их, понятно. Рим принимал участие в лиге против турок, и московский государь, связанный узами родства с императорами Византии, не мог не представляться ценным союзником для борьбы с завоевателями византийской империи. Чтобы сделать его союзником лиги и вовлечь в борьбу с турками, ему обещали Царьград. Внимание Рима к московскому государю привлекалось ещё надеждой сделать его верным сыном католической церкви. Что Рим мог обещать московскому государю, как не пышные титулы и содействие в завоевании византийской империи? Если московский государь не думал об этом завоевании, надо было направить его мысли на это, ибо перспектива видеть владения некогда византийских императоров под властью католического царя не могла не улыбаться Риму.

Из того, что у Андрея Палеолога в 1494 г. покупал его права французский король Карл VIII, а в 1502 г. Андрей по завещанию передал свои права на византийскую империю испанскому королю Фердинанду, следует ли, что Иoанн III покупал у Андрея права его, или Андрей ему завещал их? Если акты продажи Андреем прав своих на западе Европы были известны в своё время в Риме, откуда заговорили об Иoанне III, после брака его с Софьей Палеолог, как об имевшем права на Византию, можно ли заключить, что акт продажи Андреем титула и прав на византийскую империю московскому государю должен находиться в архивах Рима? Если Иoанн III купил у Андрея Палеолога права его на Византию, акт купли должен был находиться в Москве, как доказательство принадлежности прав на Византию Иoанну III; если же допустить мысль, что акт этой купли должен находиться в архивах Ватикана, как полагает проф. Успенский, надо объяснить причину такого местонахождения этого акта⁵². Странно также, что, купив у Андрея права на византийскую империю и соответствующие титулы, Иoанн III, а также преемники его, не сделали из этой купли никакого практического применения, и об этой купле не сохранилось известий в русских источниках.

Когда Иoанн III купил у Андрея Палеолога права на византийскую империю, проф. Успенский не говорит. Андрей приезжал в Москву два раза: в 1480 и 1490 годах⁵³. Естественно предположить, что он продал свои права Иoанну III в одну из этих поездок. Если об этой продаже знали в Риме, если её не скрывали (проф. Успенский не говорит об этой сделке, как о состоявшейся в тайне), странным представляется, что четыре года спустя после вторичного возвращения из Москвы Андрей продавал свои права королю французскому, если только состоялась продажа московскому государю. Допустим, что Андрей продал права свои Иoанну III позже 1494 г., в таком случае как объяснить его завещание своих прав королю испанскому в 1502 г.? Проф. Успенский объясняет существование этого завещания тем, что акт продажи французскому королю не получил законной силы; почему же не предположить, что такая же участь постигла акт продажи московскому государю, если только акт этот был совершён? Нет данных, на основании которых можно было бы думать, что Иoанн III купил у Андрея Палеолога права на византийскую империю и титулы императоров её; но существуют данные, которые позволяют думать, что последний Палеолог не стеснялся продавать то, что им уже было продано. Проф. Регелем найдёт ещё третий акт уступки Андреем своих прав в 1483 г. Петру Манрику графу Осорно. Продав графу Осорно право носить инсигнии и оружие византийских императоров, Андрей через 11 лет продаёт свои права Карлу VIII, а в 1502 г. завещает их Фердинанду испанскому⁵⁴. Такие поступки последнего Палеолога дают некоторое представление о личности его и оправдывают мнение о нём, как о человеке беспутном. Быть может, благодаря своим личным качествам он мог побывать в Москве только два раза, и то короткое время, но не вследствие того, что «сама его личность красноречиво протестовала против того литературного движения, в котором выразился подъём русского национального чувства», как предположил проф. Успенский. Летопись, говоря о первом приезде Андрея в Москву, отмечает, что сестра его «много истеряла казны великого князя, давала бо брату, иное же давала за своею племянницею в приданные князю Василию Михайловичу Верейскому»⁵⁵. Возможно, что кроме личных свойств самого Андрея и то обстоятельство, что сестра его немало «истеряла» на него великокняжеской казны, было причиной, почему последний Палеолог после 1490 г. в Москву не являлся.

О влиянии Софьи Палеолог на своего супруга говорит о. Пирлинг в своём исследовании «Россия и Восток». Ссылаясь на русских летописцев, он приписывает решимость Иoанна III свергнуть татарское иго влиянию Софьи Палеолог⁵⁶.

Другим следствием брака Иoанна III с Софьей были, по мнению о. Пирлинга, завязавшиеся сношения Москвы с Европой⁵⁷. Кроме того, брак этот, как полагает о. Пирлинг, дал «реальные права (по крайней мере наружно) на наследство, которого в равной степени добивались государь и народ»⁵⁸. Благодаря этому браку, по мнению о. Пирлинга, возникло настроение, проникшее до глубины «низших народных слоев и дошедшее потом до трона»⁵⁹, которое выразилось в теории инока Филофея, сформулированной в письмах к Василию III и дьяку Михаилу Мунехину: Москва – третий Рим. Эта теория Филофея, опиравшаяся на народные симпатии, воспринята была Иoанном IV, когда он, вспоминая о своём родстве с византийскими императорами, обратился к восточным патриархам за утверждением воспринятого им титула царя⁶⁰. Таковы, по мнению о. Пирлинга, следствия брака Иoанна III с византийской царевной.

Но теория, сформулированная Филофеем: Москва – третий Рим, основана не на браке Иoанна III с Софьей, а на религиозном и политическом падении двух Римов и на православии Москвы, не находившейся под иноземным игом⁶¹. Нет также данных, из которых вытекало бы, что московские государи, вследствие брака Иoанна III с Софьей, считали себя наследниками прав на титул византийских императоров и их империю. Иoанн IV, обращавшийся к восточным патриархам за утверждением воспринятого им царского титула, вспоминая о своём родстве с византийскими императорами, не вспомнил о своей бабке – византийской царевне.

Указывая, что благодаря браку с Софьей Иoанн III получил права на наследство, которого добивался и он сам, и народ русский, о. Пирлинг рассматривает историческое основание прав Иoанна III на византийскую империю после 1472 г., согласно мнению, господствовавшему в то время в Европе.

Он отмечает, что с 1473 г. венецианский сенат, крайне точный и осторожный в своих утверждениях, признал по собственному побуждению права Иoанна III на византийскую империю за отсутствием мужского потомства линии Палеологов. Но сам же о. Пирлинг говорит, что в это время жил в Италии законный представитель династии Палеологов – Андрей, так что признание за Иoанном III прав на империю со стороны венецианского сената при жизни Андрея представляется странным, тем более, что мы не знаем об отречении Андрея от своих прав в пользу московского государя. Как бы в объяснение своих слов, что венецианский сенат признал права Иoанна III на Византию за отсутствием мужского потомства Палеологов, о. Пирлинг замечает, что Андрей Палеолог, по-видимому, не думал отвоевать империю, на которую имел право, и не пытался просить военной помощи у Запада, но объезжал Европу с целью зарабатывать деньги продажей своих наследственных прав. Такая торговля, говорит о. Пирлинг, если даже она имела законное значение, делала передачу прав Андрея тем более проблематичной, что Софья никогда не отказывалась от византийского престола и, быть может, купила у своего брата права его. О. Пирлинг обращает внимание, что Андрей посетил Москву дважды, и что одно из этих его путешествий стоило Софье, по свидетельству русской летописи, больших денег; вследствие этого о. Пирлинг задаётся вопросом: не продал ли Андрей Софье свои права за деньги, о которых говорит русская летопись. Указывая, что известные доселе источники не дают ответа на этот вопрос, о. Пирлинг замечает, что действия Андрея по отношению к королям французскому и испанскому могут оправдать до некоторой степени предположение, что Андрей продал права свои и Софье⁶².

Решая вопрос о правах Софьи на византийскую империю, находя, «что в глазах современников государыня московская, оставшаяся одна в живых из всех Палеологов, должна была считаться предполагаемой наследницей Восточной империи» (Андрей Палеолог умер в середине 1502 г.), о. Пирлинг, вполне уместно делает попытку выяснить, считала ли себя Софья наследницей этой империи⁶³: «лишенная средств, – говорит о. Пирлинг о Софье Палеолог, и живя некогда милостыней, смотрела ли она когда-либо на Византию, как на свое приданое, и внушала ли своему мужу подобные взгляды?»⁶⁴. Действительно, если Софья считала себя наследницей византийской империи, следует думать, что она, имевшая, как полагают, большое влияние на своего супруга, если и не успела убедить его попытаться отнять у султана принадлежавшую ей по праву византийскую империю, то по крайней мере делала попытки убедить Иoанна III изменить его политику. Источники не дают права делать подобные предположения, и о. Пирлинг, находя сохранившиеся относительно Софьи данные обрывочными и незначительными, этим объясняет отсутствие положительного ответа на поставленный им вопрос.

О. Пирлингу представляется несомненным, что Софья считала себя наследницей византийского престола и имела на то право, потому что венецианские дожи и, особенно, римские папы внушали московским государям, что они наследники византийской империи вследствие брака Иoанна III с Софьей Палеолог.

О. Пирлинг указывает, что русские летописи, отличаясь краткостью известий о Софье, не отличаются нежностью к ней, что Герберштейн и Курбский подтвердили суровые приговоры летописцев. Такое отношение последних к Софье не может

Служить объяснением умолчания их о правах Софьи на византийскую империю. Если Софья смотрела на себя как на наследницу византийской империи, и если такой её взгляд разделялся современными ей лицами, то умолчание их об этом не может быть объяснено неприязненным отношением к ней. Самолюбию современников её могло быть только лестно, что супруга государя их обладает правом на византийскую империю. Но допустим, что современники из нелюбви к Софье умолчали о том, что возвышало её, чем же в таком случае объяснить молчание московских официальных памятников о правах её на Византию? Чем объяснить, что Иoанн IV пред иерархами восточными не сослался на унаследованные им от бабки права, когда просил признания за ним царского титула?

О. Пирлинг указывает, что Софья, по крайней мере иногда, имела большое влияние на своего супруга. Оно выразилось в том, что «при патриархальном, почти грубом московском дворе, появляется пышный этикет, издали напоминающий византийский, устраиваются новые должности, подчинённые строгой иерархии; принуждение заменяет прежнюю свободу; государь становится менее доступным, замкнутым в своём величии. Князь Курбский, боярин старинной знати, с горечью замечает, что Иван не советовался более со своими окружающими и всё делал сам. Очевидно, великий князь московский подражал византийским самодержцам. Софья с своей стороны распахнула широко двери терема, ранее недоступные, давала аудиенции иностранцам и отправляла послания к венецианской сеньории, – все неслыханные новшества»⁶⁵.

К сожалению, о. Пирлинг не указывает, в каких новых обрядах, появившихся при московском дворе под влиянием Софьи, выразился пышный этикет, напоминающий, хотя бы издали, византийский. Такое заключение о. Пирлинга не оправдывается свидетельством венецианского посла Контарини, отправленного в Персию, который был в Москве в 1476 г. и имел несколько аудиенций при московском дворе. Из описания Контарини не видно, что его принимал Иoанн III с соблюдением этикета, «издали напоминающего византийский», между тем в то время исполнялось пять лет со времени брака Иoанна III с Софьей, и влияние её в деле введения обрядности при московском дворе по образцу византийскому могло уже проявиться. Последнюю аудиенцию, данную ему Иoанном III, Контарини описывает подробно. «Прибыв во дворец, говорит он, я был введён в особенную комнату, где находился государь с Марком и другим своим секретарём. Он сделал мне весьма ласковый приём, в самых приветливых выражениях поручил уверить светлейшую нашу республику в искреннем его дружестве… Когда великий князь говорил со мною, я из учтивости отступил назад, но он всякий раз сам подходил ко мне и с особенною благосклонностью выслушивал ответы мои и изъявления моей благодарности. Таким образом проговорил я с ним более часа»⁶⁶.

О появлении пышности при московском дворе благодаря влиянию Софьи не свидетельствует, как увидим, учреждение новых должностей, потому что учреждено было их при Иoанне III далеко не много.

Нельзя также согласиться с мнением о. Пирлинга, что Иoанн под влиянием Софьи стал всё делать без совета с окружающими⁶⁷ уже потому, что о. Пирлинг в доказательство такого заключения ссылается на Курбского, свидетельствующего совсем иное. Курбский, который отмечает, что в «предобрый Русских Князей род вселял диавол злые нравы, наипаче же жёнами их злыми и чародейцами, яко и во Израильтеких Царях, паче же которых поимовали от иноплеменников»⁶⁸, и который раздражается упрёками на Вассиана за его совет, преподанный Иoанну IV, не держать при себе советников мудрее себя, дабы самовластно править государством, говорит, что Иoанн III расширил пределы своего государства и свергнул татарское иго «многоаго его совета, ради с мудрыми и мужественными сигклиты его: бо зело, глаголют, его любосоветны быти, и ничтоже починати без глубочайшего и многого совета“⁶⁹. Курбский, на которого ссылается о. Пирлинг в доказательство того, что великий князь московский, под влиянием Софьи, подражая византийским самодержцам, перестал советоваться со своими окружающими, свидетельствует, что Иoанн III, на которого могла непосредственно влиять Софья, очень любил совещаться о делах, и выставляет его, как пример достойный подражания, Иoанну IV. Такое свидетельство Курбского об Иoанне III подтверждается словами Берсеня Беклемишева. Берсень, в беседе с Максимом Греком, выражая свое неудовольствие на Василия III, вспоминает, что Иoанн III был ”добр и до людей ласков“, также ”против себя стречу любил, и тех жаловал, которые против его говаривали»⁷⁰.

Большинство исследователей, говоря о Софье Палеолог, приписывали ей большое влияние на Иoанна III. Если никто из исследователей не говорит подобно кн. Щербатову и Карамзину, что Иoанн III на совете с матерью, митрополитом и боярами думал через брак с Софьей получить права византийских императоров⁷¹, то многим представляется несомненным, что Софья принесла в приданое Иoанну III права на византийскую империю.

Щербатов, говоря, что Иoанн III на совете, обсуждавшем выгоды от предполагавшегося брака его с византийской царевной, объявил, что этот брак даст ему право отнять у турок Константинополь, представить возможность завязать сношения с Римом и при посредстве его вступить в сношения с европейскими государствами, не указал источника, откуда он почерпнул сообщаемую им речь Иoанна III. Не нашел источника этого, по-видимому, и Карамзин. Карамзин не упустил из виду, что Иoанн III не обнаружил стремления к завоеванию Константинополя, и не видел, чтобы для Иoанна III сношения с Римом представлялись средством вступить в общение с европейскими государствами. У него Иoанн III и советники его только думают, что брак с Софьей даст Московскому государю права византийских императоров. Но и Карамзин не указывает источника, который дал ему возможность проникнуть думы Иoанна III и советников его, обсуждавших проект брака с византийской царевной. Источников, послуживших Щербатову и Карамзину в данном случае, не находим, и никто из исследователей, кроме г. Жилгарева, не повторил сцены совета Иoанна III с матерью, митрополитом и боярами, изображенной Щербатовым и Карамзиным. Летопись только говорит, что Иoанн III, получив от кардинала Виссариона предложение вступить в брак с Софьей Палеолог, «внять си словеса си в мысль, и подумав о сем с своим отцом митрополитом Филиппом, и с матерью своею и с боярами, и той же весны, марта 8, послал Ивана Фрязина к папе Павлу и к тому кардиналу Висариону и царевну видеть»⁷². Говоря о посылке Иoанном III в Рим за Софьей, летопись передает, что «князь великий, обмыслив с отцом своим митрополитом, и с матерью своею великою княгиней Марией, и с братьями и с боярами своими, и послала Фрязина в Рим по царевну Софию»⁷³. В описании приезда царевны Софьи, выписанном, по словам издателя, из рукописной летописи старинного письма, писанной во время царя Иoанна IV, находим известие, как в Воскресенском и Никоновском летописных списках, что Иoанн III «мыслил» с лицами, названными в этих летописных списках, пред вступлением в брак с Софьей, но не находим изложения этих мыслей⁷⁴.

Ни из слов, ни из поступков Иoанна III не видно, что он после брака с Софьей считал себя наследником Византии или царственных прав её императоров. Ни супруг Софьи, ни сын, ни внук её намерений завоевать Константинополь не обнаруживали, поглощенные борьбой с польско-литовским государством из-за русских областей⁷⁵; ни они, ни преемники их в доказательство прав своих на царский титул не ссылались на брак с византийской царевной из дома Палеологов, которая будто принесла в приданое своему супругу царский титул. Казалось бы, Иoанн IV, обращаясь к восточным иерархам за утверждением принятого им царского титула и указывая на родственную связь его предков с угасшими династиями Византии, должен был вспомнить, что его бабка была византийская царевна; но в грамоте восточных иерархов, признавших царский титул Иoанна IV, не находим ссылки на Софью Палеолог. Грамота восточных иерархов гласит, что патриарх уверился в том, что Иoанн IV действительно происходит от рода и крови царских, то есть от царицы Анны, сестры самодержца Василия Багрянородного, и в том, что император византийский Константин Мономах послал митрополита венчать на царство великого князя Владимира и отправил ему царский венец, диадему и прочие знаки царского достоинства⁷⁶. Вот два основания, которые имели в виду восточные иерархи, признавая за Иoанном IV царский титул. Подобно Иoанну IV и другие московские цари не ссылались на какие-либо права, приобретённые Иoанном III через брак с Софьей Палеолог и из по наследству доставшиеся⁷⁷. Если бы сам Иoанн III полагал, что супруга его принесла ему права на царский титул, то он и себя титуловал бы царём и внука своего венчал бы не на великое княжение, но на царство. Между тем в отношении к своим подданным Иoанн III царём не писался, не писали его царём и русские подданные. Царём его титуловали, хотя и не всегда, служилые люди греческого происхождения, но примеру этому не подражали русские⁷⁸. Только в сношениях с незначительными иноземными владетелями и владениями Иoанн III писал себя царём⁷⁹. Но и то обстоятельство, что Иoанн III в некоторых случаях писал себя царём, вряд ли может представляться следствием брака его с византийской царевной. Не следует упускать из виду, что Иoанн III после 1480 г. сделался государем независимым и, как государь независимый, именно для показания своей независимости от какой-либо земной власти мог пользоваться царским титулом. Иoанн III писался царём в некоторых случаях не после 1472 г., когда находился ещё в зависимости от золотоордынского хана, которого русские называли царём, но после 1480 г.

Источники, из которых почерпаются сведения о Софье Палеолог и об её влиянии на Иoанна III – русские летописи, сказания кн. Курбского, слова Берсеня Беклемишева и известия Герберштейна.

Источники эти проливают крайне скудный свет на личность Софьи. Нелюбовь к ней современников отразилась на известиях о ней. Судить о влиянии её трудно не только потому, что от неё, по выражению о. Пирлинга, едва дошёл до нас силуэт, но и потому, что её влиянию можно приписать то, что явилось следствием 1480 г. Прекращение зависимости московского государя от золотоордынского хана не могло не иметь своих следствий.

Всего менее данных для уяснения влияния Софьи Палеолог на супруга её дают летописи. У Татищева находится неизвестно откуда почерпнутое им известие, будто, когда Иoанн III сообщил своим матери, дяде, князьям и боярам о требовании от него покорности и дани ханом Ахматом, многие посоветовали ему умирить хана дарами, Софья же с плачем стала убеждать своего супруга свергнуть постыдное татарское иго. В летописях не находим подтверждения этому известию, напротив, в некоторых из них подчеркивается, что Софья, во время наступления Ахмата на московскую Русь, находилась в бегах⁸⁰. Летописи говорят, что когда Иoанн III, во время стояния своего войска у реки Угры, прибыл в Москву для молитвы и для совета с матерью своею, митрополитом и боярами, то в эти минуты колебаний великого князя «вси… молиша его великим молением, чтобы стоял крепко за православное христианство противу бесерменству»⁸¹. Иoанн III «послуша моления их (выше поименованных лиц) и взем благословение поиде на Угру»⁸². Летописи перечисляют всех лиц, с которыми советовался Иoанн III: мать его, митрополита, дядю и бояр, но о Софье не упоминают⁸³. Все эти советники великого князя и множество народа сели в осаде, великий же князь уехал из Москвы, должно быть, в это время, если только не ранее, выслав Софью из Москвы на север⁸⁴. Решимость Иoанна III вступить в бой с Ахматом поколебалась под влиянием советов «злых человек сребролюбец, богатых и брюхатых, и предателей христианских», побуждавших великого князя бежать от татар⁸⁵. Узнав, что великий князь снова колеблется, епископ Вассиан написал ему послание, в котором побуждал его храбро стоять против татар. Но мнения советников Иoанна III, убеждавших его бежать от татар, взяли, по словам летописи, верх: Иoанн III поехал в Москву, где население встретило его с ропотом, Вассиан с упреками. Великий князь удалился из Москвы и сделал даже попытку примириться с ханом⁸⁶. Узнав о бегстве татар от Угры, великий князь возвратился в Москву, возвратилась и Софья. Некоторые летописи, говоря о ее возвращении, замечают: «принде из Бегов, бе бо бегала за Белоозеро и с боярынями от Татар, а не гонима никим же»⁸⁷. Никоновская летопись, говоря о возвращении Софьи в Москву, добавляет: «отсылал бо ее князь великий на Белоозеро Татарского ради нахождения»⁸⁸.

Летопись говорит, что Софью отослал великий князь на Белоозеро «татарского ради нахождения»⁸⁹, но если бы Софья так сильно желала свержения татарского ига, как это можно заключить из речи её к Иoанну III, сообщаемой Татищевым, можно думать, что она не стремились бы подалее от Москвы, но находилась бы в ней, чтобы поддержать в супруге навеянную её речью решимость вступить в борьбу с Ахматом.

Кроме того, что поведение Софьи во время похода Ахмата к Угре не соответствует той речи, которую она, по свидетельству Татищева, произнесла своему супругу, самая эта речь в некоторых местах её вызывает недоумение. Софья говорила: «отец мой и аз не хотехом дань давать»⁹⁰. Между тем она в то время, когда отец её предпочёл лишиться своих владений, чем стать данником султана, была малолетней и вряд ли могла оказать влияние на решимость отца своего. Далее, совет Софьи стряхнуть татарскую неволю вызвал, по словам приведённого Татищевым известия, удивление Иoанна III: «князь Великий вельми удивися совету её»⁹¹. Очевидно, Софья никогда до этого времени не убеждала своего супруга прекратить даннические отношения к золотой орде, в противном случае Иoанн III не удивился бы её совету. Но Герберштейн, который бывал в Москве в то ещё время, когда память о Софье была свежа, сообщает, что Софья убедила своего супруга притворяться больным всякий раз, когда приезжали к нему золотоордынские послы, дабы не подвергаться унизительным обрядам при встрече их, что она упросила ханшу уступить ей дом в Кремле, где жили татары, наблюдавшие за великим князем и москвичами, что она ежедневно упрекала своего супруга за даннические его отношения к золотой орде⁹². Если сообщаемое Герберштейном верно, если Софья тяготилась отношениями своего супруга к золотой орде и явно роптала на них, непонятно, почему речь Софьи, побуждавшая выступить против Ахмата, вызвала удивление Иoанна III: иначе Софья и не могла говорить. Если отрешиться от некоторого недоумения, которое возбуждает приведенная Татищевым речь Софьи к Иoанну III и принимая во внимание нелюбовь к Софье современников, этою нелюбовью объяснить молчание их о тех случаях, когда роль ее могла закрепить за нею признательность потомков, нельзя и в таком случае приписывать решимость Иoанна III свергнуть татарское иго только влиянию Софьи; так можно заключить дана основании известия Татищева, которое гласит, что «мнози» советовали Иoанну III умилостивить Ахмата дарами⁹³.

Читая летописный рассказ о походе Иoанна III к Угре, нельзя не заметить, что желание большинства было, чтобы Иoанн III выступил против Ахмата не с дарами, но с оружием.

Летописный рассказ свидетельствует, что Иoанн III колебался в решимости померяться силами с Ахматом и поддавался влиянию лиц, советовавших смириться пред ханом, о чем летописи говорят с негодованием⁹⁴, но что решимость в великом князе старались поддержать и епископ Вассиан, и сын самого Иoанна III, отказавшийся повиноваться приказу его удалиться от войска, стоявшего против Ахмата, и москвичи. Неудовольствие которых было так велико на Иoанна III за его уход от этого войска, что он поспешил удалиться из Москвы⁹⁵.

Летописи свидетельствуют, что мать и дядя великого князя, митрополит и все бояре «молением, чтобы стоять крепко за православное христианство против бесерменству»⁹⁶. В своем послании к Иoанну III епископ Вассиан напоминает ему об обещании крепко стоять против Ахмата, которое было им дано поспешившим его об этом митрополиту, матери великой княгине, князьям и боярам «и тебе убо, государю нашему, приехавшю в царствующий ти град Москву ко всемплотивший Госпожи Богородици и ко святым чюдотворцем, помощи ради и заступления, и к своему отцу митрополиту, и к своей матери великой княгине, и благоверным князем и благочестивым боярам, доброго ради совета и думы, еже како крепко стоять за православное христианство и за свое отечество противу безбожному бесерменству: тебе же, государю нашему, повинувшуюся их молению и доброй думе и обещавшуюся крепко стоять за благочестивую нашу православную веру и боронить свое отечество от бесерменства. Духов же льстивых, шепчущих в ухо твоей державе еже предати христианство. «Не слушати обещавшуюся…»⁹⁷ И Вассиан, перечисляя в послании к Иoанну III тех лиц, которые убеждали его стоять крепко против Ахмата, и которым он обещал поступить по их совету, не упоминает в числе их Софьи, но называет тех советников, ободрявших Иoанна III, о которых говорят и летописи. Должно быть, Софьи в это время уже не было в Москве, и не Софья влияла на Иoанна III, когда решимость его сразиться с Ахматом поколебалась.

Если допустить, что летописцы, не любя Софьи, умолчали о влиянии её на решимость Иoанна III свергнуть татарское иго, что известие, сообщаемое Татищевым, будто Софья своею слезною мольбою склонила своего супруга к борьбе с Ахматом, верно, и что благодаря Софье, как говорит Герберштейн, прекратилось унизительное для достоинства московского государя внешнее выражение даннических отношений к золотоордынскому хану, все-таки нельзя отрицать, что Иoанна III, колебавшегося в решимости бороться с Ахматом, укрепляли и другие лица, о которых говорят летописи, что и для этих лиц свержение ига было заветным желанием.

Соловьев, указывая на свидетельства, что «по внушениям Софии Иoанн III окончательно разорвал с ордою»⁹⁸, отмечает, делая оценку государствования Иoанна III, что деятельность его представляется следствием деятельности предшественников его, что он умело продолжал дело их. Связывая деятельность Иoанна III с деятельностью предшественников его, указывая на постепенное ослабление золотой орды. Соловьев говорит, что Дмитрий Донской разбил Мамая, но принужден был заплатить тяжелую дань Тохтамышу. Иoанн же III Ахмата не разбивал, но по смерти его татары не приходили за данью, из чего ясно, что татары постепенно слабели, что Дмитрий Донской имел дело хотя с потрясенным, но ещё довольно сильным телом, а Иoанн III имел дело с одною уже тенью⁹⁹.

Связывая деятельность Иoанна III с деятельностью предшественников его, как делает это Соловьев, следует иметь в виду, что надежда избавиться от татарской неволи со времени 1380 г. не только не ослабевала в русском обществе, но по мере упадка могущества золотой орды всё более и более крепла. В междукняжеских договорных грамотах и в духовных завещаниях князей после Дмитрия Донского обыкновенно читаем: «переменить Бог орду» или «татар»¹⁰⁰. Очевидно, князья русские не теряли надежды на прекращение даннических отношений к золотой орде. Надежда эта не могла не передаться Иoанну III, союз которого с крымским ханом Менгли-Гиреем, врагом золотой орды, свидетельствует, что свержение татарского ига было и его думою¹⁰¹. Если бы даже эта дума Иoанна III не была крепкою, укрепить её должна была слабость золотой орды, потому что эта слабость естественно порождала мысль о свержении татарского ига. Таким образом, не Софья или кто-либо иной мог внушить Иoанну III мысль о прекращении зависимости от татар: мысль эта была не новая, уже целый век существовавшая на Руси, которую таил целый ряд князей; она должна была существовать и у Иoанна III, который, не имея характера Дмитрия Донского, был расположен скорее быть свидетелем политической смерти золотой орды, предоставив добить её своему союзнику Менгли-Гирею, чем тратить силы на борьбу с нею. И он остался верен себе: несмотря на внушения матери, дяди, митрополита.

Князей, бояр и, быть может, Софьи, дождался бегства Ахмата, когда татары, по выражению летописи, «бежаху и никто же женяше»¹⁰².

Прекратившаяся зависимость Иoанна III от золотой орды и его политическое могущество не могли не иметь своих следствий. Следствия эти нетрудно выяснить, вся задача в том, чтобы не смешивать их с результатами брака Иoанна III с Софьей Палеолог, не приписать этому браку такого значения, какого он не имел.

Никто из русских историков не отрицает государственного ума Иoанна III, его умения продолжать с успехом дело своих предшественников, но, если речь зайдёт о влиянии Софьи на супруга её, влияние это изображается столь сильным, что на долю личной инициативы Иoанна III остаётся очень немногое; оказывается, что всё, что делалось Иoанном III после брака с Софьей, делалось под её влиянием и было результатом этого влияния: post hoc – propter hoc¹⁰³. Между тем Софья Палеолог не внушила своему супругу стремлений вместо объединения русских земель под властью московского государя к изгнанию султана из Константинополя, не положила конца существовавшему и до неё удельному порядку¹⁰⁴, влияние её не выразилось в венчании на царство сына её Василия Иoанновича, в усвоении им царского титула подобно Иoанну IV.

Ближайшие по времени к Иoанну III Берсень-Беклемишев, Герберштейн и Курбский говорят о влиянии Софьи на своего супруга, но показания их не вполне определенны и не отличаются беспристрастием.

Опальный при Василии III боярин Берсень-Беклемишев жаловался Максиму Греку: «как пришла сюда Мать Великого Князя. Великая Княгиня Софья с вашими Греки, так наша земля замешалась и пришли нестроения великие, как и у вас в Царегороде при ваших Царях». На вопрос Максима, что Берсень подразумевал под нестроениями, последний ответил: «мне ся мнить по моей мысли, как бы несоветием и высокоумием». «Здесь у нас, говорил Берсень Максиму, старые обычаи Князь Великий переменил»…. Максим сказал ему, что «обычаи Царские и Земские Государи переменяют как лучше Государству его». «Однако лучше, возразил Берсень, старых обычаев держаться и людей жаловать и старых почитать; а ныне дей Государь наш, запершись сам-третей у постели всякие дела делает». Не так, по словам Берсеня, поступал отец Василия III: тот «добр был…. и до людей ласков…. Против себя стречу любил, и тех жаловал, которые против его говаривали»¹⁰⁵. Из слов Берсеня вытекает, что влияние Софьи Палеолог проявилось не на супруге её, но на сыне, и что результатом этого влияния было «высокоумие и несоветие» Василия III.

Герберштейн сообщает о влиянии Софьи то, что слышал в Москве, должно быть, от бояр. По словам его, Иoанн III, как говорили ему, под влиянием Софьи «много делал»¹⁰⁶. Из этого многого Герберштейн говорит о заточении Иoанном III внука Димитрия¹⁰⁷ и о том, что под влиянием Софьи Иoанн III перестал встречать татарских послов¹⁰⁸.

Князь Курбский находил, что в «предобрый Русских Князей род всеял диавол злые нравы, наипаче же женами их злыми и чародейцами…. паче же которых поиновали от иноплеменников. Показывая Софью Палеолог «чародейцей Греческой»¹⁰⁹, Курбский говорит, что Иoанн III вместе с Софьей отравил сына своего Иoанна, заключил в темницу сына его Димитрия, брата своего Андрея Углицкого и двух его сыновей, поизгонял удельных князей¹¹⁰. В этом, по мнению Курбского, выразилось влияние Софьи на Иoанна III. Как Берсень противополагал «несоветию» Василия III любовь к «встречам» Иoанна III, так и Курбский ставит в пример Иoанну IV деда его, далеко расширившего границы своих владений и свергнувшего татарское иго «многого его совета ради с мудрыми и мужественными Сигклиты его: бо зело, глаголют, его любосоветна быти, и ничтоже починати без глубочайшего и многого совета»¹¹¹.

Вот всё, что сообщают о влиянии Софьи ближайшие к ней по времени лица. Берсень говорит, что Софья была причиною перемены «старых обычаев». При сыне её, что благодаря её влиянию Василий III был «несоветен и высокоумен». Герберштейн передаёт, что, по словам говоривших ему, влияние Софьи на супруга её проявлялось во многом, но сообщает из этого многого немногое. Курбский пишет о «злых правах», привитых Софьей супругу её, приписывает им казни, отравления, заточения в темницы и прочее. Из этих отзывов о Софье ясно только, что она далеко не пользовалась расположением современников, и что это нерасположение передалось и потомкам.

Известия о Софье кратки. Ими сфера влияния её на супруга и сына не очерчена, словно современники скорее чувствовали её влияние, чем сознавали. Вследствие этого, естественно, исследователи, которым приходилось говорить о влиянии Софьи, несогласно определяли сферу этого влияния. Если Щербатов и Карамзин приписали браку Иoанна III с Софьей большое значение, а самой Софье большое влияние, то уже Полевой не усмотрел каких-либо важных политических последствий от появления Софии в Кремле. Соловьев, рассматривая государственную деятельность Иoанна III в связи с деятельностью его предшественников, признал, что к половине XV в. перемена отношений государя московского к духовенству, дружине и остальному населению московского государства была уже подготовлена, что ко времени 1480 г. от могущества Золотой Орды осталась только одна тень. Костомаров высказал мнение, что Софья могла только укреплять своего супруга в помыслах самодержавия, ибо стремление к самодержавию естественно зародилось в московских государях вследствие предшествовавших исторических событий в Московской Руси без всяких посторонних, чуждых влияний. Д. И. Иловайский находит, что влияние Софьи не следует преувеличивать на том основании, что при сыне и внуке Иoанна III некоторые бояре, сетуя на суровое и высокомерное обращение с ними московских государей, приписывали эту перемену в обращении именно Софье и приехавшим с нею грекам, потому что обвинять в каком-либо неприятном общем явлении одно известное лицо слишком обычная черта в человеческих обществах. Большее значение влиянию Софьи Палеолог придали И. Е. Забелин, проф. Терновский и о. Парлинг.

Нельзя не заметить, что русские историки, по мере уяснения явлений русской жизни, обнаружили склонность ограничить сферу влияния Софьи, но на долю этого влияния всё ещё отнесено немало такого, что требует критического пересмотра.

Обыкновенно исследователи говорят, что следствием брака Иoанна III с Софьей Палеолог было появление при московском дворе в исходе XV в. обрядов, заимствованных из Византии, но не указывают, какие именно византийские обряды появились в это время в Москве, были ли они перенесены целиком или подверглись изменению. Высказывалось мнение, что благодаря браку с византийской царевной Иoанн III стал смотреть на себя как на наследника византийских императоров, в доказательство чего ссылались на то, что Иoанн III начал титуловаться царём и позаимствовал герб византийский, однако не было обращено внимания на то, что Иoанн III начал в некоторых случаях называть себя царём не после брака с Софьей, но после прекращения зависимости своей от золотой орды, что ни Иoанн III, ни Василий III не настаивали на признании за ними царского титула, что в отношении к подданным своим они не назывались царями, не титуловали их так, и подданные, что никто из московских государей в доказательство прав своих на царский титул никогда не ссылался на получение права на это Иoанном III через брак с Софьей. Говорилось вообще о влиянии византийском, проникшем в Москву с появлением там Софьи, но точно не указывалось, в чём оно проявлялось.

Мнение, что Софья принесла супругу своему византийские политические идеи об отношении государя к своим подданным, опирающееся на свидетельствах Берсея и Курбского (первого – что с появлением Софьи и греков её в Москве «пришли нестроения великие» и второго – что и через Софью «в предобрый Русских Князей род всеял дьявол злые нравы»), не представляется несомненным. И. Е. Забелин усмотрел в Софье и греках, явившихся с нею в Москву, скорее проводников идей Макиавелли, чем византийских. Предположение, что Иoанн III, под влиянием внушаемых Софьей византийских понятий об отношении государя к своим подданным, изменился к отношениям к последним, не только не оправдывается показаниями Берсея и Курбского, но противоречит им, потому что и Берсен и Курбский ставят Иoанна III в пример за любовь его к советам и возражениям, первый – сыну его, второй – внуку. Идеи, принесённые Софьей и породившие, по выражению Берсена, «высокоумие и несовестие» Василия III, могли не повлиять на супруга её и быть воспринятыми её сыном; но является вопрос, откуда взгляд на отношения государя к подданным у Иoанна IV, трёх лет от роду лишившегося отца, который, допустим, воспитан был на политических идеях матери его Софьи, а на восьмом году потерявшего и мать свою.

Мнение, что при дворе Иoанна III, благодаря влиянию Софьи, появились обряды и пышный этикет по образцу византийского двора, не доказано. При дворе Иoанна III видим обряды посольский и великокняжеского венчания, но обряды эти далеко не представляются копией с византийских обрядов посольского и венчания на царство. И. Е. Забелин, приписывая влиянию Софьи появление при московском дворе обрядов по подобию византийских, в то же время говорит, что «царственная обстановка московского государя, царственные формы и порядки его быта, как и высота его сана, вырастают постепенно, по мере того как усложняются, развиваются наши заграничные сношения, по мере встреч, знакомств и столкновений в общей политике иноземных государств, а особенно наших соседей, пред которыми Москва никогда не думала оставаться в худых»¹¹². Наблюдая обрядовую жизнь московских царей, И. Е. Забелин заметил, что в обрядах московского двора выразилось стремление «казаться перед другими в большем достоинстве и славе. Лишь для чужих только нужно было представлять это необыкновенное величие сана, обставлять азиатскими декорациями, торжественностью, блеском каждый шаг, особенно в приемах и проходах иноземных послов и гостей. Только пред чужими нужно было выситься, являть свое могущество, неисчислимое богатство, одним словом, являть себя с достоинством, которое возвышало бы значение, силу и славу Земли»¹¹³. Если, как говорит И. Е. Забелин, царственная обстановка и торжественные обряды московского двора вырастали постепенно, по мере развития сношений московского государя с иноземными государствами, если «дома, в отношении к Земле, они (царственная обстановка и торжественные обряды московского двора) никогда не могли бы вырасти с такой силой и в таком просторе»¹¹⁴, может ли быть речь о том, что влияние Софьи породило обрядовую обстановку московского двора по образцу византийскому? Не сочтем ли мы в таком случае следствием влияния Софьи то, что было следствием развивавшихся при Иoанне III сношений с иноземными государствами (развивались же эти сношения потому, что Иoанн III, по прекращении зависимости от золотоордынского хана, стал государем самостоятельным)?

Определение тех обрядов, которые появились во время Иoанна III, укажет, какие обряды можно отнести на долю влияния.

Софьи. Сравнение этих обрядов с такими же обрядами византийского двора выяснить, имеем ли мы в данном случае дело с простым заимствованием из Византии, или с переделкой византийских обрядов, или с творчеством московским, а также уяснить смысл и значение московских обрядов.

Говоря о Софье, как о проводнике византийского влияния при московском дворе, следует, насколько позволяют источники, всмотреться хотя бы в силуэт Софьи, чтобы определить, могла ли она быть проводником византийских идей.

Софья не была свидетельницей блеска и величия византийской империи. Дочь деспота Мореи, она провела на родине только ранние годы детства. Отец её, убегая от турок, в 1460 г. отправился в Италию без средств к существованию, оставив жену и детей своих на острове Корцире. В Риме, куда он привёз главу апостола Андрея в обеспечение хорошего приёма со стороны папы, его приняли любезно, папа дал ему золотую розу; но пенсия, назначенная ему, не была велика: ежегодно он получал от римской курии 3600 дукатов, от коллегии кардиналов 2400 дукатов и от Венеции 500 дукатов. Назначенным ему содержанием Фома не был доволен. Проф. Успенский указывает, что жалобы доверенного лица Фомы Палеолога, историка Франдзи, на недостаточность этой пенсии, дают основание заключить, что Фома в Риме нуждался в деньгах¹¹⁵. О. Пирлинг замечает, что Фоме достаточно было назначенной ему пенсии, при некоторых других небольших пособиях, для скромной жизни¹¹⁶. В Риме Фома прожил несколько лет и умер, не дождавшись результата своих хлопот о восстановлении права своего на византийский престол¹¹⁷, пережив свою супругу на несколько месяцев¹¹⁸. В то время, когда Фома умирал, плыли к Италии дети его: Андрей, Мануил и Зоя.

За неимением точных данных приходится приблизительно определять, сколько лет было Зое, когда она со своими родными переехала на остров Корциру. Фома Палеолог женился в 1430 г. на принцессе Екатерине, дочери Чентурионе Захария II, которого он лишил престола, чтобы завладеть Мореей. Четверо детей было плодом этого брака: Елена, старшая дочь (она вышла замуж в 1446 г. за сербского короля Лазаря II, но смерти которого удалилась в монастырь, где умерла в 1474 г.), и трое младших: Андрей, Мануил и Зоя, которые после смерти матери отправились к отцу, скончавшемуся прежде, чем они вступили на берег Италии¹¹⁹. Год рождения Зои неизвестен. О. Пирлинг, описывая путь Зои из Рима в Москву, говорит на основании описаний наружности Зои во время её проезда через Болонью в 1472 г., что невеста Иoанна III казалась лет 24¹²⁰. Сообщаемый русскими летописями год смерти Зои – 1503, не говорит, конечно, о возрасте её; но знал, что Зоя прожила на Руси 31 год, можно предположить, что она приехала в Москву ещё во цвете лет, так что известие, что Зое было около 24 лет в 1472 г., не представляется неправдоподобным. Одно обстоятельство подтверждает такое предположение. О. Цирлинг приводит описание внешности Зои, принадлежащее перу флорентийского поэта Луиджи Пульчи, который видел её во время её свидания с Кларисой Орсини в 1472 г. Пульчи, в письме к другу своему, описывает в карикатурном виде Зою, называя её горою жира, жирною масляницею: «два турецких литавра на груди, отвратительный подбородок, лицо вспухшее, пара свиных щек, шея, ушедшая в эти литавры, два глаза, стоящие четырех». Вот образ Зои, набросанный пером флорентийского поэта. Можно думать, что Пульчи не преминул бы пройтись и на счет возраста Зои, если бы только имел к тому повод. Не все, видевшие Зою, отнеслись так сурово к внешности её, как Пульчи. О. Пирлинг указывает, что Клариса Орсини нашла невесту Иoанна III красивой; к отзыву её присоединяются многочисленные летописи, так что можно думать, что Пульчи нарисовал не столько портрет Зои, сколько карикатуру на неё¹²¹. Если Зое в 1472 г. было около 24 лет, во время взятия турками Константинополя ей могло быть около пяти лет. Допустим, что Зоя приехала в Москву на тридцатом году жизни своей; при таком предположении ей могло быть около десяти лет во время падения византийской империи. Несколько лет она провела с матерью и братьями на острове Коркире, если, быть может, не в лишениях, то во всяком случае вряд ли в обстановке роскошной, так как отец её далеко не имел достаточных средств к жизни. Круглыми сиротами, без средств к существованию, явились дети Фомы Палеолога в Риме. Тут они жили и воспитывались на счёт папы, назначившего им ежемесячную пенсию в тысячу рублей¹²².

Сведения об образе жизни детей Фомы Палеолога и их воспитании в Риме почерпаются только из одного источника: письма кардинала Виссариона, в котором начертана программа воспитания Зои и её братьев; письмо это написано было к наставнику их, потому что, по словам Виссариона, Зоя и братья её, по молодости своей, не могли уразуметь преподаваемых им наставлений¹²³. Виссарион писал неизвестному по имени воспитателю детей Фомы, что, по желанию папы, две трети пенсии, определённой Зое и братьям её, должно расходовать на их стол и одежду, содержание находящихся при них слуг, на покупку и прокормление по крайней мере четырёх лошадей; из этих же двух третей должны были делать сбережение на случай болезни или непредвиденных расходов: остальная треть пенсии определялась на содержание немногих лиц, которые должны были составлять двор детей Фомы. Виссарион требовал от наставника Зои и братьев её, чтобы двор их не состоял из многих лиц. Он определяет им одного медика, учителя грека и учителя латинского языка, переводчика и одного или двух латинских священников. Виссарион требует от воспитатeля принцев и принцессы, чтобы они посещали латинскую церковь, носили латинскую одежду, жили как латиняне, приветствовали бы папу, кардиналов и прочих вельмож, снимали шляпы при посещении кардиналов или других подобных им сановников, преклоняли бы пред ними колени и оставались в таком положении до разрешения встать. Виссарион указывает, что воля Фомы Палеолога была, чтобы его детей воспитали в лоне латинской церкви. Требуя от наставника, чтобы он внушал воспитанникам своим дух покорности, Виссарион советует напоминать им, дабы они не гордились своим происхождением, но помнили бы, что они изгнанники, сироты, нищие (ὁλόπτωχοι), без благодеяния других не имеющие возможности существовать, и что они, если не будут добродетельны, благоразумны и скромны, впадут в бесславие. Говоря о воспитании, Виссарион подчеркивает необходимость для детей Фомы изучать науки: они должны заниматься науками и не пренебрегать ими на том основании, что они принцы, потому что знатность без добродетели не имеет цены даже при условии обладания обширными странами и богатством. Виссарион обещает, в случае соблюдения принцами его наставлений, выдачу им пенсии, всеобщий почет и свое содействие. В противном же случае грозит оставить их без всякой помощи и предсказывает им бесславие¹²⁴.

Чему учил Зою и братьев её учитель грек, определить за неимением данных, нельзя. Неизвестно, ознакомилась ли Зоя в Риме с историей Византии. Если горькая действительность, окружавшая детей Фомы, побуждала учителя грека обращать взоры своих учеников к славному прошлому Византии, вряд ли действительность эта располагала Зою к развитию в себе каких-либо гордых помыслов. Воспитательная программа, продиктованная кардиналом Виссарионом наставнику детей Фомы, ставить на первом плане развитие в принцах и их сестре духа смирения и сознания необходимости быть латинянами. Зое и братьям её должно было внушать, что они нищие, изгнанники, что они должны посещать латинскую церковь, молиться, как латиняне, подражать их нравам, носить латинскую одежду, то есть олатиниться. Не было ли плодом такой воспитательной системы поведение Андрея, старшего брата Зои¹²⁵, недорого продававшего свои наследственные права на византийскую империю? Не от такого ли обезличения бежал другой сын Фомы – Мануил к турецкому султану и предпочёл отурчиться, чем олатиниться? О. Пирлинг относительно Андрея и Мануила замечает, что ни тот, ни другой не оправдали надежд кардинала Виссариона, желавшего, «чтобы юные принцы достойно носили свое славное имя»¹²⁶. Не виновен ли в этом и сам Виссарион?

Круглая сирота, без средств к существованию, кроме щедрот папы, Зоя не была выгодной невестой в глазах Запада. Венецианская сеньория, на просьбу кипрского короля Якова II указать ему выгодную невесту, в 1466 г. обратила его взоры на племянницу последнего византийского императора, но Яков II не последовал тогда указаниям сеньории. О. Пирлинг отмечает, что все выгоды брачного союза с Софьей сводились к блеску её имени и славе её предков – плохому оплоту против оттоманских кораблей, крейсировавших в Средиземном море и грозивших Якову II¹²⁷. Другое сватовство было более удачно. Франдзи рассказывает, что около 1467 года папа предложил через Виссариона Андрею и Мануилу выдать сестру их замуж за князя Парачиоло, богатого и знатного. По соглашении сторон «священнодействие обручения, по словам Франдзи, совершено было верховным архиереем»¹²⁸. Франдзи говорит, что и он, в числе слуг невесты, был щедро одарен женихом. Об этом обручении Франдзи повествует, как очевидец события¹²⁹. О. Пирлинг замечает, что заподозрить известие Франдзи нет никаких оснований, и на вопрос, обручение Софьи с князем Парочиоло имело ли своим последствием действительный брак, отвечает указанием на молчание источников относительно этого¹³⁰. Проф. Успенский высказывает мнение, что Зоя была в замужестве за Парачиоло¹³¹. С таким мнением проф. Успенского вряд ли можно согласиться, потому что источники не дают на то права: Франдзи говорит об обручении Софьи с Парачиоло, но не о бракосочетании¹³². В 1472 г. видим Зою невестой московского государя. Проект этого брачного союза, одобренный Иoанном III, составлен был в стране, на которую Зоя должна была смотреть как на свою родину¹³³.

Таково, в общих чертах, curriculum vitae Зои до отъезда её в Москву. Здесь её встречаем под именем Софьи¹³⁴.

Если в Риме проект брака византийской царевны с московским государем создан был в надежде приобрести в супруге царевны нового союзника для борьбы с турками и, быть может, вместе с тем нового члена католической церкви, возможно ли предположить, что московский государь, принимая предлагаемую ему руку византийской царевны, думал извлечь из этого брачного союза какую-либо практическую выгоду, думал этим браком возвысить своё достоинство? Щербатов и Карамзин полагали несомненным, что Иoанн III имел такие мысли. Мысли эти, если только они действительно были у Иoанна III, ни в чём им не были проявлены. О. Пирлинг полагает, что проект брака Иoанна III с византийской царевной вызвал в русских скорее чувство удовлетворения, чем удивления. Потому что такой брачный союз не был первым в летописях русской земли: на византийской царевне был женат Владимир Св.: император Иoанн VIII, дядя Зои, женат был на русской¹³⁵. Такое мнение оправдывается отношением к этому браку как самого Иoанна III, так и преемников его: ни он, ни они никакой выгоды из этого брака не извлекли, в доказательство прав своих на царский титул не указывали на этот брачный союз. Если бывала надобность указать на брачные союзы, возвысившие род московских государей, о Софье не упоминали, будто от брака с нею Иoанна III не было вынесено даже чувство удовлетворения. Сам Иoанн III, отправляя в 1489 г. к «цесарю» и его сыну, послал своего Юрия Грека и двух к нему товарищей русских, наказал им, в случае если от имени «цесаря» последует предложение выдать его дочери за племянника «цесаря», отвергнуть такое предложение, как не соответствующее достоинству московского государя, в следующих выражениях: «во всех землях то ведомо, а надеемся, что и вам ведомо, что Государь наш. Великий Государь, урождённый изначала от своих прародителей; а и наперёд того от давних лет прародители его по изначальству были в приятельстве и в любви с передними Римскими Царями, которые Рим отдали Папе, а сами царствовали в Византии, да и отец его, Государь наш, и до конца был с ними в братстве и в приятельстве и в любви. И до своего зятя до Ивана Палеолога Римского Царя: ино такому Великому Государю как давать своя дочери за того Маркграбия¹³⁶. Почему Иoанн III вспомнил, что дед его, великий князь Василий Дмитриевич, выдал дочь свою Анну за византийского царевича Иoанна Палеолога, сына императора Мануила II Палеолога, и указал «цесарю» на этот брак, как на такой брачный союз, который соответствовал достоинству московского великого князя, но не упомянул о собственном брачном союзе с византийской царевной? Иoанну III уместно было поставить на вид «цесарю», что и сам он был женат на византийской царевне, и что поэтому для дочери его маркграф был не подходящим женихом¹³⁷.

Влиянию Софьи Палеолог приписывают появление обрядов при московском дворе, устройство пышных великокняжеских палат, появление новых придворных чинов. Но и предполагая влияние Софьи в появлении всех этих новшеств при московском дворе, не следует упускать из виду, что сношения независимого после 1480 г. московского государя с иноземными государствами требовали просторного помещения для приемов иноземных послов с их свитами, что для приемов этих требовалась обстановка, соответствовавшая достоинству государя, которая могла внушить иноземным послам представление о могуществе его. В этом можно видеть причину устройства палаты, в которой принимались иноземные послы, причину образования особого порядка, который соблюдался при приеме их: отсюда необходимость иметь людей, знакомых с этим порядком, которые вводили бы иноземных послов к своему государю и служили бы ему при приеме их.

Ещё кн. Щербатов отметил учреждение Иoанном III «великого числа придворных чинов, яко в 1495 г. вдруг обретаем в списках прежде небывалые чины казначея, постельничего и ясличничего, а в 1496 г. ещё прибавился чин конюшего». Появление этих новых чинов Щербатов объясняет тем, что Иoанн III «был великолепен в своём дворе»¹³⁸. Карамзин, приписывая грекам Софьи Палеолог появление пышных византийских обрядов при дворе московском, возникновение новых чинов при этом дворе во время Иoанна III ставит в связь с усилением власти государя по отношению к подданным: «князья племени Рюрикова и Св. Владимира служили ему наравне с другими подданными и славились титулом Бояр, Дворецких, Окольничих, когда знаменитою, долговременною службою приобретали оное. Василий Тёмный оставил сыну только четырёх великокняжеских бояр, дворецкого, окольничего: Иoанн в 1480 году имел уже 19 бояр и 9 окольничих, а в 1495 и 1496 годах учредил сан Государственного Казначея, Постельничего, Ясельничего, Конюшего¹³⁹.

Приписывая влиянию Софьи появление пышности и обрядов при дворе Иoанна III, естественно было этому же влиянию приписать появление новых чинов, что, как мы видели, некоторые исследователи после Карамзина и делали. Но такое заключение нуждается в доказательствах. Проф. Сергеевич, говоря о чинах московского двора, заметил, что давно и не один раз указывалось на то, что развитие пышности двора вел. кн. Иoанна III стоит в связи с его браком на греческой царевне; но «насколько новые московские придворные чины отразили на себе влияние византийских образцов, это и по сие время далеко ещё не выяснено»¹⁴⁰.

При дворе Иoанна III появились, если судить по «Списку старинных бояр, дворецких, окольничих и некоторых других придворных чинов», принадлежавшему М. Н. Шереметевой, следующие чины: казначея, постельничего, ясельничего, учреждённые в 1495 г., и конюшего, учреждённый в 1496 г.¹⁴¹. Вряд ли для учреждения этих четырёх чинов при дворе Иoанна III понадобилось влияние Софьи, которая, допустим, знала византийскую табель о рангах.

Чтобы судить, насколько можно видеть в новых московских чинах, появившихся при дворе Иoанна III, отражение византийской табели о рангах, просмотреть эту табель в изложении Кодина. Она содержит в себе названия более семидесяти чинов византийского двора: некоторые из этих чинов ко времени Кодина не несли никаких обязанностей¹⁴².

Первыми чинами по византийской табели о рангах были деспот, севастократор и кесарь, которые не исполняли какой-либо определённой должности, за исключением тех случаев, когда они назначались для начальствования над другими. За тремя вышеупомянутыми чинами следовали великий доместик и протовестиарий; из них первый был начальником сухопутных военных сил¹⁴³. Второй подавал императору венец¹⁴⁴. Он же носил пилаткин¹⁴⁵.

Панцерсеваст не занимал никакой должности.

Великий дукс начальствовал над флотом и имел под своею властью великого друнгария флота, ампралия, протокомита, друнгариев и комитов.

Протостратор, в случае отсутствия великого доместика, носил императорский меч и проводил за узду коня, после того как на него сядет император, до четвёртой или пятой части дворцового двора; подводил императору коня комит императорской конюшни, обязанностью которого было проезжать предназначенных для императора коней; около времени Пасхи комит императорской конюшни получал в свою пользу императорские сёдла и уздечки, которые ежегодно заменялись новыми.

Великий логофет ведал сношения с иностранными государями.

Обязанность доместики заключалась в наблюдении за исполнением приказаний императора.

Великий стратопедарх заботился о доставлении войску съестных припасов.

Великий примикирий подавал императору и принимал от него скипетр; этот чин занимал должность начальника императорской свиты.

Великий контоставл был начальником находившихся на жалованье франков.

Протоссевас не занимал никакой должности.

Пинкерн исполнял обязанность чашника императора: подавал ему за столом чашу с питьем¹⁴⁶.

Куропалата не занимал никакой должности.

Паракимомент печати исполнял должность печатника: запечатывал письма императора воском; он также, если протостратор отсутствовал, носил императорский меч.

Паракимомент китона – покоев царя – был начальником служивших в этих покоях.

Должность логофета геника неизвестна, говорит Кодин.

Протовестарит служил по церемониймейстерской части.

Доместик стола служил императору за столом, вместе со стольником (ὁ ἐπὶ τῆς τραπέζης – стольник).

Великий папия не занимал никакой должности.

Следующий чин в иерархической лестнице – епарх – также не занимал должности.

Великий друнгарий виглы был военачальник, заведовавший сторожевою службою.

Великий этериах служил по церемониймейстерской части.

Логофет дрома не занимал никакой должности.

Протоаскрит был первым судиею¹⁴⁷.

Ὁ ἐπὶ τοῦ στρατοῦ должен был находить места для лагерной стоянки войска.

Служба мистика, говорит Кодин, понятна по самому названию должности его¹⁴⁸.

Доместик школ не занимал никакой должности.

Великий друнгарий флота находился в таком отношении к великому дуксу, в каком великий друнгарий виглы к великому доместику.

Принкипирий двора служил по церемониймейстерской части.

Протоспафарий не занимал должности.

За ним следовали в табели рангов великий архонт и тата двора, также должности не имевшие.

Великие цаусии подведомственны были великому примикирию; их обязанность заключалась в назначении мест для императорской свиты.

Претор народа не занимал должности, подобно следующим за ним в иерархической лестнице логофету личного имущества императора и логариасту двора.

Протокинит обязанностью своею имел держать стремя, когда император садился на коня: протокинит же заведовал императорской псовой охотой.

Скутерий носил за императором знамя и щит его.

Ампралий находился под властью великого дукса и начальствовал над всем флотом.

Ὁ ἐπὶ τῶν δεήσεων принимал прошения, которые подавались императору во время выездов его.

Квестор не занимал никакой должности.

Великий аднумиаст должен был заботиться о снабжении солдат оружием и лошадьми¹⁴⁹.

Логофет стратиотика не занимал никакой должности.

Протоиеракарий заведовал птичьей охотой.

Логофет стад¹⁵⁰ не занимал никакой должности.

Великий драгоман начальствовал над переводчиками.

Аколуф – начальник Варягов – следовал за императором впереди их.

Судья войсковой должен был разбирать тяжбы солдат.

Архонт почти числился во времена Кодина, в свите императора¹⁵¹.

Проталлагатор по своей должности следовал за свитой императора и находился в распоряжении примикирия.

Великий динкит не занимал никакой должности, как и следующий за ним чин – орфанотроф.

Протонотарий был первый из нотариев или секретарей.

ὁ ἐπὶ τῶν ἀναμνήσεων не занимал никакой должности, некогда же он записывал отличившихся и докладывал о них императору.

Доместик стен заведовал ремонтом укреплений.

Председатель императорского китопа (покоев) начальствовал над китонариями (ближайшими к царю служителями) и был подчинён паракимомену китопа.

Председатель вестиария находился под начальством протовестиарита и ведал доходы и расходы императора.

Вестиарий нёс морскую службу; когда император предпринимал морской поход, вестиарий начальствовал над кораблём, везшим царский гардероб.

Этериарх служил по церемониймейстерской части.

Логариаст двора был казначеем наёмных войск.

Стратопедарх воинов, имевших по одной лошади, начальствовал над этими воинами.

Стратопедарх цапграторов заведовал ими точно так, как муртатами их стратопедарх¹⁵².

Стратопедарх цаконов ведал стражей в укреплениях, которые назывались цаконами.

Председатель дворцов заведовал ими.

Председатель Влахернского дворца имел в своём ведении этот дворец.

Доместик восточных фем, как и доместик западных фем, ведал государственные дела своих фем.

Служба великого миртанта неизвестна была Кодину.

Протокомит служил по флоту; он был первый из комитов в императорском флоте.

Друнгарий также служил во флоте; друнга – известное число воинов, которыми командовал друнгарий.

Вряд ли для объяснения появления при дворе Иoанна III чинов: «казначея, постельничего, ясельничего и конюшего необходимо иметь в виду византийское влияние»¹⁵³.

Говоря о влиянии Софьи Палеолог на Иoанна III, следует иметь в виду характер супруга её и политику его до брака с нею. Соловьев, подводя итоги государственной деятельности Иoанна III, пришёл к заключению, что нельзя её резко отличать от деятельности предков его, что только в XVIII в., при первых попытках обработки отечественной истории, могло образоваться мнение, что Иoанн III соединил до него раздробленную Россию в одно целое и свергнул татарское иго¹⁵⁴. Но мнению Соловьева, обширная деятельность Иoанна III является следствием деятельности предшественников его. С таким мнением Соловьева нельзя не согласиться. Как свержение татарского ига, так и присоединение уделов Иoанном III к Москве вряд ли можно приписать влиянию Софьи. Соловьев, говоря в своей магистерской диссертации об отношениях Иoанна III к Новгороду, задаётся вопросом, почему Иoанн III не сказал в 1471 г. того, что объявил новгородцам в 1477 г.: «хочу властвовать в Новгороде, как властвую в Москве». Указано, что Софьи Палеолог ещё не было в 1471 году в Москве, что Софье современники приписывали внушение Иoанну III важнейших замыслов, и что вследствие этого может казаться, будто Иoанн III не был способен возвыситься до мысли покорить себе Новгород. Соловьев говорит, что подобное предположение может показаться основательным только с первого взгляда. Иoанн III действовал медленно, потому что медленность обещала одни выгоды¹⁵⁵.

Такую же медленность и такую же осторожность обнаружил Иoанн III и в другом крупном его деле – свержении татарского ига, потому что медленность эта могла принести только пользу. В наказе, данном Иoанном III в марте месяце 1474 года боярину Никите Беклемишеву, отправленному послом к крымскому хану Менгли-Гирею, читаем инструкции, как написать договорную грамоту о союзе между Иoанном III и Менгли-Гиреем. Беклемишев должен был убеждать Менгли-Гирея, чтобы в договорной грамоте «именно о царе Ахмате не писати», но написать, что Иoанн III и Менгли-Гирей обязуются иметь общих друзей и недругов¹⁵⁶. Оказывая еще покорность Ахмату, Иoанн III, за шесть лет до того времени, когда Софья побуждала его по словам Татищева, свергнуть татарское иго, заключил направленный против Ахмата договор с крымским ханом, не называя Ахмата в этом договоре из опасения, что договор этот может быть известен в золотой орде¹⁵⁷. Конечно, возможно и тут усмотреть влияние Софьи, но этому противоречит прежде всего известие Татищева, что Иoанн III удивился, когда Софья заговорила о свержении татарского ига, из чего видно, что Софья таких речей ранее не говорила. Далее, Софья приехала в Москву в ноябре 1472 г.¹⁵⁸, боярин же Беклемишев, отправленный в марте 1474 г. к крымскому хану, говорил о договоре с ним московского государя на основании предложения, сделанного ранее Иoанну III крымским послом Ази-Бабою от имени Менгли-Гирея¹⁵⁹. Такое предложение союза со стороны Менгли-Гирея вытекало из предшествовавших дружественных сношений между ним и Иoанном III, которые вряд ли можно отнести на долю влияния Софьи, около того времени только приехавшей в Москву и потому не знакомой с политическими делами настолько, чтобы оказывать влияние на характер отношений своего супруга к крымскому хану. Следует еще иметь в виду, что Иoанн III смотрел на крымского хана как на союзника в борьбе своей с литовским великим князем¹⁶⁰. Эта борьба, целью своею имевшая присоединение к Москве юго-западных русских областей, должна была отвлечь Иoанна III от мысли овладеть Константинополем, которую, полагают, Софья внушила супругу своему, а потому, с её точки зрения, союз Иoанна III с крымским ханом, хотя бы и направленный против Ахмата, не мог быть желателен, тем более что крымский хан был вассалом турецкого султана. Такой союз мог привести Иoанна III и привёл действительно к дружественным сношениям с турецким султаном. Таким образом договор Иoанна III с Менгли-Гиреем, направленный против Ахмата, свидетельствует, что Иoанн III подготовил свержение татарского ига, избрав союзником для этого крымского хана, действуя и в этом деле медленно и осторожно.

Иoанн III является крупным собирателем уделов Северо-Восточной Руси. В этом отношении он был продолжателем своих предшественников и действовал вполне сознательно, убеждённый примерами из русской истории, что в политическом раздроблении земли заключается её слабость. Соловьев приводит известие, что Иoанн III сказал митрополиту, просившему об освобождении брата его, князя Андрея: «Жаль мне очень брата, и я не хочу погубить его, а на себя положить упрёк; освободить его не могу, потому что не раз замышлял он на меня зло; потом каялся, а теперь опять начал зло замышлять и людей моих к себе притягивать. Да это бы ещё ничего; но когда я умру, то он будет искать великого княжения под внуком моим, и если сам не добудет, то смутит детей моих, и станут они воевать друг с другом. А татары будут русскую землю губить, жечь и пленить, и дань опять наложат, и кровь христианская опять будет литься, как прежде, и все мои труды останутся напрасны, и вы будете рабами Татар»¹⁶¹. Эту же мысль о пределе политического раздробления Иoанн III высказал и при других обстоятельствах. Отправляя в 1496 г. посла к зятю своему Александру, великому князю литовскому, Иoанн III наказал послу передать наедине великой княгине, дочери своей, следующее: «…еси говорила…, что князь великий (Александр) да и панове думают, а хотят Жидимонту дать в Литовском в великом княжестве Киев, да и иные города. Ино, дочери, слыхал яз, каково было нестроение в Литовской земле, коли было государей много; а и в нашей земле слыхала еси, каково было нестроение при моем отце; а опосле отца моего. Каковы были дела и мне с братьею, надеюсь, слыхала еси, а иное и сама помнишь; и только Жидимонт будет в Литовской земле. Ино вашему которому добру быть?¹⁶². Так, по словам самого Иoанна III, история земли русской и Литвы привела его к сознанию, что политическое раздробление пагубно для государства. Однако, такой взгляд на раздробление государства между несколькими владетелями не помешал Иoанну III оставить уделы своим младшим сыновьям¹⁶³. Не принесла, по-видимому, и Софья своему супругу мысли о неделимости государства.

Всматриваясь в памятники, обрисовывающие личность Иoанна III, нельзя не заметить, что этот государь был выдающимся политиком, что его крупные политические дела не представляются только следствием влияния на него Софьи; поэтому следует осторожно относиться к показаниям некоторых современников и близких к ним по времени свидетельствам, широко, по не всегда определенно рисующим сферу влияния Софьи на её супруга. В противном случае следует Софьи затемнить облик наиболее выдающегося политика из племени Калиты.

Разные взгляды на характер отношений византийского императора к церкви. – Отношение Константина В. к церкви по свидетельству Евсевия. – Отношения к византийским императорам отцов некоторых вселенских соборов и папы Льва В. – Мнения о власти византийского императора в делах церкви Вальсамона и Димитрия Хоматиана. – Взгляд императора Льва Исавра на своё положение в церкви. – Свидетельство Никиты Хониата о любви византийских императоров к догматствованию. – Отношения византийских императоров к патриархам по свидетельству Георгия Акрополита и Никифора Григоры. – Название императоров Византии святыми. – Владыками вселенной. – Византийские императоры совершали каждение в храме, знаменовали с трикирием, вели учительные беседы с христианами и принимали участие в совершении богослужения. – Выходы византийских императоров в праздничные дни в храм св. Софии. – Отношение византийцев к императорам своим

Первый император в Константинополе, Константин Великий, имел всю полноту власти предшественников своих, римских императоров. Перенесение столицы империи из Рима в Константинополь само по себе могло не отразиться на идее власти римского императора, но идея этой власти должна была измениться по другой причине. Приняв христианство, Константин Великий и его ближайшие преемники сохраняли ещё звание языческих императоров: Pontifex maximus, но христиане не могли видеть в императоре верховного первосвященника, и император, как христианин, должен был отказаться от того положения в христианской церкви, какое он занимал в язычестве как глава языческого культа¹⁶⁴.

В какие отношения к церкви стал восточный римский император, раскрывает история Византии.

Отношения эти неодинаково понимаются русскими и западноевропейскими исследователями истории греко-восточной церкви. Точка зрения последних на эти отношения та, что византийские императоры, подобно предшественникам своим языческим императорам, продолжали быть царями и первосвященниками. Иначе смотрят русские исследователи.

Проф. Курганов в своём труде, посвящённом обзору отношений между церковной и гражданской властью в Византии в период времени с 325 г. по 565 г., указывает, что «в византийском законодательстве, начиная с Константина В. и кончая последними императорами из фамилии Палеологов, приняты и развиты три главные положения, определяющие отношения государства к церкви: а) признание двух властей: духовной и светской и их равноправное положение в государстве; b) их взаимное согласие в области действия на подданных, и с) признание за церковными канонами, а тем более догматами, не только равнозначущей силы с государственными законами, но и превосходства перед ними, в случае враждебного столкновения между государством и церковью¹⁶⁵. Изложенная теория отношений между государством и церковью, говорит проф. Курганов, в общем виде соблюдавшаяся в Византии, хотя были и нарушения её, осуждалась и осуждается западными европейцами, как католиками, так и протестантами, по мнению которых восточная церковь вполне подчинялась гражданской власти и признала это подчинение законным и нормальным¹⁶⁶.

Проф. А. Лебедев называет представления западных европейских писателей об отношениях между государством и церковью в Византии частью справедливыми, частью несправедливыми. Мнения, что византийские императоры были царями и вместе первосвященниками, несправедливы, говорит проф. Лебедев, если «видеть в подобных отношениях (между государством и церковью) какую-то систему, будто бы принятую и утвердившуюся, как закон, в Византийской империи; но они справедливы, если с этими представлениями соединяется лишь мысль о том, что в Византии нормальные отношения государства к церкви весьма часто переходили в ненормальные, что здесь императоры в религиозных делах брали на себя более, чем сколько того требовали благо церкви и польза её, и что забывалось истинное понятие об императоре, как члене церкви, подчиненном голосу пастырей в вопросах религии»¹⁶⁷.

Проф. М. А. Остроумов указывает, что идея симфонии или согласия между императорской властью и церковной, выраженная Юстинианом в одной из его новелле, высказывалась многократно различными византийскими императорами в их новеллах, так что идея эта может быть рассматриваема, как господствующая догма права; те же случаи, когда императоры Византии фактически являлись главою церкви, представляются нарушениями этой идеи¹⁶⁸. Причина несогласия во взглядах на отношения императорской власти к церкви в Византии между русскими и западными европейскими учеными ясна: ненормальное, по мнению первых, рассматривается вторыми, как нечто законное¹⁶⁹.

Мы рассмотрим те случаи, когда императоры византийские усвоили себе, и им усвоилось, такое положение в церкви, какого московские государи никогда не занимали.

Биограф Константина В. Евсевий, характеризуя его отношение к церкви, говорит, что «он, в случае взаимного несогласия епископов в различных областях, действовал, как общий, поставленный от Бога епископ»¹⁷⁰. По словам Евсевия, однажды и Константин В. назвал себя епископом с следующею оговоркою: «только вы – епископы внутренних дел Церкви, а меня можно назвать поставленным от Бога епископом дел внешних»¹⁷¹.

Называя себя епископом, Константин V, в ведению своему определял «дела внешние», преемников же его епископы называли архиереями и иереями без определения сферы их архиерейства или иерейства. Отцы Халкидонского (Вселенского четвёртого) собора провозгласили императору многолетие, как архиерею: СТР. 61 Πολλὰ τὰ ἔτη… τῷ ἀρχιερεῖ βασιλεῖ¹⁷², как иерею: Πολλὰ τὰ ἔτη… τῷ ἱερεῖ, τῷ βασιλεῖ¹⁷³, назвали его учителем веры: Τὰς ἐκκλησίας σὺ ὤρθωσας, νικητὰ πολεμίων, διδάσκαλε πίστεως¹⁷⁴. Император, провозглашаемый архиереем и иереем, назывался стражем православия, как вместе с отцами собора охранявший чистоту веры. Отцы того же Халкидонского собора назвали императоров стражами веры: Φύλακες πίστεως¹⁷⁵ и таким же названием почтили императрицу: Τὴν φύλακα τῆς πίστεως ὁ Θεὸς φυλάξοι¹⁷⁶. Стражем православия называли императора отцы VI Вселенского собора: Τοῦ φύλακος τῆς ὀρθοδοξίας πολλὰ τὰ ἔτη¹⁷⁷. Патриарх Тарасий в своей речи (сказанной в 784 г.) назвал императора Константина и императрицу Ирину стражами чистой веры: Οἱ τῆς ἀμωμήτου ἡμῶν πίστεως τῶν χριστιανῶν φύλακες¹⁷⁸. В чём заключалась деятельность императоров как стражей веры, определяют отцы Вселенских соборов. Отцы VI Вселенского собора провозгласили: Σῶσον, Κύριε, τὸν βασιλέα ἡμῶν, τὸν μετὰ σε κρατύνοντα τὴν κρηπίδα τῆς πίστεως¹⁷⁹. Отцы того же Вселенского собора говорили императору, что Христос через императоров дарует церквам мир: Χριστὸς δὲ δι’ ὑμῶν ἀγαπᾷ ταῖς ἐκκλησίαις αὐτοῦ τὴν εἰρήνην βραβεύεσθαι¹⁸⁰. По словам отцов пятоместного собора Бог поручил церковь императору: (βασιλεῖ) Τὴν ἑαυτῆς ἐκκλησίαν παρέθετο¹⁸¹. Отцы седьмого Вселенского собора писали императору Константину и императрице Ирине: Suo enim decreto et mandato vos in nomine suo convocavit (Christus Deus), ut dogmatum ecclesiasticorum oracula fixa firmaque conservetis. Etenim quemadmodum caput vestrum auro et lapidibus pretiosis exornatum est: ita et mentes vestrae evangelicis patrum doctrinis sunt excultae. Nam quorum sonus in universum terrarum orbem est egressus cum sitis veluti discipuli et consodales, universique christiani populi duces et principes, ad pietatem veritatis sermonem contulistis et orthodoxae fidei pietatisque figuram descripsistis. Unde fidelibus tamquam faces ardentes relucetis et periclitanti ecclesiae manum porrexeritis. Nam et sanas doctrinas conservatis et dissidentium unanimem concordiam gubernatis¹⁸².

Папа Лев V, в своих посланиях к иерархам церкви и императорам, признавал за последними священническую ревность, священнический ум, священнический и апостольский дух, священническую святость.

В послании Льва V к императору Маркиану читаем, что Бог императору стр.71 Praeter regiam coronam etiam sacerdotalem conferat palmam¹⁸³; в другом послании к тому же императору папа выражал благодарность Богу за то, что он: Ὑμᾶς ἐν τῇ βασιλείᾳ καθίδρυσεν, ἐν οἷς εἰς σωτηρίαν τοῦ παντὸς κόσμου καὶ ἡ βασιλικὴ δύναμις καὶ ἡ ἱερατικὴ ἀνθεῖ σπουδή¹⁸⁴: в послании же к императору Маркиану Лев В. писал, что он, папа, и вместе с ним все священнослужители утешаются Dum in christianissimo principe sacerdotalem experimur affectum¹⁸⁵: в другой раз Лев В. писал Маркиану: De sacratissimo die Paschae sacerdotali me sollicitudine pietas vestra commonuit¹⁸⁶. Тот же папа, в послании к императрице Пульхерии, признал: Principibus temporis nostri non solum potentiam regiam, sed etiam sacerdotalem cognoscimus inesse doctrinam¹⁸⁷. В посланиях Льва В. к императору Льву читаем… Et per incrementa diligentiae devotionem in vobis animi sacerdotalis experior¹⁸⁸: …Sacerdotalem namque et apostolicum tuae pietatis animum…¹⁸⁹. Патриарху константинопольскому Лев В. писал: …Religiosissimum principem dilectio tua studeat frequentare, et non solum regiam, sed et sacerdotalem ipsius mentem, precibus meis obsecrare persiste…¹⁹⁰. В послании того же Льва В. к одному из восточных епископов выражается большая радость, вызванная эдиктом императора и ответом императрицы относительно монашествующих: …Non ignorans hunc ipsis fervorem fidei divina inspiratione conferri, ut omnibus excelentiam ipsorum non solum regii culminis, sed etiam sacerdotalis esse appareat sanctitatis…¹⁹¹. Египетским епископам папа Лев В. писал: …Quia et clementia ejus (императора) pro defendendis sanctae Synodi Chalcedonensis decretis sacerdotali fervet affectu¹⁹².

Высокого мнения о власти византийского императора в делах церкви были некоторые иерархи. Канонист XII в. Вальсамон, александрийский патриарх, в толковании на XVI канон Собора в Карфагене, запрещающий лицам, которые занимали церковные должности, и монахам вести мирские дела, указывает на мнения некоторых лиц, что канон этот применим в том случае, если духовное лицо займётся мирскими делами не по приказанию императора, ибо император не подлежит ни законам, ни канонам. Разделяя мнение этих лиц, Вальсамон признаёт, что император не обязан следовать канонам¹⁹³. Полагая, что император не обязан следовать канонам, Вальсамон находит, что власть императорская выше патриаршей: «так как, говорит Вальсамон, содействие самодержцев простирается на просвещение и укрепление как души, так и тела, авторитет же патриархов ограничен исключительно пользою душевною (ибо забота патриархов о благосостоянии телесном незначительна), равно как попечение и забота императриц по отношению к подданным простираются только на телесное благополучие, ибо женщины лишены всякой способности к помощи душевной, то светильни императоров обвиваются двумя золотыми венцами, а патриархов и императриц – одним бордюром»¹⁹⁴.

Подобно Вальсамону, высокого мнения о власти императора в делах церкви был архиепископ Болгарии Димитрий Хоматиан (XIII в.)¹⁹⁵. Мнение Хоматиана весьма авторитетно, так как он считается искуснейшим законоведом, имевшим обширнейшие сведения и в церковных канонах, и в области светских законов¹⁹⁶. «Император, говорит Димитрий Хоматиан, как общий епистемонарх¹⁹⁷ церквей, и на деле и по имени, председательствует при произнесении соборных мнений и утверждает их, устрояет действия церковные, вносит закономерность в жизнь церковнослужителей и дела епископов и клириков, а также (устрояет) выбором во вдовствующие церкви, возводить от меньшей почести к большей, т. е. из епископии в митрополию, воздавая тем почет либо личной заслуге, либо городу. Все это легче понять любознательному из сборника божественных и священных канонов и из педавяго законодательства Юстиниана, которое находится во всей 3 книге Василик, во всей полноте обнимающей постановления, относящиеся к делам епископским и клириков, их привилегии, жизни, устройства, а также тяжб как жалобных, так и имущественных; и, так сказать, за исключением совершения служб церковных, прочие привилегии священства царь устрояет определенно, и в этом случае он действует сообразно с законами и канонами. Находится в 19 кн. иудейской древней истории Иосифа Флавия царская подпись следующего содержания: «Тиверий Клавдий Кесарь август, Германик, pontifex maximus, в год трибунской власти (указание года опущено), избранный консулом во второй раз»¹⁹⁸. Церковный писатель Макарий Анкирский (XIV в.) доказывает авторитетом Григория Нисского, Григория Назианзена, четвертого и шестого Вселенских соборов и др., что «император, помазанник Божий, свят через миропомазание и принадлежит к числу священнослужителей, есть архиерей, иерей и учитель веры»¹⁹⁹.

Естественно, что некоторые византийские императоры высказывали высокое мнение о своей власти и в делах церкви.

Император Лев Исавр в своем послании к папе Григорию II написал о себе: Imperator sum et sacerdos, и папа не отрицал права императора называться священником в том случае, если он не поступал противно учению отцов и учителей церкви «Но ты последовал», писал папа Льву Исавру, своему упорству и обитающим в тебе страстям; и в то же время пишет: «я император и священник». Да, императоры, бывшие прежде тебя, доказали это и словом, и делом: они созидали церкви и заботились о них; ревнуя о православной вере, они вместе с архиереями исследовали и отстаивали истину, таковы: Константин В., Феодосий В., Валентиниан В., Константин, отец Юстиниана, бывший на шестом соборе. Эти императоры царствовали благочестиво: они вместе с архиереями, единодушно и единомысленно с ними, собирали соборы, исследовали истину догматов, устрояли и украшали святые церкви. Вот – священники и императоры! они доказали это самым делом. Ты же с тех пор, как получил власть, не вполне стал соблюдать определения отцов»…²⁰⁰ Папа увещевал императора быть Pontifex et imperator²⁰¹.

Император Исаак Ангел, по словам византийского историка Никиты Хониата (XII–XIII в.)²⁰², имел дерзость пользоваться священными сосудами за своим столом. Когда кто-нибудь решался напомнить императору, что так поступать неприлично, он возражал: «царям все позволительно делать, и между Богом и императором в управлении земными делами отнюдь нет такого несоединимого и несютимого расстояния, как между утверждением и отрицанием» (вариант: «потому что на земле, говорил царь, нет никакого различия во власти между Богом и между царем: царям все позволительно делать и можно нераздельно употреблять Божие на ряду со своим, так как самое царское достоинство они получили от Бога, и между Богом и ими нет расстояния»²⁰³). Тот же Хониат смело порицает тех византийских императоров, которые считали себя установителями догматов. «Для большей части римских царей», говорит названный историк, «решительно невыносимо только повелевать, ходить в золоте, пользоваться общественным достоянием, как своим, раздавать его, как и кому угодно, и обращаться с людьми свободными, как с рабами. Они считают для себя крайнею обидою, если их не признают мудрецами, людьми подобными богам по виду, героями по силе, богомудрыми подобно Соломону, богодухновенными руководителями, вернейшим правилом из правил, одним словом – непогрешимыми судиями дел Божеских и человеческих. Поэтому-то, вместо того, чтобы обличать, как бы следовало, людей неразумных и дерзких, вводящих новое и неизвестное Церкви учение, или даже предоставить это тем, кто по своему призванию должен знать и проповедовать о Боге, они, отнюдь не желая и в этом случае занимать второе место, сами бывают в одно и то же время и провозвестниками догматов, и их судиями и установителями, а часто и карателями тех, кто с ними не соглашается²⁰⁴. Порицая догматствовавших императоров, Хониат относит к числу их императора Мануила Комнена, который, по его словам, любил перетолковывать то, что правильно было уяснено отцами церкви. Однажды, говорит Хониат, император Мануил Комнен предложил архиереям сделать изменение в чине оглашения, но встретил среди них несочувствие своему намерению, за что «осыпал архиереев бранью и называл их всесветными дураками»²⁰⁵. Интересно, что император Мануил, порицаемый Хониатом за вмешательство в дела церкви, был прославляем современником его митрополитом Фессалоникским Евстафием. Евстафий не осуждал Мануила за любовь его вмешиваться в богословские споры, но отметил в нем превосходство над всеми и в делах и в речах²⁰⁶.

Не удивительно, что некоторые византийские императоры, любя догматствовать, заботились, чтобы патриарший престол доставался таким лицам, которые подчинялись бы их авторитету. Проф. Троицкий заметил, что императоры Византии, особенно последних времён империи, ценили необразованность в своих патриархах выше их добродетелей²⁰⁷, и такое его мнение подтверждается свидетельствами византийских историков. Георгий Акрополит (XIII в.) говорит: «Цари вообще хотят, чтобы патриархами были люди смиренные, недалекие по уму, которые бы легко уступали их желаниям, как признанным постановлениям. А это всего чаще случается с людьми необразованными: будучи невеждами в слове, они не способны на смелое слово и преклоняются пред императорскими распоряжениями»²⁰⁸. Другой византийский историк, Никифор Григора (XIV в.), рассказывал о возведении на патриарший престол иеромонаха Герасима, почти совершенно оглохшего от старости и неученого, говорит, что Герасим вследствие необразованности своей и простоты, был послушным орудием в руках императора. «Цари», – поясняет Григора, – «на такие высокие места и выбирают таких людей, чтобы те беспрекословно подчинялись их приказаниям, как рабы, и чтобы не оказывали им никакого противодействия»²⁰⁹.

Еще во времена Вселенских соборов иерархи называли императоров Θειότατοι²¹⁰. С течением времени за императорами укрепилось название «святой», в качестве официального их титула²¹¹. «Святым» провозглашался византийский император во время коронования, и с этого времени название «святой» делалось титулом императора, принадлежавшим священному сану его²¹². Что императоры Византии назывались «святыми», известно было и на Руси. «Святым» назывался византийский император в грамотах константинопольских патриархов к русским князьям²¹³, в патриарших посланиях к митрополитам и епископам русским²¹⁴. Название «святой» признавалось за византийскими императорами и на Руси. Вел. кн. московский Василий II так называл императора Константина Палеолога в грамоте к нему²¹⁵, причем писал императору, что он, император, получил власть «в утвержение всему православному христианству ваших держав и наших владычествам русские земли»²¹⁶. «Святым» назван император византийский в послании вел. кн. Василия II к константинопольскому патриарху²¹⁷. Так же назывались византийские императоры в грамотах русских митрополитов к русским иерархам, русским и литовским князьям²¹⁸.

Опущение этого титулования при имени императора могло вызвать неудовольствие последнего. Византийский историк Георгий Пахимер²¹⁹ рассказывает, что император Михаил VIII Палеолог²²⁰ разгневался на бывшего патриарха Иосифа за то, что тот в своём духовном завещании упомянул его имя без добавления «святой». «Около того времени»²²¹, говорит Пахимер, «Иосиф, ожидая скорой смерти, сделал духовное завещание. В завещании нужно было упомянуть и о царе и написать молитву за него. Иосиф действительно упомянул и молился, но не прибавил названия ἅγιος (святой), которое обыкновенно носили цари миропомазанные. Когда завещание в такой форме было прислано, царь, увидев его и выразив негодование, тотчас написал и патриарху, написал и начальнику города, чтобы он спросил и узнал, как это сталось, что от царского его титула отнято слово ἅγιος. Не считает ли меня Иосиф недостойным святости, говорил царь, что так пишет? Написано было об этом и Антиохийскому патриарху Принкипсу. По расследовании дела оказалось, что Иосиф в своём завещании назвал императора «святым», но монахи, которым он дал снять копию с завещания, написали имя императора без прибавления «святой», и в таком виде завещание Иосифа было представлено императору²²².

Московские великие князья и цари, единственные независимые православные государи после падения Константинополя и уничтожения татарского ига, не назывались, подобно византийским императорам, «святыми». Называли их так только христиане православного Востока, обращавшиеся к ним за милостыней, но и они не всегда усвояли им это название²²³. В Москве же опускали титулование своего царя «святых» в обрядах, которые заимствовались из Византии, и в которых название «святой» прилагалось к имени императора. Когда патриарха Иеремию, в бытность его в Москве, просили дать письменный чин избрания и наречения патриарха, Иеремия написал просимый чин, причем, по примеру такового же чина великой константинопольской церкви, назвал царя «святым», но такое титулование московского царя не вошло в чин наречения московских патриархов²²⁴. То же заметим и в чинах венчания на царство московских государей.

Нося титул «святые», византийские императоры назывались владыками вселенной. В актологиях, т. е. песнопениях и возгласах, которыми партии Ипподрома приветствовали императоров, последние назывались владыками вселенной²²⁵. Название владык вселенной византийские императоры унаследовали от императоров римских. Это название, по отношению к византийским императорам, имело не территориальное значение, ибо они не были владыками вселенной; его следует понимать в другом смысле: император византийский считался царем всех христиан, вселенной христианской. Так смотрели на императора в Византии, такой взгляд на него внушался и московскому великому князю Василию Димитриевичу, которому константинопольский патриарх Антоний писал (в 1393 г.), что император Византии «поставляется царем и самодержцем Ромеев, то есть всех христиан».

И что все христиане должны признавать своим царем только византийского императора²²⁶.

Московские государи назывались христианскими царями, но не в том смысле, что они смотрели на себя, как на царей всех христиан, а в отличие от царей мусульманского мира. В таком смысле Иoанна III назвал христианским государем ногайский хан Ивак: «яз, писал Иoанну III Ивак, бесерменский государь, а ты христианской государь»²²⁷. Иoанн III называл крымского хана и турецкого султана, в грамотах к ним, «бесерменскими» государями в отличие от государей христианских: «межи бесерменскими государи прехвальной еси государь», «межи бесерменских государей великой еси государь» и т. п.²²⁸.

В памятниках дипломатических сношений Иoанна III и Василия III с польскими королями и литовскими великими князьями христианские государи называются так в отличие от владык мусульманского мира²²⁹. То же находим и в памятниках сношений московского государства с германскими императорами²³⁰. Иoанн IV и польско-литовский государь, в сношениях между собою, называли себя христианскими государями, как в противоположность мусульманским государям, так и в том смысле, что они, исповедуя учение Христа, не желают кровопролития, но стремятся к миру²³¹.

Императоры Византии пользовались правом каждения в храмах, знаменовали с трикирием, как архиереи, вели учительные беседы с христианами, поучая их истинам веры, и принимали некоторое активное участие в совершении богослужения.

Антиохийский патриарх Вальсамон, в толковании к одному из канонов Трульского собора (так называемого пятошестого), запрещавшему мирянам вход в алтарь, но дозволявшему это императорам в том случае, если они желают принести дар, говорит, что некоторые, на основании этого канона, допускают вход императора в алтарь только тогда, когда император намерен принести дар. По мнению Вальсамона, «православные императоры, которые производят в патриархи, призывая св. Троицу, будучи помазанниками Божиими, беспрепятственно, когда пожелают, входят в алтарь и кадят, и знаменуют с трикирием, как архиереи»²³². В другом месте Вальсамон говорит, что и императоры, подобно патриархам, возвеличены учительным достоинством благодаря силе св. помазания, и что поэтому православные самодержцы ведут учительные беседы с христианами, воскуряют фимиам как иереи, и знаменуют с трикирием²³³.

В De cer. a. B. указан ряд случаев, когда императоры византийские совершали каждение в церкви. Император совершал с патриархом малый вход в храм св. Софии, входил в алтарь, поклонялся распятию на горнем месте, брал у патриарха кадило и кадил пред распятием²³⁴. Император, получая кадило обыкновенно из рук патриарха, совершал каждение вокруг св. престола²³⁵, в ризнице²³⁶ и у гробниц императоров Льва, Василия, Константина В. и св. императрицы Феофано²³⁷.

Императоры, воскурявшие фимиам в храм пред святыми предметами, по словам Вальсамопа, как архиереи, в некоторых случаях благословляли народ. В De cer. a. B. указаны такие случаи благословения народа императорами. Императоры благословляли народ и партии в Ипподроме, что совершалось таким образом: церемониарий брал кусок императорской хламиды, делал из него особую складку (ῥωσθέλιον) и подавал её императору, дабы тот благословить народ²³⁸, и император трижды благословлял всю массу собравшихся²³⁹. После поучения, читаемого в понедельник первой недели Великого поста, император благословлял присутствовавших²⁴⁰. Выезжая из Константинополя, император трижды благословлял город²⁴¹. При приёмах партий Ипподрома император также благословлял присутствовавших²⁴².

Вальсамонт указывает, что императоры вели с народом учительские беседы. В De cer. a. B. изложен обряд, которым сопровождалось произнесение поучения императором народу в понедельник первой недели Великого поста: «около третьего часа»²⁴³ объявляется приказание перейти²⁴⁴, весь синклит удаляется, и становятся ниже ступеней магнавры²⁴⁵ магистры, на трики, все царские люди, все горожане²⁴⁶, друнгарий виглы²⁴⁷ с своим отрядом и с царскими телохранителями²⁴⁸ и другарий флота со всеми своими подчиненными. Императоры же выходят в скарамангиях²⁴⁹ и в обшитых золотой каймой плащах, проходят через переходы 40 мучеников²⁵⁰, сигму²⁵¹, и храм Господа, где возжигают свечи: отсюда они идут через сакеллу, оат²⁵² и узкий переход, ведущий в илиак магнавры,²⁵³ и входят в большой триклин²⁵⁴ в предшествии чинов кувуклия²⁵⁵, маглавитов²⁵⁶ и этерии²⁵⁷. Там, в большом триклине, внизу правой боковой камары²⁵⁸, к востоку, стоят золоченные кресла императоров. Тут императоры сидят недолго, пока препозит²⁵⁹ все хорошо приготовит (тем временем императоры сидят). Препозит же удаляется с церемониарием, чтобы расставить асикритов²⁶⁰ и устроить все по обычаю. По ступеням, сверху до низу, расстилается ковер, на котором становятся императоры; по одну и по другую сторону, направо и налево, от первой ступени до последней, становятся рядами аскриты и нотарии²⁶¹, чтобы слушать речь императора; вверху, на первой ступени, справа, по направлению к востоку, становится логофет²⁶², первый аскрит и протонотарий. Следует знать, что пока императоры сидят, расстанавливаются все чины кувуклия, маглавин, этерии и хрисотриклиннты²⁶³. Когда все хорошо изготовлено, входит препозит и падает ниц (перед императорами), наклонив голову установленным способом и слегка приподняв свой плащ. Тогда императоры встают и, выйдя за решетку, становятся вверху на правой ступени, на которой разостлан ковер, а народ, по знаку препозита, возглашает многолетие (императорам). Когда все смолкнут, император начинает говорить²⁶⁴. Следует знать, что когда император, произносящий поучение, окончит говорить, народ по знаку препозита возглашает: «долголетним содеет Бог царство ваше». Когда народ произнесет это, император благословляет его трижды: находящихся в середине, затем направо и налево. После этого императоры садятся на золоченые кресла, где сидели прежде, а чины числа²⁶⁵ начинают славословить по обыкновению, препозит же выходит и устраивает все в порядке²⁶⁶. Пока императоров славословили, чины синклита становились на пути императорского шествия в храм св. Софии, куда, по изготовлении всего для шествия, направлялись императоры. У св. кладезя св. Софии²⁶⁷ императоры поклонялись с зажжёнными свечами в руках и прикладывались к нему. У большой двери, ведшей от святого кладезя, патриарх встречал императоров, кадил им, а они целовали его и входили в храм, направляясь к алтарю. Стоявшие там все чины синклита и кувуклия приветствовали их. Императоры входили в святые врата, молились со свечами в руках и совершали всё остальное по обычаю (прикладывались к святым предметам на престоле), патриарх же давал одному из императоров кадило и император кадил вокруг святого жертвенника. После этого императоры выходили из алтаря вместе с патриархом, который их провожал до порфировых колонн²⁶⁸, у которых они откланивались патриарху, целовались с ним и отправлялись в мутаторий. Патриарх же шествовал в алтарь совершать часы. Прослушав часы, императоры, после отпуска, только в сопровождении некоторых чинов, удалялись во дворец²⁶⁹.

Императоры Византии принимали некоторое активное участие в совершении богослужения. Такого участия лишён был император Лев VI Мудрый за вступление в четвёртый брак²⁷⁰. Совершая в известных случаях каждение в храме, императоры, во время великого входа, носили свечу пред св. дарами. Неся эту свечу, император исполнял обязанности депутата²⁷¹.

Особое положение императора Византии в церкви наглядно проявлялось с момента входа его в храм²⁷².

В праздничные дни, когда императорам надлежало совершить выход в храм св. Софии, чины ранним утром собирались в большом императорском дворце и располагались в тех помещениях, где им надлежало приветствовать императора по пути его шествия в храм св. Софии. Все чины облачались в установленные соответственно празднику одежды. Когда все было приготовлено для выхода императора, последний выходил из внутренних покоев в золотую палату, где облачался в золотой обшитый плащ и, в сопровождении некоторых чинов, отправлялся в переходы 40 мучеников, где ему поклонялись и приветствовали собравшиеся здесь чины кувуклия, которые затем присоединились к свите императора и шли с ним дальше в так называемый дворец Дафны²⁷³, на пути к которому императора встречали и приветствовали высшие сановники и чины царской свиты и охраны. Предшествуемый и сопровождаемый всеми этими чинами император заходил в дворцовый храм пресв. Богородицы, брал восковые свечи у препозита и с зажженными свечами в руках совершал троекратный поклон и молился. Отсюда император отправлялся в дворцовый храм св. Троицы, где также молился и совершал три поклона со свечами в руках. После этого император заходил в Крестильницу во дворце Дафны, молился пред стоявшими там тремя крестами и давал знак препозиту, а этот последний кувикуляриям, чтобы они пред крестами поставили свечи. Отсюда император входил в тронную палату Дафны, где его приветствовали находившиеся там чины, заходил в (дворцовый) храм св. Стефана, где также молился с зажжёнными свечами в руках и поклонялся кресту св. Константина Великого²⁷⁴. Помолившись тут, император уходил в прилегавший к храму покой, где ждал того момента, когда от патриарха из храма св. Софии придёт референдарий²⁷⁵ с докладом о ходе службы в храме св. Софии²⁷⁶. Здесь, в покое, с императора снимали плащ и скарамангий и облачали в дивитисий, который составлял в IX–XI вв. необходимую принадлежность парадного царского облачения. После доклада препозита о прибытии патриаршего референдария с извещением о ходе службы, император направлялся в октагон²⁷⁷, препозит же громогласно восклицал: «Веститоры!»²⁷⁸. Веститоры входили в октагон и облачали императора в хламиду, после чего препозит возглашал: «повелите», и веститоры уходили. В октагоне с императором оставались только чины кувуклия: препозит брал корону, принесенную в ларце, и надевал её на главу императора. Теперь император был в полном облачении. Сопровождаемый и предшествуемый чинами кувуклия император выходил из октагона в августей²⁷⁹, где стояли назначенные для встречи его чины. Пройдя среди них к двери, ведшей из августея в портик его, обыкновенно называемый Золотой Рукой. Император останавливался и мыл руки в рукомойнике, который ему подавали ипсистиарии²⁸⁰. После этого император входил в Золотую Руку, где во время самых торжественных выходов происходил первый прием высших чинов империи следующим образом: император занимал особое возвышенное место, сзади и по сторонам от него становились в известном порядке чины кувуклия, а также в определенном месте располагалась почетная стража. По знаку императора препозит становился пред ним, кланялся ему и, обернув руку хламидою, делал знак одному из остиариев, стоявших с золотыми жезлами, чтобы он вводил к императору сановников. Сановники вводились по отделам, сообразно с чином и рангом должности их. Вводимые падали пред императором ниц, если это было не в воскресенье, и становились на свои места с двух сторон, образуя пред императором два ряда²⁸¹. Когда все чины, поклонившись императору, занимали свои места. Препозит, сделав императору обычный поклон, возглашал: «Повелите». Все чины хором произносили: «На многие и счастливые времена да продлит Бог праведное ваше царство!». После этого возгласа все шли в следующее дворцовое помещение – в онопод в том порядке, в каком стояли перед императором: младшие чины впереди, дальше от императора, старшие – ближе к нему. К чинам, вошедшим в онопод впереди императора, присоединялись чины, стоявшие здесь с царским оружием, и другие. Император, войдя через медную дверь в онопод, становился на высоком пороге этой двери, чины же, при появлении императора, падали ниц и, после возгласа «повелите», восклицали: «На многие и счастливые годы да продлит Бог царство ваше!» Возглас «повелите» произносил здесь церемониарий по знаку препозита, в свою очередь получавшего знак от императора²⁸². После провозглашения многолетия императору все собравшиеся в оноподе чины шли в консисторию, причем одни шли через правую и левую боковые двери, другие – через среднюю дверь консистории. Войдя сюда, чины становились в иерархическом порядке, в два ряда перед возвышением, которое занимал император. Впереди стоявших чинов находились жезл Моисея, принесенный из храма св. Феодора, и крест св. Константина, взятый из храма св. Стефана. Когда император становился на возвышении, все чины повергались перед ним ниц; тогда препозит, по мановению императора, делал, после поклона ему, знак одному из силенциариев, и силенциарий, поклонившись императору, возглашал: «Повелите». Чины произносили: «Да продлит Бог царство ваше на многие и счастливые годы», после чего направлялись к выходу из консистории и переходили в триклин кандидатов²⁸³, где императора ожидал клир храма Господа с кадилом и ризничий с крестом, подносивший его императору для целования.

Отсюда император, предшествуемый синклитом и сопровождаемый кувуклием и телохранителями, отправлялся в помещение первой школы²⁸⁴, где трижды поклонялся, имея зажжённую свечу в руке, серебряному кресту, после чего шёл в палату экскувитов²⁸⁵ со всем синклитом, кувуклием и телохранителями. Тут стояли в два ряда знаменосцы со знамёнами и певчие, которые, при входе императора в палату экскувитов, пели особые песнопения по-латыни, соответствовавшие тому празднику, в который совершался императорский выход. В праздник Рождества Христова певчие пели: De Maria Virgine natus est et magi de oriente cum muneribus adorant, после чего следовал припев: Christus Deus noster conservet imperium vestrum per multos annos et bonos. В праздник Крещения певчие пели: Ioannes in Iordane baptizat Dominum. Secundum illum vocat. De te volo (baptizari), после чего следовал тот же самый припев и т. д. Встречаемый и провожаемый соответствующими празднику песнопениями и многолетиями, император, со знамёнами впереди, предшествуемый синклитом, направлялся в лихны²⁸⁶, поклонялся трижды со свечами в руках стоявшему там серебряному кресту и становился так, что, окружённый кувуклием и телохранителями, виден был множеству всякого звания людей, собравшихся в трибунале: димам ипподрома, находившимся в то время в Константинополе послам и знатным иностранцам, городским цехам, представителям города и городского управления. Пред тем как император становился в лихнах на своё место, певчие дима Венетов, если выход императорский совершался в праздник Рождества, пели: «звезда солнце предвещает, в Вифлееме Христа, восшедшего от Девы». Когда же император становился на место своё в виду всех собравшихся в трибунал, церемониарий подводил к императору доместика (т. е. главного командира) школ, который надал пред ним ниц и подносил ему ливелларий²⁸⁷. Император принимал ливелларий. Певчие возглашали трижды: «многая», а члены дима Венетов пели: «многая лета, на многая». Певчие опять пели: «многия вам времена, божественное царство» (т. е. царское величество), и димоты повторяли это трижды. После этого певчие пели: «многия вам времена, служители Господа», члены же дима Венетов возглашали трижды: «многия времена». Снова певчие пели: «многия вам времена, самодержцы Римлян», а члены того же дима трижды возглашали: «многия вам времена». Наконец, певчие пели: «многия вам времена с августами (императрицами) и багрянородными (детьми)», члены же дима Венетов возглашали: «долголетним содеет Бог святое царство ваше на многия лета».

Во время пения этих многолетий доместик школ, состоявший в должности димократа (т. е. главного начальника) дима Венетов, стоял пред императором и трижды осенял его крестным знамением всякий раз, когда пели члены дима Венетов. Для осенения императора крестным знамением доместик обвертывал руку концом своей хламиды.

Так происходил первый прием императора и в другие праздники, с тем только отличием, что всенощные, которые пели певчие, когда император подходил к своему месту в лихнах, изменялись соответственно празднику. Таких приемов на пути шествия императора в храм Св. Софии было несколько²⁸⁸. Четыре партии ипподрома, которые славословиями и многолетиями встречали и провожали в определенных местах императора, являлись представителями народа.

По совершении этих приёмов император с синклитом, в предшествии знамён, вступал в храм св. Софии через красные врата²⁸⁹. Войдя в них, император заходил в нишу, закрытую завесою, где препозит снимал с него корону; отсюда император входил в нартекс²⁹⁰, где у самых входных дверей его ждали все священнослужители с патриархом во главе, который держал крест, архидиакон же нёс евангелие, а некоторые из диаконов – кадила и светильники, так как император входил во время совершения малого входа. Войдя в нартекс, император прикладывался к евангелию и кресту, после чего император и патриарх кланялись и приветствовали друг друга, патриарх кадил императора, который целовал патриарха и, взяв его за правую руку, направлялся с ним к царским вратам, ведшим из нартекса в храм. Здесь император останавливался, патриарх читал входную молитву, и император, имея в руке свечу, совершал троекратное поклонение пред царскими вратами. По произнесении входной молитвы и положенных возгласов, после пения: «Приидите, поклонимся», император отдавал свечу препозиту, прикладывался к кресту и евангелию и, взяв опять патриарха за правую руку, проходил посреди храма, мимо амвона, на солею; императору и патриарху предшествовали служившие с патриархом духовные чины, шествовавшие посреди чинов царского синклита и собравшегося в храме народа. Совершался малый вход. Носимые впереди процессии знамёна гвардейских отрядов становились в храме пред солеею с обеих сторон, а римские скипетры²⁹¹ и другие императорские знамёна расстанавливались на солее, крест же св. Константина вносился в алтарь. Когда император с патриархом проходил мимо чинов, последние хором произносили обычное многолетие императору: «Да продлит Бог святое царство ваше на многие и долгие времена». Взойдя на солею, император и патриарх подходили к св. вратам, патриарх прикладывался к ним и входил в алтарь император же становился перед входом в алтарь, брал у препозита свечу и с нею в руке совершал троекратное поклонение перед св. вратами, после чего возвращал свечу препозиту и, входя в алтарь, прикладывался к св. вратам, которые придвигал к нему патриарх или один из митрополитов или архиепископов. Войдя в алтарь, император шёл к св. престолу и, помолившись, прикладывался к покрову его, подносимому патриархом, затем брал у препозита принесенные в дар воздухи, расстилал их на св. престоле и ставил на них принесенные в дар храму чаши, блюда и другие сосуды, прикладывался к стоявшим на св. престоле чашам, блюдам и св. пеленам Господним, которые подносил ему для целования патриарх, и клал на разостланных платах мешочек с деньгами, так называемый апокомвий. После этого император с патриархом, кадя, обходил св. престол, входил в алтарную нишу, где находилось серебряное вызолоченное распятие, молился перед ним со свечою в руках, прикладывался к нему, брал у патриарха кадило и кадил св. распятие. Затем император прощался с патриархом, при чём оба они кланялись друг другу и целовались, и уходил в мутаторий²⁹². В мутатории император снимал хламиду и стоял без неё до большого входа. При императоре в мутатории находились только высшие чины кувуклия.

Когда приближалось время перенесения св. даров с жертвенника на св. престол, церемониарий докладывал препозиту, а последний – императору. Император облачался в хламиду и шёл с чинами кувуклия через правую сторону храма за амвон, в предместии знаменосцев и чинов синклита, которые, подходя к амвону, становились в два ряда, так что император проходил среди них. Между амвоном и царскими вратами стояли уже вышедшие сюда из алтаря священнослужители с св. дарами в ожидании императора. Здесь же находился подсвечник с зажжённою свечою, который пред св. дарами до св. врат должен был нести император, в качестве депутата и дефензора церкви. Поклонившись св. дарам и приняв от препозита подсвечник, император, предшествуемый знаменосцами и чинами синклита, начинал великий вход. За императором священнослужители несли св. дары и священные предметы. Подходя к солее, чины останавливались, знамёна, бывшие ранее на солее, вносились туда же и расстанавливались по обеим сторонам солеи. Император с подсвечником в руках всходил на солею и становился пред алтарём, отдав светильник препозиту. Св. врата в это время были открыты, и в них, ожидая св. дары, стоял патриарх. За императором на солею всходили священнослужители. Архидиакон кадил императора, патриарха и св. престол, после чего св. дары вносились в св. врата, где их принимал патриарх. Священнослужители, проходя мимо императора, при входе в св. врата, возглашали: «Царство ваше да помянет Бог по царствии своём всегда, ныне и присно и во веки веков». По окончании входа священнослужителей в алтарь император и патриарх кланялись друг другу и прощались. Патриарх шёл к св. престолу, а император отправлялся по правой стороне солеи в мутатории с чинами кувуклия. В мутатории император опять снимал хламиду и продолжал слушать литургию до наступления времени целования любви²⁹³.

Когда наступало время целования любви, патриарх посылал референдария к императору с известием о ходе службы; референдарий сообщал об этом церемониарию, церемониарий препозиту, препозит же докладывал императору. Император облачался в хламиду и в сопровождении чинов кувуклия, к которым, по выходе из мутатория, присоединялись чины синклита, шёл через правую сторону церкви на солею и останавливался у алтарной преграды, направо от св. врат, на том месте, где стоял переносный церковный столик, так называемый антиминс, с которого потом патриарх приобщал императора св. Таин. Когда император подходил к алтарной преграде, патриарх выходил из алтаря и совершал целование любви с императором. За патриархом подходили к императору для целования высшие духовные чины. Совершив целование любви со всеми духовными чинами, император, отойдя от алтарной преграды, приступал к целованию с чинами своего синклита. Подводимые референдарием к императору для целования кланялись в землю, кроме праздника Пасхи, когда ради воскресения Христа кланяться или падать в землю не полагалось, но надлежало кланяться только до колен²⁹⁴.

Началом входа, в мантии, с короной на голове, шёл в алтарь к жертвеннику, на котором находятся до перенесения на св. престол св. дары. Когда св. дары передавались патриархом священнослужителям, долженствовавшим нести их, и все духовные чины, участвовавшие в великом входе, занимали свои места, император в мантии и короне, с крестом в правой руке и акакием в левой, шествовал впереди всей процессии на средину храма за амвон, обходил его и шёл по правой стороне на солею. С правой и левой стороны императора шли царские телохранители в нарядном вооружении, а за императором следовали диаконы и иереи с св. дарами и другими священными предметами, носимыми во время великого входа. Остальное все совершалось так, как и в прежнее время (там же, II, 167).

По совершении обряда целования любви император удалялся в мутаторий, где снимал хламиду и слушал литургию до наступления времени приобщения св. Таин²⁹⁵.

Когда это время наступало, император, по докладу референдария, облачался в хламиду, выходил из мутатория, сопровождаемый кувуклием и предшествуемый синклитом, и шёл на солею, где останавливался пред алтарём у антиминса, то есть переносного столика, на который патриарх ставил вынесенные из алтаря тело Христово на дискосе и кровь Христову в чаше. Император приобщался по чину священнослужителей, под обоими видами отдельно. После причащения император возвращался в мутаторий, снимал хламиду и входил в прилегавшую к мутаторию палату, в которой приготовлялся завтрак для него и для 12 или 14 высших и ближайших к нему сановников²⁹⁶.

По окончании завтрака вкушавшие с императором вставали, препозит возглашал: «Повелите», и они хором произносили: «На многие и добрые времена да продлит Бог царство ваше», после чего удалялись. После ухода их император облачался в хламиду и приказывал препозиту пригласить патриарха. Патриарх препозитом вводился к императору, кланялся ему, целовал его и беседовал с ним, после чего оба они отправлялись в св. кладезь, сопровождаемые чинами кувуклия. На пороге двери, ведшей в св. кладезь, император и патриарх останавливались, и императорский казначей через препозита передавал кошельки с деньгами императору, который раздавал их низшим церковнослужителям и бедным. После раздачи денег император с патриархом входил в св. кладезь и заходил здесь в нишу, закрытую завесою, где патриарх возлагал на главу императора корону и вручал ему просфору и флакон с освященным благовонным маслом. Император же давал патриарху апокомвий. Обменявшись этими дарами, император и патриарх кланялись друг другу, целовались и расходились: патриарх возвращался в храм, а император – во дворец²⁹⁷.

Когда патриарх возлагал на главу императора корону в нише, находившейся в св. кладезь, певчие партии Венетов исполняли те же песнопения, сообразно празднику, которые имели пред входом императора в лихны. Когда император, после прощания с патриархом, выходил из св. кладезя и, войдя в примыкавший к нему портник, становился на обычном месте, певчие произносили: «Добро пожаловали, защита Троицы», димоты же повторяли трижды: «Добро пожаловали». После этого следовало те же многолетия и славословия императора, которые пелись певчими и димотами при встречах императора на пути шествия его в храм св. Софии²⁹⁸.

С такими выходами византийских императоров в храм св. Софии не имеют ни малейшего сходства богомольные выходы в храмы московских царей²⁹⁹.

Императоры Византии, являвшиеся пред своими подданными во время шествия своего в храм св. Софии и пребывания там в обстановке исключительной и великолепной, наглядно выставлявшей высоту сана их, как имевших особое положение в церкви, казалось, должны бы были пользоваться благоговейным почитанием со стороны своих подданных, так что другие народы могли бы поучиться у византийцев, как относиться к своим государям. На самом деле было не так. Византийский историк Никита Хоният упрекал жителей Константинополя, перед которыми императоры являлись в великолепной обстановке, изображавшей всю высоту сана их, в неуважении к властям, отмечая, что константинопольцы, «кого сегодня превозносят, как законного властителя, того на другой день поносят, как злодея»³⁰⁰. Резко и с негодованием отзывается Хоният о той готовности, с которой византийцы подчинялись узурпаторам. Когда император Исаак Ангел был свергнут с престола братом своим Алексеем, и весть об этом дошла до Константинополя, несколько ремесленников, говорит Хоният, с случайно приставшими к ним лицами направились к великой церкви, провозглашая императором астролога Алексея Контостефана, давно замыслившего захватить в свои руки царскую власть, и объявляя, «что они не хотят более терпеть правление Комниных, которые им надоели». Мятеж этот был подавлен, Контостефан был схвачен сторонниками Алексея, патриарх, после некоторого колебания, признал Алексея императором, и «все, как рабы», повествует Хоният, «побежали в большой дворец прямо к царице и прежде, чем увидели нового властителя или узнали в точности, что сделалось с прежним царем, перегнулись в три сгиба перед женою человека, о котором им сказали, что он царь, подложили ей под ноги, как скамеечку, свои головы, бросались наперерыв, подобно тявкающим собачонкам, лизать кожу её башмаков и в заключение стали перед нею с трепещущим видом, на вытяжку, руки по швам. До такой степени одна молва уже овладела бедняками! С своей стороны царица, хитрая штука, умевшая пользоваться обстоятельствами, каждому нашла в ответ приличное слово на его речи и своею любезною болтовнёю совершенно очаровала византийских простаков, так что они, как свиньи, которые от услаждения опрокидываются навзничь, когда им почешут брюхо, давшие пощекотать себе уши ласковыми приветствиями, нашли, что во всём происшедшем не было ровно ничего возмутительного»³⁰¹.

В Византии не стеснялись публично заявлять, что верными государю следует быть, пока это выгодно подданным. Византийский историк Пахимер передаёт, что после объявления Михаила Палеолога опекуном юного императора Иoанна Ласкариса, в собрании иерархов и светских чинов стали раздаваться голоса, что следовало бы почтить императорского опекуна: «не для одного ребёнка (т. е. юного императора)», – говорили тогда, – «все эти хлопоты о такой империи и о таких делах; мы должны теперь подумать о правительстве, чтобы спастись нам самим… У нас верность престолу почитается, конечно, делом хорошим; хорошо также спасаться подданным, дав клятву: но если нет спасения, верность становится напрасною»³⁰².

Пахимер же передаёт рассуждения сторонников Михаила Палеолога, характеризующие отношение византийцев к императорам, получившим престол по праву наследства. «Наилучшее царствование», – говорили эти сторонники (они составляли, по словам Пахимера, большинство в государстве), – «есть не наследственное, которое получить по скользкому жребию судьбы, может иногда человек недостойный, и не родовое, которое часто предвосхищается людьми развратными и самыми дурными, каким хороший правитель не захотел бы дать место и в ряду своих подданных, но то, которое предоставляется правительственному лицу испытанной и высокой доблести. Такое только царствование и полезно народу, потому что такие только правители знают, для чего призваны они властвовать… Есть причины опасаться, что, рожденный на престоле, имея нужду в очищении себя и образования для хорошего царствования, будет особенно нечист, потому что в царском дворце сопровождают его роскошь и нега, беседует с ним лесть, закрывается от него истина, и самое дурное подделывается для него под самое хорошее, так что льстецы, по старинной поговорке, могут слышать гармонию даже в кашле больного царственного дитяти. А кто осмелился бы хрюкнуть какое-нибудь наставление, того вдруг назовут вольнодумцем и самым негодным человеком… Правитель, прикрываясь, будто на сцене, различными масками, порукою за наилучшее царствование почитает свой род, так как бы уже в первом вержении смены заключались какие-то царские силы для превосходнейшего управления»³⁰³.

Следствием этих рассуждений было провозглашение императором Михаила Палеолога, который ослепил опекаемого им императора Иoанна и заточил его в одну из крепостей³⁰⁴.

Частые революции в Византии, по словам Хонията, развратили народ³⁰⁵, унизили высоту сана византийского императора, так что даже люди незнатные и недостойные помышляли о достижении императорского престола. Когда, говорит Хоният, император Алексей Комнен заболел, и его жизни грозила опасность, стали называть преемниками его разных лиц, так как у него не было сына, причём дело дошло до того, что «люди, которые вчера, или, словом сказать, недавно грызли желуди и ещё жевали во рту понтийскую свинину, теперь совершенно открыто изъявляли свои виды и притязания на царское достоинство, устремляя на него свои бесстыдные глаза»… С крайним негодованием отзываясь о недостойных претендентах на престол, Хоният сравнивает византийскую империю с блудницей. «О знаменитая римская держава», восклицает он, «предмет завистливого удивления и благоговейного почитания всех народов, кто не овладевал тобою насильно?… Кого ты не заключала в свои объятия, с кем не разделяла ложа, кому не отдавалась и кого затем не покрывала венцом не украшала диадемою и не обувала в красные сандалии? Истинно, твои страдания были гораздо прискорбнее тех, которые должна была перенести Пенелопа. Тебя можно сравнить с царственною женщиною, наделённою всеми счастливыми дарами природы, внушающею почтение строгою красотою, величественною осанкою и благородным взглядом, но увлечённою бесстыдными развратниками, которые не стоят овала по понятиям людей благомыслящих, которые не в состоянии понять её достоинство, уважить её величие, почтить её благородство. Между тем через известные промежутки времени увлекают и уводят её на беззаконное ложе. О позор! Чего ты не вытерпела, чего ты не нагляделась? При всей своей славе, при всей знаменитости ты получила наружность блудницы»³⁰⁶.

Императорские богомольные выходы в Византии сравнительно с такими же выходами московских государей в исследовании г. Марковина. – Выходы византийских императоров в храм св. Софии в некоторые праздники в труде г. Каневского. – Некоторые церковно-гражданские обряды в Византии и на Руси в исследовании анонима. – Взгляды г. Марковина и анонима на значение церковно-придворных обрядов московских государей

Сравнение церковно-гражданских обрядов, соблюдавшихся при дворе московских государей, с такими же обрядами византийских императоров, имеет значение при определении влияния Византии на образование идеи царской власти московских государей. Как в церковно-гражданских обрядах византийского двора наглядно выражалась идея власти византийского императора, так в таких же обрядах московского двора выражалась идея власти московского царя; отсюда сходство между этими обрядами свидетельствует о сходстве идей власти византийских императоров и московских царей и наоборот.

Из всех обрядов московского двора наиболее богатую литературу имеет обряд венчания на царство московских государей; менее исследованы другие обряды.

В своем труде Byzantina проф. Д. Ф. Беляев указывает две работы, посвященные изучению богомольных выходов византийских императоров; автор одной из них, г. Марковин, излагая императорские богомольные выходы в Византии, сравнивает их с такими же выходами московских государей³⁰⁷.

Упрекнув названного исследователя за пользование латинским переводом греческого текста De cerimoniis aulae Byzantinae, профессор Беляев указывает, что господин Марковин, излагая подробно богомольные выходы русских царей по отдельным праздникам, иногда только привлекает для сравнения обряды выходов византийских императоров в соответствующие праздники, не представляя полного их описания, не изучив предварительно обряды Придворного Устава в Византии, вследствие чего, по мнению профессора Беляева, попытка господина Марковина изложить обряды этого Устава оказалась неудовлетворительной³⁰⁸.

Вторая попытка изложить обряд выходов византийских императоров к храму святой Софии, указанная профессором Беляевым, принадлежит господину Каневскому. И эту попытку профессор Беляев признаёт неудовлетворительной уже потому, что господин Каневский мало следовал главному источнику своего труда – Придворному Уставу в Византии³⁰⁹.

Отмечая промахи и ошибки господ Марковина и Каневского, профессор Беляев, в оправдание их, указывает на особенные трудности при изучении, переводе, объяснении или изложении содержания Византийского Придворного Устава³¹⁰.

Труд господина Марковина: «Богомольные выходы древних русских царей по сравнению с такими же выходами византийских императоров»³¹¹ представляет интерес и по тем взглядам, которые высказал автор его, говоря о царской власти московских государей. По мнению господина Марковина, Иoанн III, вступив в брак с Софьей Палеолог, приобрёл право на наследство восточной римской империей. Такое мнение господин Марковин основывает, во-первых, на том, что германский император Максимилиан I назвал московского государя Василия III в договорной с ним грамоте императором; во-вторых, на представлении Иoанна IV, что он преемник кесаря Августа и вообще римских императоров, и, наконец, на посланиях к московским государям с православного Востока, которые показывают, что Восток этот видел в московском государе единственного православного царя, покровителя всех христиан, и называл его, как некогда византийского императора, святым, самодержавным и проч. Вследствие этого, говорит г. Маркович, русские цари стали считать себя восстановителями титула императоров в том виде, в каком он существовал в Византии³¹².

Действительно, император Максимилиан I назвал вел. кн. Василия III в договорной с ним грамоте 1514 г. цесарем, только цесарем не восточной римской империи, но «Цесарем Всероссийским», и впоследствии Петр В. ссылался на эту грамоту в доказательство прав своих на титул «Императора Всероссийского»³¹³. Кроме этого случая император как до 1514 г. не называл цесарем ни Василия III, ни отца его, после брака последнего с Софьей Палеолог, так не титуловал цесарем Василия III и после 1514 г. Поэтому, кажется, правильнее объяснить название Василия III цесарем со стороны Максимилиана I в 1514 г. сложившимися около того времени новыми отношениями между германским императором и польским королем Сигизмундом I. Отношения эти сделались враждебными вследствие того, что Максимилиан и Сигизмунд столкнулись в стремлениях к обладанию Венгрией и Богемией. Постоянно усиливавшееся влияние Максимилиана при венгерском дворе, проектировавшиеся браки между внуками его и детьми венгерского короля с целью присоединения Венгрии и Богемии к австрийским родовым землям возбуждали опасения со стороны Польши. Вследствие этого король Сигизмунд в 1512 г. вступил в брак с сестрою сильнейшего магната Венгрии Иoанна Заполья, бывшего главою антигабсбургской партии. Брачная связь с сильнейшим аристократическим родом Венгрии давала королю Польши надежду, по пресечении мужского потомства на престоле Венгрии, или самому получить корону Венгрии и Богемии, или видеть на престоле венгерском и богемском своего шурина Иoанна Заполья. Попытки Максимилиана расстроить противный его видам брак Сигизмунда с сестрою Иoанна Заполья не увенчались успехом. Вследствие чего Максимилиан задумал создать королю Польши такие затруднения, которые отвлекли бы его внимание от Венгрии и Богемии. Для этого он вступил в союз с московским государем Василием III, желая поддержать его в борьбе с Польшей и через то принудить короля последней отказаться от планов на Венгрию. Договорная грамота 1514 г. Максимилиана с Василием III говорит о польском короле, как об общем их враге. Дабы ещё более затруднить положение Сигизмунда, Максимилиан в то же время возбуждал против Польши гроссмейстера Тевтонского ордена, замышлял привлечь к коалиции против Польши датского короля и некоторых имперских князей. Император достиг своей цели. Сигизмунд I, утомлённый борьбой с Василием III, уступил: он подтвердил договоры между детьми короля Венгрии и внуками Максимилиана, что означало отказ его от всяких видов на Венгрию и Богемию в свою пользу или в пользу Заполья. Таким образом причина вражды Максимилиана к Сигизмунду была устранена, и Максимилиан отступился от тех, кого он возбуждал против Польши³¹⁴. Но в то время, когда отношения Максимилиана к Сигизмунду были враждебны, Максимилиан видел в московском государе могучее орудие для приведения в исполнение своих планов. Думая расположить в свою пользу московского государя, Максимилиан назвал его в договорной грамоте 1514 г. цесарем. Когда же нужда в этом цесаре миновала, Максимилиан перестал так титуловать московского государя³¹⁵.

Вряд ли также следует ставить в связь генеалогию Иoанна IV от брата кесаря Августа с правами на восточную римскую империю, унаследованными Иoанном III через брак с Софьей Палеолог, если только этим браком Иoанн III приобрёл какие-либо права. Генеалогия первого русского царя от Августова брата может свидетельствовать только о том, что Грозный вёл и свою династию, и права свои на титул и власть из того источника, откуда истекала власть византийских императоров; быть может, он сознательно миновал преемство власти своей из второго Рима, желая выставить Москву, вследствие происхождения её царствующего дома от брата кесаря Августа, преемницей непосредственно первого Рима³¹⁶.

Что касается православного Востока, то, несомненно, им признавалось за московскими государями право покровительства всем православным, страдавшим от неверных. Покровительство это, должно было выражаться в щедрой милостыне, и православный Восток внушал московским государям, что благотворение ему – обязанность их, как единственных независимых православных царей. Но видел ли православный Восток в московских царях таких государей, какими были византийские императоры? В грамоте, признавшей за Иoанном IV царский титул, подписанной православными иерархами Востока, некоторые строки, как полагают, выскоблены рукой московского дьяка вследствие того, что в них заключалось нечто оскорбительное для чести московского государя. Следует также иметь в виду, что Иoанну IV, судя по многим данным, прислан был патриархом константинопольским не такой чин венчания на царство, каким венчались византийские императоры. В деле учреждения патриаршества на Руси московские цари не могли не видеть, что иерархи православного Востока меняли тон, когда московский государь по отношению к ним принимал положение просителя. Вряд ли московские государи не понимали, что православный Восток готов был усвоять им на словах, ради милостыни, такую власть, какой на деле не признал бы.

Мнение г. Марковина, что русские цари считали себя восстановителями титула императоров в том виде, в каком титул этот существовал в Византии, фактами не оправдывается.

Говоря о придворных обрядах московских государей, г. Марковин высказывает мнение, что «многие греки, прибывшие вместе с Софьей во время Иoанна III, ввели у нас при дворе пышные обряды, соответствующие власти Императора и титулу Самодержца»³¹⁷. Объяснения таким образом появление обрядов при московском дворе, г. Марковин отмечает, что «царственная обстановка московского государя, царственные формы и порядки его быта» вырастали по мере развития сношений Москвы с другими государствами³¹⁸.

Таким образом, по мнению самого же г. Марковина, обряды московского двора началом своим обязаны не одним грекам Софьи.

К сожалению, г. Марковин не подкрепляет никакими данными высказанное им мнение, что с приходом греков Софьи появились в Москве придворные обряды, и притом пышные, не указывает, какие именно обряды возникли при дворе Иoанна III. Между тем отмеченная им постепенность роста царственной обстановки московского государя наводит на мысль, что не все в этом отношении было сделано греками Софьи, кое-что было оставлено и преемникам Иoанна III.

От внимания г. Марковина, ведущего московские придворные обряды из Византии, не ускользнуло, что между обрядами византийских императоров и московских царей есть существенное различие, и что обряды византийские и московские выражают разные идеи. Такое различие г. Марковин объясняет разными отношениями царской власти к духовной в Византии и в Москве, сообразно чему должны были измениться в Москве церковно-гражданские обряды, заимствованные из Византии, как не соответствовавшие московским понятиям³¹⁹. Таким образом, обряды эти не породили в Москве изменения отношений власти светской к духовной по образцу Византии, но сами потерпели изменение.

Г. Марковин не склонен думать, что заимствованные Москвой византийские придворные обряды, выражавшие мысль о священном происхождении царской власти, породили самодержавие русских царей. Он усматривает в русском обществе сознание необходимости создать сильное государство для борьбы с врагами, и этим сознанием объясняет быстрый рост власти московских государей³²⁰. Церковно-гражданские обряды византийских императоров, перенесенные в Москву, внушили только, полагает г. Марковин, «понятия о священном происхождении царской власти и о значении русского Царя как единого боговенчанного Представителя, как единого Наместника власти Божией»³²¹. Вместе с мыслью о священном значении и происхождении царской власти, в связи с учением о единстве её, церковно-придворные обряды византийского двора произвели на Руси, по мнению г. Марковина, безусловное повиновение царской власти, доходившее в подданных до полного рабства³²².

Отвергая мнение, будто церковно-гражданские обряды византийского двора породили московское самодержавие, названный исследователь тем не менее приходит к заключению, что если бы идея царской власти и учение о ней не были принесены из Византии на Русь, государи русские не имели бы безусловной власти над своими подданными, и что, следовательно, без византийских идей, теми или иными путями внушаемых, московские цари в сущности не были бы самодержцами. Так, рассуждая, г. Маркович выпускает из виду, что идея о священном значении и происхождении царской власти не была домыслом Византии. Идея эта и византийцами взята была из св. писания, и поэтому она не только византийская, но и христианская, а потому и русское общество, воспринявшая ее, восприняло идею не византийскую, но христианскую, св. писанием внушаемую.

Говоря об идее единства царской власти, существовавшей в Византии и оттуда перенесенной, как полагает г. Маркович в Москву, следует иметь в виду, что идея эта не могла применяться на Руси по отношению к князьям ее до времени падения византийской империи, потому что единым царем для русских, как для христиан, был, с точки зрения Византии, ее император. В грамоте патриарха константинопольского, написанной вел. кн. московскому Василию Дмитриевичу в 1393 г., внушалось великому князю, что византийский царь «поставляется царем и самодержцем Ромеев, то есть всех христиан»³²³. В этой грамоте патриарх указывал Василию I на слова апостола: «Бога бойтесь, царя чтите»³²⁴, и требуя от великого князя повиновения византийскому императору, толковал слова апостола в том смысле, что апостол указал на одного царя для вселенной. Других христианских государей, усвоивших себе царский титул, патриарх назвал узурпаторами: «все эти примеры (т. е. того, что государи христианских народов, кроме византийского, называли себя царями), суть нечто противоестественное, противозаконное, более дело тирании и насилия». Патриарх как бы опасался, чтобы московский великий князь не назвал себя царем³²⁵.

Только после падения византийской империи восточное духовенство могло, и действительно начало, внушать московскому государю, но не подданным его, в прошениях к нему о милостыне, что он есть единственный царь всех православных, из чего вытекало, что он был царем и для всех православных русских³²⁶.

По в этом направлении внушение православного Востока, делаемое московским государям, не было для них чем-то новым; к тому, чтобы быть государями всея Руси, они уже стремились и без внушений со стороны православного Востока и, занятые задачей национального объединения, благотворили православный Восток из чувства благочестия и сострадания, но не потому, что стремились быть царями всех христиан, какими считались византийские императоры.

Г. Марковин придаёт церковно-гражданским обрядам, перенесённым из Византии в Москву, важное значение. По мнению его, обряды эти способствовали тому, что московский государь возымел над своими подданными безусловную власть. Такое значение церковно-гражданских обрядов тем более важно, что плод этих обрядов, виновниками появления которых при московском дворе г. Марковин считает греков Софьи, созрел очень скоро. Уже Герберштейн отметил, что сын Иoанна III пользовался такою властью над своими подданными, что в этом отношении превосходил едва ли не всех монархов целого мира³²⁷.

Уделяя столь важную роль церковно-гражданским обрядам для царской власти московских государей, г. Марковин, к сожалению, считает достаточным голословное указание, что обряды эти появились при Иoанне III.

По мнению г. Марковина, церковно-гражданские обряды не повлияли на отношения власти светской к духовной в Москве «с одной стороны вследствие положения русского царя в государстве, как отца семейства государственного, а не как господина подданных, с другой – вследствие тех правил благоверия, любомудрия и добродетели, которые византийская педагогика сделала обязательными для всякого воспитанника»³²⁸.

Таким образом, русские цари усвоили себе те правила византийской педагогики, которые не были усвоены византийскими императорами, вследствие чего и византийская идея царской власти, при перенесении её на русскую почву и при применении её к русской жизни изменилась соответственно особому строю русской жизни и особому умственному и нравственному направлению её, и это изменение отразилось и на церковно-придворных обрядах византийского двора, насаждённых в Москве. В применении к русской жизни, говорит г. Марковин, обряды византийские потерпели изменение не только в основной, существенной мысли, но и в частностях³²⁹.

Следовательно, по заключению г. Марковина, идея царской власти, выражавшаяся в московских церковно-придворных обрядах, не та, которая усматривается в таких же обрядах византийского двора. С таким заключением Марковина нельзя не согласиться, сравнивая обряды византийского и московского дворов. Различие в идеях власти московского царя и византийского императора, наглядно выражающееся в церковно-гражданских обрядах того и другого, весьма значительно. В Византии обряды эти выражали особое положение императора в церкви, как царя всех христиан, в Москве же в этих обрядах выражалась не столько высота власти царя, как государя русского, сколько глубина его благочестия. В Византии в этих обрядах император на первом плане, особенно в обряде, который совершался в неделю Вай: он затемняет даже патриарха, в Москве наоборот – в тени смиренная фигура царя. И народ русский, видя царя своего в церковно-гражданских обрядах, скорее видел глубину его смирения, чем высоту его сана.

Г. Каневский поставил себе не столь широкую задачу, как г. Марковин. Труд его посвящён изложению выходов византийских императоров в храм св. Софии в праздники Рождества Христова и Богоявления. В этих выходах византийского царя, говорит г. Каневский, наглядно представлялась взгляду византийца возвышенная идея царя, который, «будучи облечён безусловным полновластием в отношении гражданском, как помазанник Божий и глава христианского народа, был высшим авторитетом и в делах церковных», с властью, простиравшеюся на весь христианский мир³³⁰.

Определив так идею власти византийского императора, выражавшуюся в торжественных выходах его в храм св. Софии, г. Каневский замечает, что и в то время, когда византийская империя клонилась к упадку, греки видели в своём царе «единственного помазанника Божия», от которого одного все прочие короли и владетели могли законно получать свою власть³³¹.

Особое внимание г. Каневский уделяет так называемым актологиям, т. е. песнопениям, которые исполнялись димами во время выходов императора Византии; в этих актологиях, говорит г. Каневский, ясно выражалась «возвышенная идея царя применительно к празднуемым событиям»³³².

Кроме трудов гг. Марковина и Каневского, указанных проф. Беляевым, есть ещё один труд, который посвящён сравнительному изложению церковно-гражданских обрядов в Византии и на Руси в праздники Ваий и Пасхи. По мнению автора этого труда³³³, знакомство с обрядами византийского двора имеет особенную ценность при изучении русской жизни, потому что «церемонии двора византийского в праздники церковные дают нам возможность объяснить то глубокое чувство полной преданности царю русского народа, какая замечается в продолжение всей его исторической жизни и которая в особенности ценна была в те минуты, когда царь (как напр. Иoанн IV) являлся не столько отцом своего народа, сколько грозимым судиею, каравшим виновных, а может быть и невиновных»³³⁴.

В исследовании анонимного автора находим мысли, сходные с выраженными г. Марковных: и первый, подобно последнему (или, быть может, последний подобно первому; труд анонимного исследователя вышел в 1871 г., а г. Марковина – в 1872 г.), говорит, что «идея о самодержавном монархе составляет наследие России, полученное ею из Византии, сплотившее её в одно целое»; что в связи с этой идеей и с учением церкви о Царе, как помазаннике Божием, церковно-придворные обряды, заимствованные из Византии, «произвели в русских послушную восприимчивость к полновластию правительства». От внимания анонимного исследователя не ускользнуло различие между церковно-гражданскими обрядами византийского двора и московского. Это различие объясняется им, как и г. Марковиным, византийской педагогией, внушившей московским государям смирение, сообразно которому византийские обряды потерпели в Москве изменение³³⁵.

И анонимный исследователь и г. Маркович полагают значение церковно-придворных обрядов московских царей в том, что обряды эти внушили русским чувства уважения и безусловной покорности к своим государям. Такой вывод названные исследователи ничем не подтверждают, ограничиваясь только предположением, что обряды московского двора, хотя и менее пышные, чем византийские, должны были возвысить царя в глазах его народа. К такому выводу, казалось бы, названных исследователей могло привести подобное же явление в Византии, но в Византии, хотя там церковно-гражданские обряды императоров были неизмеримо более великолепны, чем в Москве, не видно такого уважения к особе государя, как в московском государстве, где церковно-гражданские обряды царей не всегда представляются даже бледной копией с византийских. В исследовании Сабатье находится перечень причин смертей византийских императоров, наглядно характеризующий отношение византийцев к своим императорам³³⁶.

По исчислению Сабатье оказывается, что из 109 императоров от Аркадия до Константина XI Палеолога, 34 императора умерли на своем ложе от старости или болезней; 20 погибло насильственною смертью: зарезанные, отравленные, удавленные, обезглавленные, свергнутые с высоты столба; 18 было кастрировано, ослеплено, лишено носа, кисти руки и проч.; 3 погибли голодною смертью; 1 был поражен молнией; 1 умер вследствие раны от отравленной стрелы; 2 умерло лишившись рассудка. 12 погибло в темнице или окончило жизнь свою в монастыре; 12 отказалось от престола добровольно или по принуждению, причем большая часть из них приняла монашество; 3 были убиты на поле брани; 1 был пленён³³⁷. Более трети византийских императоров – 37 из 109 – царствовало, по вычислению Сабатье, от одного года до пяти лет, причем многие из них занимали престол по несколько месяцев³³⁸.

Это исчисление Сабатье не свидетельствует об уважении византийцев к своим императорам, но подтверждает свидетельство византийского историка Никиты Хонията, что жители Константинополя отличались особенной склонностью к мятежам и возмущениям, так что «кого сегодня превозносили как законного властителя, того на другой день поносили как злодея»³³⁹.

Таким образом то, чего не могли сделать в Византии церковно-гражданские обряды, в которых императоры являлись в полном блеске и величии своей власти в течении многих веков, сделано было на Руси по мнению анонимного исследователя и г. Марковина, скромными, по сравнению с византийскими, обрядами и богомольными выходами московских царей, и при том в течении самого непродолжительного времени: появились церковно-гражданские обряды при Иoанне III благодаря грекам Софьи, и уже сын того же Иoанна III пользуется такой властью над своими подданными, что власть эта обращает на себя внимание Герберштейна и представляет ему почти исключительной.

Ни анонимный исследователь, ни г. Марковин не допускают мысли, что некоторые церковно-гражданские обряды византийских императоров были в Москве изменены, а некоторые и не были приняты, не только вследствие правил византийской педагогики, не соблюдавшихся в самой Византии, но потому, что идея императорской власти, выражавшаяся в византийских обрядах, не соответствовала идее царской власти московских государей. Ни анонимный наследователи, ни г. Марковин не могли не заметить различия между церковно-гражданскими обрядами византийского и московского дворце, различия, которое резко выставляет разницу в идеях власти византийского императора и московского царя, но это не помешало им утверждать, что идея царской власти московского государя заимствована из Византии. Они только указывают, что в Москве эту византийскую идею переделали сообразно своим взглядам, но если её переделали, то уже из этого следует, что в Москве имели по крайней мере некоторое представление о царской власти, отличное от византийского, и это представление настолько было ясно, что московский царь не стал играть роли византийского императора.

Венчания древних русских князей. – Взгляды на великокняжеское венчание внука Иoанна III прот. Горского, Е. В. Барсова, г. Попова и проф. Покровского. – Хиротонии и производства в гражданские чины в Византии. – Чин великокняжеского венчания внука Иoанна III по сравнению с кесарскою хиротониею в Византии. – Обряды коронований византийских императоров. – Чины венчаний на царство московских государей. – Отличие позднейшего обряда венчания на царство византийских императоров от чина венчания сыновей царя Алексея Михайловича

Первый московский чин венчания на великое княжение, известный из современной записи, был совершён над не государствовавшим внуком Иoанна III. Чины вокняжений русских князей до времени Иoанна III, если только такие чины существовали, до нас в описаниях не дошли.

Исследователи обрядов венчаний на царство московских государей, в поисках начала этих обрядов в быте первых русских христианских князей, находили в летописях, при известии о вокняжении того или другого князя (с XI в.), выражения: «седе на столе», или «на столе посадиша» с добавлениями: «с честию великою», «весь порядок положение»³⁴⁰.

Собирая летописные известия о вокняжениях, исследователи начертали такую обычную картину вступлений на престол русских князей: князь, при въезде в стольный город, был встречаем духовенством и народом, отправлялся в соборный храм, садился на княжеском столе, и митрополит или епископ благословлял его крестом. Нет прямых указаний на то, что при посажении князя на стол читались митрополитом или епископом. Соответствующие молитвы, но исследователи русского коронационного обряда полагают, что в этих случаях читалась молитва: «Господи Боже наш, Царю царствующих»³⁴¹.

На вопрос, возлагались ли на князя при посажении его на стол какие-либо знаки княжеского достоинства, исследователи отвечали разно. Горский говорит уверенно, что на поставляемого князя возлагались отличия княжеского достоинства, но, имея в виду летописное известие о присылке папою королевских инсигний Даниилу Галицкому, заключает, что королевские инсигнии были отличны от тех княжеских, которые были у Даниила. По мнению Горского, отличиями княжеского достоинства были: мантия или коч и богато украшенная шапка или клобук, не снимавшаяся князем и в церкви³⁴². Е. В. Барсов находит сомнительным предположение, что княжеские утвари возлагались на князей при посажении их на стол³⁴³. Г. Попов также считает мало вероятным мнение, что посажение князей на стол сопровождалось возложением на них каких-либо инсигний, потому что коч и клобук были обычными княжескими одеждами, но не инсигниями³⁴⁴.

Так как наши летописи не говорят о возложении каких-либо инсигний на князей при посажении их на стол, мнение Е. В. Барсова и г. Попова представляется наиболее вероятным.

Нельзя сказать, за неимением данных, с какого времени появился на Руси обряд посажения князя на стол для означения вокняжения. Впервые находим в летописи выражение «сесть на столе» в рассказе об убиении Бориса: дружина Владимира св. предложила Борису: «поиди, сяди Киеве на столе отни». Повествуя об Ярославе Мудром, летопись говорит о нем, что он «седе Киеве на столе отни и дедни»³⁴⁵.

Проф. Покровский начинает своё исследование об обряде коронования русских государей указанием, что потребность особого акта царского посвящения признавалась почти всеми культурными народами древности³⁴⁶. Указаниями же на обряды, которыми сопровождалось воцарение государей египтян, персов и других древних народов, начинается и исследование Катаева³⁴⁷.

Если такой потребности не было в древней Руси, то особый чин вокняжения русских князей мог появиться, как один из результатов принятия христианства. Чин этот, можно думать, соблюдался до времени венчания внука Иoанна III и в период монголо-татарского ига³⁴⁸.

На смену древнему обряду вступления на княжеский стол при Иoанне III явился обряд великокняжеского венчания, с течением времени всё более и более усложнившийся.

Относительно причины совершения великокняжеского венчания над внуком Иoанна III высказывались разные мнения, причём венчание это называлось царским.

Горский, говоря об этом венчании, замечает, что короновал Димитрия Иoанновича с царскою торжественностью тот, кто свергнул татарское иго и был супругом «последней отрасли православного императорского дома»³⁴⁹.

Таким образом Горский венчание Иoанном III своего внука на великое княжение как бы ставит в связь со свержением татарского ига и со вторым браком Иoанна III.

Е. В. Барсов великокняжеское венчание внука Иoанна III связывает с духовным и политическим падением византийской империи: вследствие этого двойного падения, говорит он, идея царя, как представителя православия, перешла в Россию, и потому священнодействие венчания на государство явилось на Руси только в конце XV в. По мнению названного автора мысль о «переходе царства с Византии на Москву» проводится в конце XV в. «в жизни и политике московского двора»: Иoанн III отказался принять предложенный ему от имени императора Максимилиана I королевский титул, потому что считал себя, как полагает Е. В. Барсов, наследником византийского царства; брак с Софьей Палеолог ещё более закрепил думы о Москве, как преемнице византийской империи, поэтому в первый раз священнодействие венчания на царство совершено было над внуком Иoанна III. Мнение, говорит Е. В. Барсов, что Москва – наследница Византии, вскоре после Иoанна III настолько стало всеобщим убеждением на Руси, выразившимся в литературе того времени, что Иoанн IV провозгласил «себя Царём, как преемник и наследник Цесарской Греко-римской власти»³⁵⁰.

Г. Попов видит в венчании внука Иoанна III результат объединения к концу XV в. значительной части русских земель около Москвы и, вместе с тем, превращения московского государя в единодержца и самодержца всея Руси. В это время, говорит названный автор, в русском обществе начинает циркулировать идея, что Москва – прямая преемница павшей византийской империи; возникает среди русских мнение, что Софья Палеолог, последняя представительница исчезавшего царственного дома Палеологов, принесла Москве, вступив в брак с государем её, последние заветы павшей империи. По крайней мере, замечает г. Попов, тогда же Иoанн III заменил русский герб римским, двуглавым орлом³⁵¹. Венчание Дмитрия Иoанновича названный исследователь называет великокняжеским³⁵².

Проф. Покровский указывает на важные перемены, которые в XV и XVI вв. произошли в политическом и государственном строе Византии и Руси: с одной стороны, Византия пала и императорская власть православного государя там уничтожилась, с другой – Россия объединилась под властью московского государя, который стал именоваться царем; к этому царю, по естественному течению событий, перешли все те права и привилегии в делах веры и церкви, которыми пользовался император византийский. Результатом таких перемен могло быть появление полного цареградского чина византийского коронования в Москве в XV–XVI вв., но, говорит проф. Покровский, ошибочно полагают, что цареградское новое коронование у нас началось с внука Иoанна III; чин венчания Дмитрия Иoанновича «не есть полный чин царского коронования самодержца, поставления на царство, но лишь чин поставления на великое княжение». Самое заглавие этого чина и анализ его состава ясно показывают, по мнению проф. Покровского, что мы имеем тут дело с явлением древнерусским, но не новым. К такому заключению приходит проф. Покровский, во-первых, на основании речи Иoанна III, сказанной последним митрополиту пред венчанием внука: Иoанн говорил, что благословение детей на княжение, т. е. чин поставления на великое княжение внука его, «есть старинный обычай отцов», и что в силу этого именно обычай он решается благословить своего внука вместо сына, следовательно, допускает непосредственную связь этого чина с древнейшим; во-вторых, на основании сравнения чина венчания внука Иoанна III с древним обрядом поставления князей. «Как этот чин», говорит проф. Покровский, «так и обряд древнего вокняжения происходил в соборном храме, на особом возвышении; там и здесь видим объявление о поставлении князя, благословение крестом от иерарха и приветствия, и с полной вероятностью можем предполагать одну общую молитву, хотя она и не обозначена в кратких известиях летописей. Только одну особенность этого чина, но сравнению с древними чинами, готов допустить проф. Покровский: возложение шапки и барм на Димитрия Иoанновича, но с оговоркой, что и эта особенность с достоверностью не может быть сочтена таковой вследствие отсутствия прямых известий, что возложения шапки и барм не было в древнем обряде княжеских посажений на стол. Во всяком случае, по мнению проф. Покровского, возложение шапки и барм не было такой особенностью, которая явилась впервые при поставлении Димитрия Иoанновича под влиянием византийского нового чина. Шапка и бармы, замечает названный исследователь, «как атрибуты княжеского достоинства, известны были гораздо раньше, и во всяком случае не в этой подробности, чуждой Византии, нужно искать следов нового коронационного чина, перешедшего в Россию из Византии в эпоху самодержавия». Проф. Покровский перечисляет ряд отличий чина венчания Димитрия Иoанновича от чина коронования византийских императоров и указывает на постепенное уподобление русского коронационного чина византийскому³⁵³.

Вполне верно проф. Покровский отмечает, что внук Иoанна III не был венчан на царство. Иoанн III ясно и определённо говорил митрополиту пред совершением обряда венчания: «аз, его (внука) благословляю… великим княжеством…, и ты бы его, отче, на великое княжество благословил³⁵⁴»: по совершении обряда венчания диакон провозгласил многолетие нововенчаному «великому князю». «Князем великим» назвал Димитрия Иoанновича и митрополит в поучении, произнесённом нововенчаному³⁵⁵.

Таким образом из самого текста чина венчания Димитрия Иoанновича ясно, что в данном случае было великокняжеское венчание, но не царское³⁵⁶.

Говоря о венчании внука Иoанна III, как о поставлении великокняжеском. Проф. Покровский указал на связь чина этого венчания с предшествующими посажениями на стол русских князей и первый увидел в этом чине явление не новое, в то время перенесенное в Москву из Византии, но древнерусское. Одно из оснований к такому мнению проф. Покровский находит в речи Иoанна III к митрополиту, сказанной пред совершением обряда венчания над внуком его. Не отрицая связи древнерусских поставлений на княжеские столы с венчанием внука Иoанна III, позволим себе не согласиться с тем толкованием речи Иoанна III к митрополиту, которое предлагает проф. Покровский. По мнению его, Иoанн III говорил митрополиту, что «настоящее благословение детей на княжение, т. е. тот чин, которым венчан был Дмитрий Иoаннович, есть старинный обычай отцов и что в силу этого именно обычая он и решается благословить своего внука вместо сына, следовательно допускает непосредственную связь этого чина с древнейшим, не полагая между ними никакого различия и не давая ни единого намека на новшество этого чина»³⁵⁷. Но назвал Иoанн III старым обычаем тот чин, которым венчан был на великое княжение внук его? Вот его речь, сказанная митрополиту: «Божиим изволением от наших прародителей великих князей старинна наша тои и до сих мест: отцы великие князи сыном своим первым давали великое княжество. и отец мои князь велики меня при себе еще благословил великим княжеством, и аз был своего сына первого Иoанна при себе же благословил великим княжеством: Божиа пакы воля състалася, сына моего Иoанна не стало, а у него остался сын первой Дмитреи, и мне дал его Бог в сына моего место, и из его ныне благословляю при себе и после себя великим княжеством володимерским и новогородцким, и ты бы его, отче, на великое княжество благословил.»³⁵⁸ Нам представляется, что Иoанн III назвал старым обычаем передачу великокняжеского стола старшему сыну: так, говорил он, поступил мои отец, так поступил и я, назначил и благословил быть великим князем старшего своего сына, но, вследствие смерти его, назначаю и благословляю быть великим князем сына его – внука моего. На основании этого решения Иoанн III предложил митрополиту венчать внука, но чин церковного венчания не назвал ни старым, ни новым.

Сравнивая чин венчания внука Иoанна III с древним обрядом вокняжений, проф. Покровский находит между первым и последним полное сходство за исключением одной особенности первого: возложения шапки и барм на венчаемаго, но и эту особенность признает он сомнительною, потому что нет прямых известий об отсутствии ее в древних обрядах вокняжений. Шапка и бармы, говорит проф. Покровский, были известны гораздо раньше венчания внука Иoанна III, как атрибуты княжеского достоинства, и «не в этой подробности, чуждой Византии, нужно искать следов нового коронационного чина, перешедшего из Византии в Россию в эпоху самодержавия»³⁵⁹. Между тем возложение инсигний не только при венчании царей на царство, но и при хиротониях и производствах государственных сановников, было обычно в Византии. При хиротонии кесаря на хиротониисуемого возлагались хламида и кесарский венец, при хиротонии новелисима – возлагались хламиды, при производстве куропалата на производимого возлагался дивитисий³⁶⁰, на производимого в магистры возлагался стихарь и перевязь³⁶¹ и т. д., при чём императорами возлагались на кесарей кесарские инсигнии и на новелисимов хламиды, куропалатам же и магистрам только давались императорами дивитисии, стихари и перевязи³⁶².

Таким образом торжественное возложение знаков достоинства на облекаемых в тот или другой сан существовало в Византии, и возложение великокняжеских инсигний: шапки и барм на внука Иoанна III не представляется чем-то чуждым с точки зрения Византии. Обряд венчания внука Иoанна III, как верно заметил проф. Покровский, не имеет сходства с обрядами венчаний византийских императоров на царство, но имеет большое сходство, как увидим далее, с хиротониями кесарей в Византии³⁶³.

Отмечая отличия византийского императорского коронования от обряда венчания внука Иoанна III, проф. Покровский указывает на отсутствие в этом обряде участия коронуемого лица. В великом входе. Следует иметь в виду, что такого участия коронуемого лица нет и в русском императорском коронационном чине; кроме того, и в Византии оно имело место не в одном обряде венчания на царство: византийский император участвовал в великом входе не только тогда, когда венчался на царство.³⁶⁴

Труд проф. Покровского, посвященный уяснению исторического развития чина коронования русских государей, является большим шагом вперед в исследуемом им вопросе: названный исследователь указывает происхождение чина венчания на великое княжение внука Иoанна III и представляет объяснения постепенного осложнения чина царского венчания московских государей; но его объяснение происхождения обряда венчания на великое княжение внука Иoанна III может не удовлетворить исследователя: проф. Покровский сравнивает известное – обряд венчания Димитрия Иoанновича с неизвестным – предполагаемыми обрядами вокняжений русских князей и объясняет известное неизвестным. Далее, если обряд венчания внука Иoанна III не имеет никакого сходства с обрядами венчания на царство византийских императоров, если обряд этот есть то же, что обряд посажения на стол русских князей, как полагает проф. Покровский, является вопрос, что послужило основой древних чинов княжеских посажений на стол, а следовательно и чина венчания на великое княжение внука Иoанна III? г. Попов пришел к заключению, что основа чина венчания Димитрия Иoанновича греческая, и что составитель этого чина, «взяв за основу византийский чин венчания X в., пополнил его «стариной», некоторыми чертами из позднейшего византийского чина венчания, как он совершался в соединении с миропомазанием, и некоторыми оригинальными чертами»³⁶⁵. Но г. Попов не объяснил, почему составитель обряда русского великокняжеского венчания конца XV в. взял за основу чин венчания византийских царей X в.; не указал, какие черты, и почему, были заимствованы из позднейшего византийского чина венчания. К византийской основе русского чина великокняжеского венчания конца XV в. г. Попов отнёс поучение, сказанное митрополитом внуку Иoанна III, но в византийских чинах царских венчаний поучений к нововенчанным нет.

Отказаться от мысли, что обряд великокняжеского венчания Дмитрия Иoанновича взят из Византии, вряд ли должно, только следует искать происхождение его не в чинах венчаний византийских императоров, но в чинах хиротоний и производстве византийских сановников: тут, невидимому, чин русского великокняжеского венчания конца XV в. н., быть может, чин посажений русских князей на столы (быть может, потому что чин этих посажений до нас не дошёл).

Описания хиротоний кесаря и повелисима и производств в куропалаты, магистры, патрикии синклита, стратиги, патрикии, антипаты, патрикии зосты, препозиты и др. чины находятся в I кн. De cerim. aulae Byzantinae³⁶⁶. При хиротониях кесаря и повелисима присутствовал патриарх и совершал молитвословие, на хиротопсуемых знаки их достоинства возлагал император; при производствах в чины патриарх не присутствовал, но о некоторых произведённых сказано, что они, после производства, отправлялись в церковь, где к ним выходил патриарх, совершал молитву и приобщал их³⁶⁷.

Во II кн. De cerim. а. В. изложены обряды назначений императором на разные должности. Лицо, которое императором назначалось на какую-либо должность, вводилось к императору логофетом, император делал назначаемому наставление, соответствовавшее должности назначаемого: со страхом Божиим, нелицемерно и неподкупно исполнять свои обязанности и т. д. После поучения император произносил над назначаемым на должность доместика школ: «во имя Отца и Сына и Св. Духа производить тебя моё от Бога царство в доместиков богохранимых школ»; такая же формула произносилась императором при назначениях на должности друнгария флота, ректора, синкелла³⁶⁸. При назначении стратигов, секретиков и прочих императоров произносил: «Во имя Господа»³⁶⁹. При производстве в кувикулярии (мужчин и женщин) производимых вводили в евктирий св. Феодора³⁷⁰, где первый препозит читал им наставление и где возлагались на них соответствовавшие их должности облачения³⁷¹.

При чтении обрядов хиротоний и производств в чины, с одной стороны, возникает предположение, что церковь не могла не принять участия в обрядах вокняжений русских князей, как в актах более важных, чем возведение в тот или другой византийский чин; с другой – представляется сходство предполагаемых обрядов княжеских поставлений с обрядами византийских чинопроизводств³⁷².

Русские источники не дают нам полной картины обряда вокняжения, поэтому сравнение их с византийскими чинопроизводствами представляется более или менее гадательным; но известный в современной записи обряд венчания внука Иoанна III на великое княжение дает возможность сравнить этот обряд с обрядами чинопроизводств в Византии. Из всех хиротоний и чинопроизводств византийских к обряду венчания внука Иoанна III всего более подходит кесарская хиротония. Патриарх присутствовал только при хиротониях кесаря и новелиссима, и только на кесарей возлагались венцы.

Для сравнения обряда великокняжеского венчания внука Иoанна III с кесарской хиротонией приводим тексты венчания и хиротонии³⁷³.

«Среди церкви уготовить место большее, на чём святителей ставят, а учинить на том месте три стула великому князю, да внуку, да митрополиту. И когда приспеет время, и облачится митрополит, и архиепископ, и епископы, и архимандриты, и игумены, и весь собор в священные одежды, и велят среди церкви поставить налой, а на нём положить шапку³⁷⁴, да бармы, да покрыть ширинкой. И когда войдёт в церковь и князь великий, и с внуком, и дьяки поют многолетие одному великому князю Иoанну по обычаю. И митрополит со всем собором начнут молебен пречистом да чудотворящую Истру, и по достоинству есть, и по трезвению тому, и по тронарех митрополитом и князь великий и внуки пойдут на уготованное место. И вошед на место князь великий и митрополит сядут на своих местах, а внуку стать пред ними у места на вышней степени не восходя на место. И великому князю в ту пору говорить свои речи (следует речь, в которой Иoанн объявил митрополиту, что дает великое княжение своему внуку). И посем (после речи Иoанна III) велит митрополит внуку вступить на место и благословить его крестом. Да велит диакону начать малую диаконства (следует малая ектения, после которой митрополит читал молитву: «Господи Боже наш. Царю царствующим»…). И по молитве велит к себе митрополит с налоя принести бармы двумя архимандритом, да взем их даст великому князю, и знаменает митрополит внука крестом. И князь великий бармы положит на внука. И митрополит глаголет: мир всем. И диакон: Господу помолимся. И митрополит глаголет молитву сию («Тебе единому Царю человеком»…). И по амине велит к себе митрополит с налоя принести шапку двумя архимандритом, да взем ее даст великому князю, и знаменает митрополит внука крестом, глаголя: во имя Отца и Сына и Святого Духа. И князь великий положит шапку на внука. И митрополит благословит внука рукою. И архиепископ и епископы, вышед на место, да благословят внука руками. И митрополит и князь великий сядут на своих местах, а внуку князь великий велит сесть подле себя. И сидев мало, митрополит и князь великий и внук встанут. И диакон начнет ектению (следует ектиния). По ектении глаголет молитву митропо Лит (следует молитва). И по молитве сядут митрополит и великие князи на своих местах. И взыдет на амвон священник или диакон на то уготованных. С амвона провозглашалось священником или диаконом многолетие Иoанну III и его внуку, после чего их поздравляли все присутствовавшие. По принесении поздравлений митрополит произнес поучение нововенчаному, сошел с великими князьями с возвышения, совершил отпуск молебну, благословил крестом великих князей и детей Иoанна III и начал литургию. После литургии Димитрий Иoаннович в шапке и бармах обходил кремлевские соборы, где при входе его священники благословляли крестом и произносили ектинии. У дверей соборов, при выходе, великого князя осыпали трижды золотыми и серебряными монетами³⁷⁵.

«Императоры садятся в большом триклине 19 аккувитов³⁷⁶. Патриарх же вскоре (после этого) отправляется и ждёт в храме св. Стефана; императоры, после того как сядут, принимают секрет³⁷⁷; ранг первый – магистров, и другие ранги по порядку, как обыкновенно; когда войдут все ранги, императоры, облачённые в дивитисии, хламиды с коронами на головах, приказывают (рангам чинов) говорить относительно (хиротонии) кесаря; если все согласны на хиротонию кесаря, императоры дают знак препозиту³⁷⁸, последний возглашает «повелите», и славословят (ранги императоров). (После этого) секрет выходит, патрики становятся, как в консистории³⁷⁹, в портике 19 аккувитов, прочие же члены синклита выходят и становятся на ступени ареи³⁸⁰ но обе стороны илиака³⁸¹, скипетры же³⁸² и лавры³⁸³. Вся утварь и крест помещаются в трибунале, где находится партии Ипподрома³⁸⁴. В трибунале ставят антиминс³⁸⁵, на котором лежат хламиды с застежками и венцы, называемые кесарскими коронами³⁸⁶. Императоры выходят вместе с патриархом, их принимают патрики³⁸⁷ в портике, сопровождая их, выходят в трибунал и становятся на ступенях по обе стороны, императоры же восходят в илиак с патриархом, и тотчас император обращается с речью к партиям Ипподрома. Если пожелает, и партии Ипподрома, если имеют что сказать, говорят. (Затем) император приказывает препозиту и магистру, они удаляются и приводят долженствующих быть рукоположенными в дивитисиях и кампотугах³⁸⁸). Хламиды и пряжки поверх них, а по сторонам хламид кесарские венцы, лежат на антиминсе, пред которым становится патриарх. Императоры же стоят по обе стороны антиминса. Диакон сзади патриарха, а долженствующие быть рукоположенными становятся позади диакона. Императоры и кесари берут свечи и зажигают (их). Диакон произносит: «миром Господу помолимся». Император же, став лицом к востоку, отвечает: «Господи помилуй». Когда диакон окончит ектению, и партии Ипподрома ответят: «Тебе Господи», патриарх начинает молитву «Господи Боже», и когда дочитает молитву до слов: «ныне и присно и во веки веков», и партии Ипподрома ответят: «аминь», берет хламиду с пряжкой, сложенную известным образом, и дает ее веститорам³⁸⁹, которые тотчас разворачивают ее и держат пред императорами. (Тогда) препозит и магистр подводят производимых и ставят их пред императорами, которые простирают руки, берут хламиду, возлагают ее на кесарей и целуют их, партии же Ипподрома или певчие возглашают: «счастливо, счастливо». И партии Ипподрома возглашают тоже трижды. Тогда патриарх осеняет народ по обычаю трижды крестным знамением и произносит: «мир всем», партии же Ипподрома отвечают: «и духови твоему»; (после этого) диакон возглашает: «главы наша Господу преклоним». Партии же Ипподрома (отвечают): «Тебе Господи» и наклоняют немного главы. Что делают также патриарх, императоры и кесари, и читает патриарх вторую молитву.

По окончании ее партии Ипподрома произносят «аминь», а патриарх берет кесарские короны и дает императорам, которые берут эти короны, целуют их, приказывают кесарям тоже целовать их, крестообразно осеняют ими главы кесарей, произнося имя св. Троицы, и возлагают корону на главу хиротонисуемого кесаря; тогда партии Ипподрома, весь народ и певчие возглашают трижды: «счастливо, счастливо, счастливо»: партии Ипподрома (снова возглашают). Трижды «счастливо», а певчие (поют): «многие лета императорам, XX великим императорам многие лета, богоизбранным императорам» и прочее по порядку. По окончании славословия и наречения кесарей императоры с патриархом и кесарями отправляются в триклин 19 аккувитов, и садятся в креслах, имея кесарей по обе стороны³⁹⁰.

Сопоставление обряда венчания внука Иoанна III с кесарской хиротонией обнаруживает сходство между этими обрядами при том различии, которое должно быть, если принять во внимание разницу, с одной стороны, между обязанностями государя и византийского кесаря, с другой – между византийскими придворными обычаями и русскими. Как великокняжеское венчание, так и кесарская хиротония начинались ектениею, произносимою диаконом. Но по произнесении ектении митрополит читал молитву, чтение молитвы патриархом после ектении следовало и в кесарской хиротонии³⁹¹. После молитвы архимандриты подносили митрополиту бармы, которую он передавал Иoанну III для возложения на внука, знаменуя последнего крестом; по обряду кесарской хиротонии патриарх после молитвы брал кесарскую хламиду и через веститоров передавал императорам, которые возлагали ее на кесаря. Как митрополит, после возложения Иoанном III барм на внука, так и патриарх, после возложения императорами ризами кесарской хламиды на хиротонисуемого, возглашали «мир всем». После этого возгласа диакон по обряду венчания внука Иoанна III произносил «Господу помолимся», вместо чего по обряду хиротонии кесаря диакон возглашал «главы наша»… За этими возгласами диаконов следовало чтение вторых молитв митрополитом и патриархом, после чего митрополит принимал поднесенный архимандритами великокняжеский венец, передавал его Иoанну III и: в то время, когда тот возлагал венец на внука, знаменовал последнего крестом произнося: «во Имя Отца…»; также и патриарх, после чтения второй молитвы, брал кесарский венец, передавал его императору, который возлагал венец на хиротопсуемого произнося имя св. Троицы. Возложение пием кесарского венца на хиротопсуемых и возгласании партий Ипподрома и певчих заканчивался обряд кесарского венчания. По обряду великокняжеского венчания внука Иoанна III, после возложения на венчаемого шапки, следовала еще ектения, после которой митрополит читал молитву. По окончании чтения молитвы митрополитом было провозглашено многолетие Иoанну III и внуку его. Поучением митрополита к внуку закончился обряд великокняжеского венчания.

Сличая обряды великокняжеского венчания и кесарской хиротонии видим сходство их, при том, однако отличии, что обряд венчания заключает в себе ектению и молитву, которых нет в обряде хиротонии, и поучение митрополита к венчаному внуку Иoанна III. Что касается поучения митрополита к пововенчанному, то нечто подобное находим и в Византии. В De cer. а. В. изложен обряд назначения императором какого либо лица в доместик школ³⁹², стратиги, друнгарии³⁹³ флота или в другие какие-либо оффициалии (сановники). Здесь находим поучение, которое читал император назначаемому на ту или другую должность: со страхом Божиим, но правде и справедливости исполнять свои обязанности, быть неподкупным, нелицеприятным и т. п.³⁹⁴. Подобным образом и митрополит наставлял по совершении обряда венчания внука Иoанна III: иметь страх Божий в сердце, любить правду, милость и суд правый, оказывать послушание деду и т. п.³⁹⁵. Существующая разница в содержании поучений митрополита к великому князю и византийского императора к назначаемым на должности объясняется тем, что одно поучение читалось государю, другое – должностным лицам³⁹⁶.

Сличение обряда венчания на великое княжение внука Иoанна III с чином венчаний на царство византийских царей подтверждает мысль, что первое великокняжеское венчание в Москве не имело своим источником византийский чин императорского венчания.

Отличие обряда венчания внука Иoанна III от обряда византийских императорских коронований отмечено было г. Поновым и проф. Покровским, причём первый из названных исследователей, отмечая разные черты обоих обрядов, указал и сходные³⁹⁷. Эти сходные черты, по нашему мнению, объясняются тем, что чин первого известного нам великокняжеского венчания образовался из чина кесарской хиротонии, а обряды императорских венчаний, хиротоний и чинопроизводств в Византии, при существенно разных чертах, имели нечто и общее: в них принимала участие церковь, как на коронуемых, так и на хиротонисуемых и производимых в тот или иной чин возлагались знаки их нового сана.

Обряд императорского византийского венчания, резко отличаясь не только от чина великокняжеского венчания внука Иoанна III, но и от чинов царских венчаний московских государей, наглядно рисует идею власти византийского императора; идея эта, легшая в основу обряда императорского венчания в Византии, придает обряду этому характер, какого не имели царские венчания московских государей.

Обряд коронования византийских императоров слагался постепенно, подобно обряду венчания на царство московских государей³⁹⁸.

Обряд этот возник из римского языческого обряда провозглашения императора и постепенно слагавшегося чина церковного венчания. Такие части этого обряда ясно видны в первых известных нам коронациях византийских императоров, описанных в De cer. a. B.: из этих коронаций древнейшею была коронация Льва I Великого в 457 г.³⁹⁹

По смерти императора Маркиана, говорит описатель этой древнейшей коронации, выбор синклита пал на Льва. Для провозглашения его императором собрались на поле власти: гвардия, солдаты и архиепископ константинопольский Анатолий; лавры и знамена были положены на землю. После восклицаний собравшихся: «услыши, Господи, Тебя просим; услыши, Господи: даруй Льву жизнь, да царствует Лев: Льва требует вселенная» и т. п., взошел на возвышение Лев, и на главу его возложил ожерелье каминдуктор⁴⁰⁰ Вусалг, другое же ожерелье вложил ему в правую руку Олимпий, также каминдуктор. Тогда лавры были подняты с земли при восклицаниях: «Лев август, ты победитель, ты благочестив» и т. д. «Бог тебя дал, Бог тебя сохранит» и т. д. Лев, закрытый щитами, на возвышении облачился в императорскую одежду, после чего с диадимой на голове, щитом и копьем в руках, явился всем присутствовавшим на поле, которые приветствовали его восклицаниями; приветствовавшим его он произнес речь, прерываемую восклицаниями. В речи своей Лев обещал усердно работать на пользу империи и, в ознаменование достижения им священной императорской власти, объявил раздачу денег. После новых восклицаний присутствовавших Лев отправился в походную церковь, где находились священники и где он молился, после чего сел на коня и в сопровождении властей поехал к храму св. Иoанна Крестителя: в мутатории этого храма Лев снял венец, передал его препозиту и направился к св. жертвеннику, на который возложил поданный препозитом венец и, через несколько времени, снова взял его и передал препозиту. В мутатории Лев возложил на себя венец и отправился во дворец, где переоблачился в камень⁴⁰¹, белый златотканный дивитисий и пурпуровую хламиду. После этого он сел в колесницу, пред которой несли крест и кошельки⁴⁰². и отправился на форум Константина, где его встретили ипарх и синклит. Тут первый из синклита и ипарх поднесли Льву золотую корону. С форума Лев отправился в церковь, в мутатории которой снял венец и возложил его на св. жертвенник, как в храм св. Иoанна Крестителя, после чего вошел в мутатории⁴⁰³ и слушал там чтение св. Евангелия. Император, если желал, приобщался св. Таин и удалялся, по возложении на него венца епископом, по дворец⁴⁰⁴.

Описав обряд провозглашения Льва I. Петр Магистр⁴⁰⁵ замечает, что в его время провозглашения императоров происходили в Ипподроме, и излагает целый ряд провозглашений императоров Византии, дабы, как говорит он, каждый император, в случае надобности, выбирал такой обряд, который ему наиболее нравился и казался более подходящим⁴⁰⁶.

Петром Магистром описаны провозглашения императоров: Анастасия I, Юстина I, Льва Младшего и Юстиниана I⁴⁰⁷. Эти описания, дополненные другими известиями о коронованиях византийских императоров, дают возможность проследить образование коронационного обряда в Византии. Процесс этого образования заключается в том, что церковь, в лице константинопольского патриарха, принимала все более и более участия в обряде императорского коронования. Видное место занял патриарх в обряде коронования императора Анастасия I: после венчания патриарх Евфимий в триклине читал над Анастасием молитву при пении: «Господи помилуй» и возложил на него императорскую хламиду и венец»⁴⁰⁸.

Исследователи коронационного чина русских государей отмечают ещё одну подробность коронования Анастасия, сообщаемую историком Евагрием: патриарх потребовал от Анастасия, пред венчанием его, рукописного клятвенного обещания, что он сохранит веру чистою и не введёт ничего нового в церковь. Такое обещание взято было с Анастасия потому, что его подозревали в ереси⁴⁰⁹.

Примеру патриарха Евфимия последовали другие патриархи: Катаев отмечает целый ряд последующих коронований византийских императоров, от которых патриархи требовали клятвенных обещаний сохранять веру чистою и не вносить раздора в церковь⁴¹⁰. Таким образом, клятвенное обещание вступающего на престол императора Византии хранить веру в чистоте вошло в коронационный обряд, как постоянная и составная часть его⁴¹¹.

Провозглашение Анастасия произошло в Ипподроме, при провозглашении Анастасия был поднят на щите⁴¹². Пред провозглашением высшие чины и синклит потребовали от Анастасия клятвенного обещания, что он ни к кому не будет питать злобы и будет справедливо управлять государством⁴¹³.

Обряды коронований Юстина I, Льва Младшего, Юстиниана I и Никифора Фоки ничем существенно важным не отличаются от обряда коронования императора Анастасия I. Пётр Магистр, говоря о короновании Юстиниана I, отметил, что коронование его произошло не в Ипподроме, но в дельфаке⁴¹⁴, а описатель провозглашения императора Никифора Фоки, в рассказе об этом провозглашении, упомянул, что оно произошло на поле при Кесарии Каппадокийской, и что провозглашённый императором Пикифор Фока не возложил на себя венец и императорскую одежду, но стал носить только красную обувь⁴¹⁵.

Провозглашавшие императоров приветствовали их восклицаниями. При провозглашении Льва I восклицали: «Льва ждёт вселенная» и т. п.: при провозглашении Анастасия I – «православного царя для вселенной; Царь небесный, даруй нам несребролюбивого земного царя для вселенной; прекрасная пасха⁴¹⁶ вселенной» и т. п.: при провозглашении Юстина I – «Богом данного царя для вселенной (просим), да хранит Бог христианского царя – молитвы всей вселенной» и т. п.: при провозглашении Никифора Фоки – «Никифора ждёт вселенная и т. п.»⁴¹⁷.

Кроме обрядов коронований императоров: Льва I, Анастасия I, Юстина I, Льва Младшего, Юстиниана I и Никифора Фоки в De cer. а. В. изложен один общий обряд коронования императора под заглавием: «что следует соблюдать при короновании императора». Этот обряд коронования, как первый общий обряд, достоин особенного внимания. «Когда всё изготовлено», говорит описатель этого обряда, «император выходит из августея⁴¹⁸ в скарамангин⁴¹⁹ и пурпуровом плаще, сопровождаемый кувикуляриями, и идёт в оновод⁴²⁰, где происходит первый приём патриархиев, и (где) по возгласу церемониария «повелите» (последние) восклицают: «на многие добрые времена». Затем (все) отправляются к большой консистории⁴²¹, где становятся в должном порядке⁴²² ипаты⁴²³ и прочие синклитики⁴²⁴, императоры же становятся на троне под балдахином и падают ниц перед ними все синклитики вместе с патрикиями: когда они встанут, императоры дают знак препозиту, сциенциарии⁴²⁵ провозглашает «повелите» и все восклицают: «на многие и благие времена». (После этого) императоры отправляются в церковь через школы⁴²⁶, партии же Ипподрома, переоблачившись, остаются на своих местах, осеняя их (императоров) только крестным знамением. Когда император войдет в орологий⁴²⁷, поднимается завеса, и он входит в мутаторий, где облачается в дивитисий и цицакий⁴²⁸, и набрасывает на себя плащ; облачившись, император отправляется с патриархом и зажигает свечи у серебряных дверей. (Затем) входит во храм, всходит на солею, молится у св. врат и зажигает свечи. (После чего) всходит на амвон вместе с патриархом. Патриарх над хламидой произносит молитву, по окончании которой чины кувуклия поднимают хламиду и облачают в нее императора. (Затем) патриарх опять произносит молитву над венцом императора, после молитвы берет венец и возлагает его на главу императора. Партии же Ипподрома тотчас восклицают трижды: «свят, свят, слава в вышних Богу, и на земле мир», затем – «N великому императору и самодержцу многие лета» и прочее⁴²⁹. Император, имея венец на главе, сходит (с амвона) и отправляется в мутаторий, садится (там) в кресла, (туда) входят чины и, падая перед ним ниц, целуют колени его (далее в тексте следует перечень чинов). Препозит возглашает: «повелите», (все чины) восклицают: «на многие и благие времена» и выходят». Описание обряда коронования заканчивается замечанием, что император принимал св. дары после своего коронования так, как приобщался и, праздникам⁴³⁰.

Этот обряд венчания императоров Византии, содержащий в себе только церковную часть коронования, относят к Х в.⁴³¹.

Проф. Покровский высказал предположение, что обряд этот, как церковный чин, представлял собою уже нечто цельное, но г. Попов прибавил к нему одну подробность из прежних чинов коронования византийских императоров: исповедание веры и обещание хранить православие, произносимые императором пред совершением обряда коронования. Таким образом, г. Попов не считает этот чин вполне передающим церковный обряд венчания императора в Х в.⁴³². К такому мнению относительно этого чина может привести отсутствие упоминания в нём о миропомазании императора⁴³³.

Кратким и несложным представляется изложенное в De cer. a. В. чин императорского коронования, относящийся ко времени не позже второй половины X в., эпохе могущества византийской империи, сравнительно с теми чинами императорского коронования, которые относятся ко времени после восстановления византийской империи, когда она находилась в упадке.

Наиболее полный чин императорского венчания описан был впервые по времени императором Иoанном Кантакузеном (перв. полов. XIV в.). Чин этот, как наиболее полный, важен для сравнения его с обрядами венчаний на царство московских государей, поэтому представляем его в переводе.

«По наступлении дня, в который заранее назначено было миропомазать императора, не только все состоящие в чинах, высшие сановники и войско, но и все лица, имеющие отношение к церковному управлению этого нового Рима, а также весь народ (города) Константинополя – все они с рассветом должны быть у дворца. Не позже второго часа того же дня, императора, которого надлежит миропомазать, стоящего на щите, подняв его как можно выше, показывают толпе, стоящей со всех сторон», император-отец провозглашаемого, если он есть, и патриарх, держа передние части щита, другие же (части щита) держат главнейшие сановники: деспоты и севастократоры, если они находятся, или наиболее отличные из синклитиков. После приветственных клинков присутствующих щит опускают и императора ведут во храм, где должен совершиться священный обряд. Во храме императора, который должен быть коронован, вводят в деревянную комнату, устроенную для этого (т. с. на случай коронования), и облекают его в порфиру и диадиму, ранее благословенные архиереями, на главу же императора не возлагается что-либо заранее назначенное, но или венец, или что-либо иное, что определять тогда. Тем временем совершается богослужение. Около упомянутой комнаты (где облачается пред коронованием император) заблаговременно устраивается помост, также деревянный, со всех сторон обложенный шелковыми красными покровами. На этом помосте, сообразно с числом императоров, ставятся золотые троны не так, как обыкновенно, но возвышенные, с четырьмя или пятью ступенями, по которым, выйдя из (деревянной) комнаты, входят императоры на троны и садятся на них, если император не один, но несколько их. Вместе с императорами входят также императрицы и садятся на троны: коронованные ранее – в коронах, имеющие же короноваться – в венце. Пред пением божественного гимна Трисвятого из алтаря выходит патриарх и входит на амвон вместе с высшими чинами церковной иерархии, облеченными в священные одежды, которых он посылает приглашать императоров. Тогда императоры встают с тронов и идут на амвон. Глубокое молчание и тишину хранят все присутствующие. Патриарх читает составленные на помазание царей молитвы: одни тихо, про себя, другие во всеуслышание, умилостивляя Бога к миропомазуемому. После этого император, которого должно миропомазать, снимает с своей главы венец (буквально – то, что на ней находится). Для всех же присутствующих во храме обычаем установлено стоять также с непокрытыми головами. Патриарх священным миром крестообразно помазует главу царя, громогласно провозглашал: «свять», стоящие на амвоне тотчас после возгласа патриарха. Также возглашают трижды: «свять», а после них находящиеся в церкви столько же раз провозглашают тоже. После этого корону, которую в алтаре держат диаконы, облечённые в священные одежды (но не лежит корона, как некоторые говорят, на св. трапезе), несут на амвон. Если находится император ранее коронованный, то он, вместе с патриархом, берёт корону и, вместе с ним, возлагает её на главу нового императора, и произносит патриарх: «достоин». Стоящие на амвоне, вслед за тем, произносят тоже трижды, и все находящиеся в церкви также (возглашают тоже), как при миропомазании. После этого патриарх опять читает молитвы, и император сходит с амвона, но не с той стороны, с которой взошёл, а со стороны обращённой к солее. Если император ещё не женат, то всходит на помост и опять садится на троне, если же у императора есть супруга, должно короновать также и её. Для этого императрица встаёт с трона, и её сводят с помоста, поддерживая с двух сторон, двое родственников, а если их нет, то столько же евнухов. И подведя её к солее, останавливаются. Император же сходит (с амвона), берёт корону, которую держит один из родственников или евнухов, приготовленной для императрицы, и возлагает её на главу своей супруги; тогда императрица пред мужем и императором преклоняется, признавая (тем своё ему) подданство. Патриарх, стоя около солеи, читает молитву за императора, императрицу и всякого подданного. Так император коронует свою супругу. Если же император был коронован ранее, то он коронует свою супругу таким же образом во время таинства бракосочетания. (После этого) вместе входят (император и императрица) на помост и садятся на троны, богослужение же продолжается. Когда поётся Трисвятое, или читаются апостольские послания или священные писания, император и императрица встают. По обе стороны храма, на деревянных помостах, устроенных для этого, становятся первые певцы, называемые доместиками, а также другие, принадлежащие к церковному чину и умеющие петь, которых обыкновенно называют при таком священном обряде певчими, и поют песнопения, нарочно сложенные и соответствующие торжеству. Когда во время божественной службы начинается так называемый великий вход, идут почетнейшие из диаконов церкви приглашать императора. Император идёт с ними к так называемому месту предложения, где лежит святое. Стоя перед местом предложения, император облачается в золотую мантию, кроме диадимы и порфиры; в правой руке он держит крест, который обыкновенно держит всё время, пока носит корону, в левую же руку ему влагают акакию⁴³⁴. Таким образом, император имеет церковный чин так называемого депутата⁴³⁵. Имея это (крест и акакию) в руках, император идёт впереди всего священного входа. По обе стороны императора, справа и слева, благолепно идут с топорами называемые варягами и благородные юноши, числом около ста, блестяще вооружённые или безоружные. Непосредственно за императором следуют в порядке диаконы и иереи, неся утварь, священные сосуды и самое святое. Обойдя по обычаю храм, все подходят к солее и становятся перед нею. Только император всходит на неё и подходит к патриарху, стоящему у св. врат. Император и патриарх друг друга приветствуют и становятся: патриарх в св. вратах, император – перед ними. Тогда тот, кто за императором идёт впереди других диаконов, имея в правой руке кадило и в левой так называемый омофор патриарха, подходит к императору и кадит ему. Император наклоняет главу. И диакон во всеуслышание произносит: «Да помянет Господь Бог силу царства вашего во царствии своём всегда, ныне и присно и во веки веков». Добавляя и «аминь». Тотчас затем и другие диаконы и иереи, проходя мимо (императора), произносят тоже. По совершении этого император приветствует патриарха, снимает мантию, которую уносит референдарий церкви⁴³⁶ (таков обычай), всходит на возвышение и опять садится на трон, вставая только при произнесении символа веры и молитвы «Отче наш», а также при возношении св. Тела Христова. По совершении же возношения император, если не готов к принятию св. причастия, сидит на троне до окончания божественной службы. Если же готов, опять диаконы отправляются пригласить его, и император тотчас с ними входит в алтарь, берёт кадило и кадит св. престол, обращаясь сначала на восток, затем на север, запад и к четвертых на юг. Покадив снова на восток, император кадит патриарху, который приветствует его, берёт кадило из рук его и кадит ему. Затем император снимает с головы корону и передаёт её диаконам, патриарх же кладёт ему в руки частицу Тела Христова. Вкусив его, император приобщается животворящей Крови, не лжицею, как миряне, но из самого потира, по образцу священнослужителей, после чего снова возлагает корону на главу и выходит из алтаря. По окончании (богослужения) император получает антидор во время раздачи его народу, благословляется патриархом и присутствующими архиереями, лобзает их десницы и отправляется в так называемые катихумении (верхние галереи), дабы его, всеми издали видимого, приветствовали. После этого император и императрица сходят с катихумении) и на лошадях отправляются во дворец, все же остальные следуют пешком». После коронования император давал завтрак во дворце всем синклитикам. Празднества по случаю коронования продолжались около десяти дней и сопровождались раздачей денег народу и солдатам. Один из синклитиков бросал в народ епикомвии⁴³⁷ в то время, когда император после коронования выходил из храма, а на другой день сам император бросал золотые монеты солдатам и своим служителям. Причиной этих денежных раздач было, по объяснению Кантакузена, желание императора, чтобы вместе с ним все ликовали⁴³⁸.

Исследователи обрядов венчания на царство в Византии и на Руси находят, что обряд коронования, описанный Кантакузеном, повторен Кодином⁴³⁹. Сходство между обрядами, описанными Кантакузеном и Кодином, дает право на такое заключение, но при сходстве между этими обрядами есть и различие: Кантакузен не упоминает о собственноручно написанном символе веры, который, по словам Кодина, император вручал патриарху и св. синоду пред поднятием его на щите⁴⁴⁰.

Некоторые дополнения к обрядам коронования в Византии, нам известным, делает смоленский иеродиакон Игнатий, видевший и описавший коронование императора Мануила Палеолога и его супруги (в конце XIV в.). Иеродиакон Игнатий передает, что император принимал участие и в малом входе, имея в руке свечу, которую нес и во время великого входа, что после коронования патриарх читал императору поучение, а затем к императору подходили «мраморницы и гробоздателие» с вопросом, какой из показанных ему кусков мрамора и камня выбирает он для приготовления ему гроба, с напоминанием о кратковременности человеческой жизни и увещанием быть хорошим правителем⁴⁴¹.

Иеродиакон Игнатий, дополняя известный из описаний Кантакузена и Кодина обряд коронования византийских императоров, не говорит о миропомазании коронуемого.

Известие о короновании императоров Византии, относящееся к последним временам существования византийской империи, принадлежит Симеону, бывшему архиепископом фессалоникийским в первой половине XV в. Объясняя значение разных моментов коронования византийских императоров, Симеон сообщает, что император, после миропомазания и возложения короны на себя, брал в руки крест и акакию (мешочек с землёю) – символ тленности⁴⁴². Такое значение принимаемой императором акакии соответствует тому напоминанию о смерти, которое делалось императору по описанию иеродиакона Игнатия.

Около половины XV в. прекратила своё существование византийская империя, прекратились вместе с тем развитие и изменение обряда коронования императоров Византии.

Проследив развитие коронационного чина византийских императоров, перейдём к чинам венчаний московских государей.

Чин венчания московских государей, подобно чину коронования византийских императоров, не вылился сразу в определённые формы, но постепенно рос и осложнялся, не уподобившись вполне византийскому императорскому коронационному обряду.

Первый известный нам в современной событию записи обряд венчания московского государя – великокняжеское венчание внука Иoанна III. Что это было только великокняжеское венчание, видно, как уже было отмечено, из самого обряда венчания. Так его понимал и летописец: «князь великий Иван Васильевич всея Руси благословил и посадил на великое княжение Владимирское и Московское всея Руси внука своего князя, Дмитрия Ивановича», читаем в летописи⁴⁴³. В летописи же находим пояснение, при каких обстоятельствах произошло венчание внука Иoанна III. Летопись непосредственно за рассказом о гибели Иoанна III на Софью Палеолог и сына Василия, говорит о казнях сторонников опальных, совершенных в конце декабря 1497 г., и вслед затем о венчании Димитрия Иoанновича на великое княжение в начале февраля 1498 г.⁴⁴⁴. Таким образом венчание Иoанном III внука своего на великое княжение представляется следствием опалы Иoанна III на жену и сына от брака с нею: этим венчанием Иoанн III хотел закрыть великое княжение за внуком.

Торжественный обряд великокняжеского венчания, имевший место в Москве в исходе XV в., если в нем видеть явление дотоле не бывшее на Руси, может быть рассматриваем, как результат свержения монголо-татарского ига и политического усиления московского государя. Преемник Иoанна III являлся первым московским государем, который вступал на престол независимым, хотя бы номинально, от воли чужеземного государя⁴⁴⁵.

В 1502 г. Иoанн III наложил опалу на венчанного внука, запретил поминать имя его на ектениях и называть его великим князем, а через несколько дней «пожаловал сына своего Василия, благословил и посадил на великое княжение Владимирское и Московское и всеа Руси самодержцем, по благословению Симона митрополита всеа Руси»⁴⁴⁶. Можно ли на основании этих слов летописи заключить, что Василий Иoаннович был венчан на великое княжение, подобно Димитрию Иoанновичу? Чин венчания на великое княжение сына Иoанна III и Софьи, если только Василий Иoаннович был венчан на великое княжение, не сохранился, что Катаев объяснил утратою этого чина наравне с чинами венчаний Ижедимитрия I и Петра III⁴⁴⁷. Утрата двух последних чинов понятна, но нельзя этого сказать относительно чина венчания Василия Иoанновича. Г. Попов заметил только, что чин венчания Василия Иoанновича не сохранился⁴⁴⁸.

Соловьев ссылается на один хронограф, который он видел в библиотеке Архива М. И. Д. в Москве; в этом хронографе он нашел следующее известие о короновании Василия III после смерти отца его: «советом Симона митрополита и всего освященного собора и боляр своих входили во св. соборную церковь и со всем своим синклитом. И священному собранию сошедшуся и песнословиша, якоже обычай имать св. и соборная церковь еже царя поставляти. Преосвященному же Симону митрополиту возложишу на В. К. Василия Иoанновича животворящий крест и порфиру и виссон и златую гривну и венец Мономахов возложи на главу его и всеми царскими утварями украси и царем его парече и с поклонением возвеличил его и рече: благоверному и христолюбивому царю и В. К. Василию Иoанновичу Московскому и всея Руси исполаэти деспота»⁴⁴⁹.

Если это известие хронографа верно, то чин венчания Василия III отличен от чина венчания Димитрия Иoанновича; в таком случае его описали бы, как описали венчание внука Иoанна III⁴⁵⁰. Помимо этого, некоторые подробности, которые встречаются в описании венчания Василия III на царство, возбуждают сомнение в достоверности известия хронографа, например: возложение на венчаемого порфиры и виссона, неопределенное выражение, что митрополит «всеми царскими утварями украси» Василия III. Впервые царская одежда при венчании возложена была только на царя Федора Алексеевича. Сомнительно также известие хронографа, что во время венчания Василия III, которое должно было совершиться вскоре после смерти Иoанна III, венцу, возложенному на главу венчаемого, усвоилось уже название Мономахова. Далее, нововенчанным московским государям не имели многолетия на греческом языке.

Если некоторые особенности коронования Василия III объяснить греческим его происхождением по матери, чем в таком случае объяснить, что Василий III, при короновании нареченный царем, не пользовался этим титулом в отношениях к подданным своим, и те не титуловали его царем. Следует также иметь в виду утверждение Иoанна IV, что отец его не был венчан на царство. Московским послам, отправленным в Польшу в 1554 г., дан был наказ требовать от короля признания царского титула своего государя. Наказ предвидел со стороны короля вопрос: почему Иoанн IV называется царем, тогда как отец, его и дед довольствовались великокняжеским титулом. На это московские послы должны были ответить: «Отец государя нашего и дед не венчались, потому и не писались; а от начала у государей наших в обычае лежит: который венцом венчается на царство, тот и пишется»⁴⁵¹. Не знал о венчании Василия III и митрополит Макарий. В грамоте своей к виленским епископу и воеводе в 1555 г. Макарий писал: «Цесарь всему римскому закону глава, тот в своем писании докончальном за своею печатью то титло царского именования утвердил, которому государю и венчан от нас не было»⁴⁵². Митрополит имел в виду договорную грамоту 1514 г. германского императора с Василием III, в которой Василий III назван был «цесарем»⁴⁵³.

Вряд ли Иoанн IV отрицал бы венчание на царство своего отца, если бы оно действительно произошло, потому что он мог доказать польскому королю, что отец его и сам писался царём, и другие государи признавали за ним царский титул.

Таким образом, известие хронографа о царском венчании Василия III вряд ли может быть признано достоверным.

Первовенчанным царём был Иoанн IV. Сохранились две редакции чина венчания его на царство: краткая и пространная⁴⁵⁴. Только краткая редакция чина венчания Иoанна IV, как верно заметил проф. Покровский, может быть признана тем обрядом венчания, который был совершён над Грозным⁴⁵⁵.

При сходстве чина этой редакции с чином венчания внука Иoанна III замечаются и различия: чин венчания Иoанна IV назван царским венчанием; в начале описания этого чина пояснено, что Иoанн IV венчался на царство крестом, венцом и диадимою, присланными византийским императором великому князю Владимиру Мономаху, которого этими утварями венчал на царство митрополит ефесский Неофит; на Иoанна IV был возложен ещё крест, кроме венца и барм; наконец, в краткой редакции чина венчания Иoанна IV нет поучения митрополита к нововенчаному.

Пространная редакция чина венчания Иoанна IV, как верно заметил проф. Покровский, «есть не описание чина коронования Иoанна IV, а лишь общая схема», составленная после 1547 г., когда Иoанн был уже венчан на царство⁴⁵⁶. В этой редакции говорится об отце великого князя, с добавлением: если он есть, упоминается патриарх (вместо митрополита), царь дважды называется святым. Упоминание об отце коронуемого показывает, что составитель чина имел в виду случай, когда царь будет короновать своего сына, упоминание же о патриархе и название царя святым обнаруживает, что составитель этого чина был грек или, если был русский, имел пред собой чин венчания византийских императоров. Далее, пространная редакция говорит о вручении Иoанну IV скипетра, возложении на него цепи аравийского злата, о миропомазании венчаемого, о принятии им св. причастия⁴⁵⁷. Составитель чина венчания этой редакции не скопировал чин византийского императорского коронования, но как бы сообразовался с существовавшими уже чинами венчаний Димитрия Иoанновича и Иoанна IV.

Пространная редакция чина венчания Иoанна IV является первым русским чином венчания, составитель которого имел в виду чин византийского императорского коронования. Но имея в виду чин византийского венчания на царство, составитель чина венчания Иoанна IV, над ним не совершенного, не скопировал византийский чин и не поставил венчаемого на царство московского государя на высоту сана византийского императора.

Для определения времени составления чина венчания пространной редакции существуют данные, на которые обратить внимание проф. Покровский⁴⁵⁸. В чине этой редакции упоминаются супруга царя Анастасия и дети царские, между тем царь венчался на царство до женитьбы своей⁴⁵⁹. Помимо этого, имеются, как кажется, и другие данные, более точно определяющие время составления чина этой редакции. Курбский, говоря, что патриарх константинопольский прислал Иoанну IV «книгу Царского Величества венчания всю», то есть чин царского венчания, определяет время этой присылки⁴⁶⁰. Чин этот, по словам Курбского, был прислан патриархом Иoанну IV по возвращении из Константинополя суздальского архимандрита Феодорита, ездившего туда по поручению царя с целью получить от патриарха вселенского соборную грамоту, утверждающую царское венчание Иoанна IV⁴⁶¹. Это известие Курбского о присланном Иoанну IV чине венчания, достоверность которого проф. Покровский не считает несомненною⁴⁶², подтверждается следующим показанием летописи: «того ж августа (7069 г.) приехал ко царю и великому князю Егрипской митрополит Иоасаф да Евеской епископ, а привез митрополит Егрипской Иоасаф от патриарха Цареградского Иоасафа же царю и великому князю грамоты благословленные на царство с патриаршескою подписью и печатью, также и всех митрополитов и архиепископов к той грамоте руки приложены благословиши на царство да и древних царей поставление царском Патриарх прислал»⁴⁶³. Если мы предположим, что чин венчания Иoанна IV, известный нам в пространной редакции, и тот чин венчания, который, по словам Курбского и «Летописца Русского», был прислан патриархом Иoанну IV, одно и тоже, определим не только время составления чина венчания Иoанна IV в пространной редакции, но вместе с тем найдем ответ на вопрос: чем было вызвано составление чина венчания, не совершенного над Иoанном IV? Такое предположение, которое приводит к мысли, что константинопольский патриарх не смотрел на Иoанна IV, как на преемника византийских императоров, могло бы быть доказано сравнением текстов того и другого чина. Известный археограф Ц. М. Строев видел в библиотеке Кириллова белоозерского монастыря переведенный с греческого языка чин венчания, который был прислан Иoанну IV константинопольским патриархом в рукописи конца XVI в., озаглавленный: «Чин и устав о венчании и о постановлении царском». Переводил на Москве митрополит егрипский Иоасаф, с патриарша Потребника цареградского, лета 7070-го месяца декабря 13 день; а прислал тот Потребник к царю и великому князю патриарх цареградской Исаф с митрополитом егрипским Иоасафом же, со благословенными грамотами вместе, что прислал патриарх благословенные грамоты на царство царю и великому князю Ивану»⁴⁶⁴. Рукопись эта не была найдена мною в библиотеке Петербургской Духовной Академии, куда в 1859 г. поступили рукописи Кириллова Белозерского монастыря⁴⁶⁵.

Иoанн IV, отпуская прибывшего в 1557 г. в Москву митрополита Иоасафа евгринского, посланного патриархом константинопольским с просьбой о милостыне⁴⁶⁶, отправил к патриарху константинопольскому суздальского архимандрита Феодорита с грамотой, в которой просил патриарха: «нам о нашем Царском венчании отпиши свое благословение, соборною грамотою, с нашим посланным священноиноком Феодоритом»⁴⁶⁷. При этом патриарху была послана от царя щедрая милостыня⁴⁶⁸. В следующем 1558 г. Феодорит вернулся в Москву и привез грамоту патриарха, в которой тот писал царю: «о благоверном Руси, брата нашего и сослужбеника, принято нами во благо и достойно твоего царства». Патриарх обещал царю прислать соборную грамоту, подтверждающую его венчание на царство⁴⁶⁹. Обещанная патриархом грамота прислана была Иoанну VI только в 1562 г. Привез ее митрополит евгринский Иоасаф⁴⁷⁰.

Грамота восточного духовенства признала царский сан за «благочестивейшим царем Московии господином Иoанном», хотя и указала, что венчать на царство имеют право только патриархи римский и константинопольский; поэтому патриарх предложил Иoанну IV повторить над собой царское венчание через митрополита свигрипского, как патриаршего экзарха⁴⁷¹. Иoанн IV не принял этого предложения. Проф. Каптерев замечает, что слишком ясно выраженное этим предложением стремление константинопольского патриарха иметь для московских государей то же значение, какое имел папа для государей западных, т. е. желание только себе одному усвоить право венчать на царство московских государей, по понятным причинам, никак не могло увенчаться успехом, потому что православие самих константинопольских патриархов было заподозрено в Москве⁴⁷².

Федор Иoаннович венчан был на царство по тому чину, который мы назвали чином пространной редакции, и который был составлен в царствование Иoанна IV. Первый помазанник, Федор Иoаннович был миропомазан на челе, ушах, груди, плечах и руках⁴⁷³.

Чин царского венчания Бориса Годунова⁴⁷⁴ заключает в себе несколько особенностей, отмеченных исследователями русского коронационного обряда⁴⁷⁵: 1) патриарх поднес царю, после возложения на него венца, державу (яблоко), причем произнес соответствующие слова⁴⁷⁶; 2) после миропомазания царя и принятия им св. Таин патриарх во второй раз возложил на главу его корону с возглашением Аз⁴⁷⁷ 3) пред миропомазанием царя патриарх прочел две молитвы и столько же молитв после⁴⁷⁸.

Чин венчания на царство Разстриги не сохранился⁴⁷⁹.

Из отмеченных особенностей обряда венчания на царство Бориса Годунова в чинах венчаний преемников его сохранилось только вручение венчаемому державы. Кроме этой особенности чины венчаний Василия Шуйского и Михаила Романова подобны чину венчания Федора Иoанновича⁴⁸⁰.

В чине венчания на царство Алексея Михайловича, сравнительно с чином венчания Михаила Федоровича, добавлением является помазание царя миром на «браде» и под брадою, и на вые⁴⁸¹.

Так чин венчания на царство, составленный при Иoанне IV, под ним не совершенный, соблюдался в существенном до воцарения Федора Алексеевича, в обряде венчания которого находит крупные дополнения: 1) произнесение царём символа веры перед совершением обряда венчания, 2) возложение на царя «царской одежды» и 3) причащение царя в алтаре по чину священнослужителей⁴⁸². Эти дополнения взяты из обряда венчаний византийских императоров. Кроме дополнений, в чине венчания Федора Алексеевича замечаются сокращения. Проф. Покровский отмечает одно: исключение молитвы «о, Пресвятая Госпоже», которая читалась патриархом после вручения царю скипетра и державы: этой молитвы нет в византийском обряде венчания на царство⁴⁸³. Отметим ещё, что в чине венчания Федора Алексеевича исключено название венчаемого царя «святой» в обращении к нему посланных патриархом священнослужителей, которые приглашали царя к миропомазанию и причащению⁴⁸⁴.

Проф. Покровский указал на связь этого исправления русского коронационного чина с исправлением богослужебных книг⁴⁸⁵. Возможно, что при исправлении богослужебных книг в Москве обратили внимание на разницу в чинах венчания на царство русских царей и византийских императоров, но не были ли дополнения в чине венчания Федора Алексеевича также следствием так называемого дела патриарха Никона? Восточные иерархи не одобрили отношений Никона к царю и вопрос об отношении патриаршей власти к царской решили не в пользу первой⁴⁸⁶. «Венча», сообщ. архим. Леонидом, стр. 32, 1842 г. Это добавление в чине венчания Алексея Михайловича, не перешедшее в обряды венчаний преемников его, было, вероятно, направлено против брадобрития. Такое разрешение этого вопроса могло отразиться на чине венчания московского государя: в этот чин включили некоторые подробности, заимствованные из обряда венчаний византийских императоров, которые возвышали царя, именно принятие венчавшимся на царство св. Таин по чину священнослужителей и положение на него царской одежды. Сравнение обрядов венчаний русских царей и византийских императоров могло повести к включению в обряд венчания первых произнесения царём символа веры. Название царя «святой», которое мы видели в обрядах венчаний на царство Федора Иoанновича, Михаила Федоровича и Алексея Михайловича, было исключено из чина венчания Федора Алексеевича, потому что русские цари не назывались святыми подобно византийским императорам.

Чин венчания Федора Алексеевича и после сделанных в нём дополнений сохранил отличие от позднейшего чина венчаний византийских императоров.

Сравнивая чин венчания Федора Алексеевича с чином венчания византийских императоров в изложении Кантакузена, находим следующие отличия первого чина от второго: 1) русский царь, пред совершением над ним обряда венчания на царство, не облачался в царские одежды в особо для того устроенном помещении во храме и не подымался на щите, как византийский император; 2) на Руси сначала для митрополита, а впоследствии для патриарха, ставилось рядом с царским троном седалище, на котором иерарх, совершавший обряд венчания, сидел в определённое время, в Византии же этого не было: там патриарх, совершавший обряд венчания, не сидел подле коронуемого императора; 3) русский царь, пред венчанием своим на царство, говорил речь иерарху, который должен был венчать его, и тот произносил царю ответную речь, чего не было в византийском обряде венчания на царство; 4) в византийском обряде миропомазание предшествовало возложению на венчаемого императорских регалий, по московскому же обряду миропомазание совершалось после возложения на венчаемого царских регалий; 5) в Византии венчаемому императору помазывали св. миром только главу крестообразно, русскому же царю помазывали св. миром: грудь, шею, плечи и длани рук; 6) при миропомазании императора Византии патриарх и все находившиеся во храме провозглашали «свять», что относилось к императору, в чине же венчаний русских царей такого провозглашения не было; 7) по византийскому обряду венчания император принимал участие в великом входе: шёл впереди всего входа с крестом и акакией в руках, окружённый оруженосцами, имея чин церковного депутата, русский же обряд не определял царю участия в богослужении, и русский царь никакого церковного чина не имел; 8) византийский император пред принятием св. Таин кадил в алтаре вокруг св. престола, чего русский царь не совершал; 9) по русскому чину венчания, после возложения на царя регалий, иерарх говорил нововенчанному поучение, чего не было в византийском обряде⁴⁸⁷; 10) на Руси не было в обычае напоминать царю о смерти после совершения над ним обряда венчания на царство⁴⁸⁸. Кроме перечисленных отличий московского царского чина венчания от византийского императорского следует иметь в виду, что московские царицы на царство не венчались, в Византии же венчались на царство и супруги императоров.

Петр и Иoанн Алексеевичи были венчаны на царство по чину венчания Федора Алексеевича⁴⁸⁹.

Горский в своем исследовании обрядов венчания на царство московских государей пришел к заключению, что «чин венчания царского (на Руси), в конце XVII в., совмещал в себе все учреждения и обычаи венчания греческих императоров и русских великих князей и первых царей»⁴⁹⁰. Отличия чина венчания на царство сыновей Алексея Михайловича от обряда византийского императорского коронования противоречат такому заключению. Г. Попов, быть может под влиянием Горского, также заключил, что «лишь во второй половине XVII в. произошло у нас полное усвоение окончательно установившегося греческого чина коронования»⁴⁹¹, хотя и заметил, «что усвоение греческого чина совершилось со многими оригинальными изменениями и дополнениями»⁴⁹². Эти, по выражению г. Попова, «многие оригинальные изменения и дополнения» московского чина венчания на царство, по сравнению с таким же чином византийским, свидетельствуют, по-видимому, следующее: на Руси сознавалось отличие царя московского от византийского императора, и обряд византийского императорского венчания, отражавший в себе идею власти византийского императора, не был принят в Москве потому, что идея власти царя русского была не та, что в Византии идея власти императора Ромеев.

Было ли такое хождение по кремлевским соборам благодарственным после венчания поклонением святыням? В Архангельском соборе царь поклонялся гробницам тех, вследствие венчания которых и сам он был венчан, на что обыкновенно цари пред совершившим над ними обряда венчания указывали иерарху, долженствовавшему совершить над ними этот обряд.

Обряд венчания русского государя, в том виде, как он был совершён над внуком Иoанна III, подобный кесарскому в Византии, имел до XVIII в. два момента в своём развитии, ясно представляющиеся при чтении обрядов венчания на царство русских царей: первый раз обряд этот был переделан при Иoанне IV, второй – после исправления богослужебных книг и суда над патриархом Никоном. И при первой переделке и при второй обряд венчания русских царей не уподобился обряду венчания византийских императоров.

Всматриваясь в обряды венчаний русских государей от конца XV в. до XVIII в., видим в обрядах этих только государей русских; как на царей русских смотрели на себя те, над которыми совершался обряд царского венчания в московском Успенском соборе: каждый из них, подобно Петру и Иoанну Алексеевичам, пред совершением над ним чина венчания на царство, в речи своей к иерарху говорил, чтобы тот его «на все великие и преславные государства Великороссийского царствия» венчал бы⁴⁹³.

Празднование накануне и в день Вербного Воскресенья в Византии по De cerimoniis aulae Byzantinae. – Праздник Ваии по описанию Кодина. – Московские чины действа в неделю Ваии. – Различие между обрядами Ваии в Византии и на Руси. Время появлений действа в неделю Ваий на Руси. – Значение этого действа. – Прекращение совершения его

Праздник Вай не одинаково совершался во время соблюдения обрядов, изложенных в De cer. a. B., и в последние века существования Византийской империи⁴⁹⁴.

В I книге De cer. a. B. XXXI глава посвящена описанию празднования кануна Воскресенья недели Вай, следующая XXXII глава содержит в себе описание празднования Воскресенья той же недели.

Накануне Вербного Воскресенья совершалось следующее: «в субботу Лазаря, когда дворец открывается вечером, входит весь синклит, магистры, анфипаты, патрикии и чины кувуклия только в скарамангиях. Император же стоит во храме св. Димитрия пред литым изображением Богородицы у двери, ведущей в илиак. Когда синклитики выходят через восточные серебряные двери⁴⁹⁵, церковь даёт знак⁴⁹⁶, и входят они рядами, один за другим, во храм св. Димитрия и получают из руки императора по одной вае, составленной из ветвей финиковой пальмы, сампсиха⁴⁹⁷ и других душистых цветов, какие бывают в то время года. Магистры и препозиты (еще получают) по одному большому серебряному кресту, оффициалин⁴⁹⁸ и все другие по малому серебряному кресту, афифиаты и патрики по большому серебряному кресту. Если малые серебряные кресты имеются в большом количестве, то их дают протоспафариям евнухам⁴⁹⁹.

Через другую дверь (храма) св. Димитрия входят во храм пресв. Богородицы Фара⁵⁰⁰, и тотчас начинается вечерня; на отпуске вечерни поют: Ὑπὸ ἔρην συνταφέντες σοι– одну часть чины кувуклия, другую – императорские клирики. Препозиты берут большие пальмовые ветви и оделяют ими кувуклий из собственных рук; по окончании вечерни все выходят (из церкви) через дверь из слоновой кости⁵⁰¹.

Вербное Воскресенье праздновалось так: «все (назначенные чины) проходят через Ипподром ко дворцу, и когда папия⁵⁰² растворяет (двери дворца), входят препозиты, облеченные в белые хламиды, также патрики и кувуклий. Но пришествии их совершается ход в триклин (палату) Юстиниана, и тогда орфанотроф⁵⁰³, подойдя к ходу, раздает символы (веры) тем, которые их обыкновенно получают, (после чего) удаляется. Затем, также входят димархи и вручают всем названным выше – магистрам, препозитам, патрикиям и прочим досточтимые кресты, каковые требуются уставом праздника. Когда наступит время, император облекается в дивитисий и хламиду и садится на троне в хрисотриклине, все же чины кувуклия становятся по обе стороны, как обыкновенно. Остиарий, получив знак от препозита, по приказанию (императора) выходит, держа (в руке) золотой с драгоценными камнями жезл, и вводит отдел первый – орфанотрофа, который несёт императору символ веры и при входе поклоняется императору, но не падает ниц, так как несёт символы. Когда дверная завеса раздвигается и орфанотроф показывается перед императором, император встаёт с трона, чтобы принять символ веры; приняв его и поцеловав, император передаёт препозиту. Орфанотроф же, совершив три обычных поклонения, вручает императору символы, поцеловав руку его, и отходит, не поворачиваясь спиной (к императору), становится посередине и, поклонившись императору, падает ниц, приветствует его и уходит⁵⁰⁴. Затем остиарий также получает знак и вводит отдел второй – сакеллария св. Софии⁵⁰⁵, несущего императору кресты, находящиеся на левом его плече, в правой же руке имеющего один крест. Войдя (в хрисотриклин), сакелларий поклоняется трижды, как установлено, и вручает императору прежде всего крест, который держит в правой руке, целуя руку императора. Император, приняв крест, целует его и передаёт препозиту, после чего сакелларий вручает и остальные кресты императору, который, принимая их, целует и передаёт препозиту. (После этого) сакелларий отходит и становится посередине, падая ниц поклоняется императору и, произнеся приветствие, удаляется. Тоже делают и все другие, входя с крестом, отдел за отделом. Остиарий, снова выйдя, вводит по приказанию отдел третий – ризничего (храма) пресвятой Богородицы Влахерской с хартуларием св. Гроба; отдел четвёртый – заведующего странноприимным домом Феофила; отдел пятый – димократов (начальников) загородных димов (партии Ипподрома); отдел шестой – заведующего странноприимным домом Сампсов⁵⁰⁶; отдел седьмой – заведывающего страноприимным домом Евула; отдел восьмой – заведывающего страноприимным домом Ирины; отдел девятый – заведывающего страноприимным домом Парса; отдел десятый – заведывающего страноприимным домом св. Ирины: отдел одиннадцатый – димархом городского дима. Все они, при входе (в хрисотриклин), неся кресты, делают все то, о чем сказано было выше. Затем император приказывает препозиту, препозит же церемониарию, чтобы тот установил входящих по обычаю и получающих кресты из рук императора, дабы каждый из них входил сообразно рангу и достоинству. И входят на трикии, если они находятся, стратиги, архонты кувуклия, доместики, занимающие высшие должности и тонотиприты⁵⁰⁷, обыкновенно входящие все в одном отделе, рядами. После того, как они падут ниц и поклонятся императору, император каждому дает по кресту; произнеся императору славословие, они выходят, и затем, по приказанию, (им) объявляется переход в лавзиак⁵⁰⁸. Тогда идут все через однополотенную дверь, ведущую в пдик⁵⁰⁹, в мистическую фиалу триконха⁵¹⁰, неся процессиональные свечи (т. е. свечи, которые поспели во время процессии), а император совершает выход в хрисотриклине; выходят также священники из церкви фара (т. е. из храма пресв. Богородицы, находившегося в фаре), неся крест (взятый из этой) церкви, и в это время начинают тропарь крестного хода: Τὴν κοινὴν ἀνάστασιν. Император, предшествуемый всеми чинами кувуклия, проходит сзади крестного хода и выходит в полукруг фиалы триконха, где принимают его патрикии, синклиты и вся процессия. Отсюда он отправляется, участвуя в процессии, в дафну, и входит в храм пресв. Богородицы, где, помолившись с зажженными свечами, совершает там же ектинию, (затем) отправляется к крестам и, помолившись (там), проходит через триклин августея, входит в храм св. первомученика Стефана и, помолившись там, совершает ектинию. (После этого), предшествуемый теми же (чинами), император проходит через августей и апсид (внизу) триконха, «царские» же остаются в той же самой апсиде триконха, славословя императора. Император, предшествуемый архонтами кувуклия, патрикиями, протоспафариями, синклитом, спафарокандидатами, магдавитами и другими чинами ближайшей (его) свиты, проходит через однополотные двери в пдик и спускается по ступеням лавзиака, а чины синклита, спафарокандидаты, маглавиты и прочие чины ближайшей (императорской) свиты стоят в лавзиаке по обе стороны, славословя императора. Император, предшествуемый находящиеся там чинами, входит в трипетон, где остаются протоспафарии славословя императора, отправляется с чинами кувуклия и патрикиями в хрисотриклин и, отойдя, становится на правой стороне хрисотриклина, приблизительно у камары, ведущей в китон, а патрикин становятся на левой стороне того же хрисотриклина, и стоят пред троном, имея в руках процессиональные свечи и кресты, священники же идут посредне через хрисотриклин и становятся вблизи трона. (Тогда) диакон кладёт свангелие на трон императора, происходит обычная ектиния, (после чего) император удаляется с кувуклием и священниками в храм пресв. Богородицы в фаре, патрикин же, произнеся славословие императору, уходят. Затем, если император прикажет, приглашаются патрикин и слушают литургию вместе с императором в храм пресв. Богородицы. Если же не приглашаются (патрикин), то слушают литургию отдельно в храме св. Стефана в Ипподроме. Но устройстве клитория (стола), происходят отпуски (т. е. не приглашенные к столу, отпускаются): по окончании божественной литургии выходит император и садится за досточтимый свой стол в триклине Юстиниана только в скарамангии. Как и все приглашенные. Ибо после крестного хода переоблачаются. Следует знать, что если этот праздник совпадает с Благовещением пресвятой Богородицы, то исполняется (празднество) таким образом: император совершает крестный ход, как сказано выше, исполняя всё последовательно в евктириях (домовых храмах) дафны, совершив всё, что полагается ему совершать в день Ваий. Священники, после исполнения всего последовательно во храм святого Стефана, одни только отправляются во дворец крестным ходом, а император входит в свой китон, выжидая (там) время. По наступлении времени церемониарий даёт знак препозиту, последний же докладывает императору. Император, выйдя в октагон дафны, облекается веститорами в свою хламиду, по обыкновению, и, предшествуемый архонтами кувуклия, выходит через августей. Пройдя портик или золотую руку⁵¹¹, император входит в онопод, где его, ставшего у медной двери онопода, принимают патрикии и стратиги. После того как они надут ниц и поклонятся, препозит, по приказанию, даёт знак церемониарию, и последний возглашает «повелите». Оттуда император проходит, совершая всё последовательно так, как совершает он во время крестного хода в праздник Благовещения, что вкратце мы изложили выше. Следует знать, что в тот же самый день Ваий и императрица принимает чины подобно императору и получает кресты от них, входящих к ней так же, как и к императору⁵¹².

Иначе праздновал император Вербное Воскресенье в последние времена существования византийской империи. «В праздник Ваий», – говорит Кодин, – «в средине недели предуготовляется путь, ведущий от покоя императора к церкви, и в субботу Лазаря, ночью, усыпают дорогу, по которой происходит шествие, и все колонны украшают ветвями миртовыми, лавровыми или оливковыми. По наступлении Воскресенья дорога представляется сразу украшенной и приготовленной для шествия. Когда совершается утреня, император облачается и выходит из своего покоя. В другие праздники император носит на главе и на себе⁵¹³ то из своих одежд, что ему угодно. Как было описано, в этот же праздник он только имеет на главе корону и облачён в саккос, имея в правой руке крест, а в левой сверток с акакией, как обычно и светильник. Переоблачаются также и сановники в обычные их одежды, как мы ранее сказали.

Открывает шествие священносец со светильником, воспевая весь тропарь: Ἐξέλθετε ἔθνη, ἐξέλθετε καὶ λαοί, θεάσασθε σήμερον τὸν βασιλέα τῶν οὐρανῶν… За ним (следует) император и его сын, если он есть. Сын императора, если он уже коронован, имеет на главе корону, как и отец его, следуя за императором и отцом своим. Если же он ещё не коронован, то (имеет на главе) только венец и верхний покров его, как мы уже сказали. За ним идут деспоты, затем архидиакон с евангелием, патриарх или патриархи, если они находятся (в столице), облечённые в свои одежды, а за ними священники, числом пять или шесть, неся св. иконы.

Когда все в таком порядке пройдут по приготовленному пути до церкви, там оканчивается утреня. Потом император возвращается так, как было описано, в предшествии священноносца.

Когда император возвратится по пути (приготовленному от покоя его к церкви), а также патриарх и императорские священники, выходит дитя и берёт ветви, а это означает, что состоялось позволение императора, чтобы украшения пути были всеми разобраны, что тотчас и происходит: украшения эти разбираются варягами, гвардией и прочими чинами при дворе (императора) находящимися. После того как это все совершится, император удаляется к столу, так как литургии не бывает вследствие того, что время её уже миновало; прислуживает же (императору за столом) великий доместик⁵¹⁴.

Так праздновали императоры Византии Вербное Воскресенье. Иначе совершалось празднование этого дня московскими царями⁵¹⁵.

На Руси были два чина действа в неделю Ваий: один, более древний, совершавшийся в XVI в. и начале XVII в., и другой, позднейший, начало совершения которого относится приблизительно к половине XVII в.⁵¹⁶ Между обоими чинами много сходного, различие заключается лишь в том, что, во-первых, позднейший чин указывал иерарху шествие на осле только от лобного места к Успенскому собору, подобно тому, как Спаситель совершил один путь на осле во Иерусалим. По древнейшему же чину шествие на осле совершалось от Успенского собора ко Входо-Иерусалимской церкви и обратно к Успенскому собору; во-вторых, позднейший чин указывал читать евангелие не иерарху, как то было по древнему чину, но диакону. Иерарх же должен был произносить только те слова, которые произнес Спаситель; в-третьих, в позднейший чин введено было добавление: отправление иерархом двух лиц за ослом и разговор этих посланных с теми лицами, которые находились у привязанного осла⁵¹⁷. Все эти исправления древнего чина имели целью, очевидно, более уподобить действо Ваий шествию Спасителя во Иерусалим.

Действо это, в исправленном виде, совершалось в Москве следующим образом. В Вербное Воскресенье царь выходил в собор в праздничном выходном платье, в сопровождении бояр и других чинов. Из собора совершался крестный ход в таком порядке: сначала шел патриарх в предшествии духовенства, затем царь, предшествуемый своими чинами. Ход останавливался у Покровского собора, царь и патриарх отправлялись в собор, где на патриарха возлагалось полное облачение, если он шествовал от Успенского собора в малом облачении, и совершалось молебствие, а царь облачался в царский наряд в соборном приделе. В это время на лобном месте, богато убранном бархатами и сукнами, ставили налой с евангелием и иконами. Около лобного места стояло осля, у которого находились патриарший боярин и несколько дьяков, и тут же ставилась заблаговременно приготовленная большая верба на санях. Царь и патриарх, выйдя из Покровского собора, отправлялись к лобному месту и всходили на него. Патриарх подносил царю ваию и вербу и раздавал их духовным и светским властям, митрополиты же раздавали вербу низшим светским чинам и народу. После раздачи вербы архидиакон читал евангельское повествование о входе Спасителя во Иерусалим, и когда произносил слова евангельского текста: «и посла два от учеников», соборный протопоп и ключарь подходили к патриарху, который благословлял их и, произнося соответствующие слова евангельского текста, посылал их по осля. Посланные говорили с находившимися подле осляти также словами евангельского текста и приводили осля к лобному месту. Тогда патриарх брал в руки евангелие и крест, благословлял крестом царя, садился на осля, и шествие начиналось: впереди шли государевы меньшие чины, за ними везли на санях вербу, около которой стояли певчие и пели стихиры. За вербою шло духовенство с иконами, высшие государевы чины с ваиями, а за ними царь, в большом царском наряде, поддерживаемый под руки ближними людьми. Вел осля за конец повода. Перед царём стольники и ближние люди несли царские: жезл, вербу, свечу и полотенце. За царём высшие чины его, а за патриархом, который сидел на осляти, духовные власти. Во время шествия на осляти патриарх осенял народ крестом. По пути шествия дети стрельцов стлали перед царём и патриархом сукна и кафтаны. Всё шествие, при звоне колоколов, вступало в кремль через Спасские ворота и направлялось к задним дверям Успенского собора. Здесь патриарх сходил с осляти и вступал в собор, где архидиакон дочитывал евангельское повествование о входе Спасителя во Иерусалим, после чего иногда произносилась ектения и следовал отпуст. После отпуста патриарх брал у царя ваию, благословлял его, целовал в десницу и мышцу и здравствовал ему, певчие же пели царю многолетие. После действа, если оно совершалось до литургии, следовала литургия⁵¹⁸.

Различие между обрядами Ваий, совершавшимися в Византии и на Руси, слишком велико, так что не может быть речи о заимствовании последним обряда Ваий из Византии. И анонимный исследователь византийских и московских церковно-придворных обрядов, который в предисловии к своему исследованию говорил, что «пленительное обаяние церковно-придворной обрядности, заимствованной Москвой из Византии, произвело в русских ту послушную восприимчивость к полновластию правительства, которая внушила им считать своего царя представителем Божественной власти»⁵¹⁹, и высказал мысль «о взаимном соотношении и средстве обрядов византийских с русскими»⁵²⁰, после краткого описания празднования кануна Вербного Воскресенья по De cer. a. B., нашёл, что изучение церковно-придворных церемоний византийских императоров приводит к заключению, «что участие церкви в этих церемониях ограничивалось только раздаянием таин».

Божиих: власть церковная является в них только как второстепенная, а никак не главная, распорядительная сила. Со своими службами и таинствами она является здесь только для придания государственной-гражданской церемонии несколько церковного характера, и чтобы выказать чрезвычайное значение императора, как главы не только строя государственного, но некоторым образом и духовного чина⁵²¹. Указывая, что в Византии накануне Вербного Воскресенья «процессию совершал император, а не патриарх», что «император также вместе с пальмами раздавал своим придворным кресты, а не патриарх, тогда как в России, напротив, и то и другое принадлежит церкви и церковной власти», анонимный исследователь замечает, что император, «раздавая кресты, этим самым показывал себя не только исповедником веры Христовой, но и обязывал к подобному исповеданию и высших своих придворных чиновников», чем значение предстоятелей церкви, как хранителей веры, в глазах народа умалялось⁵²². Со взглядом, который составился у анонимного исследователя на характер церковно-придворных церемоний византийских императоров после ознакомления с совершением обряда Вайи в Византии, нельзя не согласиться.

Еще в большей степени особенное значение императора в церкви выказывалось в обряде, имевшем место в Вербное Воскресенье, на что обращается внимание и самим анонимным исследователем. В этот день император принимал символы веры и кресты от чинов, этим актом как бы проверяя их правоверие. После раздачи крестов чинам император отправлялся во храм пресвятой Богородицы в Фаре, на пути туда совершал поклонение иконам в других дворцовых храмах. В этом поклонении императора пред иконами анонимный исследователь усматривает сходство с тем поклонением высших иерархов, которое последними совершается при входе во храм пред местными иконами и другими священными предметами, с тем только отличием, что императоры на пути шествия своего были встречаемы различными приветствиями и благожеланиями, высшие же иерархи церкви во время своего шествия сопровождаются пением церковных гимнов⁵²³. В заключение характеристики церковно-придворных церемоний византийских императоров в неделю Ваи анонимный исследователь говорит, что «в этих церемониях мы видим на первом плане особу императора, как лицо, которое соединяет в себе и светскую и духовную власть, как лицо, имеющее даже церковное значение… Как ревнитель православной веры, он принимает символы и кресты, приносимые ему с покорностью его подданными; как лицо священное, в некотором смысле церковное, он раздает кресты своим придворным в награду за подвиг поста»⁵²⁴.

В византийском церковно-придворном обряде в праздник Ваи видим императора на первом плане. Он накануне Вербного Воскресенья раздает ваи с крестами во храме св. Димитрия, а в Вербное Воскресенье, приняв символы веры и кресты, идет своею процессиею в сопровождении светских чинов во храм пресв. Богородицы в фаре, встречаясь с крестным ходом в фиале триконха, где крестный ход, по выражению придворного устава, принимал его, и император, приняв участие в крестном ходе, заходил в дворцовые храмы, где совершал ектнии. И императрица, подобно императору, принимая чины, должно быть, своего придворного штата, принимала от них кресты.

Во времена упадка византийской империи обряд в неделю Ваи совершался иначе, но и тогда император выступал в процессии впереди патриарха⁵²⁵.

В ином виде представляется власть царская в московском действе в праздник Ваи.

Время появления этого действа на Руси неизвестно в точности. Его не могли определить еще в XVII в. На соборе русских иерархов в 1678 г. под председательством патриарха, когда было определено, чтобы обряд шествия на ослице совершался только в Москве, возник вопрос о времени появления этого обряда на Руси, иерархами не разрешённый. «И бывшую о том прежде (до заседания собора), и тогда прилежную испытанию устному», читаем в акте собора. «И в книгах так церковных, как летописных досмотрению, ни малейшее того действия обретеся воспоминание». Вследствие этого отцы собора сделали предположение, что обряд этот «не от древних век, но мало прежде нашего жития во время мятежное, бывшую в Государстве сем смятению великому… ввелся в церковь»…⁵²⁶. К какому времени отнесли отцы собора появление этого обряда, не вполне ясно. Под «смятением великим» вряд ли можно предполагать дело патриарха Никона, ибо отцы собора говорят, что это смятение было «прежде их жития». Вероятнее думать, что отцы собора под «смятением» разумели смутное время московского государства, на что даёт право определение, что смятение это было «мало прежде жития» отцов собора. Но такое определение отцов собора нельзя признать верным. Действо в неделю Ваий, по известию цесарского посла Даниила Принца фон Бухау, совершалось в Москве ещё в царствование Иoанна IV⁵²⁷. Даниил Принц, бывший в Москве дважды: в 1576 и 1578 гг., передаёт следующее о совершении этого действа: «В Воскресенье, получившее название от пальмовых ветвей подстилавшихся Христу, входящему в Иерусалим, митрополит московский и архиепископы, сев на ослицу, при пении отроками слов псалма: «Благословен грядый…», входят в храм, которому имя дали от города Иерусалима. Ослицу митрополита обыкновенно вводить в храм (?) сам великий князь; пред ним, как пред другими епископами, несут деревянный крест»⁵²⁸. Прот. Никольский, указывая, как на самое раннее свидетельство о существовании в России обряда шествия архиерея на осляти в Вербное Воскресенье, на известие в расходных книгах Софийского дома (новгородского архиепископа) за 1548 г., отмечает, что известие это говорит не о нововведении, но о бывшем уже обряде⁵²⁹. Таким образом, самые ранние известия о существовании этого обряда в России относятся ко времени Иoанна IV.

Отсутствие свидетельств в памятниках о существовании этого обряда в Москве в более раннее время не оправдывает высказанного г. Марковиным мнения, что церковно-гражданские обряды своим появлением в Москве обязаны Софье Палеолог и пришедшим с нею в Москву грекам. Молчание памятников дает право заключить, что во время Иoанна III и, быть может, Василия III обряд этот в Москве не соблюдался⁵³⁰.

Прот. Никольский указывает на мнение, будто появление действа в неделю Ваий, как и действ Пещного и Страшного суда, должно быть объяснено желанием царской власти принять участие в церковных церемониях⁵³¹. Мнение это, как верно заметил прот. Никольский, основано на неправильно понятом месте соборной грамоты 1678 г. В этой грамоте отцы собора говорят, что обряд в неделю Ваий, в том виде, в каком соблюдался он в Москве, «благочестия ради Венценосцев попустися»⁵³², т. е. что цари не ввели этот обряд, но допустили соблюдение его⁵³³.

В этом обряде, который появлением своим обязан «попущению Венценосцев благочестия их ради», можно ли видеть, подобно г. Марковину, один из нынешних обрядов, «соответствовавший власти императора и титулу самодержца»?⁵³⁴. Можно ли думать, вместе с г. Марковиным, что в этом обряде «Византия передала русским понятие о царе православном, как об едином представителе божественной власти в православном государстве, к которому все другие человеческие власти и достоинства относятся как к своему главе»?⁵³⁵. Возможно ли принять мнение г. Марковина, что церковно-придворные обряды византийского двора, перенесенные в Москву, в том числе и обряд Ваи, столь возвысили царя в глазах его подданных, что произвели на Руси «безусловное повиновение царской власти, доходившее в подданных до полного рабства»?⁵³⁶.

Вернее предположить, что смирение царя, проявляемое им в обряде Ваи, было примером смирения и для подданных его, но это было смирение пред властью духовною, которое могло только лишь способствовать усилению авторитета этой власти, а отнюдь не светской, пред нею смирявшейся. Такое предположение может быть оправдано взглядом самих отцов собора 1678 г. на ту роль, которая отведена была царю в обряде Ваи: «благочестивейшие Самодержцы наши благоволят в нем (в действе Ваи), показания ради народу православному образа смирения своего, и благопокорения пред Христом Господем, ибо обычай всеяииренный прияша, еже восседшу Патриарху на жребя, в память въехания Господня во Иерусалим, смиряти высоту свою Царскую, и скипетрокрасными руками си узде того осляти прикасатися». Отцы собора хвалят такое смирение царя земного: «ибо мнози толиким смирением Царя земного пред Царем небесным умиляются, и внутрь себя дух сокрушения стяжавше от Бога, ко глубине душеспассенного смирения низходят»…⁵³⁷.

Говоря об обрядах Ваи, совершавшихся в Византии и на Руси, следует иметь в виду, что в Византии только император в праздник Ваий раздавал чинам кресты и принимал их вместе с символами веры, между тем на Руси, в Вербное Воскресенье, осле, на котором сидел иерарх, водил не один царь. В том, что совершал византийский император в обряде в неделю Ваий, выражалась идея власти его; совершаемое императором было отличием его от всякой другой мирской власти, и никакое другое лицо в византийской империи не исполняло того, что совершал император накануне Вербного Воскресенья и в день этого Воскресенья. На Руси же, где царь, участвуя в обряде в неделю Ваий, не воплощал в себе идеи такой власти, каковою была власть императора Византии, обряд этот совершался и по другим городам: там епископ садился на осле, которое вел высший гражданский чин; таким образом царя заменял боярин, патриарха – митрополит или епископ. И идея обряда сохранялась: власть светская выражала свое смирение пред властью духовною. Совершение действа в неделю Ваий по другим городам запрещено было только московским церковным собором 1678 г. В акте этого собора было сказано, что архиереи совершают действо Ваий по другим городам, «идеже Царское лице образующее, и не великие Чести Начальницы осляти предводители сотворяются». Его же мы честь храняще, и не по уставу дело сущее, и ни во едином Государстве Христианских бывшее… суд изнесохом сицев: да то действие, яко ни что же противное церкви и уставом святых Апостол и богодухновенных отец имущее, во славу Христа Бога нашего, и за благоговеинство благочестивейших Венценосцев. Точию в самом царствующем граде Москве присущу Скипетроносцу, от самого патриарха действуемо будет, а не от иных Архиереев.⁵³⁸ Песть бо лепо, едва самому Патриарху соизволяемое дело, нижним Архиереем совершать.⁵³⁹

Прот. Никольский совершенно верно замечает, что это определение собора указало на такие причины запрещения совершать действо Ваий в других городах, кроме Москвы, которые вызывают ряд вопросов. В самом деле, почему архиерею не подобало совершать в своем городе хождение на осляти в праздник Ваий, когда такое хождение совершалось патриархом в Москве? Если каждый архиерей в службе литургии, говорит прот. Никольский, изображает Господа, то прилично ему изобразить Господа и в хождении в неделю Ваий. Далее, возникает вопрос, каким образом охранялась честь царского сана через то, что запрещено было боярам по городам вести осля за узду, подобно царю, когда в этом выражалось только смирение царя, долженствовавшее служить примером для подданных? Действительно ли церковный собор 1678 г. имел в виду возвышение чести царя? Определение собора, как верно заключает прот. Никольский, не желало прямо указать истинную причину запрещения архиереям совершать в Вербное Воскресенье шествие на осляти, но в этом определении отчасти проглядывает настоящее побуждение к такому запрещению. Оно целью своею имело возвышение достоинства патриарха: «честь бо яко, едва самому Патриарху соизволяемое дело, нижним Архиереем совершати»⁵⁴⁰.

Совершение действа Ваий прекратилось вместе с патриаршеством. Говоря о прекращении этого обряда, преос. Иннокентий указывает, как вероятную такую причину этого прекращения: «стали смотреть в нем (действе) более на внешность, нежели на дух, выражаемый внешностью; и видеть более унижение царя пред иерархом, нежели разительное напоминание о благодатном Христовом царствии и иудейской превратности»⁵⁴¹.

Это объяснение преос. Иннокентия прот. Сулоцкий понял в том смысле, что патриарх или митрополит, ехавший на осляти, представлял «лицо Иисуса Христа, или что то же благодатное Царство Христово», а царь или воевода, водившие осля, на котором сидел иерарх, «изображали иудейскую превратность»⁵⁴². Так понял объяснение преос. Иннокентия и прот. Никольский, прибавив, что водившие за узду осля, на котором сидел иерарх, изображали собою, по мнению современников совершения этого действа, иудейскую превратность⁵⁴³. К сожалению, прот. Никольский не называет современников совершения этого обряда, на мнение которых он ссылается.

Вряд ли объяснение смысла действа в неделю Вай, предложенное преос. Иннокентием, даёт право понимать его так, как поняли прот. Сулоцкий и Никольский. Преосв. Иннокентий говорит, что ведение царём за повод осла, на котором сидел иерарх, напоминало «о благодатном Христовом царствии и иудейской превратности». И это его толкование, кажется, следует понимать в том смысле, что иудеи, оказавшие царские почести Христу, шествовавшему в Иерусалим, вскоре потребовали смерти Его. Шествие иерарха на осле напоминало въезд Христа в Иерусалим, приветствовавшие и преклонявшиеся пред иерархом изображали иудеев, которые некогда приветствовали Христа, но как они могли изображать тех иудеев, которые требовали смерти Христа, когда действо напоминало только въезд Христа в Иерусалим? Вряд ли царь московский и его православные подданные согласились бы изображать иудейскую превратность, т. е. перемену настроения иудеев, которые, после оказанных приветствий и почести Христу, потребовали смерти Его. Обряд шествия патриарха на осле, изображавший въезд Христа в Иерусалим, давал царю одну роль: выразить своё смирение пред Христом. Которого в обряде этом изображал патриарх. Так понимали роль царя в этом обряде отцы московского собора 1678 г. Московское действо, совершавшееся в Вербное Воскресенье, не могло быть заимствовано из Константинополя. На вопрос, откуда оно было заимствовано, прот. Никольский и проф. Красносельцев отвечают согласно: из Иерусалима⁵⁴⁴.

Взгляды Лешкова, Сахарова, проф. П. И. Веселовского, Рихтера, Рамбо и о. Пирлинга на происхождение московского посольского обряда. – Дипломатические традиции и приемы московского посольского приказа в труде Веневитинова. – Определение Иoанном III места своего среди европейских государей. – Характер отношений московских великих князей к императорам Византии. – Итоги власти византийских императоров над русскою церковью по определению проф. Павлова. – Мысли в Византии о политической зависимости русских князей от византийского императора. – Обряды приема византийскими императорами иноземных послов. De cerimoniis aulae Byzantinae. – Прием византийским императором русской вел. кн. Ольги. – Татарский посольский обряд по известиям западных и восточных писателей. – Посольский обряд в сношениях Иoанна III и Василия III с крымским ханом. – Посольский обряд в сношениях Иoанна III и Василия III с другими европейскими государями. – Прием послов германского императора в Москве по описанию Герберштейна. – Московский посольский обряд в XVII в. Заключение.

Литература вопроса о происхождении московского посольского обряда не велика.

Проф. Н. И. Веселовский в своём реферате: «О татарском влиянии на русский посольский церемониал до Петра Великого», читанном на IX Археологическом съезде в Вильне, указал на двух исследователей, высказавших мнение о происхождении московского посольского обряда: Лешкова и Сахарова⁵⁴⁵.

Лешков в своей речи: «О древней русской дипломатии» рассматривал «составные элементы древней русской дипломатии: направления внешней политики, орудия дипломатии и законы её»⁵⁴⁶. Называя орудиями дипломатии посольства и результаты посольской деятельности – трактаты, названный исследователь говорит о формах приёма и отправления посольств на Руси в периоды её: «варяжский, удельный, монгольский и московский»⁵⁴⁷. Рассматривая сношения Руси с Грецией в период походов князей первой на Константинополь, Лешков отмечает, на основании русской летописи, следующие «формы» приёма послов: послы вручали государю, к которому они посылались, верительные грамоты (со времени вел. кн. Игоря), на аудиенции излагали предмет своего посольства, вели переговоры, заключали договоры, приводили государя к присяге на хранение их⁵⁴⁸. Такие «орудия и формы, посольства и договоры» говорит Лешков, «частью выходили из жизни народа и состава Руси, частью заняты были нами из обычаев Греции»⁵⁴⁹.

В период удельный, по мнению названного исследователя, «частые личные свидания князей помогали развитию посольского права, служа образцом для форм посольства и началом для установления посольского права и посольских обычаев того времени»⁵⁵⁰. Говоря об обычае князей при съездах на сеймы располагаться по отдельным шатрам, Лешков замечает, что по образцу князей впоследствии составлялись и посольские съезды, на которых послы размещались в разных шатрах, часто не сходясь даже для переговоров, но оставаясь на таком расстоянии, что должны были громко переговариваться между собою. «Такой обычай размещения послов по шатрам», по мнению названного исследователя, «остался в русской дипломатии до XVII в.»⁵⁵¹. Далее Лешков отмечает, что подобно князьям, дарившим друг друга при личном свидании и друг друга содержавшим в своих владениях, послы одаривались между собою и содержались на счет того князя, в стране которого они находились. Указав, что в период удельный послами могли быть братья князей, дети их и, особенно, духовные лица, как грамотные, названный исследователь излагает на основании летописи посольский обряд этого времени: посол спрашивал о здоровье то лицо, к которому был послан, и передавал ему поклон от своего князя, после чего излагал предмет посольства и присутствовал при присяге на хранение договора⁵⁵². Говоря о междукняжеских сношениях, Лешков отмечает расширение дипломатии Руси в удельный период благодаря сношениям с иностранными державами, но, употребив его выражение, об орудиях этих сношений не говорит за отсутствием к тому данных⁵⁵³. Рассмотрев деятельность русской дипломатии в удельный период, названный исследователь пришёл к заключению, что «дипломатия получила развитие в орудиях и формах сношений, по их связи с войною, и осталась почти без движения в своих законах и началах»⁵⁵⁴.

Монгольский период, по мнению Лешкова, не отразился на русском посольском обряде: и в этот период, по обычаям старшины, послов наряжают в большом количестве, каждому члену посольства дают определённую роль, назначают речь, которую каждый должен произнести пред иностранным государем: посольства состоят из послов и товарищей их с особыми дьяками⁵⁵⁵.

Приступая к обозрению дипломатической деятельности остимосковского государства, названный исследователь делает характеристику дипломатических сношений до-московской Руси и отмечает, «что сношения эти ограничивались небольшим кругом ближайших соседей, что в этих сношениях Русь действовала одна и без соперников, что предмет сношений не был ни сложен, ни обширен, и не обнимал собою Руси в целом её составе»⁵⁵⁶. В московский период, говорит названный исследователь, круг сношений московского государства с иностранными державами расширился, появилось деление послов на три ранга: собственно послов, посланников и гонцов; при отправлении к иностранному государю послы получали верительную грамоту и наказы, определявшие их деятельность⁵⁵⁷. Вот и всё отличие, по мнению Лешкова, московского посольского обряда от такого же обряда древней Руси.

Как верно заметил проф. Веселовский в своём реферате, Лешков пришёл к заключению, что московский посольский обряд был в сущности повторением такого же обряда древней Руси.

Считаться с таким выводом едва ли возможно, потому что автор речи: «О древней русской дипломатии» говорил о том посольском обряде, который соблюдался в междукняжеских сношениях, посольского же обряда, практиковавшегося в сношениях Руси допетровской с иностранными государствами, за исключением известий летописи о послах между греками и русскими, автор названной речи не имел в виду. Между тем важность изучения посольского обряда, соблюдавшегося в сношениях московской Руси с иностранными государствами, для суждения об образовании этого обряда, видна и из того, что сам Лешков отметил влияние греков на посольский обряд древней Руси.

Не обратив внимания на дипломатические сношения московской Руси с иностранными государствами, Лешков предположил, что от времён князей удельных до XVII в. русские дипломаты хранили обычай переговариваться на съездах с иностранными послами в разных шатрах, но на таком, конечно, расстоянии, чтобы можно было слышать друг друга. Между тем такой обычай существовал и в XVII в., и вряд ли в нём можно видеть традицию времён князей удельных, тем более, что обычай этот соблюдался и иностранными дипломатами. Из отчёта нидерландских посланников, отправленных в 1615 г. в Россию и Швецию для посредничества при заключении мира между этими державами, узнаем, что на съезде русских и шведских уполномоченных последние изъявили нежелание обсуждать условия заключения мира в палатках русских, но предложили поставить палатки посредников и уполномоченных на таком расстоянии, чтобы находящиеся в палатках могли слышать друг друга. Русские уполномоченные на это не соглашались, но требовали, чтобы шведы являлись для переговоров к ним, потому что так велось из стари. Шведские уполномоченные отвечали, что королю их подобает не менее чем царю иметь свою палатку для своих послов, и что русские напрасно ссылаются на старину. Ибо во время переговоров, поведших к заключению Тявзинского трактата, русские и шведские уполномоченные, находясь в своих палатках, сидели за одним и тем же столом. Большая часть которого помещалась в палатке русских⁵⁵⁸. Спор окончился тем, что шведские уполномоченные согласились поставить палатки для себя и для русских так, чтобы один конец стола находился в палатке посредников, остальная же часть его была бы в шатрах русских и шведов, причём последние сделали уступку: большую часть стола оставили под палаткою русских⁵⁵⁹. И русские и шведские уполномоченные полагали, что та сторона, которая являлась в палатку другой для совещаний, унижала тем достоинство своего государя.

Вряд ли также можно согласиться с Лешковым, что обычай давать содержание иностранному послу существовал благодаря тому, что князья русские во время съездов содержались на счёт того князя, в стране которого они находились. Сам же Лешков отметил, что этот обычай существовал ещё ранее, именно в период сношений Руси с Византией, когда послы содержались на счёт того государя, к которому они являлись⁵⁶⁰.

Кроме Лешкова проф. Н. И. Веселовский указывает на мнение И. И. Сахарова о заимствовании московского посольского церемониала из Византии.

Не соглашаясь с мнениями ни Лешкова, ни Сахарова, проф. Веселовский доказывает, что русские приняли целиком татарский посольский церемониал. Указав, что во время господства татар русские князья должны были принимать татарских послов и отправлять своих к ханам так, как этого требовали последние. Проф. Веселовский разбирал отдельные явления в русском посольском обиходе и сравнивал их с подобными же, существовавшими у татар, а отчасти существующими на Востоке и теперь. Заимствованный русскими от татар посольский церемониал с течением времени, по мнению проф. Веселовского, несколько изменился: отменены были земные поклоны, отменено было целование ноги и заменено целованием руки.

К сожалению, судить о степени убедительности доводов проф. Веселовского в пользу мнения его о заимствовании московскую Русью посольского обряда от татар нельзя, так как реферат его не напечатан ещё.

Мысль о влиянии Востока через татар на московский посольский обряд была высказана ещё в 1825 г. А. Рихтером в его «Исследовании о влиянии монголо-татар на Россию»⁵⁶¹. Отметив, что некоторые восточные обычаи появились на Руси вследствие татарского ига, Рихтер говорил, что московские цари, подобно азиатским властителям, заставляли послов говорить перед ними речи, стоя на коленях, и повергаться перед троном их на землю, отчего произошло выражение: «бью челом». В доказательство своего мнения Рихтер указывал, что в 1565 г. послы крымского хана говорили перед Иoанном IV речи, стоя на коленях, и что казанские ханы, престолом своим обязанные московским царям, на слова последних отвечали земными поклонами⁵⁶². Но доказательства Рихтера только могут свидетельствовать, что татарские послы стояли на коленях перед московскими государями и били перед ними земные поклоны: о том московском посольском обряде, который соблюдался в сношениях с западными европейскими державами, Рихтер не говорит⁵⁶³.

Мысль о влиянии Византии на образование московского посольского обряда, кроме Сахарова, на которого указывает проф. Веселовский, было высказана Рамбо и о. Пирлингом.

Первый из названных исследователей, указав, что после падения Константинополя, благодаря браку Иoанна III с Софьей Палеолог, в Москву явились греки, между которыми были и дипломаты, говорить о византийской дипломатии на основании De cerimoniis aulae Byzantinae и Excerpta de legationibus gentium ad Romanos⁵⁶⁴.

В De cerim. а. В. находим церемониалы приёма византийскими императорами чужеземных послов не позже XI в. Excerpta же представляют сборник сведений о сношениях византийского двора с разными народами, составленный на основании

Известий различных писателей. Сборник этот появлением своим обязан императору Константину Багрянородному⁵⁶⁵. В начале сборника находится небольшая статья, озаглавленная: Πῶς δεῖ πρεσβεύεσθαι καὶ πρεσβεύειν. В этой статье излагаются наставления, как следует принимать чужеземных послов в Константинополе, перечисляются те качества, которыми должны обладать византийские послы, отправляемые в чужие земли. Чужеземных послов, говорит составитель этой статьи, следует принимать с почётом и щедростью, со слугами их следует быть осторожными, дабы они путём расспросов не приобрели каких-либо сведений от кого-нибудь. Далее рекомендуется послам могущественных и многочисленных народов, если они сопредельны Византии, показывать не богатства свои и красоту женщин, но свою многочисленность и свои боевые и оборонительные средства. Послам, отправляемым от византийского императора к иноземным народам, надлежит быть, по словам автора этих наставлений, благочестивым, с незапятнанным прошлым, разумными, готовыми подвергаться опасностям подобно Регулу; послы должны быть приветливыми, щедрыми, насколько позволят средства, но в отношении к тем, к кому их посылают. Перед отправлением послов рекомендуется устроить им испытание, с целью убедиться, что они твёрдо знают свои инструкции⁵⁶⁶. Что касается Excerpta, то в сборнике этом, по сравнению с De cerim. a. B., мало данных для суждения об обрядах приёмов византийскими императорами иноземных послов, напр., под 571 г., у одного из приведённых в Excerpta историков находим известие, что к византийскому императору явился от персидского царя посол, который, приветствуя императора, так пал перед ним ниц, что с головы его упала шапка⁵⁶⁷. Там же находим известие, что один из послов персидского царя пал ниц перед разгневанным византийским императором⁵⁶⁸.

Делая характеристику византийской дипломатии на основании статьи, которая предшествует Excerpta, Рамбо отмечает, что Византийский император был беден и за неимением денег давал своим послам на покрытие издержек по отправлению посольства разные произведения своих мануфактур и меха или другие товары из своих кладовых, вследствие чего византийские послы, продававшие товары своего императора, должны были совмещать в себе качества дипломатов и купцов. Обычай, замечает названный исследователь, который мы находим у русских, татар, персов и др. восточных народов⁵⁶⁹. Но не проще ли думать, что обычай этот возник в Москве независимо от Византии по той же причине, по которой явился он и в последней: московское государство было не богато золотой и серебряной монетой, но богато мехами. Их и давало оно своим послам на покрытие издержек их миссий.

Сделав характеристику византийской дипломатии на основании статьи, предшествующей Excerpta, Рамбо говорит, что от византийской дипломатии происходят непосредственно венецианская и русская. Процесс происхождения русской дипломатии от византийской названный исследователь не выясняет, он только делает краткий очерк развития сношений московского государства с западными европейскими державами при Иoаннах III и IV, отметив, что при Иoанне III первыми послами из Москвы на Запад были русские: Толбузин и Голохвастов, и грек Димитрий Рало. Это было время, по словам Рамбо, организации русской дипломатии. Далее он говорит в немногих словах о возникновении московского посольского приказа и переходит к указанию дипломатических приемов, заимствованных Москвой из Византии. Московские обычаи, соблюдавшиеся при приеме иноземных послов, вполне напоминают, по мнению французского ученого, такие же обычаи, практиковавшиеся в Византии: иностранный посол освобождался от всяких издержек на свое содержание: к послу, которого содержали как пленника, назначали пристава для наблюдения за ним; во время торжественной аудиенции посол целовал руку царя, говорил ему приветствие, царь же, сообразно с обрядом своего двора, а обряд этот был во всем обрядом византийским, спрашивал посла о здоровье государя, представителем которого был посол осведомлялся также о здоровье самого его, благополучно ли он совершил своё путешествие в Москву; приняв грамоту от посла, царь угощал его из своих рук вином и, после новых приветствий, отпускал его. Такова была торжественная аудиенция. Несколько дней спустя царь принимал посла в простой аудиенции и запросто беседовал с ним. Отметив, что торжественные аудиенции при московском дворе отличались большою пышностью, Рамбо говорит, что торжественный обед, даваемый царём послу, был так же продолжителен, и церемониал его был так же сложен, как и при византийском дворе.⁵⁷⁰

Рисуя обряд приёма иностранного посла московским царём, Рамбо упускает из виду, что в этот обряд в XVII в. не входили некоторые явления посольского обихода XVI в. Те случаи бесед московского государя с иностранным послом во время простых аудиенций, о которых говорит французский учёный, имели место в конце XV в., но и тогда они были скорее исключением из обычая, чем обычаем. Далее, уже Олеарий (секретарь голштинского посольства к царю Михаилу Фёдоровичу) заметил, что прежде посланники, после торжественного представления московскому государю, всегда обедали во дворце его, при царе же Михаиле Фёдоровиче обычай этот вывелся, и жалованные государем кушанья обыкновенно приносились к посланникам на их квартиры.⁵⁷¹ Известие Олеария подтверждается другими иностранными писателями о России XVII-го в.: в их сочинениях редко встречаются описания обедов, даваемых иноземным послам во дворце.⁵⁷² Затем, Рамбо смешивает обряд приёма в Москве христианских послов с обрядом приёма мусульманских послов. Во время аудиенции московский государь потчевал напитком только татарских послов.⁵⁷³

По мнению названного исследователя обычай содержать иноземного посла на свой счет заимствован был московскими государями из Византии, оттуда же было позаимствовано отношение в Москве к послу как к пленнику.

Находя сходное в отношениях к послам в московском государстве и в Византии, Рамбо объясняет сходство заимствованием первого из второй, не указывая, каким образом произошло такое заимствование. Между тем указанные французским ученым сходные явления в посольских обрядах московском и византийском могут быть объяснены иначе. Московские государи содержали иноземных послов на свой счет потому, что смотрели на них как на гостей своих, держали же их как пленников вследствие того, что не желали, чтобы посол проведал то, что от него скрывали. Московские государи, отправляя своих послов и гонцов к иностранным государям, обыкновенно наказывали им собирать всякие тайные вести, и в редком из наказов московских послов не находится такое поручение. Подозрѣвая, что и иностранные послы являлись в пределы московского государства с поручением разведывать государственные тайны, в Москве обыкновенно держали послов как пленников. Московские государи опасались излишней болтливости своих подданных пред иностранцами; это видно, напр., из наказа, данного князю Тюфякину и дьяку Емельянову, послам царя Федора Иoанновича в Персию: «а нечто будет в Асторохани которые торговые люди, а похотят с ними с государевыми послы ехати с торгом в Кизылбашскую землю, и послом торговых людей с собою в Кизылбаши отнюдь никакого человека не имати, потому что вести многие московски(е) рассказывают»⁵⁷⁴.

Вопросы, которые предлагались московским государем на аудиенции иноземному послу (о здоровье приславшего его государя и самого посла, о путешествии его и т. д.), Рамбо считает заимствованием из посольского обряда византийского двора. По приветствия, которые произносили византийскому императору иноземные послы, и вопросы, предлагавшиеся последним от имени императора логофетом, не соответствуют вполне приветствиям, которые говорили иноземные послы московским государям, и вопросам, предлагавшимся московскими государями иноземным послам. В De cerim. a. B. целая глава посвящена изложению приветствий, произносившихся иноземными послами пред византийским императором, и вопросам, которые предлагались им логофетом от имени императора. Послы болгарские спрашивали на аудиенции о здоровье императора, императрицы, их детей, патриарха, двух магистров, сената и четырех логофетов. Логофет задавал им вопросы: «как поживает духовный внук святого нашего императора, Божиею милостью владетель Болгарии? как поживает Божиею милостью владетельница?». Затем логофет спрашивал о детях болгарского владетеля, о шести великих болярах, о прочих внутренних и внешних болярах и о всем болгарском народе⁵⁷⁵. Послы из Египта, Персии произносили императору следующие приветствия: «мир тебе и милосердие, радость и слава от Бога высокому и великому императору Ромсеву; благополучие, здравие и многолетняя жизнь (да будут) от Бога тебе, миротворец и благой император; да взойдут в дни твои справедливость и полный мир, миролюбивый и человеколюбивый император». Логофет спрашивал послов: «как поживает благороднейший эмпр Египта? как поживает совет старцев и весь народ его? как поживаешь ты? как ты совершил свой путь? не постигло ли тебя на пути что либо неприятное или нехорошее? не произошло ли что либо дурное с тобою? иди в радости и веселии. сегодня ты будешь соучастником в трапезе нашего святого императора»⁵⁷⁶.

Не так велось в московском государстве. В Москве сам государь спрашивал иноземных послов в Константинополе-логофет в присутствии императора. Кроме того, логофет спрашивал послов не только о здоровье главы государства и их самих, как было в обычае у московских государей, которые предлагали иноземным послам вопрос о здоровье их государей подобно тому, как европейские государи осведомлялись у московских послов о здоровье царя. Принимая во внимание, что московские государи, дабы не унизить свое достоинство, оказывали иноземным послам такой же приём, какой оказывался их послам при иностранных дворах, можно думать, что вопросы послам о здоровье их государей предлагались московскими государями не потому, что так велось при византийском дворе, но потому, что такой обычай в то время существовал при европейских дворах, как акт вежливости по отношению к государю, приславшему своего посла. В наказе, данном московским послам, отправленным в 1492 г. к королю римскому, находим приказ не передавать королю поклонов от великого князя, великой княгини и сына их Василия «того деля, что королев посол Юрьи великому князю и великой княгине от короля поклона не правил»⁵⁷⁷. Так не спрашивал бы Иoанн III иноземного посла о здоровье государя его, если бы подобный вопрос не предлагался его послу иноземным государем. Даже обеглый просмотр памятников дипломатических сношений московских государей с иностранными государствами обнаруживает существование обычая при дворах западной Европы не только спрашивать послов о здоровье их государей, но предлагать такой же вопрос и самим послам, а также осведомляться у них, как совершили они свое путешествие и довольны ли даваемым им содержанием. В 1667 г. отправлены были стольник Потемкин и дьяк Румянцев посланниками к королям Испании и Франции. Это было первое русское посольство к испанскому королю⁵⁷⁸. На аудиенции, данной русским посланникам шестилетним королём Испании, присутствовала мать его. Когда король, при произнесении имени царя, не снял шляпы и не спросил о здоровье его, Потёмкин выразил неудовольствие. Ему объяснили, что в Испании не в обычае, чтобы король был без шляпы пред иноземным послом, «а что де Королевское Величество не спросил о здоровье Великого Государя вашего, Его Царского Величества, и то без хитрости учинил, а не презирая чести Великого Государя нашего. Его Царского Величества, потому что не в срослых летах Королевское Величество»… После этого объяснения король спросил московских послов о здоровье царя, и аудиенция продолжалась⁵⁷⁹. Когда московские посланники передали поклон от царя и царицы королеве, последняя спросила о здоровье их⁵⁸⁰. Из объяснения, данного московским посланникам, очевидно, что при испанском дворе было в обычае, чтобы король не снимал шляпы на аудиенции, даваемой иноземным послам, но не было в обычае не спрашивать иноземного посла о здоровье государя его; обыкновенно также спрашивали иностранных послов о здоровье их: московских послов спросили о здоровье от имени испанских короля и королевы: такой вопрос предложен был им пред въездом их в Мадрид⁵⁸¹.

Во Франции, пред въездом в Париж, московские посланники были спрошены от имени короля о здоровье, а также о благополучии совершенного ими пути⁵⁸². Во время аудиенции король, в ответ на переданный ему посланником поклон от царя, спросил о здоровье его⁵⁸³.

Отправленный в 1687 г. в Венецию посланником дьяк Волков доносил в своём статейном списке, что дож изъявил ему нежелание спросить о здоровье царя стоя и без шапки на том основании, что «П Папы де Римского, и Цес. Вел-ва и иных государей христианских про здоровье, при послех и посланниках их, спрашивает он сидя и в шапке»⁵⁸⁴. Из этого ответа дожа очевидно, что в Венеции был обычай, в силу которого дож спрашивал иноземных послов о здоровье их государей.

Так было в XVII в., тоже соблюдалось и в XVI в., но по крайней мере по отношению к московскому царю и его послам. В первом до нас дошедшем статейном списке Племянникова, посланника к английской королеве Елизавете, отправленного из московского государства в 1582 г., читаем, что на аудиенции королева спрашивала посланника о здоровье царя и сыновей его⁵⁸⁵. Также из первого дошедшего до нас статейного списка московского посланника Васильчикова, отправленного к персидскому шаху в 1588 г., узнаём, что шах на аудиенции спросил посланника о здоровье царя и его самого⁵⁸⁶. В первом подробном статейном списке Владимира Племянникова, московского посланника к германскому императору, правившего посольство в 1518 г., читаем, что на встрече у одного из немецких городов московский посланник был спрошен от имени императора о здоровье великого князя, после чего посланнику предложен был вопрос от имени императора же: не встретил ли он какие-либо неприятности во время пути своего⁵⁸⁷. Во время аудиенции император спросил московского посланника о здоровье царя⁵⁸⁸.

Из приведённых случаев видно, что вопрос послу о здоровье его государя предлагался на аудиенции не только московским государем, но что такой вопрос был обычным при дворах западной Европы. Если, по мнению Рамбо, московский государь спрашивал иноземных послов о здоровье их государей только потому, что так велось в Византии, является вопрос: как возник при дворах западной Европы обычай, заимствованный московскими государями из Византии? Не оттуда ли, откуда, по мнению Рамбо, проник он в Москву?

В задачу предлагаемого исследования не входит решение этого вопроса. Имелось в виду только указать, что вряд ли можно заключить на том основании, что московский государь сам спрашивал иноземных послов о здоровье их государей, подобно тому, как в Византии этот вопрос предлагался через логофета, будто московские государи заимствовали посольский обряд из Византии, тем более, что явление, приписываемое Рамбо исключительно московскому двору, существовало при дворах западной Европы к тому времени, как московские государи стали вступать с ними в сношения.

В заключение своего мнения о происхождении московского посольского обряда Рамбо приводит взгляд Руссе, который описанию приёмов иностранных послов в России в первой половине XVII и в XVIII вв. предпослал небольшую статью, посвящённую московскому посольскому обряду. По мнению Руссе, высказанному в этой статье, русский двор, имевший некогда мало связи с другими государствами западной Европы, кроме Швеции и Польши, принимал европейских послов подобно дворам восточных государств, не следуя определённым правилом известного обряда, но принимая во внимание значение государя, который присылал послов; всякий раз, как приезжал иностранный посол в Москву, там справлялись с прежде бывшими случаями приёмов и сообразно с ними установили обряд приёма⁵⁸⁹. С таким мнением Руссе вряд ли можно согласиться. Отмечая давность сношений Московского государства с Польшей и Швецией, Руссе не принимает во внимание, что эти государства могли оказать влияние на московский посольский обряд. Утверждая, что московские государи принимали послов подобно восточным владетелям, Руссе делает крупную ошибку; мы увидим далее, как принимали послов при дворах Крымского хана, турецкого султана и персидского шаха, увидим также, что московские государи скорее были насадителями европейского посольского обряда при дворах восточных, чем последователями посольского обряда последних. Что касается предположения Руссе, будто в Москве не следовали определённым правилам посольского обряда, то и с этим согласиться нельзя, потому что обряд приёма иноземных послов, сложившийся в Москве при Василии III, почти в том же виде в основных своих чертах соблюдался и в XVII в. Указание Руссе на то, что в Москве принимали послов сообразно могуществу и значению их государей для Московского государства, подтверждается свидетельством Котошихина⁵⁹⁰. Другое замечание Руссе, что в Москве, принимая послов, справлялись с прежде бывшими случаями подобных же приёмов, может быть принято с оговоркой, что такие справки делались в некоторых случаях, но далеко не всегда⁵⁹¹.

Византию учительницей московских дипломатов считает п. о. Пирлинг. В своём труде «Un nonce du pape en Moscovie» он высказывает убеждение, что «в международных сношениях Московского государства господствовал византийский элемент. Со времени брака Иoанна III с наследницей Палеологов пышный этикет Византии проник в Кремль; пышность недоверчивых предосторожностей, которыми недавно иностранцы окружались на берегах Босфора, возрождается теперь в Москве; послы являются только знатными пленниками, которых лучше охраняли и за которыми лучше наблюдали, чем за другими»⁵⁹². В другом своём труде о. Пирлинг отмечает особенность московских дипломатов, им объясняемую заимствованием из Византии: они занимались не только исполнением своих обязанностей, но и торговлей, «и в этом заключалась византийская традиция»; «дипломаты Кремля», поясняет о. Пирлинг, «не получали содержания от царя, и торговля обыкновенно покрывала их издержки; так они добросовестно посвящали себя и делам государственным и торговым, работая в унисон купцам своей свиты. Вследствие этого говорили, что у Киперовой Горы⁵⁹³ была скорее праздничная ярмарка, чем съезд послов»⁵⁹⁴. Указывая ещё одну особенность московских дипломатов Иoанна III, о. Пирлинг колеблется, признать ли её оригинальною или заимствованною, так как считает греков учителями русских в дипломатическом искусстве; особенность эту он усматривает в послах Иoанна III к папе Александру VI–Ралеве и Карачарове, которые строго соблюдали данный им наказ, как вести себя во время аудиенций. «Было ли то остатком варварства или признаком прогресса, воспоминанием Византии или прихотью Кремля», говорит о. Пирлинг, «но эти импровизированные послы выказали себя неумолимыми на счёт этикета. Они всюду добивались первого места, предпочитали не появляться вовсе, чем быть ниже других, и защищали свои притязания с настойчивостью, доходившею до смешного»⁵⁹⁵.

Отмеченные о. Пирлингом приёмы московской дипломатии, объясняемые им, как и Рамбо, заимствованием из Византии, могут быть рассматриваемы не только как заимствование. О. Пирлинг исходит из того убеждения, что пышный придворный этикет Византии проник в Москву с Софьей Палеолог, и с этой точки зрения смотреть на некоторые приемы московской дипломатии, между тем мнение о появлении византийского придворного этикета в последней четверти XV в. в Москве нуждается в доказательствах, которых о. Пирлинг не представил. Он так уверен в том, что Византия была учительницею московских дипломатов, что даже в строгом соблюдении московскими послами посольского обряда склонен видеть «воспоминание Византии», тогда как эта черта московских дипломатов легко объясняется тем, что в Москве всему, с чем была связана государева честь, придавали огромное значение, и вследствие этого отступление от наказа даже в мелочах считалось великим проступком для посла.

В недавно вышедшем труде М. А. Беневитинова часть одной из глав посвящена изложению дипломатических традиций и приемов московского посольского приказа⁵⁹⁶.

Указав, что характер международных сношений и официальные дипломатические приемы в древней России определились, развились и окончательно установились в течение 150 лет со времени учреждения посольского приказа, и что исторические условия, при которых образовалось московское государство, а также отчужденность его от западной Европы, наложили особый отпечаток на основной характер международных сношений древней Руси, г. Беневитинов говорит о начальной школе московской дипломатии. Почвой для этой школы, крайне трудной и тяжелой, служили, по мнению названного исследователя, отношения Руси к её насильникам: татарам и Литве. Соседство с Востоком отразилось на характере русской дипломатии: для достижения желаемого в сношениях с дикими народами приходилось или употреблять грубую силу или хитрить, унижаться, ради выгоды в будущем временно забывать свое достоинство; страх пред врагами приучал к скрытности пред ними, их корыстолюбие и алчность приучали к подкупам. Таковы были приемы русской дипломатии, говорит г. Беневитинов, когда она стремилась к свержению татарского ига. Когда иго было свергнуто и Иoанн III женился на Софье Палеолог, «тогда приемы русской дипломатии освежились новой византийскою струею, но струя эта была также полуосточного происхождения: византийская империя пала от народов, близких по племени к татарам, владычествовавшим на Руси. Однако византийские предания отличались от приемов русской дипломатии тем, что в них жила память о светлом прошлом, и память эта отразилась надеждами на третий Рим в Москве. Таким образом», заключает г. Веневитинов свои рассуждения, «на характер первых сношений московского государства с западною Европою главным образом повлияли с одной стороны отношения русских к татарам, как побежденных к покорителям, а с другой – воспоминания о прежнем блеске восточной римской империи, изгнанная из Стамбула и нашедшая в Москве приют и новую почву для мечты о восстановлении прошлого». Когда посольский приказ появился в Москве, задачею его стало «обеспечить московскому царю и в Европе то значение, которое уже признали за ним народы Азии, и тот яркий блеск могущества, который завещала ему Византия»⁵⁹⁷.

Таковы, по мнению М. А. Веневитинова, условия, которые определили характер московской дипломатии. Он правильно указывает, что официальные дипломатические приемы московской Руси определились и установились после свержения татарского ига на почве сношений с западной Европой. Естественно, что новые отношения требовали новых дипломатических приемов, выразились в новых формах. Московские дипломаты, готовые унижаться пред татарами, оказались чрезвычайно щепетильными в сношениях с западной Европой: натерпевшиеся унижений пред татарами, они всячески остерегаются, как бы в чем либо не унизить себя пред западной Европой, придают огромное значение всякой мелочи в посольском обряде, опасаясь несоблюдением ее унизить достоинство своего государя. Характер жизни московского государства отразился и на посольском обряде, многие мелочи которого тщательно и в неприкосновенности охранялись и в XVII в.; обряд этот соответствовал приемам московского посольского приказа, которые М. А. Веневитинов называет рутинными. Непонятно только, в чем видит названный исследователь византийскую струю, освежившую московскую дипломатию после брака Иoанна III с Софьей Палеолог. Если, говоря об этой струе, он имел в виду Софью Палеолог или греков, прибывших с нею в Москву, следовало выяснить то влияние, которое они имели на московскую дипломатию. Проф. Терновский, перечисляя тех греков, которые явились в Москву с Софьей Палеолог и действовали некоторое время при московском дворе, говорить о них, как о дипломатах, в следующих выражениях: «употреблялись они сначала по дипломатической части – в качестве послов; но потом и это пресеклось. Вероятно и в этом отношении они обнаружили хотя более изворотливости, но менее твердости и ясности в понимании московских интересов, чем природные москвичи, у которых – по пословице алтынного за грош не выторгуешь» (курсив подлин.)⁵⁹⁸. Не понятно также, на основании чего М. А. Веневитинов заключает, что задачею учрежденного в Москве посольского приказа было обеспечить московскому царю в Европе «яркий блеск могущества, завещанный ему Византией». Падение татарского ига способствовало подъему духа московской дипломатии вряд ли в меньшей степени, чем брак Иoанна III с Софьей Палеолог. Первое было реальное, а со вторым могли быть соединены только мечты, но были ли способны Иoанн III и его дипломаты предаваться им? Памятники дипломатических сношений московского государства с иностранными державами обнаруживают, что едва татарское иго пало, как московское правительство, памятуя о том времени, когда вся русская земля принадлежала потомкам Владимира святого, стало упорно стремиться присоединить к Москве русские земли, отошедшие к литовскому государству. Эта задача национального объединения всецело поглотила внимание московских дипломатов, и памятники дипломатических сношений московского государства не дают данных для заключения, будто московская дипломатия предавалась мечтам о восстановлении третьего Рима в Москве, будто задачею ее было обеспечить московскому государю могущество, якобы завещанное ему Византией. Усилия западной Европы втолкнуть московское государство в борьбу с турками, её напоминания, что московский государь имеет право на павшую империю, оставались тщетными: московская дипломатия стремилась присоединить юго-западные русские земли к Москве и в этом соединении всех русских земель под властью московского государя видела желаемое могущество.

Сведя вместе мнения исследователей московского посольского обряда, видим, что Руссе игнорировал западное влияние на образование этого обряда. Лешков, говоря о посольском обряде московского двора, не воспользовался необходимым при изучении этого обряда материалом, заключающимся в памятниках дипломатических сношений московского государства с иностранными державами, почему и не пришёл к правильному заключению. Рихтер имел в виду только влияние татарское на Россию, поэтому и отметил те лишь черты московского посольского обряда, которые, по его мнению, заимствованы были через татар из Азии. О. Пирлинг мимоходом указал некоторые черты московской дипломатии, которые представлялись ему заимствованными из Византии. Рамбо, быть может, под влиянием о. Пирлинга (заговорившего о византийском влиянии на московскую дипломатию в 1884 г., когда вышло его исследование «Un nonce du pape en Moscovie», Рамбо же свой взгляд развил в 1890 г.), имел в виду только византийское влияние на московских дипломатов, игнорируя другие, могущие быть, влияния. На сколько можно судить по отчёту о реферате проф. Н. И. Веселовского, референт сравнивал русский посольский обряд только с татарским.

Внимание исследователей московского посольского обряда, обращённое при объяснении образования этого обряда только на Восток, останавливалось то на Византии, то на татарах. Ни один из исследователей, говоря о московском посольском обряде, не находил нужным считаться с европейским на него влиянием. Между тем драгоценный материал для изучения московского посольского обряда представляют памятники дипломатических сношений московской Руси с западными европейскими государствами; Котошихин, которому хорошо был известен московский посольский приказ, посвящает две главы (IV и V) описанию посольского обряда; об этом же обряде говорят в своих описаниях Московского государства и иностранцы, которые приезжали в Москву в качестве послов или лиц посольской свиты. Весь этот материал, который не принимался во внимание исследователями Московского посольского обряда, даёт возможность проследить образование его сравнительно не только с такими же обрядами Византии и татар, но и с теми обрядами, которые соблюдали западные европейские государства при приёме московских послов. Имея в виду влияние Византии или татар на образование Московского посольского обряда, необходимо считаться и с тем влиянием, которое имела Западная Европа на развитие этого обряда, потому что рос он на почве дипломатических сношений и с западными европейскими государствами.

Сношения московского государя с некоторыми западными европейскими державами начались вскоре после падения татарского ига. Тогда перед этими державами предстал государь независимый от какой-либо земной власти, равный другим независимым государям. В таком смысле определял место своё в семье европейских государей сам Иoанн III. Когда в 1489 г. вторично появился в Москве Николай Поппель, и в этот раз в качестве посла императора германского, и между прочим предложил Иoанну III свои услуги для исходатайствования ему королевского титула от императора. Иoанн III велел ответить Поппелю на это предложение:… «мы Божией милостью Государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога. как наши прародители, так и мы. а просим Бога, чтобы нам дал Бог и нашим детям и до века в том быть, как есмя ныне Государи на своей земле, а поставления, как есмя наперед сего не хотели ни от кого, так и ныне не хотим»⁵⁹⁹. Этим ответом Иoанна III, полным сознания собственного достоинства, определялись отношения московского государя к иностранным государям, как государя независимого, им равного. Такие отношения, основанные на равенстве государей, должны были внешним образом выражаться в посольском обряде, который соблюдался в дипломатических сношениях московского государя с западными европейскими государствами. Исходя из такой точки зрения, в рассуждении о влиянии Византии или татар на московский посольский обряд, следует считаться с теми отношениями, в которых стояла Русь к Византии и татарам, потому что отношения эти должны были отразиться на посольском обряде, который соблюдался в сношениях московской Руси с первой и последними, и сравнить отношения московских государей к Византии и татарскому хану с отношениями этих же государей к западным европейским государствам. Разные отношения московских государей к первым и последним должны были отразиться на посольском обряде, который практиковался в сношениях Москвы как с Византией и татарами, так и с западными государствами Европы. Определение характера отношений московских государей к византийским императорам тем более необходимо, что памятники сношений между ними очень бедны указаниями на практиковавшийся в этих сношениях посольский обряд.

Византийский император пользовался известной властью по отношении к русской церкви, как царь всех христиан, как верховный покровитель вселенской церкви, и власть его в этом смысле признавалась на Руси. Из хрисовула императора Иoанна Кантакузена о присоединении галицкой митрополии к киевской (датированного 1347 г.) видно, что вел. кн. московский Симеон Иoаннович, вместе с другими русскими князьями, просил императора подчинить киевской митрополии некоторые епископии малой Руси, и что император, во исполнении этой просьбы великого князя, которого он назвал «сродником» (ἀνεψιός) своим, издал соответствующее повеление⁶⁰⁰. Симеон же Иoаннович, когда умер митрополит Феогност, отправил своего посла в Константинополь к императору и патриарху с просьбой поставить митрополитом русским Алексея⁶⁰¹. О том же ходатайствовал пред византийским императором и патриархом вел. кн. московский Иoанн Иoаннович⁶⁰². Вел. кн. московский Василий II Тёмный в послании своём к византийскому императору (о поставлении митрополита Ионы) называет его «непорочная православная христианская веры» тёплым, непреклонным и истинным поборником и правителем, себя скромно именуя святым императора: «свят святого ти царства»⁶⁰³. В этом же послании Василий II пишет императору: «…восприял еси свой великий царский скипетр, своё отечество, в утверждение всему православному христианству наших держав и наших владычествам русские земли, всему нашему благочестию, в великую помощь…»⁶⁰⁴. Василий II молит императора: «…просит святое ти царство, да не помолвиши о том на нас, яко дерзостью сие сотворихом, еже сотворихом (возведение на митрополичью престол Ионы), не обослав великого вашего господства»⁶⁰⁵. Послание это, не отправленное по назначению, писано было Василием II около 1451 г., т. е., после Флорентийской унии.

Право византийского императора на участие в избрании митрополита для русской церкви признавалось московскими великими князьями, и это видно из того, что они принимали митрополитов, избираемых с соизволения императоров Византии⁶⁰⁶.

Когда вел. кн. московский Василий I запретил митрополиту русскому поминать имя византийского императора в диптихах, сказав: «мы имеем церковь, а царя не имеем и знать не хотим», то патриарх константинопольский Антоний, узнав об этом, поспешил выразить Василию I порицание за такое отношение к византийскому императору – царю всех христиан⁶⁰⁷.

Проф. А. С. Павлов, подводя итоги власти византийских императоров над русскою церковью, указал, что власть эта выражалась, во-первых, в том, что при самом учреждении русской митрополии императоры указали ей место или «чин» в ряду других митрополий, подчинённых константинопольскому патриаршему престолу, и затем повышали или понижали её в этом чине: во-вторых, издавали законы, как о разделении русской митрополии на две, так и о восстановлении её прежнего единства; в-третьих, утверждали избранных патриархов и его синодом, или присланных из Руси, кандидатов на тамошнюю митрополию⁶⁰⁸. Право византийского императора на участие в управлении русскою церковью основывалось в теории на идее христианской миродержавной римской империи, глава которой являлся верховным покровителем вселенской церкви во всех её частях. Хотя бы он находились за пределами империи, осуществлялось же это право на практике благодаря тому, что вселенский патриарх, во многих отношениях, находился под властью императора⁶⁰⁹.

Признавая власть византийских императоров в делах русской церкви, как царей всех христиан, московские государи обращались к ним по делам этим как просители, как низшие к высшим: этим и ограничивалась зависимость их от византийских императоров, но последние притязали на большее. В Византии была мысль о политической зависимости от неё тех народов, которые принимали от неё христианство и подчинялись ей в церковном отношении, и с этой точки зрения Русь представлялась как бы частью византийской империи, а русские князья – политически зависимыми от неё⁶¹⁰. Когда в IX в. таврические руссы приняли христианство, патриарх Фотий причислил их к подданным византийской империи: «так называемые Руссы, которые, поработив находящихся кругом себя и отсюда помыслив о себе высокое, подняли руки и против Римской державы, – в настоящее время даже и сии променяли эллинское и нечестивое учение, которое содержали прежде, на чистую и неподдельную веру христианскую, с любовью поставив себя в чине подданных (ἐν ὑπηκόων τάξει) и друзей (наших)…»⁶¹¹. Сохранились данные, которые свидетельствуют, что мысль о политической зависимости Руси от Византии существовала среди византийцев до XV в.⁶¹². Мысль эта проглядывает в послании константинопольского патриарха Антония к великому князю московскому Василию I, которого патриарх в 1393 г. упрекал за произнесенные им слова: «церковь мы имеем, а царя не имеем и знать не хотим». Указав на исключительно высокое место церкви, занимаемое византийским императором, патриарх писал великому князю: «власть его (византийского императора), в сравнении со всеми прочими, такова, что и самые латиняне, не имеющие никакого общения с нашею церковью, – и те оказывают ему такую же покорность, какую (оказывали) в прежние времена, когда находились в единении с нами. Тем более обязаны к этому православные христиане… Невозможно христианам иметь церковь, но не иметь царя. Ибо царство и церковь находятся в тесном союзе и общении между собою, и невозможно отделить их друг от друга… Послушай верховного апостола Петра, говорящего в первом соборном послании: «Бога бойтесь, царя чтите», не сказал «царей», чтобы кто не стал подразумевать именующихся царями у разных народов, но – «царя», указывая на то, что один только царь во вселенной. И какого это (царя повелевает чтить апостол)? – Тогда еще нечестивого и гонителя христиан! Но как святой и апостол, провидя в будущем, что и христиане будут иметь одного царя, поучает чтить царя нечестивого, дабы отсюда поняли, как должно чтить благочестивого и православного. Ибо если и некоторые другие из христиан присваивали себе имя царя, то все эти примеры суть нечто противоестественное, противозаконное, более дело тирании и насилия (нежели права). В самом деле, какие Отцы, какие соборы, какие каноны говорят о тех (царях)? Но все, и сверху и снизу, гласит о царе природном, которого законоположения, постановления и приказы исполняются по всей вселенной, и его только имя повсюду поминают христиане, а не чье либо другого»⁶¹³. Патриарх не определяет, в каких делах московский вел. князь должен был повиноваться византийскому императору. Он пишет, что даже латиняне, не имеющие никакого общения с восточной церковью, оказывают императору византийскому такую же покорность, в какой находились до разделения церкви. Какую покорность имел в виду патриарх? Латиняне, как не имеющие общения с восточной церковью, не могли оказывать повиновения императору византийскому в делах церковных (в данном случае не важно, на сколько патриарх был далек от действительности, важно то, что внушалось московскому вел. князю). Далее, указав на тесный союз и общение церкви и царства в такой степени, что невозможно их отделить друг от друга, патриарх ссылается на апостола, повелевшего чтить одного только царя, в его время нечестивого (которому, вследствие этого, в делах церковных повиноваться не должно было), на Отцов, на соборы и каноны, гласящие о царе, которого законоположения, постановления и приказы исполнялись по всей вселенной.

Наставляя вел. князя московского оказывать покорность византийскому императору, патриарх Антоний пишет, что он и византийский император оказывают ему, Василию I, «в своих грамотах, извещениях и через своих послов ту же честь, какую имели прежние великие князья»⁶¹⁴. Патриаршая грамота не разъясняет, в чем заключалась эта честь, и проф. А. С. Павлов (редактор VI т. Р. И. Б.), для представления о ней по византийским государственным теориям, приводит отрывок из сочинения полиграфа XIV в. Максима Планудиса такого содержания: «когда Ромеями были порабощены народы и их цари, Август почтил из названных царей одних одними, других другими достоинствами, показывая этим, что они подвластны ему, и что он удостаивает их соответствующими почестями; правителя Руссов он почтил должностью стольника, поэтому один посол, явившийся от Руссов к царю Андронику Палеологу⁶¹⁵, обратился к нему с таким приветствием: мой независимый царь Руссов, стольник святого твоего величества, рабски преклоняется пред святым твоим величеством (προσκυνεῖ δουλικῶς)⁶¹⁶». «Итак», заключает проф. Павлов, «на долю русского великого князя выпадала честь быть стольником византийского императора»⁶¹⁷.

Вряд ли кто из русских князей передавал чрез своего посла византийскому императору, что рабски пред ним преклоняется. Известие Планудиса важно для характеристики существовавшего в Византии взгляда на русских князей, соответственно которому принимали там и послов их⁶¹⁸.

В De cerim. aulae Byzantinae изложено несколько обрядов приёма византийскими императорами иноземных послов⁶¹⁹. В этих обрядах вполне отразились византийские политические теории и предания, определявшие отношения византийского императора к другим государствам. Мысль об исключительном положении византийского императора, развитая константинопольским патриархом Антонием в грамоте к вел. князю московскому Василию Дмитриевичу, лежит в основе обрядов приёма иноземных послов в Царьграде.

В LXXXXVII гл. I книги De cer. a. В. изложен приём послов от императора западной части римской империи, ещё не признанного византийским императором. Последний принимал послов не окружённый стражей, так как это не были послы-варвары; послы, введённые к императору, целовали ноги его. В следующей LXXXXVIII гл. той же книги изложен приём императором тех же послов в прощальной аудиенции, а в LXXXXIX – обряд приёма великого посла персидского, который приветствовал императора, трижды падая пред ним ниц, и целовал ноги его⁶²⁰.

В XV гл. II кн. De cer. a. В. изложен общий обряд приёма иноземных послов византийским императором в большом триклине магнавры. Обряд этот, записанный в X в., заключался в следующем: «в исход второго часа⁶²¹», когда всё приготовится, входят (в лат. переводе пояснено: in Dominorum cubiculum) препозиты⁶²² и все чины кувуклия⁶²³ через храм Господа, императоры же, одетые в дивитисий⁶²⁴ и плащи, обшитые золотой каймой, выходят через галерею 40 мучеников и сигму⁶²⁵, сопровождаемые чинами кувуклия, маглавитами и этерией⁶²⁶, и входят во храм Господа, зажигают там свечи, откуда направляются через сакеллу, оат⁶²⁷ и поднимающийся переход в плиак⁶²⁸ магнавры. (Отсюда) они вступают в большой триклин⁶²⁹, где находится соломонов трон. Там, с правой стороны, по направлению к востоку, ниже коихи⁶³⁰ стоят золоченые кресла и лежат хламиды⁶³¹ и венцы, и входят императоры в находящийся там китон⁶³² с левой стороны. Когда всё хорошо изготовлено церемониарием⁶³³, препозитами и логофетом дрома⁶³⁴, препозиты входят (в китон) и докладывают императорам. Императоры тотчас выходят и отправляются туда, где лежат венцы и хламиды, и препозитами облекаются в них, после чего всходят и садятся на троны, народ же (димоты), стоящий вне двух раздвижных завес к западу, громко провозглашает многолетие. После этого препозиты удаляются и вводят чины кувуклия⁶³⁵ с двух сторон, справа и слева, как обыкновенно. Когда они станут, препозит даёт знак остиарию⁶³⁶, имеющему золотой жезл, и остиарий выходит и вводит отдел⁶³⁷ первый-магистров⁶³⁸; затем, опять по знаку препозита, выходит другой остиарий и вводит таким же образом отдел второй-патрикиев⁶³⁹; потом, снова по знаку препозита, выходит третий остиарий и вводит таким же образом третий отдел. Чины синклита⁶⁴⁰, и вводится вообще столько отделов, сколько того требуется обычаем и обрядом приёмом. Потом входит катепан⁶⁴¹ с доместиком⁶⁴² и хрисотриклинтами⁶⁴³ и становятся справа и слева перед двумя западными раздвижными завесами. Когда они станут, препозит даст знак остиарию, имеющему золотой жезл, и тот вводит чужеземного посла, которого ведут катепан «царских», или комит ставла⁶⁴⁴, или протостратор⁶⁴⁵ в сопровождении толмача, впереди же них идёт логофет дрома. При входе посол поклоняется императорам, падая ниц, и тотчас играют органы. После этого он идёт далее и становится на некотором расстоянии от императорского трона. Органы же опять играют. Следует знать, что когда дружественный посол приближается к императору, входят наиболее почётные лица его свиты и, пав ниц (перед императором), становятся внутри раздвижных завесей. Когда логофет делает обычные вопросы послу, львы начинают рычать и птицы, находящиеся на троне и деревьях, начинают гармонично петь, звери же поднимаются со ступеней на троне. В это время вносится протонотарием дрома⁶⁴⁶ дар посла, и снова, немного времени спустя, играют органы, львы же умолкают, птицы перестают петь, и звери садятся на свои места. Посол после осмотра императором дара, побуждённый логофетом, падает ниц перед императором и выходит. В то время, когда посол делает движение, чтобы уйти, органы играют, львы и птицы издают свойственные им звуки, звери поднимаются с своих мест. Когда посол выходит за завесу, органы играют, птицы же и звери садятся на свои места. Если есть ещё другой дружественный посол, императоры приказывают войти и ему, и опять, при входе и выходе его, соблюдаются те же обряд и порядок, как нами изложено. Вообще, сколько бы ни было дружественных послов, по отношении к каждому из них соблюдается всё изложенное. Следует знать, что, когда дружественные послы удаляются, препозит громко возглашает: «повелите», и выходят магистры, патрикии и чины синклита, возглашая императору: «на многие времена». После их ухода препозит снова провозглашает: «повелите», и выходят хрисотриклиниты и чины кувуклия, провозглашая: «на многие времена». Когда все выйдут, императоры сходят с тронов, снимают свои венцы и хламиды, облачаются в плащи, обшитые золотой каймой, и отправляются тайно в богохранимый дворец тем путём, которым пришли, сопровождаемые чинами кувуклия, которые, став у хрисотриклина, при прохождении императора возглашают: «на многие времена» и (прочее) по порядку⁶⁴⁷.

Непосредственно за этим общим обрядом приёма иноземных послов в Византии, составленным в X в., в De cer. a. B. изложен обряд приёма сарацинских послов с указаниями на церемониал аудиенции испанских послов, после чего описан приём, оказанный в Константинополе русской великой княгине Ольге. Описание того приёма, тем более ценное, что это единственный известный нам обряд приёма члена русского княжеского дома византийским императором, имеется в переводе на рус. яз., поэтому ограничимся указанием лишь существенных черт его⁶⁴⁸.

Всл. кн. Ольга принята была императором в Магнавре так, как приняты были сарацинские послы. Когда приём последних окончился, великой княгине дана была аудиенция в триклине Юстиниана⁶⁴⁹. Во время этой аудиенции императрица сидела на большом троне императора Феофила, а невестка её – подле неё на золочёном императорском кресле. При приёме присутствовал весь кувуклий и придворные дамы. Великой княгине, введённой препозитом и двумя остиариями, был предложен вопрос препозитом от имени императрицы, чем приём и закончился. После этого великая княгиня принята была в семейном кругу императором и императрицей: её вызвали из кенургия⁶⁵⁰, где она находилась после аудиенции у императрицы, к императору, бывшему с императрицей и багрянородными детьми. Во время этого приёма великая княгиня сделала, по приказанию императора, и беседовала, о чём желала. В тот же день в триклине Юстиниана дан был парадный обед, к которому пригласили великую княгиню; она сидела во время обеда подле трона императрицы и её невестки вместе с зостами⁶⁵¹. Певчие же храмов св. Софии и Апостолов пели гимны, сложенные в честь императорской фамилии. После обеда подан был десерт в столовой, где за золотой малый стол сели императоры Константин Багрянородный и Роман, багрянородные дети их, супруга Романа и великая княгиня. Сорок дней спустя снова был дан при дворе парадный обед, за которым присутствовала и великая княгиня. Это было последнее свидание её с императорской семьёй⁶⁵². Нельзя сказать, чтобы русской великой княгине был оказан при византийском дворе почётный приём. Император официально принял её так, как принимал сарацинских послов, такой же приём оказан был ей и императрицей; аудиенция у императрицы была непродолжительна: великой княгине предложен был вопрос от имени императрицы, и ответом на него закончился приём. Багрянородный, который принимал великую княгиню и которому принадлежит подробное описание приёмов её при императорском дворе, не говорит, что во время торжественных аудиенций, данных им и императрицею великой княгине, последняя сидела, из чего можно заключить, что она стояла, потому что в описании приёмов её отмечается, когда она сидела в присутствии императорской семьи. Далее, когда был дан первый парадный обед в честь великой княгине, её посадили не за столом императрице, но с придворными дамами.⁶⁵³ Не без основания, вместе с памятью о пребывании Ольги в Константинополь сохранилась память, что она осталась недовольна оказанным ей приемом, как не соответствовавшим ее достоинству.

Мысль, что император Византии занимал исключительное положение, и что государи других народов ниже его по достоинству своему, нашла себе отражение в византийском посольском обряде, который вследствие этого не мог быть принят в Москве.

Находясь в церковной зависимости от византийского императора, как царя всех христиан, а с точки зрения византийского правительства и в политической, московский государь, одновременно с этим, находился в политической зависимости от татарского хана до 1480 г.

Как церковная зависимость московского государя от византийского императора породила неравные между ними отношения, так и политическая зависимость московского государя от татарского хана поставила первого в зависимые отношения от последнего. Эти зависимые отношения отразились на обрядах, которыми сопровождались аудиенции русских князей у татарских ханов, и на приемах русскими князьями ханских послов. Об обрядах этих русские источники умалчивают по понятной причине, но создать представление о них можно по известиям иностранцев, писавших о татарах.

Вскоре после татарского погрома русской земли отправлено было папою Иннокентием IV к монголо-татарскому хану посольство, во главе которого стояли монахи Плано-Карпини и Асцелин⁶⁵⁴. Первый из них, оставивший описание быта татар, рассказывает о приемах, которые были оказаны ему и товарищам его темником Коррензою, Батыем и великим ханом. Корренза принял папских послов следующим образом: «приняв подарки», говорят Плано-Карпини, «повели нас в его (Коррензы) орду или шатер, наказав, чтобы пред дверьми ставки три раза преклонили мы левое колено и всячески остерегались наступить ногою на порог. Вошед в шатер, должны мы были стоя на коленях, перед воеводою (Коррензою) и всеми вельможами, для сего созванными, говорить то же, что говорили ранее» (т. е., чьи они послы и какая цель их посольства⁶⁵⁵). Точно также принято было посольство и Батыем: пред его шатром послы должны были поклониться и, войдя в шатер, говорить Батыю речь стоя на коленях⁶⁵⁶). О приеме у великого хана Плано-Карпини сообщает следующее: «Чингай, первый секретарь его (вел. хана), записав наши имена, а также тех, от кого мы присланы, равно герцогов Соланжских и других, громогласно прочитал их пред императором и всеми воеводами. После этого каждый из нас четырежды преклонил левое колено, и нам напомнили, чтобы мы не наступали на порог. Обыскав тщательно, нет ли при нас ножей, и не нашед ничего, ввели нас восточными дверьми (ставки)… Таким образом, в первый раз представили мы пред ним в его ставке… В тоже время принимал он и всех других послов»⁶⁵⁷). Считая хана своего «повелителем всех людей»⁶⁵⁸), татары не делали различия между подданными хана и представителями непокоренных ими народов: как ханские подданные, так и послы от последних, должны были говорить пред ханом стоя на коленях. Плано-Карпини, говоря о нравах поработителей Руси, между прочим отмечает их высокомерие по отношению к другим народам и их государям. По словам его, татары не только не оказывали должного уважения великому князю русскому Ярославу, сыну царя грузинского и другим знатным лицам, но «определенные к ним татары, как подлы (в лат. тексте viles) ни были, однако же ходили впереди их и всегда занимали первое и верхнее место, даже часто сажали их позади себя»⁶⁵⁹. Монах Асцелин, бывший у татарского воеводы, передает, что от него и спутников его татары потребовали троекратного коленопреклонения пред воеводою: «если вы хотите видеть лице нашего государя», говорили татары послам папы, «и вручить ему грамоту вашего государя, то должны поклониться ему как сыну Божию, царствующему на земле, преклоняя пред ним три раза колено; ибо хан, сын Божий, царствующий на земле, повелел нам, чтобы все, сюда приходящие, поклонялись князьям его Бату и Батыю, как самому ему, что мы до сих пор исполняем и навсегда твердо наблюдать намерены»⁶⁶⁰. Известия Плано-Карпини и Асцелина об обряде приема иноземных послов татарскими ханами и их наместниками подтверждаются рассказами о том же монаха Рубрука, посланного французским королем Людовиком IX к хану Мангу. Говоря об аудиенции, данной ему Батыем, Рубрук передает, что он и его спутники вошли в ставку Батыя непринужденные преклонить пред ним колени, как то обыкновенно делали с послами, к нему допускаемыми; его только предупредили не произносить речи пред Батыем, пока последний не велит. Когда же Батый велел Рубруку говорить, тогда ему и его спутникам приказали стать на колени; монах преклонил одно колено, но ему сделали знак преклонить и другое⁶⁶¹. Призванный в другой раз к хану, Рубруквис также должен был говорить с ним стоя на коленях⁶⁶².

Известия европейцев об отношениях татарских владык к иноземным послам подтверждаются восточными писателями. Арабский писатель Ибнабдеззахыр (XIII в.), служивший секретарем у египетского султана, описывает прием, оказанный золотоордынским ханом Берке послам его государя в 1264 г. Египетские послы предварительно были ознакомлены с обрядами, которые соблюдались при представлении хану и «заключались в том, что (послы) входили с левой стороны (палатки), а по отобрании от них послания, переходили на правую сторону и припадали на оба колена. Никто не входит к нему в шатер ни с мечом, ни с ножом, ни с (другим) оружием, и не топчет ногами порога шатра его»⁶⁶³. У китайского летописца XIII в. Мэн-хуна находим описание приема, который оказывался ханским послам. «Не разбирая», говорит Мэн-хун, «имеет ли он (ханский посол) высший или низший чин, все наперерыв ему кланяются, ставят почетный караул у ворот, сажают на высшее место: правители сами чинят коленопреклонение и оказывают всевозможное усердие»⁶⁶⁴. Известие Мэн-хуна о раболепии перед ханскими послами, подтверждается сообщениями других писателей. Длугош рассказывает, что московские государи должны были унижаться, встречая ханских послов и выслушивая чтение ханских грамот⁶⁶⁵. Герберштейн передаёт, что Иoанн III Васильевич, «когда приближались татарские послы, выходили к ним на встречу за город и выслушивал их стоя, тогда как они сидели»⁶⁶⁶. Михалон Литвин сообщает о встречах, которые оказывались московскими князьями ханским послам, следующее: «прежде москвитяне были в таком рабстве у татар заволжских, что, между прочим, их князь выходил за город на встречу всякому послу ханскому и ежегодно приезжавшему сборщику податей, и пеший вёл его лошадь под уздцы до дворца. Носол садился на княжеском престоле, а князь, преклонив колени, выслушивал посольство»⁶⁶⁷.

Длугош, Герберштейн и Михалон Литвин подтверждают известие Мэн-хуна, что ханских послов должны были раболепно встречать те правители, которые находились в зависимости от ханов. Несомненно, что татары, высокомерно относившиеся к другим народам и заставлявшие послов даже непокорённых им государей преклонять колени пред ханами и их наместниками, на правах победителей требовали унижения со стороны русских князей пред ханами и их послами. Политическая зависимость русских князей от татарских ханов выражалась и в обрядах приёмов ханами русских князей и их послов, и в приёмах русскими князьями ханских послов. Вследствие этого татарский посольский обряд, практиковавшийся в сношениях между золотоордынскими ханами и русскими князьями, как отражавший на себе отношения победителей к побеждённым, не мог применяться московскими великими князьями в сношениях с западными европейскими государствами.

Первые сведения о посольском обряде московских государей относятся ко второй половине XV в. Только от этого времени дошли до нас отдельные записи дипломатических сношений московского государства с другими государствами. В этих записях находятся наказы московским послам, как править посольства пред иностранными государями, отчеты послов об исполнении ими посольств, а также описания обрядов приема иноземных послов московскими государями⁶⁶⁸.

От времени Иoанна III дошли до нас посольские книги, заключающие в себе изложение дипломатических сношений московского государства с крымской и ногайской ордами, с Турцией⁶⁶⁹, с польско-литовским государством⁶⁷⁰, с римской империей⁶⁷¹.

Древнейшая посольская книга – крымская, начинается с 1474 г.⁶⁷². Под этим годом описано посольство от Иoанна III к крымскому хану Менгли-Гирею. Иoанн III через своего посла благодарит хана за то, что последний его пожаловал: «братом себе и другом назвал»⁶⁷³.

Посольский обряд, практиковавшийся при Иoанне III в сношениях с крымским ханом, был не сложен. Посол великого князя передавал хану поклон от своего государя: «князь великий Иван челом бьет», после чего излагал порученное ему дело⁶⁷⁴ или, после передачи великокняжеского поклона, говорил хану: «князь великий послал видеть твое здоровье»⁶⁷⁵. Обыкновенно, после передачи поклона и вопроса о здоровье хана от имени вел. князя, московский посол подавал хану великокняжеский «поминок» и излагал порученное ему дело⁶⁷⁶.

Менее данных для представления обряда приема послов крымского хана в Москве. Принятый вел. князем в 1504 году крымский посол, «правил от царя поклон»⁶⁷⁷ ему и высказал пожелание хана, чтобы великий князь и старший сын его были здоровы. После чего подал великому князю ханские грамоты⁶⁷⁸. Отпуская крымских послов, великий князь велел им передать ответ и челобитье его хану, а царевичам, царицам, уланам и князьям – поклон⁶⁷⁹.

Передавая хану челобитье, Иoанн III посылал поклоны крымским царевичам, царицам, князьям. Тоже соблюдалось и в наказах московским послам, отправляемым в Крым: они должны были передавать челобитье великого князя только хану, царевичам же, царицам, князьям – поклоны⁶⁸⁰. На челобитья великого князя хан отвечал поклонами⁶⁸¹.

Краткие записи крымской посольской книги за время Иoанна III не представляют полной картины посольского обряда, соблюдавшегося в сношениях между московским князем и крымским ханом. В наказах московских послов в Крым не находим указаний, как они держали себя пред ханом после договора Иoанна III с Менгли-Гиреем в 1474 г., вследствие чего можно думать, что «братство и дружба», пожалованные Иoанну III Менгли-Гиреем, не изменили посольского обряда, соблюдавшегося послами их во взаимных сношениях.

Наказы, как править посольство, которые давались московским послам, отправляемым в иностранные государства, далеко не страдали неопределенностью и неточностью: послу делались самые точные указания, как держать себя на аудиенции у иноземного государя, что отвечать, какие вопросы предлагать и т. п. В крымской же посольской книге за время Иoанна III находятся записи сношений его с турецким и кафинским султанами, и в этих записях помещены наказы московским послам, как держать себя пред султанами: «поклон правити стол, а на колении не садиться»⁶⁸². Такие наказы давались московским послам к султанам потому, что от иностранных послов требовали, чтобы они становились на колении пред султанами⁶⁸³. Вследствие этого, принимая во внимание отношения крымского хана к московскому государю до 1474 г. и унизительный обряд приема иноземных послов, практиковавшийся при дворах татарских ханов, в том числе и крымского, можно думать, что московские послы преклоняли колении пред крымскими ханами во время аудиенций как до договора 1474 г., так и после⁶⁸⁴. Договор этого года, установивший отношения братства и равенства между Иoанном III и Менгли-Гиреем, в силу этих отношений, по-видимому, давал только московскому государю право принимать крымских послов так, как послы его принимались ханами. Такое предложение может быть оправдано одним эпизодом из сношений вел. кн. Василия III с крымским ханом. Эпизод этот внесен в крымскую посольскую книгу благодаря одному исключительному обстоятельству.

В 1519 г. приехал в Москву крымский посол Аппак с Ахмет-пашею и товарищами. Аппак ехал в Москву в чалме, о чём доведено было до сведения великого князя; московский встречник, по великокняжескому приказу, встречая Аппака под Москвою, спросил его, почему он носит чалму, которой не носил до отъезда к Москву? Аппак ответил, что крымский хан возложил на него чалму в знак того, что отпустить его на поклонение гробу магометову тогда, когда он выполнит возложенное на него посольство, «и из того дела ныне положил на себя челму, а не иного для дела». Добавил Аппак, понимая, по-видимому, почему его спросили о головном его уборе. Великий князь не удовлетворился таким объяснением Аппака; посылая к нему, по водворении его в Москве на подворье, князя Палецкого с подарками, великий князь приказал последнему не снимать шапки перед Аппаком, когда будет говорить ему речь. Палецкий, исполняя приказание своего государя, начал говорить Аппаку речь: «Став на коленках, а колпака не сняв», – но Аппак заметил ему: «Речь государскую говоришь, а колпака с себя не соймёшь». Палецкий возразил Аппаку, что и у него голова покрыта вопреки обыкновению, потому что прежние послы крымского хана в таких случаях обнажали головы. Аппак объяснил ему, почему не может снять чалмы. Тогда Ахмет-паша, товарищ Аппака по посольству, заменил Аппака: он стал перед Палецким на колени, сняв с головы колпак, и Палецкий тоже стоял на коленях с обнажённою головою, произнёс ему речь от имени великого князя. После этого Аппак просил великого князя через казначеев его: «Чтобы государь пожаловал, не поддержал на меня себе мнения никакого, что из в чалме еду». Великий князь разрешил Аппаку быть в чалме, велев передать ему: «Доколе еси нам о том не был челом, и мы себе на мысли были о том поддержали, что… ныне еси положил на себя чалму: а коли ныне нам о том бьёшь челом, а так сказываешь, что на тебя брать наш чалму положил, ино то на твоей воле». Принятый великим князем. Аппак стал перед ним на колени и в таком положении говорил речь от имени хана⁶⁸⁵.

Из описания этого эпизода не видно, чтобы стояние посла на коленях входило в посольский обряд как нечто исключительное в данном случае. Коленопреклонение не возбуждает никаких споров между московскими дипломатами и крымскими послами. Оно совершается как нечто обычное. В Москве показалось подозрительным, что глава крымского посольства приехал в чалме, снимать которую он не мог в тех случаях, когда установившийся посольский обряд требовал, чтобы посол обнажал голову. Аппака заподозрили, что он явился в чалме с целью нарушить обычай, поэтому и князю Палецкому велено было не обнажать головы перед ханским послом, дабы не унизить достоинство великого князя. Когда объяснения Аппака рассеяли подозрения, возбужденные его чалмою, посольство было принято великим князем. О коленопреклонении ханских послов перед великим князем московским мы узнаем только благодаря тому, что глава крымского посольства явился в необычном головном уборе.

Памятники дипломатических сношений с Крымом за время государствования Василия III дают более материала для представления посольского обряда, практиковавшегося в сношениях московского государя с крымским ханом. Наказы московским послам, как держать себя при ханском дворе, становятся более подробными. Вместе с тем и в отчетах московских послов об исполнении их миссий находим описания приемов, оказанных им при ханском дворе. Такие более подробные наказы московским послам к крымскому хану и соответствующие наказам отчеты послов, проливающие свет на посольский обряд времени Иoанна III и Менгли-Гирея, могут быть объяснены отчасти изменением отношений Василия III к крымской орде, отчасти и тем, что по мере расширения дипломатических сношений Московского государства с иностранными державами в Москве стали подробнее описывать в посольских книгах как приемы иноземных посольств и переговоры с ним, так и отправления московских послов за границу.

Василий III не изменял посольского обряда в сношениях с крымским ханом и не обнаруживал желания прекратить мирные сношения с Крымом, но только не удовлетворял алчности крымского хана, многочисленных царевичей, князей и их жён. Иoанну III союз с крымским ханом был более нужен, чем сыну его: Иoанн III имел двух врагов – золотую орду и Литву, для борьбы с которыми нуждался в помощи крымского хана. При сыне Иoанна III золотая орда не существовала. Если мы не видим изменения отношений между Иoанном III и Менгли-Гиреем, который добивал золотую орду в начале XVI в., то это объясняется, между прочим, тем, что конец золотой орды почти совпал с концом государствования Иoанна III и царствования Менгли-Гирея. С новым государем московским установились новые отношения к крымской орде; послов не тароватого на поминки Василия III стали грабить в Крыму, и возникшие вследствие этого столкновения московских послов с крымцами открывают нам некоторые подробности приёмов московских посольств в Крыму. С другой стороны и крымский хан изменяет свои отношения к Москве под влиянием польского короля, которому он был нужен для борьбы с московским великим князем⁶⁸⁶.

В наказе первого известного нам московского посла в Крым за время государствования Василия III, боярина Василия Григорьевича Морозова, отправленного к хану в 1509 г., находим инструкции, которые проливают более света на обращение с московскими послами при дворе крымского хана и во времена Иoанна III. Морозову наказывалось, по приезде в Крым, дать встречавшим его от имени хана с подарками «что будет пригоже, потому же, как прежние послы великого князя тем людям царевым на встрече что давали, которые бывали у царя до Василия до Наумова и до Константина до Заболотского. А нечто у Василия имут просить потому же, как Василий Наумов давал и как на Константине имали, и Василию по тому не давать…»⁶⁸⁷. Далее, Морозову наказано было, по приезде на подворье, отводимое послу, «со царем обослаться потому же, как наперед того великого князя послы с ним обсылались:⁶⁸⁸ как ему велит царь быть у себя, и речь от великого князя говорить. При всех ли царевичей и князьях, или цаодице: да и о поминках велеть ему царя вспросить, как велит к себе поминки принести»⁶⁸⁹. По получении ответа от хана Морозов должен был отправиться к нему на аудиенцию. Если, говорилось в наказе Морозова, его встретят на пути к хану крымские князья и станут требовать пошлин, то он, не исполняя их требований, должен продолжать свой путь к хану, как прежние великокняжеские послы, которые пошлин не давали. Наказ разрешает Морозову давать «поминки», кроме указанных лиц, только тем, которые к чем либо услужили ему, «а в пошлину ему однолично ни царевичем, ни князем, ни царевым людям, ни царевичевым никому ничего не дать, кроме того, что нечто имеют сильно иметь». В случае насилия от перечисленных лиц Морозов должен был заявить хану, что тот обязан по шертной грамоте не дозволять взимать пошлин с московских послов. Наказ Морозову не давать пошлин крымским царевичам, князьям и другим свидетельствует, что договор о послах, заключённый ещё Иoанном III с Менгли-Гиреем, нарушался в Крыму. И действительно, в донесении Морозова Василию III, в котором он давал отчёт о том, как правил посольство в Крыму, между прочим говорится о попытках взять с него пошлины. Это донесение любопытно в том отношении, что Морозов подробно излагает, как его приняли в Крыму. Сначала он был принят ханом в тайной аудиенции и спрошен о здоровье великого князя: затем хан принял Морозова в торжественной аудиенции нается, как находившийся в Крыму московский посол, в 1521 г. (С. И. Р. И. Об. т. 95, ст. 675); в данном случае может быть речь о посольстве Наумова от Василия III к хану до 1509 г., запись которого до нас не дошла (там же. Предисловие). При царевичах, князьях и других лицах. Приглашённый к этой аудиенции мурзою, который приехал за ним, московский посол ехал до ворот ограды ханского дворца, где сошёл с коня. Тут сидели крымские князья, которые с послом карашевались⁶⁹⁰ по обычаю, за исключением только мурзы Кудояра, который с послом не карашевался, но велел толмачу сказать послу, что он посол холоп. Когда посол шёл от ворот ко дворцу, Кудояр отнял у подьячего посла шубу, а у дверей ханских есаулы бросили посохи⁶⁹¹ и потребовали от посла пошлины. Посол перешёл через посохи не дав пошлины. На аудиенции хан спросил посла о здоровье великого князя и его самого «жаловал» (как – не сказано). Жаловали посла также царевичи и звали его карашеваться. После этого посол изложил порученные ему дела, а хан посла «жаловал чашею и останок»⁶⁹² подал: и царевичи жаловали, останки подавали». Немного спустя хан велел послу чашу подать, и посол подавал её хану, царевичам и князьям. Когда очередь дошла до Кудояра, посол отказался подать ему чашу за насилие над подьячим и название холопом, а «холоп семи, государь», говорил хану посол, «твой, да брата твоего государя нашего великого князя Василия Ивановича всея Руси». Хан стал «мокрашивать» (обелять) Кудояра, но посол возразил, что Кудояр сказал ему «не вежливое слово» и шубу отнял у подьячего. Дав послу выпить, хан отпустил его и отправил к нему на подворье медь. По рассказам, дошедшим до посла, хан потом призвал к себе Кудояра, бранил его за оскорбление посла и отнял у него шубу подьячего. Хан остался недоволен поминками, которые привез ему Морозов, находя их незначительными⁶⁹³. Царевич Ахмат-Гирей, требуя додачи к тому, что было ему подарено, грозил послу, что велит его привести к себе на веревке в случае неисполнения его требования⁶⁹⁴.

Как наказ, данный Морозову, так и отчет его представляют данные, на основании которых можно представить обряд приема московского посла при дворе крымского хана. Посла во владениях хана встречали с подарками от имени последнего, а посол, в свою очередь, одаривал встречников. По приезде в резиденцию хана, посол осведомлялся, как хану угодно будет принять его: в тайной или публичной аудиенции. Приглашенный к публичной аудиенции посланным от хана, посол ехал до ворот ограды ханского дворца, где сходил с коня и карашевался с находившимися там царевичами, князьями, назначаемыми, по-видимому, для встречи его. От ворот посол шел к хану. Случалось, что стоявшие тут ханские есаулы, вопреки договору 1474 г., бросали пред послом посохи и требовали с него попилины. Хан спрашивал представшего пред ним посла о здоровье его государя, «жаловал» посла, присутствовавшие же татарские царевичи также «жаловали» посла и звали его карашеваться. По наказу посол передавал хану челобитье своего государя, спрашивал хана о здоровье его и передавал ему подарки великокняжеские, после чего излагал пред ханом порученное ему дело. Когда посол кончал речь свою, хан жаловал его чашею, что делали и царевичи, присутствовавшие на аудиенции. Затем, по приказанию хана, посол подавал чашу ему, царевичам и князьям. Дав послу выпить, хан отпускал его.

Такой же наказ править посольство, как и Морозову, дан был боярину Ивану Мамонову, отправленному послом в Крым в 1515 г.⁶⁹⁵; с подобным наказом в 1518 г. князь Юрий Пронский отправлен был послом к крымскому хану.

Обширный отчёт боярина Мамонова о приёме, оказанном ему при дворе хана Махмет-Гирея, сына Менгли-Гирея, даёт менее данных, сравнительно с отчётом Морозова, для представления об обряде приёма московских послов крымскими ханами. Отчёт Мамонова главным образом заключает в себе перечень обид и насилий, которым он подвергся в Крыму⁶⁹⁶.

Представляя более данных для обряда приёма московских послов в Крыму, крымская посольская книга за время Василия III, сравнительно с временем Иoанна III, даёт более материала и для обряда приёма крымских послов при московском дворе.

Послы, отправленные крымским ханом в Москву в 1508 г., встречены были посланными от великого князя под Москвою, на Поклонной горе. Встречник спросил послов о здоровье их и поехал с ними в отведённое им подворье. Сюда явился другой посланец великого князя с вопросом о здоровье хана и послов и с кормом для них. Послов, приглашённых на аудиенцию к великому князю, встретили у лестницы окольничий и дьяк. На аудиенции глава крымского посольства передал поклон от хана великому князю и спросил его от имени хана о здоровье, великий же князь спросил посла о здоровье хана. После этого глава посольства подал великому князю ханскую грамоту, и великий князь, подозвав к себе членов посольства, клал на них свою руку, спросил их о здоровье и пригласил к столу⁶⁹⁷. Точно также встречен был под Москвою на Поклонной горе посланным от великого князя крымский посол Янчура в 1515 г. Встречник передал послу поклон великого князя и спросил его о здоровье. Посол, принятый великим князем, передал ему поклон хана и грамоту, великий же князь пригласил.

Посла и товарищей его к столу и посылал угощать их мёдом⁶⁹⁸. Об отпуске Янчуры с товарищами в посольской книге заключаются следующие данные: великий князь пригласил послов к столу, после чего дал им «ихоцр»⁶⁹⁹ и назначил день их отъезда из Москвы. Отпускная крымское посольство из Москвы, великий князь наказал главе его передать своё челобитье хану⁷⁰⁰.

Немного данных для представления об обряде приёма крымских послов в Москве заключается в посольской книге по поводу приёма ханского посла Абдыль-Авель-Шиха в 1517 г. Посол «правил великому князю от хана поклон», но великий князь не знал его к руке и карашеваться, потому что посол приехал из мест, где было моровое поветрие. По этой же причине посол не был приглашён великим князем к столу. На аудиенции посол говорил великому князю речь и подал ханские грамоты⁷⁰¹. В том же 1517 г. к великому князю прибыл ханский посол князь Кудояр с посланцами от ханши и крымских царевичей. На аудиенции Кудояр «правил великому князю от царя челобитье», произнёс речь и вручил грамоты⁷⁰². Сравнительно подробнее описан в посольской книге приём крымского посла мурзы Кудояра в 1518 г. На встречу послу отправлен был великим князем ясельничий, проводивший посла на подворье. Сюда, на подворье, великим князем отправлен был посланец, который передал великокняжеский подарок послу и спросил его о здоровье хана. В назначенный для аудиенции день мурза Кудояр приехал ко дворцу и встречен был по приказу великого князя Федором Карповым. Явившись пред великим князем. Кудояр «правил от царя великому князю поклон» и подал грамоты от хана, ханши, царевичей и князей крымских⁷⁰³. После аудиенции Кудояр был приглашен великим князем к столу. После стола «подавал» князь великий чашу цареву, да после того и свою чашу велел подавать⁷⁰⁴. Об отпуске Кудояра с товарищами его по посольству сказано в посольской книге, что послы были позваны к великому князю, который «им и хаер учинил»⁷⁰⁵.

Самое подробное описание приема Василием III крымского посольства относится к 1519 г. В этом году в Москву приехал ханский посол князь Аппак с товарищами. Крымские послы на пути к Москве были встречены посланными от великого князя, чтобы доставлять им корм. Вторая встреча была оказана крымским послам, когда они приехали к Москве. Встречник должен был проводить послов на подворье, куда прибыл князь Палецкий с великокняжеским «жалованием»: с ествою и с шубою. Князь Палецкий говорил от имени великого князя речь ханскому послу на коленях и с обнажённою головою, посол выслушал речь в таком же положении. В назначенный для аудиенции день ханский посол явился во дворец, где его встретили окольничий с дьяком. Приведённый к великому князю, князь Аппак, по приглашению последнего, подошёл к нему карашеваться и, «отошед», стал на коленях, да правил от царя великому князю поклон, да подал грамоту. После аудиенции князь Аппак был приглашен великим князем к столу⁷⁰⁶.

Описанные в крымской посольской книге приемы ханских послов в Москве представляют черты, по которым можно представить обряд приема посла крымского хана московским государем.

Крымского посла встречал в пределах московского государства посланный великим князем; встречник должен был доставлять корм послу и его свите. Под Москвой к послу выезжал другой встречник, который спрашивал посла от имени великого князя о здоровье и проводил посольство на подворье в Москве. Сюда являлся великокняжеский посланец с вопросами о здоровье хана и посла и с жалованьем великого князя: кормом и подарком: посланец великого князя произносил речь послу, стоя на коленях, и с обнажённою головою. В таком же положении выслушивал речь и посол. В назначенный для аудиенции день посол приезжал к великокняжескому дворцу, где его встречал посланный от великого князя. Представ пред великим князем, посол становился на колени, правил великому князю поклон от хана, спрашивал великого князя о здоровье его, отвечал на вопрос великого князя о здоровье хана, подавал великому князю ханские грамоты и говорил наказанные ему речи, после чего великий князь карашевался с ним: клал на голову его руку, спрашивал о здоровье и звал к столу (в описании приёма князя Аппака сказано, что великий князь сначала звал его карашеваться, а потом посол правил посольство). После стола великий князь «подавал чашу цареву», приказывал «и свою чашу подавати». Отпуск крымских послов заключался в следующем: в назначенный день посол являлся к великому князю, который давал ему «ихопр» и наказывал передать поклон хану.

Как крымских послов приняли в Москве в 1519 г., так, следует думать, принимались московские послы крымскими ханами.

Обряд приёма московских послов крымскими ханами, который можно представить на основании крымской посольской книги, подтверждается и дополняется известием о приёме иноземных послов в Крыму, которое находится в описании Крыма, составленном польским дворянином Мартином Броневским. Броневский отправлен был польским королём Стефаном Баторием в качестве посланника к крымскому хану в 1578 г. и провёл в Крыму более девяти месяцев. По словам Броневского, крымский хан принимал послов государей московского и польского и господаря молдавского иногда довольно снисходительно и ласково, иногда же более чем варварски. Когда посол какого-либо из названных государей приезжал в Перекоп, его встречал один из ханских чиновников. По приезде посла в назначенное ему для жительства место, являлся туда ханский сановник с поздравлением от имени хана. Хан давал послу аудиенцию в присутствии важнейших своих сановников. До дверей ханской приемной посла провожал один чиновник, вводили же посла к хану двое ханских советников. «Вошедши в хану», говорит Броневский, «опи (послы московские, польские или молдавские) отвешивают ему поклон по древнему народному обычаю, потом, став на колени, излагают дело и, по окончании, приглашаются к ханскому столу. Во время обеда особенным знаком благоволения и милости считается то, когда хан собственноручно подаст им бокал или чашу вина с медом, позолоченную и украшенную драгоценными камнями, которую они выпивают, преклонив колени. Перед отъездом хан вторично приглашает их к столу». После обеда посол, подождав некоторое время у ворот ханского двора, получал подарки: одежду, коней, иногда несколько работ. Облескиваясь в подаренную одежду, посол снова являлся к хану благодарить за подарки и прощаться. Уезжавшего посла снабжали небольшим количеством припасов, и один из ханских чиновников сопровождал его до Днепра⁷⁰⁷.

Кроме коленопреклонения в обряде приема крымских послов в Москве обращает на себя внимание ещё другая особенность этого обряда: возложение руки великим князем на голову крымского посла. Такое возложение руки практиковалось только в отношении к послам мусульманских государей, как это видно, между прочим, из статейного списка посланника царя Федора Иoанновича в Персию Григория Васильчикова. Васильчиков, перед аудиенцией у персидского шаха, спросил грузинского посла о приеме, оказанном последнему шахом. Грузинский посол, рассказывая, как его принял шах, упомянул, что последний протянул ему ногу для целования. Васильчиков по поводу этого сказал грузинскому послу: «У государя нашего в обычае ведётся, коли бывают у государя нашего царского от христианских государей послы и посланники от цесаря римского и от короля литовского и от иных христианских государей, и государь наш ц. в. тем послом и посланником дает целовать свою царскую руку, а на бусурманских государей послов кладёт руку, а государя нашего послов христианские государи дают по тому же руки целовать, а бусурманские государи кладут руки. А того нигде не ведётся, что государей целовать в ногу, то послом бесчестье великое»⁷⁰⁸.

Посольский обряд, практиковавшийся в сношениях Иoанна III и Василия III с крымским ханом, не был применён в сношениях с другим мусульманским государем – турецким султаном, потому что отношения московского государя к последнему были иные, чем к крымскому хану.

В то время как наказы московским послам к крымскому хану, отчёты их о приёмах, оказываемых им при ханском дворе, и записи крымской посольской книги о приёмах крымских послов московскими государями не дают вполне ясного представления об обряде приёма послов в Москве и в Крыму, наказ первого посла от московского государя к турецкому султану ясно рисует картину того приёма, который султан должен был оказать московскому послу. Последнему не велено передать челобитье своего государя султану, и Иoанн III не бьёт челом султану в грамоте к нему; московскому послу всего прежде наказывается «поклон править стоя, а на колени не садиться». Султан – не хан, его не надо убеждать воевать со «всеми вопчими недругами», не надо откупаться поминками от нашествий его, вот почему наказ московскому послу, как держать себя пред султаном, является предметом особенной важности, между тем как обряд приёма московского посла крымским ханом бледнеет пред заботой иметь хана своим союзником. Московского посла татарин, обозлённый за малые поминки, называет холопом, бросается на него с ножом, снимает шубу с подъячего посла, посольских людей сажают в темницу, дабы доправить поминки с посла, но из-за этого сношений с крымским ханом не прерывать. Иное отношение к турецкому султану: послу московскому наказывается говорить с султаном, но не с пашами его, во время аудиенции у султана поклон от великого князя править стоя, и в случае, если в то же время будут принимаемы султаном послы других государей, не садиться ниже их.

Начало дипломатическим сношениям между Турцией и московским государством положено было отправлением турецкого посла в Москву в 1493 г. из Кафы, правителем которой был сын султана Баязета II. Но посол этот не достиг Москвы, его задержали в Киеве по приказанию великого князя литовского Александра⁷⁰⁹. Извещенный об этом, Иoанн III отправил в 1496 г. своего посла к турецкому султану Баязету и к сыну его кафинскому правителю. Первому московскому послу к турецкому султану – Михаилу Плещееву, дан был следующий наказ, как держать себя на аудиенции у султана и сына его: прежде всего передать султану поклон своего государя и «править поклон стоя, а на колени не садиться», после чего посол должен был подать султану подарки и, если султан велел бы съесть, немного посидев встать и изложить цель посольства⁷¹⁰. Послу наказывалось в случае, если бы султан не пожелал выслушать его, но велел бы ему говорить речи государевы нашим, не исполнять приказания султана и передать пашам только написанные речи. Если бы султан одновременно с московским послом принимал и других иноземных послов, Плещеев не должен был занимать места ниже их⁷¹¹. Как первый московский посол в Константинополе выполнил данный ему наказ, узнаем из писем Менгли-Гирея к Иoанну III. Султан в ответной грамоте к Иoанну III выразил сердечную радость по поводу завязавшихся с ним сношений и высказал только похвалу Плещееву⁷¹², тогда как Плещеев точным исполнением данного ему наказа, как держать себя в Константинополе, возбудил там против себя неудовольствие, о чём московский государь извещен был крымским ханом.

В Константинополе, как видно из писем Менгли-Гирея к Иoанну III, остались недовольны тем, что Плещеев отказался «от доброй чести и подчиванья»; наши, желая оказать московскому послу особенный почёт, пригласили его до аудиенции у султана на пир и решили подарить ему платье и деньги. На приглашение нашей Плещеев ответил: «мне с пашами речи нет; я пашино платье не вздеваю и данных денег их не хочу, с салтаном мне говорити…»⁷¹³, чем, по выражению Менгли-Гирея, «невежество и непригожее дело учинил»⁷¹⁴. Посол Иoанна III отказался от приглашения нашей потому, что не в обычай было у московских послов пред аудиенцией у государя, к которому они посылались, посещать сановников его и вести с ними переговоры о делах посольства. У турок был иной обычай: иноземный посол должен был сначала посетить великого визиря, после чего допускался к султану. Вследствие такой разницы в обычаях возникали пререкания между московскими послами и великим визирем, которые оканчивались уступкою со стороны первых⁷¹⁵.

Плещеев остался доволен приёмом, оказанным ему в Константинополе: он донёс великому князю, что обоими султанами (турецким и кафинским) ему были оказаны «честь и жалованье»⁷¹⁶.

Отправляя в 1499 г. в Кафу и Константинополь другого посла – Александра Голохвастова, Иoанн III предполагал, что в Кафе или в Константинополе будут жаловаться послу его на Плещеева. В таком случае Голохвастов должен был отвечать, что «Государь наш велел своему послу никоторою лиха чинить: а того государь наш не ведает, которое будет непригожество посол его учинить»⁷¹⁷. Говоря о «непригожествах» Плещеева Иoанн III имел в виду отнюдь не стойкость Плещеева в соблюдении данного ему наказа, выразившуюся и в отказе посетить пашей до аудиенции у султана, но жалобы на Плещеева за то, что он выдавал товары бывших с ним купцов за принадлежавшие ему, дабы не платить пошлин»⁷¹⁸.

Вследствие «непригожеств» Плещеева султаны ответили Иoанну III грамотами, но посла своего не прислали»⁷¹⁹.

Из грамот Меигли-Гирея не видно, чтобы в Константинополе выражали неудовольствие на то, что Плещеев во время аудиенции у султана (если только эта аудиенция состоялась) держал себя не по-азиатски: поклон правил стоя, а на колени не становился. Плещеева, по-видимому, не принуждали исполнить азиатский посольский обряд: московский посол не только не жалуется на оказанный ему приём султанами, но доносит, что его приняли с честью. Очевидно, в Константинополе иначе отнеслись к московскому послу, чем к другим европейским послам, которых принуждали преклонять колени пред султаном и подвергали иногда не только оскорблениям, но и побоям»⁷²⁰. Султан, которому принадлежала инициатива в завязавшихся дипломатических сношениях Турции с московским государством, несмотря на «непригожества» Плещеева, отозвался о нём с похвалой, не желая возбуждать против себя неудовольствие московского государя.

Продолжая дипломатические сношения с султанами кафинским и константинопольским, Иoанн III давал своим к ним послам такие же наказы, как и Плещееву. В этих наказах на первом плане стоит приказ: «править поклон стоя, а на колени не садиться»⁷²¹. И второй посол Иoанна III к султанам.

Александр Голохвастов, отправленный из Москвы, донёс своему государю, что оба султана оказали ему «честь и жалование»⁷²², третий же посол в Турцию – Андрей Кутузов, удостоился похвал со стороны султана. Последний в грамоте к Иoанну III назвал Кутузова «добрым и умным»⁷²³.

Об обряде приёма турецких послов в Москве великим князем, на основании кратких описаний этих приёмов, можно составить такое представление: турецкий посол передавал великому князю поклон от султана и подавал султанскую грамоту; по окончании аудиенции посол приглашался великим князем к столу, а после стола послу посылалась медь. Послу давался ответ великого князя через назначенных для того лиц, после чего посол приглашался к отпускной аудиенции и великий князь наказывал ему передать его государю речи, которые были ему сказаны⁷²⁴.

В государствование Василия III, в разное время, отправлено было несколько посольств к турецкому султану. В наказе первого посла от Василия III читаем запрещение становиться на колени или бить челом в землю пред султаном. Посол должен был прежде всего передать султану поклон от великого князя и поклониться, «руки пригнув к себе выше пояса, по их (турецкому) обычаю». После поклона послу надлежало передать султану великокняжеские подарки, затем вручить грамоту; послу было приказано не спрашивать султана о здоровье его от имени великого князя, в случае же, если бы султан спросил посла о здоровье его государя, посол должен был ответить: «государь наш добр здоров»⁷²⁵. Василию Коробову, второму послу от Василия III к султану, наказано было прежде всего передать султану поклон от великого князя, затем спросить султана о здоровье его от имени великого князя, подать подарок, верительную грамоту и изложить цель посольства⁷²⁶. Кроме того Коробову было наказано до аудиенции у султана не посещать нашей и не говорить с ними о делах посольства, а также не отправляться на аудиенцию, если султан одновременно с московским послом будет принимать каких-либо других иноземных послов; пред султаном Коробов должен был «поклон и посольство править стоя, а на колени не садиться»⁷²⁷. Коробовым, которому дан был такой наказ, султан остался доволен. В грамоте к Василию III султан называет Коробова «верным, знаменитым и ближним слугою» великого князя и извещает его, что Коробов «до царства ми дошёл погольский путь, как есть урядно по закону наполне доправил»…⁷²⁸.

В наказах последующих московских послов к турецкому султану не находим приказания не становиться на колени пред султаном, должно быть потому, что в Константинополе перестали принуждать к этому московских послов, дозволив им соблюдать европейский посольский обряд.

В 1517 г. послан был к султану турецкому гонцом боярский сын Степанов, убитый татарами на пути в Константинополь. Степанову наказано было передать султану от великого князя поклон, подарок, грамоту и требовать аудиенции у султана⁷²⁹. В 1519 г. отправлен был к султану боярин Борис Голохвастов, которому наказано было передать султану от великого князя поклон, подарок, грамоту и произнести речь, излагавшую цель посольства. Голохвастову велено было требовать аудиенции у султана и до аудиенции этой у нашей не быть, грамоты великокняжеской им не давать и о посольских делах с ними не говорить⁷³⁰. Такой же наказ дан был боярскому сыну Василию Третьяку-Губину, посланному к султану в 1521 г., с тем только отличием, что Третьяку-Губину велено было уступить пашам в том случае, если они настойчиво будут требовать, чтобы он пред аудиенцией у султана посетил их; затем, Третьяку-Губину наказано было не соглашаться, чтобы султан вместе с ним принимал других послов⁷³¹.

Нет данных для полного представления обряда приема турецких послов в Москве. Известен только один случай такого приема. В 1594 г. в Москву прибыл посол турецкого султана грек Камал. К Камалу, на пути его в Москву, посланы были встречники. По приезде Камала в Москву великим князем отправлен был к нему посланец, который спросил турецкого посла о здоровье султана и его самого. Когда Камал явился во дворец на аудиенцию, выставлены были встречники в разных местах дворца на пути посла к палате, в которой находился великий князь. К великому князю ввел – «явил» посла князь Петр⁷³². Великий князь подал послу руку для целования, после чего велел послу сесть на скамье, вблизи него находившейся. Посидев некоторое время, Камал передал великому князю султанскую грамоту и произнес речь, в которой изложил цель своего посольства. Когда окончилась аудиенция, Камал был приглашен к великокняжескому столу, после которого ему послан был мед. Для переговоров с Камалом, а переговоры эти велись в великокняжеском дворце, великий князь высылал бояр. После переговоров с боярами и нескольких аудиенций у великого князя, Камалу назначена была отпускная аудиенция, на которой великий князь приказал послу передать поклон его султану, послу подан был мед, писанные же ответы на речи его вручены были ему на подворье⁷³³.

Тот посольский обряд, который предписывалось соблюдать московским послам на аудиенциях у турецких султанов, и который мы назвали европейским, соблюдался московскими послами на аудиенциях и у западных европейских государей. Читая наказы московских послов к турецким султанам, нельзя не заметить сходства этих наказов с наказами тех послов,

Первое посольство от московского государя к германскому императору состоялось в 1489 г. Послом был отправлен грек Юрий Траханиот, которому дан был наказ, как править посольство. Сравним этот наказ с тем наказом, который дан был в 1496 г. первому московскому послу к турецкому султану–Плещееву.

Наказ Траханиоту

«Первое. поклон: Иoанн Великий Государь всея Руси Твоему Величеству велел поклониться. А опосле поклона о здоровье вспросить: Государь всея Руси Твое Светлости велел здоровье видеть. А опосле того, за поминки поклониться: Государь всея Руси за поминки Твоей Высоте велел поклониться. Да после того поминки подать: Государь всея Руси Твоей Светлости поминается… (следует перечень подарков). А опосле поминков подать грамота… (следует текст грамоты). А опосле того речь говорить⁷³⁴.

Наказ Плещееву

«Первое. придя, поклон править стоя, а на колени не садиться. Иoанн, Божиею милостью государь всея Руси и великий князь, велел тебе поклониться. А опосле поклона поминки явить. А опосле поминков велеть сесть, ино. посидев мало да встав, грамота подать верящая. А се грамота… (следует текст грамоты). А опосле грамоты речь говорить⁷³⁵.

Плещееву, сравнительно с Траханиотом, не было только наказано спросить султана о здоровье и благодарить его за подарки. Такое различие объясняется тем, что Траханиот был послан к императору с ответом на его посольство и с изъявлением благодарности за присланные им подарки, посол же султана до Москвы не доехал; затем, вопрос о здоровье, предложенный московским послом императору от имени Иoанна III, должно быть, вызван был таким же вопросом, предложенным Иoанну III германским послом от имени своего государя.

Вполне сходным с вышеприведенным наказом Траханиоту представляется наказ, данный в 1502 г. московскому послу, отправленному к кафинскому правителю, сыну турецкого султана: «первое, придя, поклон править стоя, а на колени не садиться. А молвить: Иoанн, Б. м. государь всея Руси и великий князь, велел твоё здоровье видеть. А после поклона поминки явить. А после поминков велит сесть; ино посидев мало да встав, грамота верящая подать. А се грамота… (следует текст грамоты). А после грамоты речь говорить… (следует текст речи)»⁷³⁶. Такой же наказ дан был послу Василия III, отправленному к турецкому султану в 1515 г.⁷³⁷.

Таким образом, московские послы получали наказы держать себя перед турецким султаном так, как перед германским императором. Ни Иoанн III, ни Василий III не признавали турецкого посольского обряда. То же самое замечается и в сношениях московских государей с персидскими шахами. И последние, подобно турецким султанам, должны были принимать московских послов так, как принимались послы европейскими государями. Московские послы, как при дворе турецких султанов, так и при дворе персидских шахов, действуя по наказам государей своих, являются насадителями европейского посольского обряда.

В первом статейном списке московского посланника Григория Борисовича Васильчикова, отправленного к персидскому шаху в 1588 г., читаем наказ, которым Васильчикову предписывалось править посольство на аудиенции у шаха так, как московские послы и посланники правили посольства перед европейскими государями. Посланник должен был передать шаху поклон от царя, спросить шаха о здоровье его от имени царя же, подать шаху царскую грамоту, представить подарки и, наконец, произнести речь⁷³⁸. В Персии от грузинского посла Васильчиков узнал, что шах послам на аудиенции давал целовать свою ногу. Смущенный таким обычаем, Васильчиков спросил о нём персов, встретивших его по приказанию шаха. Ему ответили, что такой обычай издавна существует в Персии, и что целовать ногу шаха удостоиваются послы только дружественных государей. «А тебя», говорили Васильчикову, «государь наш примет с великой любовью для государя вашего братские любви, велит тебе быть у себя, и будешь у государя нашего у ноги»… Московскому послу такая честь не показалась честью: «то первая нелюбовь государя вашего ко государю нашему», сказал он, «что мне, пришед от великого государя своего и быть у государя нашего у ноги, я того и слухом не слыхал, что государи нашего послом и посланником государей в ногу целовать». Он указал на приёмы, которые оказывались московскими царями послам и посланникам христианских и мусульманских государей: послам и посланникам первых цари давали целовать руку, на послов вторых возлагали её; также и московским послам и посланникам христианские государи давали руку для целования, а мусульманские государи возлагали на них руку, «а того нигде не слыхано», добавил московский посол, «что в ногу целовать». В доказательство слов своих он сослался на персидского посланника, который был в Москве и знал, что царь «некоторых великих государей послом и посланником такие почестивости и жалованья никому не показал». Отказываясь поцеловать на аудиенции ногу шаха, Васильчиков не согласился выехать на встречу шаху и передать ему царские грамоты и подарки в то время, когда шах сидел бы на коне. Ему заметили: «ты приехал в государство государя нашего и тебе делать не по своей воле, но государя нашего воле; а обычаев тебе в чужой земле не уставить»⁷³⁹. Но московский посланник, ссылавшийся на посольский обряд, практиковавшийся в то время при дворах европейских, упорно отказывался отступиться от данного ему наказа и подчиниться обычаю приёма послов персидскими шахами. Настойчивость его увенчалась успехом, он был принят шахом так, как желал: шах принял его в шатре и, вместо того, чтобы дать целовать свою ногу, возложил руку на московского посла⁷⁴⁰. Тоже было и на отпускной аудиенции, данной шахом Васильчикову⁷⁴¹. Подобно Васильчикову правил посольство пред шахом и другой посланник царя Федора Иoанновича – князь Звенигородский; и он отказался целовать ногу шаха⁷⁴². Такой же наказ получил князь Тюфякин, отправленный из Москвы посланником к персидскому шаху в 1595 г.⁷⁴³.

Соблюдая особый посольский обряд, практиковавшийся в сношениях с крымскими ханами только по отношению к последним, московские государи наказывали своим послам и посланникам, отправляемым к турецкому султану и персидскому шаху, держать себя на аудиенциях у них так же, как пред европейскими государями.

Наказы первых московских послов к императору и турецкому султану, сходные между собою, подобны наказу, который был дан в 1488 г. Михаилу Еропкину, послу Иoанна III к польскому королю Казимиру. Вот этот первый, известный нам, наказ: «Первое поклон правити королю: Государь наш князь великий Иван Васильевич велел тобе поклониться. Да королевстви чем от великого князя, которые тут будут у короля. А после того подати грамота верующая… А после того речь правити…»⁷⁴⁴ Еропкину не было только наказано спросить польского короля о здоровье его. Посольство Еропкина было ответным на посольство князя Мосальского, присланного в Москву королем Казимиром в 1487 г. Как правил посольство польский посол пред Иoанном III, неизвестно, потому что не достает первых двух листов описания этого посольства в посольских книгах польского двора. В 1488 г. король отправил в Москву послом того же князя Мосальского, который был в качестве посла в Москве в 1487 г. Правил Мосальский в этот раз посольство перед Иoанном III следующим образом: «первое поклон правил великому князю от короля, а от королевичей челобитье правил великому князю: а после того подал лист верящий… А после того речь правил…»⁷⁴⁵. Нет данных думать, что Мосальский иначе правил посольство своё в 1487 г. Редактор I т. «Памятников дипломатических сношений» московского государства с польско-литовским приводит описание посольства Мосальского к Иoанну III в 1487 г., находящееся в «Выписке из посольских книг» польского двора. В этой «Выписке» читаем, что Мосальский «на посольстве правил великому князю от короля поклон, а от королевичей… челобитье», после чего, как можно заключить из описания «Выписки», польский посол подал великому князю верительную грамоту и произнёс речь, излагавшую цель посольства⁷⁴⁶. «Выписка» излагает посольство Мосальского так, как правило оно послом: последний передал поклон от короля великому князю, вручил ему верительную грамоту и изложил в речи цель посольства. Так правил посольство тот же Мосальский перед Иoанном III и в 1488 г., так же правил посольство перед польским королём в том же 1488 г. посол Иoанна III Михаил Еропкин:

Посольство Еропкина к королю Казимиру 1 января 1488 г.: «Первое поклон правити королю: Государь наш князь великий Иван Васильевич велел тебе поклониться. Да королевичем от великого князя, которые тут будут у короля. А после того подати грамота верящая… А после того речь правити…»⁷⁴⁷.

Посольство Москальского к Иoанну III 18 марта 1488 г.: «Первое поклон правил великому князю от короля, а от королевичей челобитье правил великому князю: а после того подал лист верящий… А после того речь правил»…⁷⁴⁸.

Как польский посол не спросил Иoанна III от имени короля о здоровье и не передал ему подарков от короля же, так и московский посол не получил наказа спросить короля о здоровье от имени своего государя и не привёз подарков от него.

В 1487 г. Мосальскому дал ответ на его речи посольский окольничий Плещеев, великий же князь, отпуская посла, велел ему передать королю и королевичам поклон⁷⁴⁹. Еропкин, отправленный великим князем в качестве посла к королю в 1488 г., выслушал ответ на посольские речи от короля, но последний поклона к великому князю не передал⁷⁵⁰. Иoанн III, в том же 1488 г. отпуская Мосальского, сам передал ему ответ на его посольские речи, но поклона к королю в этот раз не передал⁷⁵¹. Наказывая своему послу так править посольство пред польским королем, как посол последнего правил посольство пред ним, Иoанн III оказывал польским послам такой же приём, какой оказывался московским послам при дворе короля. Тоже соблюдалось и в сношениях с германским императором.

В посольской книге, содержащей в себе описание сношений Иoанна III с германским императором, не достаёт начала, заключающего в себе изложение посольства рыцаря Ноппеля от императора к Иoанну III в 1488 г. Сохранился только конец грамоты императора, написанной к Иoанну III⁷⁵². Грамота эта, судя по концу её, в котором речь идёт о Ноппеле, была верительной, которую Ноппель вручил Иoанну III. После конца верительной грамоты в посольской книге снова следует пропуск в описании посольства Ноппеля: не достаёт описания аудиенции, данной германскому послу великим князем. Прекращается пропуск изложением речей, которые Ноппель говорил великому князю. Попытаемся восстановить пропуск. Из того, что Иoанн III, отправляя своего посла Траханиота к императору, наказал благодарить последнего за подарки, видно, что Поппель поднёс на первой аудиенции Иoанну III подарок от императора, что подтверждается словами верительной грамоты Иoанна III, которую Траханиот должен был вручить императору: «…посол твой Николай Поплев, рыцарь двора вашего и лист нам верящий от Твоей Высоты подал с дары Ваши Светлости»…⁷⁵³ Следовательно, Поппель на аудиенции подал Иoанну III верительную грамоту, подарок и изложил цель своего посольства. Можно думать, что Поппель ещё передал Иoанну III во время аудиенции поклон от императора, потому что Траханиот получил наказ передать императору поклон от великого князя. Такое предположение возможно потому, что московские государи остерегались оказывать иноземным государям больший почёт сравнительно с тем, какой оказывался им со стороны последних. Отправляя, напр., в 1492 г. послов своих к королю римскому Максимилиану, Иoанн III приказал им не передавать королю поклон от него, великой княгини и сына их Василия «того деля, что королев посол Юрий Великому Князю и Великой Княгине поклона не правил».⁷⁵⁴ Возможно поэтому, что Траханиот получил от Иoанна III наказ править посольство пред германским императором так, как Поппель правил посольство в Москве пред великим князем; в таком случае следует думать, что на аудиенции Поппель передал Иoанну III поклон от императора, от имени последнего спросил его о здоровье, передал ему императорские подарки и верительную грамоту, после чего изложил в речи цель посольства.

Вместе с Траханиотом в Москву приехал в 1490 г. посол от короля римского, сына германского императора Фридриха III, Георг фон-Турн, в записях посольской книги именуемый Юрием Делитором. Доехав с фон-Турном до Новгорода, Траханиот поспешил в Москву с целью опередить королевского посла. Великому князю Траханиот донёс, что император и сын его король оказали ему «великую честь»: на аудиенциях император и король «сами встречали его, съступив с своего места ступени три, четыре, да руку подавали стоя»; на первой аудиенции император, по словам Траханиота, «посадил его против себя на скамейке близко, а после того сажал его всегда подле себя». На встречу ему, доносил Траханиот, императором были посланы «бояре… верст и за пять и за шесть от того города, где его (императора) наехал (Траханиот); а встречал его Цесарь и садил у себя и честь ему чинил по тому ж, как и сын его Максимиан Король». Непосредственно за этим донесением Траханиота о почетном приеме, оказанном ему императором и сыном его, в посольской книге записано: «и Князь Великий послал против Максимианова посла Юрья Хозюка Повадина с коньми на усть Шоши к Волге. И Хозюк его встретил в Клине»… Затем, в описании аудиенции фон-Турна, данной последнему великим князем, сказано, что в ответ на переданный послом поклон от короля великий князь встал и спросил посла о здоровье короля, стоя подал руку послу и велел ему сесть «на скамейке против себя близко»…⁷⁵⁵. Когда фон-Турн явился к великому князю во второй раз, «Князь Великий, ступив с своего места, да подал ему руку; да велел ему сести на скамейке против себя»…⁷⁵⁶. Очевидно, Иoанн III принимал фон-Турна так, как его посла принимали император и сын его, и отчет Траханиота об оказанном ему со стороны последних приеме вставлен в описание приема фон-Турна потому, что при приеме последнего руководствовались тем, как принят был Траханиот, который, по-видимому, по приказанию великого князя опередил фон-Турна вследствие того, что великий князь желал принять королевского посла сообразно с тем, как принят был его посол.

После первой аудиенции фон-Турн обедал у великого князя, а после обеда на подворье к нему послан был окольничий с медом и вином «чтити его». По окончании переговоров с послом великий князь дал ему отпускную аудиенцию и ответ на сделанные им предложения от имени короля, наказав передать свой поклон его государю⁷⁵⁷.

Посольство фон-Турна выделяется из ряда других посольств в Москву тем, что фон-Турн принят был вел. кн. Софьей. Быть может, фон-Турн удостоился этой аудиенции потому, что явился в Москву и по такому делу, которое касалось Софьи не менее, чем супруга её: фон-Турну король Максимилиан поручил спросить великого князя, не выдаст ли он свою дочь за него. Когда к Иoанну III явились послы от великого князя литовского Александра с предложением руки его великой княжне Елене Иoанновне, послов принимала и вел. кн. Софья⁷⁵⁸.

Иoанн III, желавший занять среди европейских государей место, соответствовавшее достоинству его, как государя независимого, обращал большое внимание на ту честь, которую оказывали ему в лице его послов европейские государи. Так как отношения московского государя к государям западной Европы основаны были на иных началах, чем отношения к татарским ханам. Иoанн III не мог соблюдать татарский посольский обряд в сношениях с западной Европой. Не желая пред государями её унижаться, но за честь воздавая честью. Иoанн III принимает послов их так, как они принимают его послов. Таким путём созидался новый посольский обряд, основанный на братстве и равенстве государей между собою: отличаясь друг от друга степенью могущества, государи эти были равны между собою, как независимые от какой-либо земной власти. Такие отношения между государями, выражавшиеся в посольском обряде, известны были в Москве. За год до появления императорского посла в Москве видим там посла польского короля; посол этот, посольство которого является первым записанным в посольской книге, приехал в Москву с требованием управы на московских служебных князей, нападавших на пограничные области и грабивших их. В начале следующего 1488 г. видим московского посла в Польше; на жалобы польского короля он отвечает, что не московские пограничные князья, но литовские разоряют московские волости⁷⁵⁹. При таком положении дел отношения между московским государем и польским королем не могли отличаться дружественным характером, тем более, что Иoанн III стремился присоединить к московскому государству русские земли, вошедшие в состав литовского государства, но отношения эти, при враждебности их, были отношениями равного к равному. Это равенство выражалось в посольском обряде, который соблюдался в сношениях между московским и польским государями. Польша, не отрезанная от западной Европы, имевшая с нею сношения, была знакома с посольским обрядом, который практиковался в государствах западно-европейских, и с этим обрядом знаком был московский государь, бывший в сношениях с польско-литовским государством.

Отправляя во второй раз в 1490 г. своих послов к королю римскому, Иoанн III дал им такой же наказ править посольство, какой был дан первому московскому послу к императору германскому и к королю римскому⁷⁶⁰. Только в этот, второй раз вместе с Траханиотом был отправлен в качестве второго посла дьяк Василий Кулешин. Он должен был на первой аудиенции передать королю поклон и благодарность великой княгини за присланные ей подарки, спросить короля о здоровье княгини и передать ему её подарки. Исполняя миссию посла великой княгини, Кулешин имел наказ говорить королю речи от великого князя попеременно с Траханиотом⁷⁶¹. Приехавшему в 1492 г. в Москву послу римского короля Максимилиана фон-Турну, который был в Москве в 1490 г. в качестве посла Максимилиана, оказан был такой же приём, как и в первый его приезд: к нему был назначен тот же пристав Иван Берсень, который находился при нём в 1490 г. и который посла «встречал по тому же, как наперед того», то есть в 1490 г. Когда посол явился на аудиенцию, великий князь «вставал против его и чтил его по тому же, как наперед того»⁷⁶².

Так образовались основные черты московского посольского обряда на почве сношений московского государства с западной Европой. Этот посольский обряд, назовем его европейским, не вмещал в себе черт того обряда, который соблюдался в Москве при приёмах послов крымского хана и на аудиенциях у последнего московских послов. Посольский обряд, в противоположность азиатскому не унижавший в лице посла пославшего его, настолько воспринят был московскими государями, что соблюдения его они требовали в сношениях с турецкими султанами, персидскими и индейскими шахами⁷⁶³.

Первый подробный статейный список московских послов к императору германскому относится к 1518 г. В этом году был отправлен к императору в качестве посла дьяк Владимир Племянников. В своём отчёте Племянников подробно описал приём, оказанный ему при дворе императорском. За полверсты от Инспрука, на встречу ему, императором были посланы: «маршалок дверной цесарев», Сигизмунд Герберштейн (приехавший из Москвы вместе с Племянниковым), доктор Павел и с ними «многие люди». Доктор Павел представил Племянникову встречавших его лиц, спросил его о здоровье великого князя и осведомился о благополучии путешествия посла. После ответа Племянникова московское посольство вместе с встретившими его лицами отправилось в город. Племянников в своём отчёте отмечает, что «маршалок ехал у Владимира (то есть у него) с правую сторону, а доктор Павел с левую, а Истома (толмач) ехал за Владимиром, а с ним ехал Жигимонт: и проводили Володимера до подворья. Приглашать Племянникова на аудиенцию к императору явилось несколько лиц, которые и проводили его во дворец (Племянников записал, кто из них и по какую сторону от него и толмача ехал к императорскому дворцу). У лестницы, ведшей во дворец, Племянников и сопровождавшие его сошли с коней. Наверху лестницы Племянников был встречен императорским маршалком. Войдя в залу, где находился император, Племянников с толмачом, по приглашению императора, подошли к руке его «и Володимерь Цесарю Великого Государя здоровье сказал, и Цесаря о его здоровье спросил, и Цесарь к Великого Князя имени шапку снимал: и Володимер грамоту подал, и Цесарь сам съел, а Володимеру да Истоме велел съесть же». От имени императора «бискуп Терпинсский Петр» сказал Племянникову, что император рад слышать о здоровье великого князя и с любовью к нему принимает грамоту его. По приказанию императора Племянников произнес речь, излагавшую цель посольства, сидя и в шапке, толмач же его, хотя также получил приказание сидеть, переводил речь стоя. Выслушав Племянникова, император велел тому же епископу Петру выразить его сожаление, что великий князь, несмотря на все его усилия, не помирился с польским королем. Племянников хотел вручить список речи, произнесенной им, но ему сказали, что список этот возьмут у него после. Затем, император, встав «и с места ступив», подозвал к себе Племянникова с его толмачом и спросил, сняв шляпу, о здоровье великого князя. После ответа Племянникова император сказал, что великий князь приглашал посла его Герберштейна на охоту «и в великой чти держал», и что в благодарность за это и он, император, приглашает Племянникова на охоту и намерен подарить великому князю и его послу охотничьих собак или что-либо иное, что будет угодно великому князю. Сказав это, император съел, велев съесть Племянникову и толмачу, после чего отпустил их на подворье, где они остановились, и куда их проводили те же лица, которые приезжали приглашать их на аудиенцию⁷⁶⁴. Переговоры с московским послом вели у него на подворье назначенные для того императором лица. Но окончании переговоров к послу приехали докторы Павел и Герберштейн с приглашением на аудиенцию. Посол и толмач отправились вместе с ними к императору. Представ пред ними, они, по приглашению его, сели и выслушали речь, которую им произнес тот же епископ Петр, по приказанию императора. После этого император спросил посла, не имеет ли он еще что либо передать ему. Когда посол дал отрицательный ответ, доктор Павел вручил ему императорскую грамоту к великому князю, император же встал, снял шляпу и, обратившись к послу, велел передать его благопожелания великому князю. Этим закончилась аудиенция. Те же лица, с которыми московский посол явился на аудиенцию, сопутствовали ему до его подворья⁷⁶⁵.

Вместе с Племянниковым в Москву отправились послы императора.

В посольской книге, непосредственно за отчетом Племянникова, следует описание приема, оказанного в Московскому посольству. Когда в Москве была получена весть, что здесь императорское посольство, великий князь назначил приставов к имевшим прибыть в Москву послам и квартиры, где посольство должно было разместиться. В приставы к императорским послам назначен был и Племянниковым с церемонией встречи посольства в Германии. После описания этих предварительных распоряжений великого князя в посольской книге помещен отчет Племянникова и толмача его о встрече, которая была им оказана по приказанию императора пред Инспруком. Непосредственно за этим отчетом следует описание встречи, оказанной императорским послам под Москвою⁷⁶⁶. Очевидно, что когда императорские послы приблизились к Москве и возник вопрос, как встретить их, решено было сообразоваться с тою встречею, которая была оказана Племянникову. И действительно, императорское посольство под Москвою было встречено подобно тому, как Племянников и Истома встречены были пред Инспруком: один из московских встречников назвал послам лиц, явившихся по приказанию великого князя для встречи их, другой – спросил их от имени великого князя о здоровье императора, третий – спросил послов, благополучно ли они совершили свой путь и отрекомендовался как пристав их, обязанный водворить их на подворье и доставлять им все необходимое для них. Встречники провожали послов до подворья их⁷⁶⁷. То же самое происходило и у Инспрука при встрече Племянникова, с тем только отличием, что один из встречников – доктор Павель – и представлял московскому послу себя и других двух встречников и спрашивал его о здоровье великого князя и о путешествии посольства. Трое же московских встречников говорили то же самое и задавали те же самые вопросы поочередно⁷⁶⁸. Кроме указанного есть ещё одно отличие: под Москвой Племянников опередил встречников и объявил императорским послам, что для встречи их «послал Великий Государь своих великих людей» (князя Ивана Кубенского, Шигона Поджогина и Федора Борисова), отчет же Племянникова умалчивает о таком предупреждении посольства о готовящейся ему встрече⁷⁶⁹. К императорским послам, извещенным через пристава о времени аудиенции у великого князя, явились те же лица, которые встречали их под Москвой (князь Кубенский, Шигона Поджогин и Федор Борисов); каждый из них ехал во дворец с одним из членов посольства. При последних находился и Племянников, которого точно так же сопровождали на аудиенцию к императору Герберштейну и ещё двое лиц. Послам были устроены две встречи: одна у наперти Благовещенского собора, другая же на верхнем крыльце дворца. Последняя встреча ввела послов к великому князю и представила ему их. Один из послов подал великому князю верительную грамоту, произнес речь и предъявил письменное изложение её⁷⁷⁰. В речи своей императорский посол «правил Великому Князю от Макимьяна поздравление». Великий князь велел послам сесть близ себя на скамейке и пригласил их к столу, после чего велел им отправиться в другую палату, где они должны были изложить цель своего посольства назначенным для того боярам и дьякам⁷⁷¹.

Первое обстоятельное описание иностранцем обряда приема послов в Москве принадлежит барону Сигизмунду Герберштейну, дважды приезжавшему в Москву в качестве посла: в 1517 г. от императора германского Максимилиана и в 1526 г. от брата императора Карла V – эрцгерцога Фердинанда – вместе с послом Карла V – графом Нугаролем. В своем описании Герберштейн не отмечает какого-либо различия в приемах, оказанных ему в 1517 и 1526 гг., но рисует одну картину приема и обхождения с ним в Москве.

Подъезжая к границам московского государства, посол, говорит Герберштейн, дает знать начальнику ближайшего московского города о своем приезде. Начальник города, собрав сведения о прибывшем после, высылает для встречи и сопровождения его чиновника со свитой, принимая во внимание не только достоинство государя, представителем которого являлся посол, но и самого посла. Все сведения о после немедленно отсылались в Москву. Встречу, оказанную посольству у московской границы, Герберштейн описывает следующим образом: посланный встретить посольство отправил гонца известить послов, что приближается «большой (т. е. сановный) человек», который примет их в известном месте. Приехав к этому месту, «большой человек» стал, чтобы посольство приблизилось к нему. Когда посольство подъехало к «большому человеку», последний через гонца потребовал, чтобы члены посольства сошли с лошадей и вышли с повозок, потому что нельзя слушать слова от имени великого князя сидя. Оберегая честь своего государя, «большой человек» тщательно наблюдал, чтобы послы сошли с лошадей прежде него. Герберштейн рассказывает, что в первый его приезд в пределы московского государства он заявил встретившему. Его под Москвой, что вследствие усталости не может сойти с коня и предложил выполнить весь церемониал встречи, не сходя с лошадей. Но московский встречник был неумолчим. Тогда Герберштейн, заметив, что встречник не хотел сойти первым с коня, опасаясь этим унизить честь своего государя, сказал, что сойдёт на землю, но только в том случае, если встретивший его сделает тоже прежде него. Видя, говорит Герберштейн, что они так высоко ценят это, я сам не хотел унизить моего государя и уменьшить его значение. Когда московский встречник отказался исполнить требование Герберштейна, последний, желая положить конец возникшим пререканиям, прибегнул к хитрости: вынул ногу из стремени, как бы в намерении сойти, что заметив, соскочил с коня встречник, после чего, к не малому его огорчению, сошёл на землю Герберштейн. Обряд встречи иноземного посла у границы заключался в следующем: «большой человек» с непокрытой головой говорил, что государев наместник и воевода послал его встретить посла и проводить его в город. И от имени наместника спрашивал посла, благополучно ли он совершил свой путь. Затем, встречник протягивал послу руку, наблюдая, чтобы тот обнажил голову, и спрашивал его на этот раз от себя, благополучно ли он ехал, после чего давал знак ехать далее, по дороге расспрашивая о после и его свите. Все эти сведения отсылались немедленно в Москву. Далее на пути посла встречал кто-либо из служилых людей и объявлял, что наместник поручил ему доставлять для посольства все необходимое. За полмили от Москвы посольству готовилась новая встреча. О ней послы были извещены через дьяка, который сказал им, что они должны выслушать речи встречников стоя. Когда посольство приблизилось к ожидавшим его встречникам, последние сошли с лошадей, что сделали и члены посольства. Один из встречавших сказал послам, что выехали они к ним на встречу по приказанию государя, и спросил от имени его о здоровье императора и эрцгерцога. Другой – объявил графу Нугоролю, что великий князь приказал ему встретить его, проводить до назначенной ему квартиры и доставлять все для него нужное. Третий из встречавших то же самое передал Герберштейну. Затем, первый встречник спросил графа Нугороля от жизни великого князя, а второй Герберштейн, благополучно ли они совершили своё путешествие, после чего сказали, что государь прислал им оседланных коней из своей конюшни. Когда послы изъявили им свою благодарность, они подали им руки и спросили их от себя, благополучно ли они ехали. После этого послы сели на подаренных им лошадей и въехали в Москву по дороге, запруженной стекавшимся отовсюду народом. Приставы, назначенные состоять при послах, посещали их почти ежедневно и доставляли им всё необходимое, не допуская их покупать что-либо для себя. Когда Герберштейн пожелал купить кровати для некоторых членов посольства, пристав не допустил его до этого, сказав ему, что советники великого князя обещают обходиться с послами так, как в их странах обходятся с московскими послами. Отдохнув после дороги, послы заявили приставам о своей готовности быть на аудиенции у великого князя. Назначен был день аудиенции, о котором послам напоминали несколько раз: за ними, чтобы сопровождать их к великому князю на аудиенцию, явились назначенные для того лица в сопровождении многих дворян. О приближении их послов известили, причём приставы убеждали их выйти навстречу приехавшим за ними и оказать им в этом честь. Несмотря на убеждения приставов, граф Нугороль и Герберштейн, не желая, по словам последнего, предпочесть великого князя своим государем в оказании почести, делали вид, что их задерживает то одно, то другое, и встретили приехавших за ними ровно на средней лестницы. Один из приехавших сказал послам, что великий князь велел им явиться к нему. Съехав на лошадей, послы отправились к дворцу, на пути к которому стояли огромные толпы народа, затруднявшие их проезд. Такое многолюдство, говорит Герберштейн, должно было, по мнению московского правительства, внушить иностранцам высокое понятие о могуществе великого князя. В кремле шедшие впереди послов войска остановились и воспрепятствовали им доехать до лестницы дворца и там сойти с коней. Это было сделано, по замечанию Герберштейна, с тою целью, чтобы казалось, что великому князю оканано более чести. На середине лестницы послов встретило несколько приветствовавших их лиц, поведших их далее. Когда послы прошли лестницу, их встретили знатнейшие сановники, которые подали им руки. Во дворце послов приветствовали первостепенные советники великого князя. Когда послы вошли в палату, где находился великий князь, один из советников его, обратясь к нему, произнес: «Великий государь, граф Леонард (Нугороль) бьёт челом», «великий государь, граф Леонард бьёт челом за твою великую милость». То же было сказано и от имени Герберштейна. Великий князь сидел с непокрытою головою на возвышенном месте, против которого поставлена была скамья, на которую послы сели по приглашению великого князя. Когда они приветствовали великого князя, последний при произнесении имён императора и его брата вставал, сходил с возвышения и, выслушав приветствие, спрашивал о здоровье императора и брата его, после чего снова садился. Затем, подозвав к себе графа Нугароля и Герберштейна, великий князь подал им руку и спросил их: благополучно ли они совершили свой путь, на что послы⁷⁷² ответили пожеланиями здоровья великому князю на многие лета, о себе же сказали, что они здоровы. После этого великий князь велел послам съесть, но они, прежде чем исполнить его приказание, поклонились ему и вставшим боярам, выражая этим, говорит Герберштейн, свою благодарность по московскому обычаю. Герберштейн же замечает, что послы других государств, преимущественно литовские, ливонские, шведские и некоторые другие во время первой аудиенции обыкновенно подносили дары великому князю. Дары подносились по описанию Герберштейна следующим образом: по изложении послами причины посольства, вставал тот из советников великого князя, который вводил послов на аудиенцию, и произносил: «Великий государь, такой-то посол бьёт челом таким-то подарком». То же повторялось о каждом члене посольства, подносившем великому князю подарок. В Москве напоминали Нугаролю и Герберштейну о таком обычае. Подносит подарки великому князю, но они ответили, что у них нет такого обычая. После поклонов великому князю и присутствовавшим боярам, продолжает Герберштейн своё описание: «Мы немного посидели, и великий князь пригласил нас обоих обедать, сказав каждому: «Обедай со мной»». В первое моё посольство, замечает Герберштейн, великий князь пригласил меня к обеду по московскому обычаю следующим образом: «Сигизмунд, откушай нашего хлеба – соли вместе с нами». Пригласив послов к столу, великий князь подозвал к себе приставов их и о чём-то говорил с ними, толмачи же, по приказанию, предложили послам перейти в другую палату, где они излагали порученные им дела пред советниками и дьяками, назначенными великим князем, пока не были окончены приготовления к столу. Герберштейн подробно описывает данный в честь послов обед, после которого те же лица, которые провожали послов на аудиенцию, отправились с ними в отведённые для них помещения, где угощали их разными напитками. Отметив, что великий князь имеет обыкновение угощать иноземных послов и при отъезде их, Герберштейн вспоминает, что ещё в первое его посольство в Москву, после обеда, великий князь встал у стола, потребовал себе чашу и сказал, что пьёт её за здоровье императора, а затем подал чашу Герберштейну с приказанием выпить за здоровье императора же, также и всем присутствовавшим за столом даны были чаши великим князем с приказанием пить за здоровье императора. После этого великий князь подозвал к себе Герберштейна, подал ему руку и отпустил его. По окончании переговоров с послами, великий князь обыкновенно приглашал их на охоту. Герберштейн подробно описывает великокняжеские охоты, на которых он принимал участие как в первый, так и во второй приезды в Москву. Об отпускной аудиенции, данной в 1526 г. графу Нугаролю и Герберштейну, в описании последнего сказано немного. Оба они были приглашены с почестями, как к первой аудиенции, к обеду во дворец великого князя. В подарок им обоим даны были разные меха и почётные одежды, подбитые соболями, в которые они облачились и за которые от их имени благодарил великого князя один из его придворных⁷⁷³.

В «Памятниках дипломатических сношений» московского государства с германскими императорами сохранилось описание только первого посольства Герберштейна, но и то не в полном виде: до нас дошло начало описания первой аудиенции, данной Герберштейну великим князем. Таким образом, описанный Герберштейном обряд приёмов, оказанных ему в Москве, пополняет пробел в посольских книгах. В верности описания Герберштейна вряд ли можно сомневаться: оно подтверждается описаниями посольского обряда московского двора, заключающимися и в посольских книгах и в известиях иностранных послов и посланников, бывших в Москве⁷⁷⁴. Описанный бароном Герберштейном приём, оказанный ему и его товарищам по посольству, дает представление об обряде приёма иноземных послов, который сложился в Москве во время Василя III. Но этим значение описания Герберштейна не исчерпывается, оно важно и в другом отношении: в нем отражается впечатление, которое вынес наблюдательный иностранец от приёмов, оказанных ему в московском государстве. При первой же встрече с русскими Герберштейн заметил, что те даже в мелочах опасались унизить достоинство своего государя⁷⁷⁵. Любопытно, что и сам Герберштейн скоро усвоил себе эту точку зрения русских: он с удовольствием отмечает, что в первый свой приезд в московское государство перехитрил встречавшего его русского и сошел с коня после него; говоря о втором своем приезде в московское государство, Герберштейн отмечает, что лица встречавшие его и графа Нугароля под Москвой первые сошли с лошадей. Герберштейн же рассказывает, как он и граф Нугароль прибегли к хитрости, чтобы встретить перхавших за ними московских сановников на средине лестницы⁷⁷⁶. Таким образом, и московские люди и Герберштейн с Нугаролем сошлись в понятиях о том, что возвышало или унижало честь их государей. Как на особенность обхождения московского государя с иностранными послами Герберштейн указывает на дошедший до него слух, что великий князь, отпустив посла римской веры, мыл руки, потому что католики считались в московском государств людьми нечистыми; он говорит, что видел во время аудиенции около великого князя лохань с двумя рукомойниками и ручными утиральниками⁷⁷⁷. Известие Герберштейна, что московские бояре передали ему о своем намерении обходиться с ним и с прочими членами посольства так, как обращались с московскими послами во владениях германского императора, свидетельствует, что московское правительство в своем отношении к иноземным послам руководствовалось отношением западной Европы к московским послам⁷⁷⁸.

Подробно описывая оказанные в Москве приёмы императорским послам, Герберштейн отмечает некоторые особенности этих приёмов по сравнению с практиковавшимися приёмами иностранных послов при двор императорском, но самый обряд приёма послов при московском двор, без отмеченных им особенностей, не показался ему отличающимся от такого же обряда его страны и не мог показаться. Сравнивая прем, оказанный императором Племянникову, как описан он в статейном списке последнего, видим только, что Василий III держал себя пред Нугаролем и Герберштейном так, как император пред Племянниковым. Московский посольский обряд, сложившейся во время Василя III, оставался в существенном неизменным в течении XVI и ХVII вв⁷⁷⁹. Обряд этот с течением времени стал только боле пышным. Продолжая принимать иноземных послов по старине, московское правительство, отправляя в XVII в. своих послов на Запад Европы, заботилось только, чтобы московские послы принимались при дворах западной Европы так, как принимали их там в XVI в.

Михаил Фёдорович, по вступлении своем на престол, отправил в 1613 г. к германскому императору посланника Степана Ушакова с дьяком Заборовским. Посланнику дан был наказ: передать императору поклон от царя и спросить императора о здоровье от имени царя же; если император спросил бы о здоровье царя, посланник должен был ответить, что царь здоров, затем представить императору царские подарки, вручить царскую грамоту и говорить императору речи попеременно с дьяком⁷⁸⁰. По возвращении посланника в Москву обнаружилось из донесения толмача, бывшего при посланнике, что тот в отчете своем не донес, что император во время аудиенции «K Государеву имени маленько приклонялся и шляпу сымал“, а отпуская посланника «приказывал к государю челобитье сидя“⁷⁸¹. Толмач показал, что Ушаков такое нарушение императором прежних обычаев оставил без замечания⁷⁸². В Москву Ушакову и Заборовскому поставили в вину не донесение своему правительству, «что Цесарь учинил мимо прежней обычай, против Царского имении не встал; а прежне Цесари Римские прежних Великих Государей, Царей Российских, при послах все стояли, и принимали Государевых послов все стоя, и о их Государском здоровье спрашивали и на отпуск поклоны приказывали стоя, а не сидя, – и им было Степану и Семому (Заборовскому), видя то, что Цесарь принимает их не по прежнему обычаю, Цесарю и его думным людям о Государской чести говорите и за то стояти накрепко, чтоб они мимо прежне обычен, как у них Государей в их Царских чинах при послах прежних Государей, Царей Российских велось, новых причин не вчинали...»⁷⁸³. В Москве желали только соблюдения императором прежнего обряда приема московских послов. Вследствие этого отправленному к императору в 1614 г. гонцу Ивану Фомину наказано было требовать, чтобы император принял его так, как принимались предшественниками его московские послы и гонцы. Если, читаем в наказе Фомина, во время аудиенции император, слыша царское имя из уст гонца, не встал бы, или о здоровье царя не спросил бы, или задал бы этот вопрос сидя, Фомин должен был говорить императору, что в прежнее время, когда послы, посланники и гонцы московских государей являлись к предшественникам императора, последние, при передаче им царского поклона, вставали и стоя спрашивали о здоровье царском. Наказ предвидел возражение, которое могли сделать Фомину при императорском двор, именно, что московские цари принимали иноземных послов, посланников и гонцов сидя. На это Фомин должен был ответить, что у московских государей «так в поведеньях ведется», но что царь всегда встает, когда посланные к нему от императора произносят на аудиенции имя его и передают царю поклон от него, и что царь стоя спрашивает о здоровье императора, «а вы, Великий Государь», должен был говорить императору Фомин, «то ныне учинили мимо прежней обычай, не по тому как велось у предков твоих, Великих Государей, Цесарей Римских»... В случае, если бы император, несмотря на настояния Фомина, не исполнил его требований, Фомин должен был после аудиенции говорить Цесаревым думным людям или приставом, что то «Цесарское Величество учинил мимо прежней обычей, чего николи при его Государевых предках так не бывало“...⁷⁸⁴ Фомину было наказано требовать аудиенции у императора и вручить ему царскую грамоту, в случае же, если бы его требование не было удовлетворено, он должен был передать царскую грамоту присланным от императора, но при этом заявить, что император, не дав ему аудиенции и не приняв от него царской грамоты, «учинил то мимо прежней обычай»...⁷⁸⁵ Фомин, как видно из его статейного списка, добился того, что принят был императором⁷⁸⁶, только, когда он на аудиенции передавал императору поклон царя, император, «сидя на месте, тронул у себя на голов шляпы немного, а против... Царского Величества именования не встал». Тогда Фомин, исполняя данный ему наказ, сослался на прежне приёмы императорами царских посланцев и указал императору допущенные им уклонения от сложившегося порядка этих приёмов. На приказание императорского канцлера продолжать говорить, Фомин ответил, что ждет, чтобы император встал и спросил о здоровье царя. Император велел канцлеру передать Фомину, что не может вспомнить, вставали ли во время аудиенции предшественники его на престол, когда московские послы передавали им царские поклоны, и так как он, Фомин, приказывает императору встать, то пусть отправится к себе на квартиру и ждет императорского указа. Тогда Фомин сказал, что действует по царскому наказу, и предложил императору принять царскую грамоту. Когда к нему подошел, канцлер, чтобы взять эту грамоту, Фомин отказался передать ее ему, и вручил ее императору⁷⁸⁷. На рассказ пристава, назначенного к Фомину, как Степан Ушаков и Заборовский учились у него кланяться императору и на аудиенции пред императором преклонялись до земли, Фомин, выразив порицание такому поведению Ушакова и Заборовского, ответил, что «...во всей вселенной у Великих Государей нигде того не ведется, которые посланники и гонцы от Великих Государей к Великим Государем посланы бывают, что им до земли кланяться; подобает то делати подданным, а Великий Государь наш, Царь и Великий князь Михайло Фёдорович, всея Руси Самодержец, Великий Государь, как и Цесарь, и свое великое Российское Царство и иные многие розные мусульманские Государства держит под своею Царскою рукою в покорном послушанье, паче Цесаря»⁷⁸⁸.

Фомину предписывал данный ему наказ настаивать, чтобы его принял император так, как того требовал обряд приема, выработанный в XVI в., соблюдавшейся при императорском дворе по отношению к московским послам и практиковавшийся, по выражению Фомина, «во всей вселенной». Таки же предписания требовать приемов, подобных прежним, встречаются в наказах, которые давались московским послам в XVII в.

В 1654 г. царем Алексеем Михайловичем были отправлены к императору посланниками Иван Баклановскй и дьяк Иван Михайлов. Им наказано было до аудиенции у императора не являться ни к кому из императорских сановников для объяснения цели их посольства. В случае, если бы к ним было предъявлено не соответствовавшее такому наказу требование, они должны были указать, что «ни в которых христьянских Государствах того не бывает, чтоб, не быв у того Государя, к которому кто послан, ходить наперед и дела объявлять думным людям»... Затем, посланники должны были указать, что прежде бывавшее у императоров московские посланники и гонцы излагали цель своего посольства самим императорам⁷⁸⁹. То, что предвидел наказ, произошло: Баклановскому и Михайлову предложили пред аудиенцией у императора явиться к сановникам его и им объяснить цель их посольства, на что посланники ответили по наказу мотивированным отказом. Один из их доводов был опровергнут: им сказали, что турецкие, испанские и французские послы и посланники посещают пред аудиенцией у императора советников его и им объявляют дела, ради которых приехали Московские посланники, только что сославшиеся на обычаи всех христианских государей при преме иноземных послов, ответили: « иных Государств послы и посланники нам не образец⁷⁹⁰. Настойчивость Баклановского и его товарища по посольству увенчалась успехом – им уступили. Пред аудиенцией у императора их спросили: «как вы будете у Цесарского Величества, какую ему честь воздадите и как учнете кланятца?» При этом воспользовались их же способом доказательств: сказали им, что все иноземные послы и посланники воздают на аудиенциях императору такую честь, какую им укажут, и «Царского Вел-ва посланники у предков Цес. Вел-ва также чинили и Цес. Вел-ву честь воздавали, как им указывали думные люди». Баклановский и его товарищ ответили: «как мы будем у Цес. Вел-ва на посольстве, и Цес. Вел-ву учнем честь воздавать по достоинству, а кланятца учнем как в посольских обычаях ведетца, а учитца мы у думных людей не будем и негодитца, а буде предков Великого Государя нашего, Е. Цар. Вел-ва, посланники и учились, и то они учинили простотой»⁷⁹¹. И в этом случае московские посланники сослались на посольский обычай, по их мнению, нарушенный некоторыми их предшественниками. Когда император вследствие болезни не мог дать отпускной аудиенции Баклановскому и Михайлову, и им предложили получить ответную грамоту к царю от императорских сановников, посланники не согласились, настоятельно требуя, чтобы император дал им отпускную аудиенцию и лично передал грамоту к царю, «как бывает и у всех Великих Государей“. Император и в этом уступил московским посланникам: дал им отпускную аудиенцию и вручил грамоту к царю⁷⁹².

Вообще московские дипломаты XVII в., требуя от иностранных государей, чтобы последние оказывали царским послам, посланникам и гонцам приёмы соответственно достоинству посылавшего их царя, самым веским доводом в пользу своих требований считали ссылки на ране установившиеся и практиковавшиеся в сношениях между государями посольские обычаи⁷⁹³.

В этом отношении заслуживают внимания продолжительные пререкания между царскими и императорскими дипломатами, возникшее вследствие отказа императора вручать на отпускных аудиенциях московским посланникам и гонцам ответные грамоты к царю. Стольник Потемкин, отправленный в 1674 г. посланником к императору, донес, что на отпускной аудиенции император не вручил ему грамоты к царю, но велел передать ее одному из своих сановников, и что ему объяснили, будто при двор императора всегда посылали и посылают послам всех государств ответные их государям императорские грамоты на квартиры, но не передают таких грамот послам во время отпускных аудиенций; обычай этот, говорили Потемкину, нарушается только по отношению к московским послам: им передает императорскую грамоту к царю сановник во время отпускной аудиенции⁷⁹⁴. В следующем 1675 г. отправлены были к царю императорские посланники, которым в Москве не замедлили объявить неудовольствие на то, что император отказался передать Потемкину свою грамоту к царю. Московские дипломаты говорили императорским посланникам, что все московские посланники доносили в своих отчетах о получении императорских грамот к царю из рук императоров, в бытность же посланником Потемкина обычай этот был нарушен. Московские дипломаты предложили посланникам восстановить его, грозя, что в противном случае и царь будет поступать так же, как император. Посланники ответили, что император, снисходя к просьбам Потемкина, велел передать во время аудиенции свою грамоту к царю, поступив «мимо древних своих обычаев». И московские дипломаты и императорские посланники спорили, ссылаясь на установившейся обычай: первые в доказательство слов своих указывали на статейные списки московских посланников, вторые же утверждали, что при двор императорском никогда не было такого обычая, о каком доносили московские посланники, и отрицали достоверность показаний последних⁷⁹⁵. Заявление бояр по этому делу было изложено письменно и вручено императорским посланникам. В этом заявлении было, между прочим, указано, что все христианские и мусульманские государи сами передают царским посланникам и гонцам свои грамоты к царю; заканчивалось заявление угрозою, что если император не будет вручать московским посланникам и гонцам своих грамот к царю, то и царь императорским послам свои грамоты к императору «изволит впредь отдавать через ближнего своего человека для того, чтоб они обои В. Г-ри в чести своей государской были равны»⁷⁹⁶. Императорские посланники в своем письменном ответе боярам настаивали на том, что московские посланники в своих статейных списках «неправдою объявили», будто они получали грамоты к царю из рук императорских, и уверяли, что при двор императорском существует изстари, боле ста лет, обычай, в силу которого императоры всегда отсылали иноземным посланникам свои грамоты к их государям чрез секретарей, но не передавали их сами на аудиенциях; посланники указывали, что из за такого обычая никогда не бывало споров, и что переменить его нельзя. На угрозу бояр, что и царь не передаст своей грамоты к императору посланникам его, последние ответили, что предпочтут не быть на отпускной аудиенции и ухать без царской грамоты, чем получить ее из рук кого-либо другого, а не царя⁷⁹⁷.

Оказалось, таким образом, что московские государи, руководствуясь статейными списками своих посланников и гонцов к германским императорам, установили у себя такой обычай при приеме императорских посланников, какой, если верить последним, при императорском дворе никогда не соблюдался⁷⁹⁸.

Переговоры об этом между царским и императорским дворами возобновились в царствование Фёдора Алексеевича. Московским послам, отправленным к императору в 1682 г., дан был наказ, чтобы они, если император «во отдании грамоты своей учинит против прежнего обыкновения и пришлет к ним свою Цес. Вел-ва грамоту на двор или прикажут то, что отдаст им великим и полномочным послом Цес. В-во грамоту свою на отпуск через ближнего своего человека», настаивали, дабы император во время отпускной аудиенции вручил им свою грамоту к царю⁷⁹⁹.

Московское правительство, по-видимому, более верило донесениям своих посланников и гонцов, чем утверждениям императорских дипломатов, продолжая требовать восстановления «прежнего обыкновения», т. е., чтобы императоры вручали московским послам свои грамоты к царям. Этой черте посольского обряда придавали большое значение не только московские цари, но и германские императоры: первые упорно требовали включения её в посольский обряд императорского двора, соблюдавшейся по отношению к их послам, вторые не мене упорно отказывали в этом. Первые указывали на давность существования того, чего требовали, вторые утверждали, что требуемого от них не было и в XVI в.

Вообще московские послы тщательно следили, чтобы их принимали за границею так, как принимались иноземные послы в Москве. Отправленные в 1679 г. к императору московские послы потребовали, чтобы за ними присылали карету всякий раз, как им надлежало ехать к императорскому двору для переговоров, подобно тому, как императорские послы в Москве ездили во дворец для переговоров с боярами в присылаемых от царского двора каретах. Московским послам на такое требование ответили, что «у всякого де Государя имеются некоторые особые с (в?) посольских поведениях чины, Цес. де Вел-во при великих всех Государей послах и посланниках стоит, а Цар. Вел-во сидит; Цес. Вел-во к братье своей к В. Г-рем, свои Цес. Вел-ва грамоты подписывает своею рукою, а Цар. Вел-в не подписывает…» В прочем, о требовании послов обещано было довести до сведения императора. Послы, заметив, что иные великие государи имеют обычай сидеть во время аудиенций, а император стоит по своей воле, ответили, что «в присылке тех карет пристойно быть их государской чести равенственной, как у Цар. Вел-ва Цес. Вел-ва послом бывает»⁸⁰⁰.

Соблюдение в Москве таких обрядов при прем иноземных послов, какие практиковались в западной Европе, естественно создало среди московских дипломатов убеждение, что московский посольский обряд подобен такому же обряду, соблюдавшемуся в западной Европе. В 1658 г. в Москву прибыли посланники венгерского короля, которые, после аудиенции у царя, заявили неудовольствие на то, что царь спросил их о здоровье короля, не сняв короны, тогда как все европейские государи спрашивали на аудиенциях послов о здоровье их государей, снимая шляпы. Посланникам ответили, что царь принимает иноземных послов и посланников в венце, которого не снимает даже в церкви во время богослужений, но если бы он принимал послов в шляпе, то, конечно, снимал бы ее, спрашивая послов о здоровье их государей; вас, говорили посланникам венгерского короля, царь принимал так же, как императорских послов, «ни чем не умаляя, и чин В. Г-ря Е. Цар. Величества таков же, как Цес. Величества при пос- лх“⁸⁰¹. Когда посланников царя Алексея Михайловича в Венеции спросили, как они будут править посольство, «чтобы де нам... ваш московской чин ведать», посланники ответили спросившему их: «мы слова твои ставим себе в подавленье, что ты говоришь: князя вашего и владетелей честных город преславной и премудрой, изо всех окрестных государств и немецких реш приходят к вам послы и посланники..., а ты нам теперь говоришь такие речи, и спрашиваешь нас искушаючи». Тщетно спросивший уверял московских посланников, что он предложил им вопрос только потому, что московские послы и посланники в Венеции не бывали, и там «нравов русских и посольских... чинов» не знают. Московские посланники ему «сказали тоже против прежнего»⁸⁰². Вопрос о московском посольском чине показался московским посланникам странным, потому что свой посольский обряд они считали тождественным с такими же обрядами других государств, которые не могли быть неизвестны в Венеции.

Как в исход XV в. в Москве было два посольских обряда: один – практиковавшейся в сношениях с государствами западной Европы, другой – для сношений с мусульманскими государями, так и в XVII в. при московском дворе по одному обряду принимались представители западно-европейских государей, по другому – послы мусульманских владетелей. Подьячй московского посольского приказа Котошихин, нарисовав одну картину приёма московским государем послов западно-европейских государей, рисует иную картину приёма послов крымских, ногайских и калмыцких. Последних встречал на границе пристав, который сопровождал их в Москву, других же встречи, какие устраивались для западно-европейских послов, им не полагалось. В Москве к послам приставляли дворянина, и соответственно числу их и свиты, перхавшим с ними, готовили шубы, кафтаны, однорядки, шапки и сапоги. В назначенный для аудиенции у царя день к послам отправляли с царской конюшни лошадей и заготовленное платье, в которое одевались послы и их люди, после чего их отвозили в посольский приказ. Здесь их спрашивал думный дьяк о причине приезда, осматривал привезённые ими грамоты и докладывал о них царю. По приказано царя послы шли с приставом во дворец. Царь их принимал в повседневном одеянии и спрашивал о здоровье их государя сидя и не снимая шапки, послы же пред ним кланялись в землю и подавали грамоту, которую от них принимал и говорил им речь от имени царя думный дьяк. По приказано царя с послов снимали однорядки и возлагали на них золотные шубы. Послы подходили к руке царя, который не давал им ее целовать, но возлагал ее на головы их. Послам давались кубки романеи и ковши меду, они пили и удалялись. Некоторые послы, добавляет Котошихин, выпив романею и мед, забирали с собою и кубки, поэтому «для таких бесстыдных послов “ нарочно в Англии заказывались, медные кубки и ковши, только посеребренные и позолоченные.⁸⁰³

Таким образом, в московском государстве практиковались два обряда приёма иноземных послов: один – при преме послов западно-европейских государей, другой – для мусульманских послов. Первый создался и развился на почве сношений московского государства с европейскими державами, и в основу его легла идея равенства и братства между государями. В этом заключалось его основное отличие от посольского обряда азиатских народов, в котором выражалась другая идея – подчиненности и неравенства между государями. Не признавая подчиненности между, независимыми государями, московские государи не только не представляются последователями восточного посольского обряда в том вид, как он практиковался у татар, персов и других восточных народов, но наоборот, насадителями западно-европейского посольского обряда, потому то соблюдали его в сношениях с некоторыми мусульманскими государями.

То обстоятельство, что в числе первых послов Иoанна III на Запад Европы видим греков, прибывших в Москву с Софьей Палеолог, не свидетельствует о византийском влиянии на образование московского посольского обряда. Прибывшее в Москву с Софьей греки не были в этом отношении проводниками византийского влияния; московский посольский обряд, практиковавшейся в сношениях с западною Европою, не заключал в себе черт византийского посольского обряда, но включал в себе черты того обычая принимать послов, который существовал на Запад Европы. Греки, явившееся в Москву с Софьей, играли роль московских дипломатов боле чем 30 лет спустя после падения византийской империи. Они могли быть только свидетелями упадка её и унижения; только лишь уроженцы второго Рима, они жили и, можно сказать, воспитались в первом Риме; Софьины греки не сыграли видной роли в Москве, в которой не они – представители павшего второго Рима – увидели возрождавшейся третий Рим. Их видим только на первых порах в роли послов московского государя в Италию, Германию, но и тут, на дипломатическом поприще, их вскоре заменили московские дипломаты.

Татарское иго, вообще отразившееся на жизни русской, и сношения московской Руси с народами Востока наложили только лишь известный колорит на московский посольский обряд, который практиковался в сношениях с европейскими державами, но основные черты этого обряда были такие же, как и на Западе Европы. Виляние татарское можно видеть в установившемся обычае при московском дворе, в силу которого послы западной Европы не допускались на аудиенцию к царю при оружии, равно как и московские послы, отправлявшееся на Запад Европы, получали приказание являться на аудиенцию к государям без сабель.⁸⁰⁴

Мнения исследователей о происхождении слова «царь» и времени приложения его к русским князьям. – Случаи усвоения царского титула Иoанном III и Василием III. – Требование Иoанна IV от германского императора признать за ним царский титул. – Требование того же от польского короля. – Попытки Рима завязать сношения с Москвой. – Посеевно в роли посредника между Иoанном IV и Баторием. – Титул Иoанна IV в сношениях с ним английского правительства. – Требование Федора Иoанновича к польскому королю признать за ним царский титул. – Умаление царского титула Федора Иoанновича со стороны английской королевы. – Титулование Федора Иoанновича со стороны Рима. – Умаление царского титула Бориса Годунова со стороны германского императора. – Требование Бориса Годунова к польскому королю признать за ним царский титул. – Титулование Бориса Годунова со стороны Рима. – Требование Растриги от польского короля признать за ним императорский титул. – Требование Василия Шуйского от польского короля признать за ним царский титул. – Умаление титула Михаила Федоровича со стороны германского императора, французского и датского королей. – Требование Михаила Федоровича от польского короля признать за ним царский титул. – Требование того же Алексеем Михайловичем от папы. – Объяснение московского посланника в Испании, почему Алексей Михайлович титуловал себя царем. – Переговоры в Москве с гонцом германского императора о признании царского титула московского государя со стороны папы. – Признание папою царского титула за Петром I

Титул царь, впервые усвояемый себе Иoанном III, делается постоянным титулом московских государей при Иoанне IV. Называя самих себя царями, московские государи, с Иoанна IV, требовали, чтобы их так титуловали и иностранные государи, с которыми у них были сношения, указывая, в случаях непризнания за ними кем-либо из иностранных государей царского титула, те основания, в силу которых ими был принят этот титул. Таким образом, от самих московских царей мы узнаем, на чем основывали они свои права на царский титул.

Слово царь, в значении государь, известно было на Руси значительно ране того времени, когда стало титулом московского государя.

Одним из первых исследователей как происхождения этого слова, так и времени приложения его к русским князьям, можно назвать Д. И. Прозоровского. Указав на несостоятельность суждений Татищева, Болтина, митрополита Евгения, Карамзина и Лакера о происхождении слова царь, Прозоровскй высказал мнение, что слово это образовалось из слова Цесарь.⁸⁰⁵ Затем названный исследователь отметил случаи наиболее раннего титулования болгарами и сербами государей своих царями и указал, что русские князья называются царями в памятниках значительно старее времени Иoанна III.⁸⁰⁶ В 1892 г. проф. Соболевский, по поводу мнения проф. Дьяконова, будто название царь стало применяться к московским государям во второй половин XV в. вследствие принятия греками флорентийской унии и падения Константинополя, высказал свой взгляд на происхождение слова царь и причину употребления русскими памятниками второй половины XV в. этого слова как титула в применении к московским государям.⁸⁰⁷ Проф. Соболевский подтверждает мнение Д. И. Прозоровского. Он говорит, что «слово цсарь, цьсарь, откуда у южных Славян и у нас царь, – слово, бывшее уже в IX в. народным болгарским и означавшее вообще государя. Переводчики Евангелия и других церковных книг постоянно употребляли это слово, когда речь шла о государе, применяя его к государям византийским, еврейским, персидским и т. д. Вместе с книгами слово царь, в значении государя, перешло от Болгар к Сербам и к Русским, и у тех и у других быстро вошло в живое употребление». Проф. Соболевский указывает, что русские, по меньшей мере с XIII в., кроме византийского императора, называли царями почти всех тех государей, для которых у них не было исстари установившихся названий (король, князь): ханов золотоордынских, крымских, казанских, астраханских, шемахинских, сибирских, турецких султанов, персидских шахов, владетелей Грузи и т. д.; царями же называли русские, поселенных в России (служилых) татарских ханов. Вообще, по словам названного исследователя, с названием царь в старой Руси вовсе не связывалось представление о православном государе. Указав на наиболее раннии по времени случаи применений названия царь к русским князьям в русских памятниках XII в., проф. Соболевский отмечает, что русские памятники второй половины XV в. употребляют часто титул царь в применении к московским великим князьям. Это обстоятельство, по мнению его, находится в связи не с принятием греками флорентийской унии и не с падением Византии, но с усилением у нас южно-славянского влияния через посредство Афона. В южно-славянских памятниках, говорит названный исследователь, тот титул, которым русские стали с XV в. наделять своих князей, применяется к южно-славянским государям: болгарские властители, начиная с Симеона, именуются постоянно царями; сербские государи, хотя не все, пользуются этим же названием; богослужебные книги, исправленные у южных славян в XIV в., в молитвах о государе и в других местах постоянно называют его царем. Первым писателем XV в., решившимся назвать московского великого князя царем, был, говорит проф. Соболевский, кажется, Пахомй Серб; авторитет его, как писателя, в глазах современников был велик, и применение названия царь к московскому великому князю, сделанное им и подкреплённое богослужебными книгами, не могло быть оставлено без внимания.⁸⁰⁸

Ни после флорентийской унии, ни после падения Византии московский великий князь не усвоил себе названия царь, хотя русская письменность, по мере возрастания могущества его, все чаще и чаще применяла к нему этот титул. Название царь стал усвоять себе впервые Иoанн III в сношениях с некоторыми иностранными государствами, однако не в смысл царя – хранителя православия, наследника византийских императоров, но государя по праву наследства, независимого от какой-либо земной власти после падения татарского ига, властью своею никому, кроме Бога, не обязанного. К такому заключению приводит взгляд самого Иoанна III на свою власть, им самим высказанный.

В 1488 г. в Москву явился с дипломатическими поручениями от германского императора Фридриха III рыцарь Поппель, который говорил, будто слышал, что Иoанна III отправлял послов к папе с просьбой дать ему титул короля, но польский король, узнав об этом, просил папу не удовлетворять ходатайству московского государя. Поппель пояснил, что право давать титул короля принадлежит не папе, но римскому императору, причем предложил ходатайствовать пред императором о даровании королевского титула московскому государю; кроме этого Поппель предложил Иoанну III выдать дочь его за племянника императора. На первое предложение дьяк Федор Курицын ответил Поппелю от имени Иoанна III: «Государь наш, Князь Великий, велел тебе говорити: ... что еси нам говорил о королевстве, если нам любо от Цесаря хотети Кралем поставлену быти на своей земле, и мы Божею милостю Государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога, как наши прародители, так и мы, а просим Бога, чтобы нам дал Бог и нашим детем и до века в том быти, как есмя ныне Государи на своей земле, а постановления, как есмя наперед сего не хотели ни от кого, так и ныне не хотим.“⁸⁰⁹ Отправляя в следующем 1489 г. посла своего грека Юря Траханота к германскому императору, Иoанн III титулует себя: «Божею милостью Великий Государь всея Руси, Володимерский и Московский“ и т. д. На предложение, сделанное Поппелем Иoанну III, выдать дочь за императорского племянника маркграфа Альбрехта баденского, московский посол получил наказ дать такой ответ: «за того Маркрабя Государю нашему дати (свою дочи) не пригоже; занеже Государь наш многим землям Государь есмь Beликий»⁸¹⁰ В случае уверений со стороны дипломатов германского императора, что брак дочери московского государя с маркграфом Альбрехтом не унизителен для чести её отца, московский посол должен был ответить; «Государь наш, Великий Государь уряженный изначала от своих прародителей, а и наперед того от давних лет прародители его по изначальству были в приятельстве и в любви с передними Римскими Цари, которые Рим отдали Папе, а сами царствовали в Византии, да и отец его, Государь наш, и до конца был с ними в братстве и в приятельстве и в любви, и до своего зятя до Ивана Палеолога Римского Царя, ино такому Великому Государю как давати своя дочи за того Маркрабя?»⁸¹¹ В случае вопроса со стороны дипломатов императорских, не выдаст ли Иoанн III свою дочь за сына императора, московский посол должен был подать надежду на успех такого сватовства: «Цесарь и сын его Максимиан Государеве Велике, а наш Государь Великий ж Государь, и коли пошлет Цесарь к нашему Государю о том деле своего человека, и язь надюся, что Государь наш с Цесарем то дело хочет делати».⁸¹²

Смысл речей, наказанных Иoанном III своему послу, ясен: московский государь такой же могущественный государь, как и император, потому что владеет многими землями по наследству от предков своих, предки Иoанна III были в дружбе еще с тми римскими императорами, которые, отдав Рим папе, царствовали в Византии, и дружба эта продолжалась между отцом Иoанна III и зятем его Иoанном Палеологом, византийским императором,⁸¹³ поэтому брак дочери московского государя с маркграфом унизителен для чести первого.

Иoанн III не написал себя царем в грамоте к германскому императору, и сын последнего, король римский Максимилиану не называл Иoанна III царем.⁸¹⁴ Также и Иoанн III в сношениях с Максимилианом не усвоял себе царского титула.⁸¹⁵ На подписи грамоты эрцгерцога Филиппа, сына короля римского Максимилиана, Иoанн III и сын его Василий названы царями, но в тексте грамоты Иoанн III царем не назван,⁸¹⁶ в своих ответных грамотах Филиппу Иoанн III и сын его также не титулуют себя царями.⁸¹⁷ В записанных в посольской книг речах послов короля Максимилиана к Иoанну III последний насколько раз назван царем,⁸¹⁸ но в ответах на эти речи от имени его царем не называется.⁸¹⁹ В некоторых дипломатических донесениях грека Юрия Траханота с товарищем, писанных к Иoанну III, последний назван царем,⁸²⁰ в некоторых же только великим князем.⁸²¹ Называл себя царем Иoанн III в сношениях с Любеком, Нарвой, Ревелем и магистром Ливони,⁸²² но не усвоял себе царского титула в грамотах к герцогам мекленбургскому и саксонскому.⁸²³ В договорной грамот датского короля Иoанна, писанной в 1493 г., Иoанн III назван императором (Cum illustrissimo et potentissimo domino Iohanne totius Rutzsie imperatore, magno Duce Validmorie, Moscovie...).⁸²⁴ В сношениях с польскими и литовскими государями Иoанн III называл себя великим князем,⁸²⁵ такой же титул давался и ему со стороны названных государей.⁸²⁶ Отправляя в 1493 г. посла своего Димитря Загряжского к великому князю литовскому Александру, Иoанн III впервые в грамот своей к нему назвал себя великим князем «всея Руси» и велел послу своему так титуловать себя в речах к литовскому великому князю. В случае вопроса со стороны кого либо при литовском двор, почему Иoанн III титулует себя так, как никто из его предков и как сам он не титуловал себя ране в сношениях с литовским великим князем, московскому послу наказано было ответить: «государь мой со мною так приказал, а что хочет то ведати, и он поедь на Москву, там ему про то скажут».⁸²⁷ Иoанн III упорно добивался признания нового его титула со стороны великого князя литовского.⁸²⁸ Право называться государем всея Руси Иoанн III основывал на том, что «вся Русская земля, Божьею волею, из старины, от наших прародителей, наша отчина».⁸²⁹ В сношениях с князем Конрадом Мазовецким Иoанн III называет себя только государем всея Руси и великим князем,⁸³⁰ также не назвал его царем и князь мазовецкий в грамот своей к нему, но посол Маковецкий в речи своей к Иoанну III титуловал его царем.⁸³¹ В сношениях с крымским ханом Иoанн III писал себя «князь великий»⁸³² или «Б. м. един правой государь всей Руси отчичь и дидичь и иным многим землям от севера и до востока государь»,⁸³³ и крымский хан титуловал Иoанна III великим князем.⁸³⁴ В сношенях с ногайским и казанским царями Иoанн Ш также титуловал себя великим князем,⁸³⁵ и ногайский и казанский цари называли Иoанна III великим князем.⁸³⁶ Не усвоял себе Иoанн III царского титула в сношениях с турецким и кафинским султанами, называясь «государем всея Руси и великим князем,⁸³⁷ и султаны турецкий и кафинский не называли Иoанна III царем.⁸³⁸ В грамот к князю таманскому Захарию Иoанн III называет себя царем,⁸³⁹ но Захарий в грамоте к Иoанну III не титулует его царем.⁸⁴⁰

Далеко не всегда писался царем и Василий III. В 1506 г. приехал в Москву посол римского короля Максимилиана с грамотою на имя Иoанна III.⁸⁴¹ Грамота от Максимилиана возбудила неудовольствие Василия III только потому, что в написанном в ней титул Иoанна III не были перечислены все подвластные ему земли.⁸⁴² Иoанн III в этой грамоте назван был «великим князем и господином всея Руси “,⁸⁴³ но посол Максимилиана титуловал Василя III царем.⁸⁴⁴ Московские дипломаты, ведшее с названным послом переговоры от имени Василя III, называли последнего «Б. м. государем всея Руси и великим князем»,⁸⁴⁵ также и Василий III в грамоте своей к Максимилиану не титуловал себя царем,⁸⁴⁶ как и в грамотах, писанных Максимилиану же по избрани последнего императором.⁸⁴⁷ В грамоте, написанной Василю III в 1514 г, император Максимилиан назвал последнего цесарем.⁸⁴⁸ Вследствие этого, по-видимому, когда в 1547 г. явился в Москву посол Максимилиана барон Герберштейн, московские дипломаты стали называть в речах к нему своего государя царем,⁸⁴⁹ упоминая отца Василя III, московские дипломаты него титуловали царем.⁸⁵⁰ Герберштейн в речи к Василю III и в записках, им поданных московским боярам, называл его и царем,⁸⁵¹ и только государем, часто с прибавлением «великий»,⁸⁵² и «наияснейшим начальником»,⁸⁵³ но император в этот раз в своих грамотах к Василю III назвал его только «наияснейшим начальником».⁸⁵⁴ Тем не менее, отправляя своего посла в 1518 г. к императору Максимилиану, Василий III впервые снабдил посла наказом титуловать себя царем в речах, которые посол должен был говорить императору⁸⁵⁵ и в грамоте к императору назвал себя царем.⁸⁵⁶ Но император и в этот раз в ответной грамот к Василю III не написал его царем,⁸⁵⁷ и, как видно из статейного списка, московского посла, ни император, ни дипломаты его в речах к послу не называли государя его царем.⁸⁵⁸ Из последующих по времени памятников дипломатических сношений Василя Ш с германским императором видно, что хотя московский государь продолжал называть себя царем,⁸⁵⁹ однако император не титуловал его так,⁸⁶⁰ равным образом и императорские послы только несколько раз назвали Василя III царем,⁸⁶¹ обыкновенно же называли его: государем, великим государем, великим князем, наияснейшим начальником,⁸⁶² на что Василий III не изъявлял никакого протеста и признавать за собою царского титула со стороны императора не требовал.

В сношениях с польско-литовским государством Василий III не называл себя царем⁸⁶³ и, как он не усвоял себе царского титула в сношениях с польско-литовским государем, так и последний не называл его царем.⁸⁶⁴

В сношениях с крымским ханом Василий III. подобно отцу своему, не употреблял царского титула,⁸⁶⁵ и крымский хан в своих грамотах к Василю III не называл его царем.⁸⁶⁶ Точно также в грамотах к турецкому султану Василий III не писал себя царем⁸⁶⁷ и турецкий султан не титуловал его так.⁸⁶⁸ В сношениях с ногайскими мурзами Василем III не употреблялся царский титул,⁸⁶⁹ и мурзы не называли его царем.⁸⁷⁰

В грамотах к датскому королю Василий III писал себя царем,⁸⁷¹ и датский король признавал за ним этот титул.⁸⁷² В сношениях с магистром прусского ордена Василий III писал себя в грамотах к нему царем, и московские дипломаты в речах к магистру и посланникам его титуловали государя своего царем.⁸⁷³ Также и магистр в своих грамотах к Василю III и посланники его в речах, которые говорили московскому государю, называли его царем.⁸⁷⁴ В 1519 г. магистр прусского ордена сообщил Василю III чрез своего посла Дитриха Шонберга, что у него был папский посол, который говорил о мисси своей составить союз из всех христианских государей для борьбы с турецким султаном.⁸⁷⁵ Папа, доносил со слов папского посла магистр Василю III, желает «его и всех людей Русские земли приняти в единачество и согласье римские церкви, не умаляя и не пременяя их добрых обычаев и законов... А наияснейшего и непобедимейшего царя всея Руси хочет короновати в христьянского царя, и того папа от сердца желает... А от того папа не просит ничего прибытка, но только хочет хвалы Божьей и соединение христоверных, и чтобы свершение то дело против турского вперед шло».⁸⁷⁶ В случае, писал магистр Василю III, если бы он пожелал «за свою отчину костянтинопольскую стояти и он имеет ныне пригоден путь да и помочь, что ни за сто лет от сих мест наследники костянтинопольске не имели»...⁸⁷⁷ Василий III ответил через своих бояр Шонбергу, что император германский, известив его о союзе, им заключенном со многими государями для борьбы против турецкого султана, предложил ему заключить перемирие с польским королем, на что он дал уже ответ императору, кроме этого Василий Ш велел сказать Шонбергу, что намерен быть и впредь союзником магистра.⁸⁷⁸ Не получив ответа на все переданные Василю Ш предложения, Шонберг сказал боярам: «в моем посольстве много статей было, а вы от великого князя говорили мне две главизны, да много яз говорил.⁸⁷⁹ Не получив опять ответа, Шонберг заявил, «что он свое посольство говорил советникам, да на то на все от советников ответа не воспринял, ни как разумети может, что великому князю мешает взяти перемирье (с польским королем) для общего христианского добра противу хрнстьянского врага Турка, кой держит наследе царя всея Руси".⁸⁸⁰ Ему ответили бояре, что „князь великий хочет вотчины свое земли Русске...»⁸⁸¹ Шонберг указывает московскому государю на его «костянтинопольскую отчину»,⁸⁸² а бояре московские ему говорят, что Василий III «хочет вотчины своое земли Русске…» Ответа на предложенную церковную унию и на выраженное папою желание венчать на царство московского государя Шонберг в Москве не получил. В том же 1519 году было отправлено посольство Василем III к магистру прусскому с ответом на предложения Шонберга. В случае, если бы магистр спросил московского посла, не пожелает ли Василий III «с папою быти в единачестве и в согласьи о законе, посол должен был сказать, что государь его «и вперед, с Божею волею, закон свой греческой хочет крепко держати.»⁸⁸³ Соглашаясь помириться с польским королем, если последний возвратит ему его «отчину» – русскую землю, и примкнуть к союзу христианских государей, направленному против турецкого султана, Василий III не только не называет Византию своим наследием или отчиною, но и совсем не упоминает о ней; он не думает, кому должна она достаться в случае успешной войны против турок; одна у него забота: возвратить себе, кроме отвоёванного Смоленска, другие русские города –„отчину» свою, которые принадлежали еще в то время литовскому государю.⁸⁸⁴

Посол Василя III к магистру прусскому, отправленный в начале апреля 1519 г. из Москвы, должен был на вопрос магистра, желает ли московский государь быть в сношениях с папою, ответить утвердительно.⁸⁸⁵ В сентябре того же 1519 г. из Рима была послана грамота папы Льва X к Василю III. В этой грамоте великий князь назван: Nobilis vir, dux Moscoviae et Russiae princeps.⁸⁸⁶ Так же титулуется московский государь в грамоте к нему от папы Климента VII в 1524 г.).⁸⁸⁷ В ответной грамоте к папе, написанной в 1525 г., Василий III титуловал себя: Magnus Dux Basilius, Dei gratia Imperator et Dominator totius Russiae...⁸⁸⁸ Так же написан титул Василя Ш и в другой его грамоте к папе Клименту VII.⁸⁸⁹

Ни дед, ни отец Иoанна IV не требовали признания за ними царского титула со стороны тех государей, с которыми имели сношения. Первый потребовал такого признания Иoанн IV. В 1576 г. в Москву явилось посольство германского императора, Иoанна IV, короновавшегося царским венцом и впервые начавшего усвоить себе царский титул по отношению к своим подданным, бояре и приставленные к императорским послам лица титуловали в речах, которые держали, к послам, царем⁸⁹⁰ между тем в грамотах императора Максимилана II и брата его Карла австрийского Иoанн IV не был назван царем.⁸⁹¹ В письменном изложении цели своего посольства, поданном Иoанну IV, послы германские также не называли его царем.⁸⁹² Цель посольства заключалась в том, чтобы склонить царя оказать содействие сыну императора в достижении польской короны и привлечь его к союзу христианских государей против Турок. За это император обещал Иoанну IV содействие свое, папы и других государей в том, чтобы «все Цесарство Греческое на восход солнца» принадлежало ему, так что московский государь «за всходного Цесаря от Его Цесарске Милости и святого папы Римского, а на досталь ото всего Хрестьянства навеки был честен и славен...»⁸⁹³ Иoанн IV принял предложение императора присоединиться к союзу с ним и другими государями, дабы «на всяких недругов стоять всем им заодин»,⁸⁹⁴ изъявил согласие помогать сыну императора в достижении им не только польской короны, но и великого княжества литовского, если только последнее не пожелает быть под его властью, и если послы императорские в Москве заключат договор о некоторых порубежных делах,⁸⁹⁵ но ответа на предложение «Цесарства Греческого» и титула «всходного Цесаря» не дал. В ответе императорскому посольству московские дипломаты, по обыкновению, повторили все предложения императора, сделанные Иoанну IV, в числе их и предложение «Царства Греческого на всход солнца»,⁸⁹⁶ но ответа на это предложение не дали, если не считать косвенным согласием на него изъявленную Иoанном IV готовность примкнуть к союзу с германским императором и другими государями. Императорское посольство просило у Иoанна IV охранной грамоты для толмача, который привез бы царю от императора «царская коруна и иные дороге узорочья»,⁸⁹⁷ но Иoанн IV оставил и это предложение без ответа.

Отправляя в 1576 г. ответное посольство к императору (князя Сугорского и дьяка Арцыбашева), Иoанн IV наказал своим послам в случае, если советники императора не будут называть его царем, говорить, что еще в грамотах от императора Максимилиана I к Василю III последний именован был царем, Иoанну же IV «свыше того многие великие особные Царства Бог поручил, и Государю нашему как своего имяни отступиться? – и Цесарь бы Максимилиан имяни Государя нашего Царского Величества тем не бесчестил, а велел писать с Царским имянем по прежнему обычаю, как в прежнем докончанье было даду Государя вашего Максимилиану Цесарю со Государя нашего, Царя и Великого князя Ивана Васильевича всея Руси, отцом, блаженные памяти с Великим Государем, Царем Весельем Ивановичем, и вы того посмотрите в Государя своего в прежнюю, в докончальную грамоту, и вам про то будет известно, а Государь наш, Царь и Великий Князь цесарева имени ни чем не уменьшивает, пишет к нему о всем по его маистату.»⁸⁹⁸ Ссылаясь на договорную грамоту между императором Максимилианом I и отцом его, Иoанн IV имел в виду грамоту 1514 г., в которой Максимилиан I называл Василя III цесарем, и на которую впоследствии ссылался Петр I в доказательство прав своих на титул императора.⁸⁹⁹ Доказательства прав Иoанна IV на царский титул, которые должны были представить московские послы, являются вполне убедительными, если отец Иoанна IV признан был царем со стороны германского императора, то Иoанн IV, имевший еще боле прав на царский титул по сравнению с отцом его, вследствие завоевания им царств казанского и астраханского, имел несомненные права и на признание за ним требуемого титула со стороны императора. Наказав своим послам «стояти накрепко, чтоб им ответ дали с царским именем, Иoанн IV разрешил им в крайнем случае взять ответную грамоту императора без царского титула, но при этом заявить, что требования признания со стороны императора царского титула за московским государем будут возобновлены.⁹⁰⁰ Император уступил московским послам: в грамоте своей к Иoанну IV назвал его царем,⁹⁰¹ а в письменном ответе императора на речи московских послов сказано было, что император ради братской дружбы к московскому государю велел писать его царем.⁹⁰²

Преемник императора Максимилиана II, Рудольф II, в сношениях своих с Иoанном IV титуловал его царем.⁹⁰³

В сношениях с польско-литовским государством Иoанн IV не назывался царем до 1545 г.⁹⁰⁴ Так как посольская книга польского двора кончается 1544 г., следующая же начинается дипломатическими сношениями с 1549 г., неизвестно, как титуловал себя Иoанн IV в сношениях с польско-литовским государством в промежуток времени от 1544 г. по 1549 г.⁹⁰⁵ На основании записей сношений польско-литовского государства с московским, находящихся в «Книге посольской метрики великого княжества литовского» можно заключить, что Иoанн IV не писался царем по крайней мере до времени венчания своего на царство в 1547 г. Московский посланник Загряжский, приехавший к литовскому государю в 1548 г. с предложением возобновления перемирия, вызвал отправление в Москву литовского посольства в 1549 г., которое возобновило перемирие на пять лет.⁹⁰⁶ Из Москвы, для подтверждения заключённого перемирия, отправлено было в том же году посольство, которое, как видно из записи «Книги посольской метрики вел. княж. Литовского», потребовало, чтобы польский король титуловал Иoанна IV царем, потому что Иoанн IV венчался на царство подобно предку своему Владимиру Мономаху.⁹⁰⁷ Король на это требование ответил отказом на том основании, что, во-первых, никто из предков Иoанна IV, а также и сам он ране, царями не назывались, во-вторых, киевское княжество, которое никогда принадлежало предку Иoанна IV Владимиру Мономаху, по примру которого венчался царем Иoанн IV, находилось под властью короля, вследствие чего «никому бы тем именем и титулом Царства Киевского не было пристойно писатися, одно его Королевской милости, а не Великому князю Московскому»...⁹⁰⁸ Послы московские должны были принять от короля грамоту, в которой государь их не был назван царем,⁹⁰⁹ но Иoанн IV не отказался от мысли быть признанным царем со стороны короля.

Когда в 1549 г. в Москву приехали послы короля и заключили перемирие, писарь посольства отказался написать в перемирной грамоте московского государя царем на том основании, что прежде король так не титуловал Иoанна IV. Писарю ответили, что «в то время государь наш на свои государства царем не венчался, а ныне, с Божьею волею, государь наш на свои государства царем венчался по прежним обычаем, как был на государствах Русских царем и великим князем прародитель его Владимир Мономах Всеволодович, и то имя государь наш не чюжее взял, от своего прародителя».⁹¹⁰ Так как писарь этим доводом не был склонен к тому, чтобы написать в грамот Иoанна IV царем, попробовали убедить его примером из литовской истории: «Ягайло, князь великий литовской, короновался короною и написался к государем нашим «королем», и государи наши писали его королем же; а ныне тому делу по тому ж быти, как государь наш, с Божьею волею, на свои государства царем венчался, по тому ему и писатись».⁹¹¹ Писарь ответил, что без разрешения послов не может сделать то, что требуют от него. Вследствие этого бояре потребовали от послов, чтобы те велели писарю написать Иoанна IV царем в перемирной грамоте. Послы ответили, что Иoанн IV не известил короля о принятии им царского титула, и они не могут титуловать его царем без разрешения на то короля. Бояре им возразили, что после царского венчания Иoанн IV начал титуловать себя царем, о чем известно было королю, потому что посланный к нему боярский сын Фёдор Загряжский в речах своих от царя к королю называл государя своего царем, затем, в верительной грамоте к королю, данной Загряжскому, а также и в охранной грамоте, которую Загряжский отвез для послов короля, и с которою те приехали в Москву, Иoанн IV написан был царем, «и вы», спросили бояре послов, «по которой грамоте ехали к государю нашему, смотрели ли есте тое грамоты?»⁹¹² Послы сказали, что король в ответе, данном Загряжскому, не титуловал Иoанна IV царем, и они, послы, подав Иoанну IV верительную королевскую грамоту, в которой тот не был написан царем, говорили речи, не называя Иoанна IV царем, из чего и заключили, что если бы Иoанну IV было неугодно, что его не титулуют царем, то он не принял бы их. Бояре, убеждая послов, «припоминали Ягайла короля и иные дела многие, и уговорити их не могли».⁹¹³ Вследствие неприязненных отношений в Крыму и Казани царем и боярами решено было уступить послам и принять от них перемирную грамоту без царского титула, так как эта грамота должна была остаться в Москве, в грамот же к королю написать имя государя с царским титулом, вместе с тем было постановлено, уладив дела с Крымом и Казанью, «вперед с королем за то (царский титул) крепко стояти и дела с ним никакова не делати».⁹¹⁴ О таком решении послам не было объявлено, но сказано было от имени царя: «и нам ныне которое име Бог дал от нашего прародителя, царя и великого князя Владимира Мономаха, и нам в том своем имени и быти, а без того нам своего имени ни в миру ни в перемире быти нельзь». Послам было предложено или вписать в перемирную грамоту имя государя с царским титулом или отправиться к королю и передать ему, чтобы он прислал других послов, пока не истек срок перемиря, которые были бы уполномочены титуловать Иoанна IV царем.⁹¹⁵ Послы предпочли просить отпускной аудиенции, к которой были допущены, и начали готовиться в обратный путь, но, не желая возвращаться к королю, не заключив перемирия, предложили заключить его на год, в течении которого царь мог бы обослаться с королем относительно своего титула. Бояре ответили, что без царского титула нельзя писать перемирной грамоты даже на один день, а относительно переговоров с королем о царском титуле сказали: «...государю нашему которого для дела о том своем имени с вашим государем обсылатись? Ведь государь наш то свое царское имя от предков своих взял, а не от королей, и ему о том чего для к королю посылати?» Послы утверждали, что пока государь не переговорит с королем чрез послов о своем новом титуле, титул этот королем не будет признан, а бояре говорили, что «та речь бездельная, государю о своем (деле) чего для обсылатися, не у короля ему того просити, то им государем дано от Бога и от их прародителей»...⁹¹⁶ Видя непреклонность государя, послы попросили назначить им пристава, который проводил бы их до границы. Бояре доложили об этом царю, который определил им пристава, а также донесли о просьбе посольского писаря дать ему «выпись о царском поставлении, которым обычаем государь на царство венчался и как предки его то царское имя взяли».⁹¹⁷ Обсудив с боярами просьбу писаря, царь велел отказать ему в выдач такой выписи «того для только им письмо дати, ино вперед о том ответы умыслят, и тогда будет в речах говорити о том тяжел, коли о том ответы составят».⁹¹⁸ Не смотря на состоявшееся ране решение принять в крайнем случае перемирную грамоту от королевских послов без царского титула, царь снова подверг обсуждению вопрос: «пригоже ли в королевской грамоте наше имя не сполна писати?» Бояре «приговаривали и били челом» царю принять перемирную грамоту от послов без царского титула, ибо «та грамота будет у тебя государя в казне, ино ее кому смотрити?“ Бояре указывали царю, что в том списке перемирной грамоты, который дан будет от него королю, имя его прописано с царским титулом, и что вследствие враждебных отношений к крымскому и казанскому ханам следует пока ладить с королем, когда же обстоятельства сложатся боле благоприятно, тогда требования признания царского титула со стороны короля можно будет возобновить. Царь согласился с боярами, только решено было не показывать послам и виду, что им уступают: приставу послов велено было передать им, чтобы они ехали из Москвы, не обменявшись перемирными грамотами, и если даже «нарядятца послы совсем и возы хоти поспускают и сами в сани пойдут, ино и приставом не говорити ничего»...⁹¹⁹ Только тогда, когда послы, сели бы в сани, приставы, должны были объявить послам, что бояре прислали сказать, чтобы они еще не ехали, потому что надо еще поговорить с ними о деле. «А допустити их до саней», приговорено было царем и боярами, «того для ничто будет у послов наказ от короля стояти о том крепко и у последнего дела спуститесь, ино уж послом вся крепость отойдет, как в сани сядут уж у них больши того крепости не чаяти, что ни будет наказу, и то тут все явится».⁹²⁰ Надежда, что послы имели наказ уступить в случае твердости царя, не оправдалась, они сели в сани, намереваясь ухать. Пришлось приставам, по наказу, удержать послов. Бояре предложили им дослать к королю за разрешением вписать в перемирную грамоту имя государя с царским титулом и ждать ответа в Москве. Послы на это не согласились. Донесли об этом царю, который снова предложил боярам обсудить, следует ли принять грамоту от имени короля без царского титула. Бояре опять ответили утвердительно, после чего царь велел передать послам, что согласен принять от них грамоту без царского титула, но что «вперед ож Бог даст о том хочет к брату своему Жигимонту Августу королю приказати с своими послы.⁹²¹

Так упорно домогался Иoанн IV признания за ним царского титула со стороны польско-литовского государя, указывая на то, что он венчался на царство подобно предку своему Владимиру Мономаху, и что возложение на себя царской короны давало ему право на царский титул, который носил названный предок его, подобно тому, как коронование польскою короною великого князя литовского Ягайла дало последнему право на титул короля.

Решение царя не прекращать требований признания за ним царского титула со стороны короля было приведено в исполнение. Отправляя в том же 1549 г. своих послов в Литву для присутствия при обряде крестного целования короля на перемирных грамотах, Иoанн IV наказал им передать королю: «милостью Бога вседержителя и родитель наших благословением, на свои государства царем есмя венчались прежде бывшим венчанием прародителя нашего царя и великого князя Владимира Маномаха… Послы должны были изъявить королю неудовольствие царя на то, что король, хотя царские посланники и привозили ему грамоты от своего государя, в которых имя его написано было с царским титулом, в грамотах своих к нему не писал его царем и не приказал так титуловать его своим послам, отправленным в Москву.⁹²² Московские послы должны были требовать, чтобы король велел в перемирной грамоте написать имя государя с царским титулом, как сам себя царь пишет.⁹²³ В случае отказа короля титуловать Иoанна IV царем московские послы получили наказ говорить: «не напишет ныне король государя нашего имени сполна, и государю нашему вперед королева имени сполна не писати, а ведь дело знаменитое, все государи христианские имя свое пишут по венчанью, а короли по коронованью. Прежде Ягайла вашим государем коронованья не было, а Ягайлов отец Олгерд и не писался королем; а Ягайло как короновался, и от того, времени учел и писатись. А государь наш пишет свое имя царем по своему царскому венчанию и по прародителя своего достоинству царя и великого князя Владимира Мономаха“.⁹²⁴

Попытки Иoанна IV добиться признания его царского титула со стороны короля и в этот раз не увенчались успехом,⁹²⁵ но царь от них не отказался. Отправляя в 1550 г. к королю своего посла Якова Остафьева, Иoанн IV дал ему наказ, в случае вопроса, почему он титулует себя царем, тогда как предшественники его именовали себя великими князьями, ответить: «наш государь учинился на царств по прежнему обычаю: как прародитель его, великий князь Владимир Мономах венчан на царство Русское, коли ходил ратью на царя греческого Костянтина Мономаха, и царь Костянтин Мономах тогды, прародителю государя нашего, великому князю Володимеру, добил челом и прислал к нему дары, венец царский и диадиму, с митрополитом ефесским кир Неофитом, и иные дары многие царские прислал, и на царство митрополит Неофит венчал, и от (того) времени именован царь и великий князь Владимир Мономах, и государя нашего ныне венчал на царство Русское тем же венцом отец его Макарий митрополит, занже ныне землею Русскою владеет государь наш один.⁹²⁶ В 1550 г. впервые устами своего посла Иoанн IV передал польско-литовскому государю повесть о венчании на царство Владимира Мономаха.⁹²⁷ С этого времени повесть эта делается одним из доказательств прав московских государей на царский титул. Ссылаясь на нее впервые, Иoанн IV указал причину своего венчания на царство венцом Мономаха: «занже ныне землею Русскою владеет он... один». Так как Якову Остафьеву королем дана была грамота к Иoанну IV без царского титула, Остафьев отказался принять ее. Четыре недели держали его в Кракове, тем временем король совещался, как писать титул московского государя. Решено было писать титул по-прежнему. Вследствие отказа Остафьева принять грамоту без царского титула, король отправил к царю с грамотою своего посланника. По прибытии последнего в Москву царь совещался с боярами, следует ли принимать королевскую грамоту без царского титула. Решено было грамоту принять, но в грамоте к королю написать имя его без королевского титула, в том расчёт, что если посланник королевский и не возьмет такой грамоты, то во всяком случае донесет королю о приведении в исполнение угрозы умалять его титул за умаление царского титула.⁹²⁸ Королевский посланник, приняв от царя грамоту к своему государю без королевского титула, покинул ее лишь только выехал из Москвы, пояснив сопровождавшему его московскому приставу, что такой грамоты не может везти к королю, принял же ее от царя из страха.⁹²⁹ В 1552 г. король опять отправил к Иoанну IV посланника с грамотой без царского титула.⁹³⁰ Царь принял грамоту, но снова решил на совещании с боярами ответить королю грамотой без написания королевского титула, при чем постановлено было на случай, если бы литовский посланник отказался принять такую грамоту, во избежание большого раздора, не посылать грамоты чрез московского гонца, но удовлетвориться тем, что посланник донесет королю, что ему написана была грамота с умалением его титула. Королевский посланник отказался принять грамоту, прочтя в ней неполный титул своего государя, и ухал без грамоты.⁹³¹ Дипломатические сношения между царем и королем прекратились. Между тем истекал срок перемирия, вследствие чего паны радные отправили от себя в Москву к митрополиту и боярам посланника. Паны извещали бояр, что они, в виду истечения срока перемирия, склонили короля к заключению мира с царем и предлагали боярам склонять к тому же и царя.⁹³² Бояре ответили панам посольством, извещая их, что царь только тогда согласится заключить мир с королем, когда король станет писать имя его с царским титулом.⁹³³ Король прислал к Иoанну IV посланника своего с уведомлением, что шлет в Москву великих послов для переговоров о мир, но в грамоте своей к царю написал имя его без царского титула.⁹³⁴ Царь королевскую грамоту принял, но отпустил посланника без ответной грамоты к королю, на словах поручив ему передать великому князю Сигизмунду Августу, чтобы тот прислал послов своих.⁹³⁵ В том же 1553 г. в Москву приехали послы от короля для переговоров о мире. На аудиенции они подали царю верительную грамоту короля без царского титула и в речах к царю называли его только великим князем. Иoанн IV велел возвратить им верительную грамоту, приказал не принимать списка их речей,⁹³⁶ и передать, что если король желает мира, пусть признает его царский титул.⁹³⁷ Послы ответили, что царю следует сначала заключить мир с королем, а затем король переговорит относительно титула его с папою, императором и братом последнего, и если они признают новый титул московского государя, «государь наш то дело учинит славно, шед в церковь, да с собора то име государю вашему опишет.⁹³⁸ Бояре, между прочим, сказали, что папа и император Максимилиан писали в своих грамотах еще деда и отца Иoанна IV царями, и что если послы не имеют наказа титуловать государя царем, то «государю нашему с вашим государем дела делати никоторого не починывати».⁹³⁹ Так как послы такого наказа не имели, Иoанн IV отпустил их к королю, объявив им, что хочет «за свое бесчестье стояти, скольки милосердый Бог поможет».⁹⁴⁰ Послы на другой день выехали из Москвы, но в тот же день царь объявил боярам, что следует, по его мнению, заключить с королем перемирие на год или на два, так как еще нельзя было считать завоевание Казани прочным, «чтоб Бог дал в то время Казань укрепити, а вперед бы стояти за свое имя крепко».⁹⁴¹ Бояре с царем согласились, и послы были возвращены в Москву. Перемирная грамота и в этот раз написана была от имени короля без царского титула,⁹⁴² но Иoанн IV не отказался от намерения склонить короля к признанию его нового титула. Отправляя к королю в 1554 г. послов: боярина Василя Юрьева, казначея Фёдора Сукина и дьяка Ивана Бухарина для присутствия при крестном целовании короля на перемирных грамотах, Иoанн IV дал им наказ пытаться склонить короля к признанию его царского титула. В случае вопроса, почему Иoанн IV называет себя царем, послы должны были ответить: «государь наш зоветца царем потому: прародитель его, великий князь Владимер Святославич, как крестился сам и землю Русскую крестил, и царь греческой и патриарх венчали его на царство Русское, и он писался царем, а как преставился, ино и образ его на иконах пишут царем. А после того правнук его, великий князь Владимер Мономах Всеволодам, пошел был ко Царюграду ратью за некоторые неисправленья царей греческих, и царь Костянтин Мономах прислал к нему Неофита, митрополита ефесского с двма епископы, да стратига своего Августаля, а прислал к великому князю Владимеру Мономаху поминка: крест, животворящее древо Христово, да венец свой царской и диадиму, и тем венцом прародитель государя нашего Владимер Мономах и венчался на царство Русское митрополитом ефесским кир Неофитом, и от того времени на своих государствах писался царем и великим князем. И после того времени, обычай в Русском государств и по се время: которой государь тем венцом венчаетца, то и пишетца царем русским и великим князем». Так как наш государь, должны были говорить послы, венчался на царство царским венцом своего прародителя, то и сам стал называть себя царем, и так его титулуют иноземные государи. Если бы московских послов спросили, почему дед и отец Иoанна IV, будучи такими же государями, как и он, не писали себя царями, послы должны были ответить, что дед и отец Иoанна IV на царство не венчались, посему и не титуловали себя царями, «а от начала у государей наших в обычае лежит: которой венцом внчаетца на царство, тот и пишется. А ваши государи от начала писалися великие князи, а как Ягайло короновался на Полскую землю, и он начал писатися королем, а ныне государи ваши пишутца короли потому же, которой коронован будет на королевство». Если бы послам возразили, что короли польские пишутся королями потому, что им принадлежит королевство, послы должны были ответить; «а наши государи от начала по своему государству по Русскому зовутца цари, которые внчаютца, а и опричь Русские земли ныне государю нашему Бог дал царство Казанское, и что ему государю нашему Бог дал, и то хто у него отставит? и государь наш ныне, с Божьею волею, пишетца царем Русским и Казанским, и то, панове, место Казанское и сами знаете извечное царское потомуж, как и Русское».⁹⁴³ Московские послы должны были королю и панам напомнить, что литовский великий князь не желал признать Иoанна III «государем всея Руси», «а опосля и слитком дали и отцем его писали; а ныне тот же Бог и государя нашего правда». В случае возражений, которых наказ не предвидел, московским послам велено было говорить «как пригоже и как их Бог вразумит».⁹⁴⁴

Желая убедить короля, Иoанн IV чрез послов своих представил два доказательства прав его на царский титул: царское венчание Владимира Святославовича и завоевание казанского царства, но король велел ответить московским послам: «мы новых справ у христьянство уводити не звыкли, и над звычаи предков наших ничого нового чинити не хочем, кедыж по цесари христьянском никоторый государь у христьянств тем именем не называетца, кромь бусурманских царей, а он брат нашь есть государем христьянским.»⁹⁴⁵

Такой ответ короля исключал всякую надежду склонить его к признанию царского титула московского государя. Не опровергая доказательств Иoанна IV, король заявил, что не намерен вводить новый обычай: писать его царем, при чем упрекнул московского государя за желание носить титул мусульманских владык. Но Иoанн IV не перестал домогаться признания своего царского титула со стороны короля. Отправляя к нему в том же 1554 г. своего посланника с извещением, что астраханское царство завоевано московскими воеводами, Иoанн IV наказывает посланнику напомнить королю, что мир между ними возможен только в случае признания его царского титула.⁹⁴⁶ Наказ, данный московскому посланнику, предвидит вопрос, почему Иoанн IV присвоил себе царский титул, тогда как предки его довольствовались великокняжеским титулом. Как и прежде, посланнику приказано было говорить, что предок царя – Владимир Мономах – венчался на царство, и царь венчался, следуя его примру, что кроме этого «ныне государю нашему Бог дал к его государству великие два места царские (казанское и астраханское), на которых государствах и вечно цари же были, и что государю нашему Бог дал, то у нас кто возьмёт? А ваши государи и неизвечные короли», должен был заметить московский посланник, «да досталось место королевское по жене, и они ныне короли зовутца и пишутца, и то у них отняти же ли? что кому Бог дал, тот то и держит». Король ответил Иoанну IV, не касаясь вопроса об его титуле и не называя его царем.⁹⁴⁷

Между тем истекал срок перемирия, заключенного между королем и царем. Вследствие этого виленскй епископ и князь Николай Радивил послали в 1555 г. грамоту к митрополиту Макарию и князю Ивану Васильевичу Шуйскому с предложением похлопотать о продлении перемирия, в течении которого состоялось бы соглашение относительно нового титула Иoанна IV.⁹⁴⁸ Митрополит сообщил эту грамоту царю и дал такой ответ епископу виленскому и князю Радивилу: хотя он, митрополит, отрекся от дел мирских, однако, не желая кровопролития, решился, вопреки прежнему обычаю, принять на себя дело, не подлежащее его ведению, и просить царя заключить мир с королем, на что царь ответил ему, что «он титло царского именованья на себя положил по своему прародительству, якож от начала первый в хрестянах венчан бысь князь великий Владимир, егда крестил Русскую землю, и ныне с всеми Святыми поминаем есть, и на иконах воображаем в том венце, якоже в дни живота своего прибывая, отнележе венчан бысть. И после того святого блаженного Владимира, венчан бысть на царство Русское правнук его, Владимир Мономах Всеволодович, а ныне с Божьею благодатью он на свои государства Русские венчался, и тое титло царского именования на себя положил, не укоряя инших государей, или чести их убавливая, но всем окольным государем по их достоинству почесть их им исправляет, а окольные все государи не токмо хрестьянские, но и бусурманские, имени его не убавливают, но и свыше прибавливают называючи его Белым Русским царем. А Максимилиан цесарь еще отцу его, блаженные памяти великому государю Василью, в докончалных своих грамотах то титло царского именованья записал и златою своею печатью ту грамоту утвердил, а Сулейман, салтан турскый, завсе в своих грамотах царем его описует, но одно видит непрятелство брата своего Жигимонта Августа короля и воспретительство о своем царском именовании от него премлет»...⁹⁴⁹ В грамоте от имени книжного митрополита, следует думать, составленной при участи книжного царя, после изложения прав московского государя на царский титул, повествуется, что царь, передав митрополиту охранную грамоту для королевских послов, вручил вместе с тем грамоты султана и других государей, писавших имя его с царским титулом, и договорную грамоту императора Максимилиана I с отцом его. Посылая охранную грамоту для литовских послов, митрополит приложил к ней грамоты султана и других государей, как доказательство, что все государи, кроме польско-литовского, титулуют Иoанна IV царем. «И вы сами себе о том рассудите гораздо», читаем в грамоте митрополита к епископу виленскому и князю Радивилу, «пишете в своем писанье, что о имени царском договариваетесь, обсылаяся с иншими государи, занже им также належит, как вашему государю, ино цесарь всему римскому закону глава, тот в своем писанье докончальном за своею печатью то титло царского именования утвердил, которому государю и венчанья от нас не было, а мусульманского закона глава Сюлейман, салтан турской, тот в своих грамотах описует же, а всемогущая превышняя сила Божья не токмо на своих государьствах устроила его царя, но и на инших местах царских, на Казани и на Астрахани прославила его царем, и противу всемогуще воли Божьей что постоит? Никтоже бо о себе приемлет честь, но званный от Бога, Бог возложит,– кто сняти может?...»⁹⁵⁰ Князь Радивил ответил митрополиту посланием, в котором, между прочим, относительно прав Иoанна IV на царский титул писал, что, во-первых, о договорной грамоте между императором Максимилианом и великим князем Василем III, в которой первый написал второго царем, не было известно королю, тем боле, что Василий III не писался царем, и что сам Иoанн IV первое время по вступлении своем на престол не титуловал себя царем, вследствие чего королю, не переговорив с другими христианскими государями, не следует писать имя Иoанна IV с царским титулом, во-вторых, из присланных к нему грамот мусульманских государей, написанных к Иoанну IV, он усмотрел, что государи эти, всегда думая о том, чтобы сеять раздоры между государями христианскими, давали свои названия им, дабы сравнять себя с ними. Так как, писал князь Радивил, не спросив меня, других государей король не может признать за московским государем царского, титула, и так как переговоры об этом титуле будут неудобны в случае войны между польско-литовским и московским государствами, то он, посоветовавшись с другими близкими советниками короля, пришел к заключению, что пока следует просить короля отправить послов в Москву для заключения мира.⁹⁵¹

Как и прежде, чтобы заключить мир, давалась надежда на признание королем царского титула московского государя. Для заключения мира в 1556 г. в Москву явилось королевское посольство, которое передало царю от имени короля следующее: «будучи в братстве и доброй прязни... с нашими государи хрестианскими поразумеваючися, участивости тоб брату нашему, яко государю христианскому, зычити и мыслити о том будем, становячи дела наши, якобы в передне часы братская приязнь межи нас множилася и твердо держана...»⁹⁵² Королевским послам от имени царя изложена была боярами история прежних переговоров о заключении мира между королем и государем, не имевших благополучного исхода потому, что король не хотел признать государя царем, что свидетельствовало о нежелании короля заключить вечный мир с государем для спокойствия христиан, ибо император, сын его, друге короли и мусульманские владыки в грамотах своих к государю титулуют его царем, в доказательство чего литовским послам были предъявлены эти грамоты.⁹⁵³ Послы представили возражения, которые и прежде делались со стороны короля: царями не писались отец и дед Иoанна IV, царский титул принадлежит только цесарю (императору), поэтому титул этот за московским государем без переговоров с другими государями не может быть признан королем: «только государя вашего тем титлом описывали, ино с всеми государи про то заратитись». Если ИИoанн IV заключит вечный мир с королем, говорили послы, король переговорит с другими государями о новом титуле московского государя и тогда признает его царем, чтобы не было того, что «инше государи никоторые не пишут (московского государя царем), а государь бы наш один писал...» Затем послы опять заявили, что король не знает, почему московский государь назвал себя царем: «а государь наш о том и не слыхал, которым обычаем то титло государь ваш на себя положил, обсылка о том к государю нашему не бывала, и коли ж бы то было старое дело и пристойное, и государь бы ваш о том обослал государя нашего и инших государей христьянских, как есть обычай государей христьянских».⁹⁵⁴ Бояре возразили послам, что Иoанн IV принял титул, принадлежавши его предкам: Владимиру Святославичу, который был венчан на царство русское царем греческим Василем, и Владимиру Всеволодовичу Мономаху, который также венчан был на царство русское царем греческим Константином Мономахом, обсылаться же с другими государями относительно царского титула Иoанну IV не к чему, ибо все друге государи, кроме польско-литовского, пишут его царем, «один ваш государь», говорили послам московские бояре, «нам сия видит, не хотя доброго дожитя, того для писати не хочет». Бояре указали послам, что они неверно говорят, будто королю неизвестно, что Иoанн IV писал себя царем, и назвали посланников, как королевских, так и московских, которые вели переговоры о царском титул и которые могли свидетельствовать об этом, бояре говорили также, что никакие войны с другими государями не грозят польскому королю, если он признает царский титул Иoанна IV, ибо друге государи, на которых он указывает, пишут и писали московского государя царем, и в доказательство слов своих показали послам грамоты этих государей.⁹⁵⁵ Послы ответили, что государь их не дал им наказа писать в договорной грамоте имя Иoанна IV с царским титулом, поэтому не для чего им смотреть грамоты других государей: «то ведают», говорили послы, «иные государи, как хотят, так и пишут, а нам как наказано, по тому нам и делати». Однако, после такого заявления, послы «посмотрели маленько дву грамот, датского короля докончалные с великим князем Васильем, да английского короля Филиповы» (сына императора Карла V, короля испанского), грамот же императора и других государей не смотрели, заявив боярам, что им «тех грамот смотрити ненадобно того для, государю нашему те грамоты неведомы, и нам что зделати, коли нам о том наказу нет?» Относительно грамот мусульманских государей послы сказали, что государи эти пишут московского государя царем «того для сорячи государей христьянских».⁹⁵⁶ Бояре непременным условием мира между королем и своим государем поставили исполнение требования писать имя его с царским титулом. Послы ответили отказом и предложили заключить вместо мира перемирие. Их предложение было принято боярами.

В том же 1556 г. Иoанн IV отправил посольство к королю для присутствия при крестном целовании его на договорных грамотах. Московским послам наказано было ответить королю на сделанное им царю предложение заключить мир для борьбы с Татарами, что и царь «для добра христьянского» неоднократно делал подобное предложение королю, но король «того дела с нами не делал будтось за нашим титлом царским, что есмя на себя ново положили», между тем царь, должны были говорить московские послы, часто разъяснял королю через своих послов, что он принял титул не новый, но такой, который носили его предки, через то не возвышая себя над другими государями и не унижая их чести: «занже государство наше Русское от начала особо содержится нами, извечными государями русскими, почен от Августа, кесаря римского, и до Рюрика, иж был государем в Великом Новгороде, и от Рюрика правнуку его, блаженному, во святых поминаемому, Владимеру Святославичю, иже крести Русскую землю и титло царского именования на себя положил, иже и ныне на святых иконах во образуется, и от великого Владимера внука его, Владимеру Мономаху Всеволодичю, иже титлом царского именования венчан быть, с прошеньем мира греческого царя Костянтина Мономаха, и от славнейшего Владимира Мономаха государство Русское по коленству доиде нам, на нем же, с Божьею волею, от пресвященного Макария, митрополита всея Руси, и всего священного собора Русские земли титлом царского именования венчаны есьмь, по прародителей наших венчанью, якоже от начала было в род нашем: потому и инше государи все нас тем нашим титлом описуют». В доказательство последнего, должны были говорить королю московские послы, царь приказал показать королевским послам грамоты от императоров, султанов турецких, многих других государей и четырех патриархов, в которых имя московского государя написано было с царским титулом, дабы королю известно было, как друге государи титулуют его. Московские послы должны были указать королю, что Иoанн IV увеличил права свои на царский титул тем, что завоевал царства казанское и астраханское, и что «с иншыми государи в нашем титле обсылатися нечево для, и инше государи все нас тем титлом описуют...» Послам наказано было заключить свою речь к королю предложением, чтобы он, если желает вечного мира с царем для избавления христиан от власти магометан, прислал своих послов в Москву для заключения мира, которого царь как прежде желал для борьбы с мусульманским миром, так желает и теперь.»⁹⁵⁷

Московским послам наказывалось в случае вопроса, почему Иoанн IV титулует себя царем, тогда как ни отец его, ни дед так себя не титуловали, указать, что, во-первых, прародитель его Владимир Святославич после крещения венчан был на царство греческим царем и патриархом, и носил царский титул, во-вторых, Владимир Мономах, правнук Владимира св., совершивший поход на Царьград, также венчан был на царство присланным от греческого царя царским венцом, и вследствие этого назывался царем, с тех пор, должны были говорить московские послы, стало обычаем на Руси, чтобы государь, венчавшийся присланным Владимиру Мономаху венцом, назывался царем, и Иoанн IV, вследствие венчания на царство венцом прародителя своего, начал писать себя царем, и пишут его так друге государи. Если бы послов спросили, почему отец и дед Иoанна IV не называли себя царями, послы должны были ответить: «отец государя нашего и дед не венчались, потому и не писались», послам при этом велено было указать, что литовские государи писались только великими князьями пока Ягайло не короновался польским королем, «а ныне государи ваши пишутся короли потому же, которой коронован будет на королевство». В случае возражения, что королю принадлежит «место королевское», и потому он титулуется королем, послы должны были ответить, что кроме русской земли Бог дал Иoанну IV царства казанское и астраханское, «и то место Казанское и Астраханское... извечное царское, потому ж, как и Русское»..., при чем послам наказано было заметить: «нам ся видеть, нечего вам и ново вставити на роздор, и вы того для непригоже слова вставливаете, чем бы меж государей дело разодрати».⁹⁵⁸

Из статейного списка посольства не видно, чтобы король дал ответ Иoанну IV на представленные им чрез послов доказательства прав его на царский титул, в дальнейших сношениях с царем король продолжал писать его государем и великим князем.⁹⁵⁹

Переговоры о царском титул возобновились в 1563 г., когда в Москву прибыло от короля посольство, во главе которого стоял Юрий Ходкевич, для переговоров о заключении мира. Бояре, излагая пред королевскими послами причины, вследствие которых царь воевал с королем, подробно пересказали им переговоры, которые велись между московскими и королевскими дипломатами относительно царского титула Иoанна IV со времени 1549 г.⁹⁶⁰ Ставя одним из условий мира признание королем царского титула Иoанна IV, бояре предложили послам посмотреть грамоты иноземных государей, писанные к царю и к отцу его, чтобы убедиться, что один только польский король отказывает царю в том, что признано за ним другими государями На вопрос бояр, имеют ли послы от короля «приказ о царском имени», Ходкевич ответил, что если Иoанн IV обнаружит приязнь к королю, король склонится к признано за ним царского титула, и что посольство имеет соответствующей наказ от короля.⁹⁶¹ То же заявил Ходкевич и самому царю, упрекавшему короля за нежелание титуловать его царем: «государь наш милостивый король», говорил царю Ходкевич, «о том о твоем царском титуле хотел обослатись с кровными своими и тую почестливость хотел тебе брату своему описовати сполна, и не описовал потому, что межи вас государей нелюбье движетца, а ныне с нами наука о том от государя нашего есть: будет межи вас государей может постановитись доброе дело, и государь наш за ту почестку не будет стояти». Царь, прежними переговорами убжденный, что король не желает внимать доказательствам прав его на царский титул, ответил: «брат наш (король), не хотя с нами быти в любости, наше имя описует не сполна, и о том говорите, что брату нашему обослатися о том с кровными своими, вовсе ещо брат наш не учнет нас писати веся Руси или учинет нас писати Иваном, как простого человека, ино то брат наш, наше имя безчествуя, тем брат наш себя бесчестить, ино он сам ведает».⁹⁶² Послы короля ухали из Москвы, не заключив мира и не признав царского титула Иoанна IV. Два года спустя, в 1566 г., в Москву снова явилось посольство от короля, во главе которого и в этот раз стоял Юрий Ходкевич, для заключения мира. Вследствие невозможности для обеих сторон прийти к соглашению решено было вести речь о перемири. Послы заявили боярам, что в случае принятия предложенных королем условий король будет титуловать Иoанна IV царем. Бояре, отказываясь принять предложенные им условия перемирия, ответили, что царь не просит царского титула у короля, ибо получил титул этот от своих прародителей, «и тое честь кто у него государя возьмет?»⁹⁶³ И это посольство не заключило мира, решено было, что царь отправит к королю своих послов для заключения перемирия.⁹⁶⁴

Во исполнение этого решения царь отправил к королю в 1567 г. посольство, во глав которого был поставлен боярин Фёдор Колычев-Умного. Московские послы получили наказ требовать, чтобы в перемирной грамоте со стороны короля имя царя было написано с царским титулом, «а не напишут царского имени сполна, и им (послам) без царского имении никак не делати“.⁹⁶⁵ В случае, если бы московских послов спросили, почему государь их называется царем, послам наказано было ответить: «что о том много речей плодити? ведь вам государевы бояре и государя нашего послы неодинова извещали, почему государь наш царь и великий князь зоветца царем: то государю вашему и вам всем ведомо. А то государю нашему невелико, что государь ваш государя нашего напишет царем, ни пак-то бесчестно, что государь ваш царем государя нашего не напишет, и что государю нашему Бог дал, и то у него кто может взяти? А больше того речей неплодити. А нечто ученет про то укоряти, и Фёдору с товарищи против того говорите: в Литовской земле были великие князи, а ныне государи их короли и в Литовскую землю они пришельцы, а не искони вечные были короли, а королевство им досталося в приданные для женитьбы, что королевну Едвигну понял Ягайло, а та королевна не пошлого короля дочь, род их князьки были в Гнездне, и потому вновь учинились на королевстве, да и зватися учали короли. И то не искони вечное королевство, а сажают на королевство короля панове по своей воле и держать его, как захотят, и кто укоряет государя, тот сам себе укоризну приносит. Да больше того боярину Фёдору Ивановичу с товарищи речей о том не плодите, а отговариваете, посмотря по их речам, как пригоже и как их Бог вразумит». Послам наказывалось «говорите про си дела по вопросу, о чем их вопросят, а самим им о тех делах не говорити...»⁹⁶⁶ Посольство это было бесплодно, и царские послы ухали не заключив перемирия и не взяв написанного ответа короля на их речи, потому что в этом ответе царь не был написан даже «великим государем», но только «государем».⁹⁶⁷

В конце 1568 г. к Иoанну IV приехал королевский гонец, который, по приказу литовских панов родных, назвал его в приветствии от имени короля «царем». По приказу царя пристав должен был гонца «вспросити в розговоре, а не нароком, что преж того королевы послы и посланники и гонцы от короля государю царю и великому князю царского имени в посольстве не говаривали, и он почему царское имя говорил, по приказу ли, ино от себя говорил». Гонец ответил, что назвал он Иoанна IV царем по приказу панов родных, которые «велели государю тем почесть учинити».⁹⁶⁸ В грамоте короля к Иoанну IV, привезенной гонцом, титул царский не был написан».⁹⁶⁹ Иoанн IV отпустил гонца с охранной грамотой для королевских послов. Последние прибыли в Москву в 1570 г. Иoанн IV принял их и произнес им обширную речь, в которой изложил сношения свои с Сигизмундом II Августом и его отцом со времени вступления своего на престол, перечисляя «неправды» их, в том числе непризнание его царского титула.⁹⁷⁰ О последнем с послами не было речи, вследствие споров о границах вместо мира было заключено перемирие на три года с тем, чтобы в течение этого времени вести переговоры о мире. В перемирной грамоте со стороны короля имя Иoанна IV было написано без царского титула.⁹⁷¹

Для подтверждения заключённого перемирия Иoанном IV отправлено было к королю посольство. Послам дан был наказ, как отвечать, если их спросят, почему Иoанн IV называет себя царем. Ответить они должны были то же самое, что наказывалось послам, отправленным к королю в 1567 г.⁹⁷²

С вступлением на польский престол короля Стефана Батория возобновились со стороны Иoанна IV требования признания царского его титула, так как Стефан Баторий писал имя его без этого титула.

В ответной грамоте московских бояр к польским и литовским панам родным, извещавшим бояр об избрании на престол Стефана Батория, находим, между прочим, упрек по адресу новоизбранного короля за не написание Иoанна IV царем. Указывая, что Баторий занимал невысокое положение до избрания его королем („а Господар ваш учинился на Королевстве Польском с невеликого местца с воеводства Седмикгродского, а воеводство Седмикгродское подданое было Угорскому Господарству), бояре ставили на вид панам, что Иoанна IV титуловали царем все великие государи, император же германский и султан турецкий писали царем еще Василя III, «а тые Господари вовсих Королевствах первейшие Господари...» Бояре писали панам, что мир между королем и царем возможен только в том случае, если король признает Иoанна IV царем и будет писать полный территориальный его титул.⁹⁷³

С известием о своем избрани на польский престол Стефан Баторий отправил к Иoанну IV посланников Юрия Груденского и Льва Буховецкого в 1576 г. Грамота от короля к царю была написана без царского титула,⁹⁷⁴ что посланникам поставлено было на вид: «...государь ваш в первом слове пишет на разлитье крови христианской, что нашего царского именования сполна не описует…» Посланникам указано было, что император германский и султан турецкий писали царем еще отца Иoанна IV, а «поляки и литва безумным обычаем нас укоряют, а к нам царского имени не пишут, что короля шведского Густава с польской стороны титулуют королем, а у него нет «венца, как у нас царскй венец, и ни от кого ему не дано и не может того утвердити, откудова у них королевство взялось. А мы, как есть государи христьянские, не смотря на их уродство, для своего имени розлитие крови христьянской не учинили, будучи по христьянскому обычаю в терпении до сего времени…» Иoанн IV противополагает себя Баторю, который, «с такова с семиградсково княжества, которое поддано было угорскому королевству, сел на такое великое государство на корону польскую и на великое княжество литовское, и его Бог почтил свыше не по его достоинству, а он нас великих государей извечных бесчествуя нашим достоинством, в нашем царском титуле не описует нашего царского имени...,, В упрек ставилось Баторию и то, что он не написал царя «великим князем смоленским и полоцким». «И то есть» сказано было посланникам, «первая причина государя вашего Стефана короля на пролитье крови крестьянские».⁹⁷⁵ В ответе Баторию на его послание Иoанн IV писал, что шлет по его предложению охранную грамоту для послов его, которые должны были прибыть в Москву для заключения мира, и «которые бы послы великие могли доброе дело о всех о тех делах постановити».⁹⁷⁶ Отправляя в 1577 г. своих послов в Москву, Баторий дал им наказ не титуловать Иoанна IV царем.⁹⁷⁷ Если, гласил королевский наказ послам, со стороны Иoанна IV будут предъявлены требования, чтобы король признал его царем, послы должны ответить, что король «так всего хочет стеречы, что здавна бывало с Паны суседы, границам прилеглыми, также и с Великим Князем Московским хочется заховати не змнейтаючи ни в чем тытулу его...»⁹⁷⁸ Послы должны были указать царю, что король, из уважения к его достоинству, в обращениях к нему не пишет: ты, твбъ, как прежне короли, но боле учтиво: вы.⁹⁷⁹ Посольство это, вследствие болезни одного из членов его, остановилось на пути в Москву, о чем известило царя и бояр. Царь, отвечая на грамоту послов, выразил им свое неудовольствие на то, что они написали «непопригожу» имя его и не точно территориальный титул его. Послы, находившиеся в то время в Орше, отписали королю, между прочим, и об этом. Тогда король отправил в Москву гонца своего Полуяновича и велел послам до возвращения этого последнего оставаться в Орше.⁹⁸⁰ Полуянович должен был вручить царю грамоту от короля без царского титула⁹⁸¹ и, излагая пред царем речи от имени короля, передать ответ его на генеалогию царя от Августа („почал выличать рожай свой от створения света, от Адама и сынов его, потом за трех потоп припоминаючи, а по потопе Афета сына Ноевого рожай выличаючи до Несирота и по нем до цесаря Августа, мянуючи Августа Цесара, братом Пруса, который обернулсе до Прус...“), в которой, по мнению короля, ничего не заключалось «крунтовного и правдивого“.⁹⁸²

Прибывшее в Москву в начале 1578 г. королевское посольство не могло выработать с боярами условий мира. Требуя территориальных уступок со стороны короля, бояре вместе с тем предъявили послам требование, чтобы король признал царский титул государя.⁹⁸³ Вместо мира между, царем и королем было заключено перемире на три года. Послы в перемирной грамоте от имени короля не написали имя Иoанна IV с царским титулом, и царь назвал короля не «братом», но «соседом».⁹⁸⁴

Заключенное перемирие не было прочно. В конце Июня 1579 г. король отправил к царю гонца с заявлением, что считает перемирие нарушенным с его стороны. Король, между прочим, критиковал генеалогию царя от Августа: «а чим того доходити хочеш яко перед послы нашими от тебе успоминано, народ твой величаючи от Пруса, менуючи его братом Августа Цесара и в том непевную ведомость мает, кдыж Август Цесарь брата и потомства не мел, и Прус если есть в яком письме тогды змышленым братом Августови описан, чего малая потреба ширшим писаньем вспоминати...»⁹⁸⁵

Военные успехи Батория побудили Иoанна IV отодвинуть спор с ним из-за царского титула на задний план и искать мира. Тяжёлые для московского государства условия мира, предлагавшиеся Батореим, возбуждали в Грозном гневные вспышки. Под влиянием одной из таких вспышек он написал в 1581 г. Баторию грамоту, полную укоризн, в которой, называя себя «смиренным», противопоставил королю – государю избранному – себя–„отчична и дедича, и наследника по Божью изволенью, а не по многомятежному человечества хотению»⁹⁸⁶ Баторий не замедлил ответом, в котором, между прочим, опровергал происхождение Иoанна IV от Августа: «чтеши правдивых летописцев», писал король царю, «а не тверди басен бахоров твоих, або себе того несмышляй, чего в речы не было николи, яко еси змыслил о Прусе, брате Августовом!»⁹⁸⁷

Безуспешные переговоры о мире и неудачная борьба с Баторием принудили Иoанна IV отправить гонца Истому Шевригина «постучать», по выражению о. Пирлинга, «в дверь папского дворца».⁹⁸⁸ Царский гонец вез грамоту, в которой царь предлагал папе Григорию ХIII свое участие в союз христианских государей против султана и хана, изъявив желание быть в сношениях с папой, излагал «неправды» Батория и просил папу приказать «Стефану королю от своего пастырства и учительства, чтоб Стефан король с бесерменскими государи не складывался, и на кроворозлитье крестьянское не стоял...»⁹⁸⁹

Папа ответил царю посольством Антония Поссевино, который выступил в роли посредника между Иoанном IV и Баторием.⁹⁹⁰

В исход 1581 г. царские и королевские уполномоченные начали переговоры в деревне Киверова Гора, близ Яма Запольского. Уполномоченными со стороны царя были князь Елецкй и печатник Алферьев, со стороны короля – Януш Збаражскй, князь Радзивил и Гарабурда.

Московские уполномоченные требовали, чтобы имя Иoанна IV в мирной грамоте было написано с царским титулом. В Дневник переговоров их с королевскими послами, под первым январем 1582 г., читаем: «московские послы, проведя большую часть ночи у Антония (Поссевино), просили его, дабы он всячески старался, если желает оказать их Великому Государю самую приятную для него услугу, чтобы в грамотах, в которых должны быть изложены условия мира, Государь был написан Царем Казани и Астрахани: по сравнению с этим для Великого Князя ничего не значат крепости, которые он готов уступить королю. Воспользовавшись этим случаем, Антоний толковал им многое об едином Императоре христиан, титул которого, перенесенный на Запад с Востока, где Византийские Императоры оказались мене верными Католической Церкви, надлежало утверждать Апостольскому Престолу. Если Великий Князь (Moscus) пожелает иметь этот титул и пользоваться следуемыми по закону почестями, пусть обратится к верховному Первосвященнику таким же образом, как обращаются друге христианские Государи, которые прекрасно знают, что Казань и Астрахань не имеют столь важного значения, чтобы (ради них) дан был новый титул как бы другого Царя, т. е. Императора. Если Цесарь это сделает (т. е., даст московскому государю царский титул), то известно, что слово «Царь» означает не Цесаря, но употребляемое Татарами (означает нечто в род королевского титула). На это Московские послы ответили, что Гонорий и Аркадий из Рима прислали Владимиру, первому Московскому Князю, императорскую корону, верховный же Первосвященник чрез некого епископа Кипрана то подтвердил, и прочее в этом роде говорили. Когда им Антоний возразил, что Гонорий и Аркадий жили боле чем за 500 лет до Владимира, сказали (не ведая, что говорят), что были другие Гонорий и Аркадий, которые жили в то время, и снова стали настойчиво просить Антония, чтобы, так как называют верховного Первосвященника пастырем всего христианства, приложил он старание, дабы Король не лишал их Князя этого титула, и затем, дабы не был опущен титул (государя) Ливонии Поссевино похвалил московских уполномоченных за название папы пастырем всего христианства, но сказал, что Иoанну IV нельзя удержать за собою титул государя Ливони.⁹⁹¹ Пять дней спустя посл этой бесды московске уполномоченные снова заговорили о титуле своего государя. «Сначала исподволь, потом открыто и настойчиво, Московские уполномоченные потребовали, чтобы их Князь в грамотах прежде всего был назван следующими титулами: «Великий Государь Император, Великий Князь и проч. В этом королевские уполномоченные им решительно отказали, Антоний же, с которым Московские уполномоченные часто, и не далее, как прошлой ночью, об этом говорили, с своей стороны советовал им отказаться от этого требования на том основании, что признают одного только христианского Императора, и что титул этот не может быть признан без утверждения верховного Первосвященника, который никогда не допустит, чтобы Цесарю Римскому была нанесена такая обида. Московские уполномоченные отказались от этого требования, но упорно домогались, чтобы государь их был написан Царем Казани и Царем Астрахани. Однако они и в этом потерпели неудачу, хотя утверждали то, что отрицали королевские уполномоченные, именно, будто государь их был так титулован Сигизмундом Августом. Когда Антоний спросил Московских уполномоченных, почему они не привезли с собою т грамоты Сигизмунда Августа, ибо это было бы наиболее важным доказательством истины их слов, уполномоченные ответили, что упустили это из виду, но Михаил Гарабурда показал старинные и скреплённые печатями грамоты, в которых не было тех титулов (о которых говорили московские уполномоченные».⁹⁹² На следующий день заседание московских и королевских уполномоченных возобновилось, возобновились вместе с теми требованиями со стороны первых, чтобы царский титул Иoанна IV был признан королем. «Когда Московские уполномоченные стали настойчивее требовать, чтобы Великий Князь по крайней мере признавался «Царем Казани и Царем Астрахани^", требование это было представлено Антонию, королевские уполномоченные говорили, что в наказе Короля об этом ничего не сказано, и предложили, чтобы Антоний сначала переговорил (о титул) с Московским государем, к которому он намерен был возвратиться, а затем с Королем. Антоний, обратившись к Московским уполномоченным, сказал, что имеются три способа, которыми, по его разумению, можно что-либо сделать в этом деле. Один (способ), чтобы королевские послы называли Московского государя Господином Казани и Астрахани, о чем, по-видимому, Московские уполномоченные не заботятся, но на что, возможно допустить, согласятся королевские уполномоченные, которые говорили, что никогда нельзя будет внушить Королям Польши, чтобы Татарским или Турецким титулом, каким представляется титул Царь, христианский Государь называл бы христианского (государя). Другой (способ), чтобы московские уполномоченные заявили на это (отказ признать Иoанна IV царем) протест, который намерен допустить Антоний без обиды для того или другого государя и без препятствия для мира, уже почти заключённого. На это Московские уполномоченные возразили, что им протесты не известны и не в обычае у них. Третий (способ), о чем он (Антоний) уже сообщал, похлопотать об этом (царском титуле) пред Королем и (если окажется необходимость) верховным Первосвященником, что прилично верному христианину. После этого Антоний высказал сожаление пред Московскими уполномоченными (между тем, как они в высшей степени настойчиво докучали ему об этом, что Великий Князь ни о чем подобном не давал ему поручения ни в Старице, хотя о многом другом тщательно вел с ним переговоры чрез своих думных людей, ни тогда, когда послал к нему письмо в лагерь у Пскова, хотя писал о других важнейших делах, касавшихся мира, (высказывал также сожаление) и по поводу того, что Московские уполномоченные до сего времени относительно титула молчали, а потому сами они виноваты, если время переговоров об этом уже миновало. Вследствие этих убеждений Московские уполномоченные согласились, чтобы мирная грамота со стороны Короля была написана без тех титулов (их государя), которых они требовали».⁹⁹³

О попытках московских уполномоченных склонить королевских уполномоченных к признанию царского титула Иoанна IV находится известие в отчете Гарабурды.⁹⁹⁴ И Гарабурда передает, что королевские уполномоченные отказали московским в их требовании на том основании, что ни Стефан Баторий, ни его предшественники, короли польские и великие князья литовские, никогда не титуловали московского государя царем. Московские уполномоченные утверждали, что имя их государя писано было польским королем с царским титулом, и в доказательство слов своих ссылались на Гарабурду, который это должен был знать. Гарабурда показал, что, сколько ему известно, Сигизмунд II Август, Генрих и Баторий не титуловали московского государя царем, но не отрицал, что какой-нибудь писарь мог написать имя Иoанна IV с царским титулом. Тогда московские уполномоченные попросили дать им десятидневный срок, общая в течение его представить грамоту, в которой Сигизмунд II Август, писавший Иoанну IV вскоре по завоевании им Казани, называл его царем, королевские уполномоченные отрицали существование подобной грамоты, московские же предлагали им, пока представят ее, написать Иoанна IV царем казанским и царем астраханским. Королевские послы ответили, что они не желают и однажды написать Иoанна IV царем (т. е., царем всея Руси), а им предлагают писать его царем дважды, при чем добавили, что не имеют наказа от короля о царском титуле и потому говорить об этом не желают.⁹⁹⁵

Боле обстоятельно переговоры о признании королем царского титула Иoанна IV излагает статейный список московских уполномоченных.

Из этого списка видно, что королевские уполномоченные готовы были написать в мирных грамотах имя Иoанна IV с царским титулом в случае уступки королю областей смоленской и части северской, но Поссевино заявил московским уполномоченным, что без разрешения папы королевские уполномоченные не могут писать московского государя царем, и что указания, будто завоевание казанского и астраханского царств дают Иoанну IV право на царский титул, не имеют значения потому, что царства эти принадлежали магометанским царям. Мысль, что без разрешения папы король не может признать Иoанна IV царем, усердно внушалась Поссевино московским уполномоченным.

Когда Гарабурда начал читать договорную запись между московскими и королевскими уполномоченными, первые заметили, что имя Иoанна IV написано было без царского титула. «И мы холопи твои“, доносили уполномоченные царю, «о том что послы стояли накрепко и говорили, что не хотя доброго пожитья и покою в христьянстве, так государя нашего пишете, а государю нашему царское имя Бог дал от прародителя его не чужое, а не от колких лет государи наши государили, больше шестисот лет, и что Бог дал государем нашим, и то у государей наших кто может отняти? Да и Онтонью (Поссевино) мы, холопи твои, говорили: и тебе Онтонью то ведомо, что государя нашего прародителей и его грамоты у цесаря и у папы с царским именованьем есть, и тебе послом пригоже о том говорити и розсужати, чтоб меж государей в таких причинах кровь хрестьянская не лилась. И послы литовске говорили: нам деи государя вашего с царским именованьем и смоленским и лифлянским не писывати, да и у вас деи нам записи с царским именем и с теми титлы не имывать, а преждеи сего государь наш посылал ко государю вашему послов своих Станислава Крыйского с товарищи о братцкой любви и о доброй приязни, а царем ко государю вашему и смоленским не писал же. И государь ваш государю нашему в те поры братства не дал, а просил на братстве многих городов,⁹⁹⁶ и мы ныне по томуж от государя своего наук имаем: будет государь ваш поступитца государю нашему Смоленска, да Сиверы все, да Лук Великих, и мы за то государя вашего в титул царем казанским и царем астраханским напишем. Да учели послы с Антонием меж себя говорити по латыни. И говоря с послы Антоний говорил нам холопем твоим: послам деи Стефана, короля царем государя вашего без папина повеленья писать не доведетца, а царство казанское и астраханское было за басурманскими цари, и вы делайте без их тител, а Смоленск деи взял государь ваш у короля его вотчину, и того деи писати не доведетца ж“. Московские уполномоченные сказали Поссевино, что в качестве посредника он не должен быть пристрастен к одной стороне, «а государю нашему что Бог дал от прародитель его, и то что может отняти? и вам ныне пригоже такие высокие меры отставить, а говорити на покой крестьянской, а рассудите себе и то: обрали еста Стефана короля с Семиград на коруну польскую и на великое княжество литовское, да и пишете его в титл королем польским и великим князем литовским, и только вам государя нашего царя и великого князя не писати в титл с царским именем и смоленским и лифлянским, ино потому россудя и государя вашего Стефана короля королем польским и великим князем литовским не писати ж. И послы литовские говорили, только деи вам государя нашего королем польским и великим князем литовским не писати, ино деи вам с кем миритися, тому деи сстатися нельзя. И говорили мы, холопи твои, с Антонием и с послы о том много и стояли накрепко. И января в 7 день с нами литовские послы на том разъехались и разорвали, а уговорити Антония и послов не могли, чтоб тебя государя в титл писали с царским именованием и смоленским и лифлянским. И у Антония мы, холопи твои, и после послов наодин были и говорили ему о твоем государев имени и о титле много, чтоб Антоний тебе государю послужил, послов литовских уговорил, и уговорити, государь, Антония отнюдь не могли. А говорил Антоней: литовским деи послом никак того не писывати, а без папина повеленья королю литовскому как государя вашего царем писати?» На другой день утром Поссевино явился к московским уполномоченным с заявлением, что он уже дважды посылал к королевским уполномоченным, убеждая их не уезжать, не заключив мира, и выразил готовность еще раз попытаться удержать королевских послов, если только московские уполномоченные откажутся от требования, чтобы имя государя их было написано с царским титулом. Московские уполномоченные, не смотря на категорический отказ Поссевино содействовать им в этом, снова стали убеждать его, чтобы он склонял королевских уполномоченных исполнить их требование относительно царского титула. Но папский посол отказал им: «без папина повеленья», говорил он, «никак королю государя царем не писывати, а мне деи того зделати не мочно, а литовские деи послы говорят вам по делу, и прежне деи короли литовские государю вашему с царским именем и смоленским не писывали, и вам деи то пригоже отставити... Московские уполномоченные ответили Поссевино, что «прежне короли литовские к государю нашему писали титла все, как при предках бывало, а как государь наш взял царство казанское и астраханское, и король Жигимонт Август ко государю нашему и присылал на тех царствах с поздравленьем Юрья Тишкевича, а ныне меж государей дело новое стало, чего и с предков не бывало, столько городов государь наш царь и великий князь поступаетца Стефану, королю даром без кровопролитья для покою христьянского, и коли такое доброе дело сстанетца меж государей, и государя нашего с царским именем как не писати, что ему государю Бог дал, а не напишут послы государя нашего в титл с царским именем, ино и покою не быть“. Что ответил Поссевино московским уполномоченным, несмотря на его настояние не отказавшимся от своего требования, из статейного списка не видно. Московске уполномоченные, непосредственно за вышеприведенным своим ответом польскому послу, вписали в статейный свой список, что часа за два до вечера того же дня, когда у них был Поссевино, к последнему приехали королевские уполномоченные князь Януш Збаражскй и писарь Михаил Гарабурда, о чем Поссевино известил и их, пригласив явиться к нему. Московские уполномоченные явились и снова, по словам их, «говорили послом много, чтоб они... государя написали в записи в договорной царем и великим князем и царем казанским и царем астраханским, да и смоленским и лифлянским“, представляя те же основания, какие ими были изложены утром того же дня пред Поссевино. Польские уполномоченные ответили им, что не имеют от короля наказа исполнить их требование, а Поссевино – что без повеления папы Иoанн IV не будет написан царем. «И уговорити, государь, послов и Антония никак не мочно“, доносили царю московские уполномоченные,» «Антоний стоит с послы заодин. Вследствие этого они согласились, чтобы королевские уполномоченные написали имя Иoанна IV без царского титула, но заявили, что в перемирной грамоте со стороны своего государя напишут имя его со всеми титулами, на что королевские уполномоченные изъявили согласие после продолжительных споров. Покончив эти споры, московские уполномоченные стали читать текст договора, в котором Григорий ХIII был назван только папою, а Поссевино не послом, но посланником, что возбудило гнев в последнем: «и Антоний то услышев учел сердитовать“, отметили в своем статейном списке московские уполномоченные. Папский посол упрекал их, что Иoанн IV не пишет папу «наместником Христовым и учителем всего христьянства“, а его – Поссевино – послом. Отмечая неоднократно, что папский посредник не соблюдал должного беспристрастия и оказывал поддержку королевским уполномоченным, московские послы в заключении своего донесения о ходt переговоров на съезде у Киверовой Горы сделали такую характеристику посредничеству Поссевино: «а стоит, государь, Антоний с королевы стороны, говорил с литовскими послы на съездех в одни речи».⁹⁹⁷

В Марте мясце 1582 г. в Москву были отправлены королем послы для подтверждения заключенного договора. Они получили такой наказ относительно царского титула: отказать московскому государю в титуле царя всея Руси на том основании, что король имеет под своею властью не только столицу русских земель, но и большую часть окрайн их, если же государь изъявит готовность вернуть королю Смоленск и северскую землю со всем тем, что было завоевано у короля Сигизмунда, в таком случае подать надежду, что король, быть может, согласится писать его царем русским, но не всея Руси, если бы Иoанн IV не согласился уступить королю за признание царского титула Смоленск и севрскую землю, послы должны были предложить ему отказаться в пользу короля от прав на Лифляндию.⁹⁹⁸ Королевские послы в Москве предложили уступить королю Смоленск и права на Лифляндию за признание царского титула,⁹⁹⁹ но на это бояре ответили послам: «государь наш царь и великий князь велел вам говорити, чтоб вы в перемирной грамоте государя нашего титло описали, как в своих грамотах государь наш описуетца царем и великим князем Иваном Василевичем всея Руси и великим князем Смоленским, а государь наш государя вашего Стефана короля напишет братом и с полным именованием и лифлянским в титле учнет писать государя вашего, а в том бы меж государей наших любовь множилась, коли уж государи помирились, ино б и вперед во всем досады ни о чем не было с об стороны». Послы ответили боярам, что написать в договорной грамот Иoанна IV царем всея Руси не могут, но «если государь ваш поступица государю нашему Ругодива и иных городов лифлянских, что за севйским королем, и титулу лифлянского, и мы в перемирной напишем государя вашего царем русским, а не всея Руси, а всея Руси писать нам государя вашего не уметь, потому что государь наш держит за собою главу русских городов Киев и иные города, и нам как государя вашего царем всея Руси писать, а хоть б и король Стефан похотел так сдлати, что государя вашего царем всея Руси писать, ино б мы того не сделали, нам государь наш панует так, на чем поснолито на рад приговорят, то и делать, а чего всею землею не прирадят, то государю нашему неделати“. Бояре сказали послам, что «они всчинают новое дело, что к доброму делу не пристоит», что «король Стефан во всх грамотах пишет великому государю и великому князю Ивану Василевичу всея Руси, да и прежне короли польские и великие князи литовские потому ж писали: государю всея Руси, а ныне почему государя царем всея Руси не писать? И говорили о том с послы речи спорные». Послы ответили, что им «такова наука дана от короля», и если Иoанну IV угодно не принять предложенные ими условия, то они напишут в договорной грамот имя его без царского титула.¹⁰⁰⁰ Иoанн IV условий этих не принял, и в договорной грамот со стороны короля имя его написано было без царского титула.¹⁰⁰¹

Не мене упорно, чем польско-литовские государи, и Рим отказывал Иoанну IV в признании его царского титула.¹⁰⁰²

С воцарением Иoанна IV возобновились попытки пап склонить московского государя обещанием королевского титула к церковной унии. Этому способствовали до некоторой степени Шлитте и Штейнберг. Ганс Шлитте, саксонец, отправленный царем в 1547 г. за границу с поручением набрать там ученых и ремесленников, сообщил императору Карлу V о мнимом намерении царя присоединиться к католической церкви.¹⁰⁰³ В 1550 г. в голове Шлитте созрел план: исходатайствовать у папы королевский титул для московского государя и устроить церковную унию между Римом и Москвой. С целью выполнения этого плана Шлитте избрал австрийца Штейнберга, которого с титулом московского канцлера отправил в Рим для осуществления своего проекта, не уполномоченный на то Иoанном IV.¹⁰⁰⁴ В Рим, где готовы были дать Иoанну IV королевский титул за подчинение папскому престолу,¹⁰⁰⁵ составлена была инструкция графу Герберштейну и Штейнбергу, которые должны были вести переговоры от имени папы с Иoанном IV,¹⁰⁰⁶ и написана была грамота от папы же к московскому государю, в которой выражалась радость по поводу желания его с подданными своими присоединиться к католической церкви, в надписи к грамоте Иoанн IV был назван: Universorum Ruthenorum Imperator¹⁰⁰⁷. Миссия эта не состоялась вследствие энергичного протеста короля Сигизмунда II Августа. По приказанию папы кардинал Маффеи передал представителю польского короля в Рим копи с некоторых документов, имевших прямое отношение к мисси Штейнберга, и послание к Сигизмунду II Августу, в котором тот извещался о намерении папского двора прибрести нового члена римской церкви и даровать Польше мирного соседа.¹⁰⁰⁸ Результатом этого извещения было отправление королем двух послов: одного к императору германскому Карлу V и к королю римскому Фердинанду I, другого – к папн. Первый посол должен был прежде отправиться к Фердинанду I с просьбою убедить императора, дабы последний не только не содействовал московскому государю в получении от папы короны и королевского титула за присоединение к католической церкви, но отклонил бы папу от намерения почтить таким даром московского государя.¹⁰⁰⁹ Король исполнил желание Сигизмунда II Августа, от императора получено было обещание поддержать в Риме польского посла,¹⁰¹⁰ где последний должен был употребить все усилия, чтобы воспрепятствовать мисси графа Герберштейна и Штейнберга. Польскому послу в Рим наказано было передать уверенность короля, что после получения королевского титула от папы московский государь и думать не будет о соединении церквей: так поступил Данил Галицкий с папою Иннокентием III, Василий же II едва не убил кардинала Исидора за принятие флорентийской унии, посол должен был указать, что папы Александр VI и Лев X не дали короны Василю II, послы которого явились в Рим просить ее для своего государя.¹⁰¹¹ В случае, если бы корона уже была отправлена Иoанну IV, польский посол должен был представит протест, в котором король изливал горькие жалобы на папу: дать московскому государю королевский титул значило вступиться за врагов Польши и нанести удар безопасности польского королевства, вследствие чего король отныне не поручится за традиционную покорность Польши св. престолу и готов будет даже на союз с Турками. Но до такого протеста дело не дошло: корона не была отправлена в Москву.¹⁰¹² Иoанн IV и не знал, что из-за королевской короны, которой он не просил, но которую папа намерен был возложить на него, едва не произошел разрыв между Римом и Польшей.¹⁰¹³

В 1561 г. сделана была попытка в Риме завязать сношения с Москвой. Папа Пий IV решил послать Иoанну IV приглашение принять участие в тридентском соборе. Передача царю папского бревэ возложена была на болонского уроженца Франциска Канобо. В надписи папского бревэ Иoанн IV назван был «великим князем Московии».¹⁰¹⁴ Канобо не дохал до Москвы: в Польше не смотрели благосклонно на сношения Москвы с Западом, и Сигизмунд II Август не пропустил папского посла к царю.¹⁰¹⁵

Неудача, постигшая миссию Канобо, побудила Рим снарядить новое посольство в Москву, но на этот раз тайно от Польши. Задача пробраться к царю возложена была на Джованни Джиральди, знакомого с польским и немецким языками. Джиральди должен был вручить царю буллу о созвании собора в Тридент и бревэ Пия IV. Последнее пока не найдено, но инструкции, данные Джиральди, дошли до нас.¹⁰¹⁶ Они помечены сентябрем 1561 г., в них Иoанн IV назван «королем» и титулуется «Величеством».¹⁰¹⁷ О. Пирлииг обращает внимание на такое титуловане московского царя. В глазах Рима, говорит он, королевский титул был могущественным средством, чтобы сделать московского государя послушным св. престолу, поэтому удивительно, что титул этот давался без всякого побуждения, без взаимных уступок, инструкции Джиральди представляются исключительными потому, что в последующих по времени документах со стороны Рима московский государь королем не называется.¹⁰¹⁸ Обстоятельства, при которых готовилась миссия Джиральди в Москву, выяснены о. Пирлингом, об этой мисси не знали ни император, ни польский король. Не в этом ли одна из причин, почему папа назвал Иoанна IV королем? Известно, как польский король противился, чтобы Рим не давал московскому государю нового титула даже в том случае, если бы царь признал папу главою церкви. Так как миссия Джиральди должна была совершиться втайне, в Рим могли думать, что король польский не узнает, что московский государь назван был королем. С другой стороны, папа, приказывая Джиральди называть Иoанна IV королем, что не обязывало римский престол так титуловать московского государя и в будущем, мог видеть в этом средство пробрести расположение Иoанна IV. Рим уже пробовал предлагать московскому государю королевскую корону под условием присоединения к католической церкви, но не достиг своей цели. Отправляя Джиральди в Москву, Рим мог изменить свою политику в том расчете, что королевский титул должен был польстить самолюбию московского государя, расположить его в пользу папы и возбудить в нем желание сохранить этот титул за собою навсегда. В Рим могли знать, как Иoанн IV упорно домогался признания его нового титула со стороны других государей.

Мисся Джиральди имела участь, подобную мисси Канобо: его не пропустила Польша в Москву, и бревэ папы к Иoанну IV вместе с шифрованными депешами попало в руки польского короля.¹⁰¹⁹

Неудачные попытки Рима вступить в сношения с Москвой не заставили его отказаться от надежды достичь своей цели. В 1565 г. в Рим опять было изготовлено бревэ от Пия IV к Иoанну IV. Передача этого бревэ возложена была на некоего епископа Бонифаця, отличавшегося «апостольскою ревностью, который должен был узнать отношение Иoанна IV к лиге христанских государей. В своем бревэ папа, упомянув сначала о неудачных миссиях Канобо и Джиральди, рекомендовал московскому государю Бонифаця. Но и эта миссия, по-видимому, не состоялась.¹⁰²⁰

Папа Пий V не отказался от видов своих предшественников на Москву. В 1570 г. в Рим от имени папы было написано Иoанну IV бревэ и изготовлены инструкции папскому нунцию в Польше Портико, которому поручалось, если окажется возможным, отправиться в Москву. Приглашая Иoанна IV принять участие в союз христианских государей против Турок, папа писал царю, что до него дошло известие о бывшем некогда в нем желании присоединиться к католической церкви, если это желание исполнится, гласило бревэ, то Иoанн IV испытает отеческое к нему расположение папы, который, чем только сможет, проявит свою к нему благосклонность, о последнем поручалось обстоятельнее изложить послу Портико. Бревэ заканчивается просьбою папы верить словам его посла. Написано оно без царского титула.¹⁰²¹ Нунцю предписывалось передать Иoанну IV, что папа недавно узнал о посольствах от «его высочества» к папам Павлу III¹⁰²² и Юлю III (посольство. Штейнберга), что эти посольства оставили в Рим наилучшее воспоминание и т. д. Нунцй должен был предложить московскому государю присоединиться к лиге христианских государей, направленной против Турок. К этой инструкции было добавлено шифрованное post scriptum: папа слышал, что московский государь изъявил желание получить следующие милости и привилегии: королевский титул, священников для наставления его народа в римских обрядах, мастеров и проч.¹⁰²³ Но, с одной стороны Портико не разделял надежд Рима на успех возложенной на него мисси,¹⁰²⁴ с другой – польский король далеко не выразил одобрения новой попытке Рима завязать сношения с Москвой. Король писал кардиналу Гозю в Рим, что не может допустить отправления папского нунця в Москву по двум причинам: во-первых, Иoанн IV станет боле высокомерным и несговорчивым, если увидит иностранцев в Кремле, во-вторых, обращение Московитов есть химера, король добавил, что Русского труднее обратить, чем иудея, хотя упорство сынов Авраама вошло в пословицу. Басня Эзопа заключала письмо короля: он выражал опасение, чтобы, нужды нет кто, не имел участи эзоповой собаки, которая выпустила из зубов добычу погнавшись за тенью, отраженною в воде. Смысл был ясен: благоприятствовать Москве значило поссориться с Польшей.¹⁰²⁵ Портико, не сочувствовавший, возложенной на него мисси, прежде чем выполнить ее, отправил двух эмиссаров в Москву, чтобы позондировать там почву. Имена их неизвестны, неизвестно также, выполнили ли они возложенное на них поручение. О. Пирлинг считает вероятным, что они не имели возможности совершить путешествие в Москву.¹⁰²⁶ С целью отклонить Рим от намерения вступить в сношения с Москвой, Портико воспользовался записками бежавшего из московского плена солдата Альберта Шлихтинга, который в мрачных красках изобразил Иoанна IV и посвятил свои мемуары польскому королю, а также донесеньями польских послов, бывших в Москве в 1570 г. Портико достиг своей цели: папа известил польского короля и его, что отказывается от мысли вступить в сношения с московским государем.¹⁰²⁷

Такому решению Пия V не последовал его преемник. В 1576 г. в Рим опять возрождается мысль о сношениях с московским государем. Начавшиеся в этом отношении попытки О. Пирлинг ставит в связь с донесением об Иoанне IV Кобенцеля, бывшего в Москве в 1576 г. в качеств посла императора Максимилиана II.¹⁰²⁸ Кобенцель полагал, что обратить население московского государства в католицизм легко, и так как его донесение, судя по дошедшим до нас спискам, было очень распространено и известно в высших сферах, то о. Пирлинг, склоняется к мысли, что в Риме, благодаря Кобенцелю, было забыто мнение Портико.¹⁰²⁹ Вследствие этого папский нунцй в Германии кардинал Морони, воспользовавшись приездом московского посольства к императору Максимилиану II в 1576 г., предложил князю Сугорскому и дьяку Арцыбашеву отвезти его письмо к Иoанну IV, но московские послы отказались принять это письмо на том основании, что присланы они не к папе, но к императору.¹⁰³⁰ О. Пирлинг говорит, что московским послам предлагалась грамота к царю написанная не папою, но Морони,¹⁰³¹ и это ясно видно из грамоты последнего, написанной позже к Иoанну IV: Морони известил царя, что он предложил московским послам отвезти его письмо (litteras meas) к их государю, на что они ответили отказом.¹⁰³²

Вследствие полученных из Рима инструкций кардинал Морони в том же 1576 г. предложил доктору богословия Рудольфу Кленхену отправиться в качестве посла в Москву.¹⁰³³ Кленхен охотно принял на себя эту миссию. Морони дал ему папское бревэ с своим письмом к Иoанну IV и инструкции, целью его мисси ставившая следующие задачи: убедить московского государя признать главенство папы и принять участие в войне против Турок.¹⁰³⁴ Кленхену наказывалось внушить московскому государю, что дружба и союз с «Его Святйшеством, самим апостольским престолом и св. Римскою Церковью» будут для него и полезны и почетны, так что он может ожидать от папы все то, что возвеличит его достоинство. Кленхен должен был указать Иoанну IV, что римским первосвященником было украшено титулами и соответствующими знаками достоинства не мало государей за добродетель и веру их.¹⁰³⁵ Морони предвидит, что Иoанн IV может почувствовать себя обиженным вследствие того, что бревэ не перечисляет всех его титулов, и наказывает Кленхену в таком случае объяснить государю, что в краткой форме написания его имени не заключается ничего обидного для его достоинства.¹⁰³⁶ В письме своем к Иoанну IV Морони называет его «светлейшим государем, царем и великим князем».¹⁰³⁷ Но и эта попытка Рима вступить в сношения с Москвой при содействии императора не увенчалась успехом. Максимилиан II, относившийся благосклонно к намерению Рима отправить своего посла в Москву, накануне отъезда этого посла из Регенсбурга сообщил Морони, что нашел несвоевременным отправление Кленхена к московскому государю.¹⁰³⁸

Однако и эта неудача не заставила Рим отказаться от мысли вступить в сношения с московским государем. Успешная борьба Персов с Турками побудила папу хлопотать о составлении союза христианских государей для войны, с Турками на балканском полуострове. Враждебные отношения между Иoанном IV и Стефаном Баторием были главным препятствием к осуществлению этого проекта, вследствие чего усилия Рима направляются на устранение этого препятствия. В 1579 г. кардинал ди-Комо отправил депешу нунцю в Варшаву Андрею Калигари, возлагая на него задачу примирения Иoанна IV с Баторием для борьбы с Турками. Калигари должен был раскрыть пред Баторием перспективу завоевания не только Молдавии и Валахи, но и самого Константинополя, и уполномочивался отправить в Москву посла с одним или двумя экземплярами постановлений флорентийского собора. Посол должен был преследовать задачу присоединения Иoанна IV как к союзу христианских государей, направленному против Турок, так и к католической церкви.¹⁰³⁹ Но Баторий не был расположен к миру с Иoанном IV, вследствие чего Калигари не мог вступить в сношения с Москвой.¹⁰⁴⁰

Давнишние желания пап завязать сношения с Москвой осуществились в 1580 г. В этом году Иoанн IV отправил в Рим гонца своего Истому Шеврилина с грамотой к папе. Царь писал, что желание его быть в союзе с папой и императором для борьбы с мусульманскими государями не может осуществиться вследствие войны с Баторием, почему и предлагал папе велеть Баторию «от своего пастырства и учительства», чтобы тот отказался от союза с мусульманскими государями и перестал проливать христианскую кровь.¹⁰⁴¹

Давно Римом желанный посол московскаго государя был принят с почетом.¹⁰⁴² Миссия Шевригина увенчалась успехом: для примирения Иoанна IV с Баторием отправлен был Антоний Поссевино.¹⁰⁴³ В инструкции, данной ему, видное место занимает наставление склонить московского государя к церковной унии.¹⁰⁴⁴ Поссевино должен был внушить Иoанну IV, что апостольский престол награждает тех государей почестями и великими титулами, которые заслужат их благочестием и храбростью, и что «Его Высочество, если окажется склонным совершить то, о чем была речь (речь была о церковной унии), кроме награды, заключающейся в вечном спасении, может пробрести еще большие почести и государства чрез посредство этой, благочестивой и любви преисполненной, матери“.¹⁰⁴⁵ Поссевино должен был также изъяснить Иoанну IV, что в случае участия его в анти-оттоманской лиге христианских государей он, как ближайший к Турции и могущественнейшей государь, может завладеть многими ей принадлежащими землями.¹⁰⁴⁶

Папский посол, везя Иoанну IV грамоту от папы, написанную без царского титула, должен был обещать царю титулы за повиновение апостольскому престолу, но сам он в своих грамотах, судя по русскому их переводу, еще до приезда своего в Москву называл Иoанна IV царем.¹⁰⁴⁷

Исполняя данные ему инструкции, Поссевино обратил внимание Иoанна IV на Восток, указывая, что предки его воевали с успехом в Ази и на балканском полуостров, хотя и не имели той мощи, какою обладал Иoанн IV, и обещал ему от имени папы вместе с великой честью и титулами земли на Востоке: «которые на восход солнца, чтоб за тобою вечно были, а твои предкове, которые были, не одержали за собою тех Государств и люда, сколки ты имеешь, и те ходили воевать в Азию, и в Греки и в Царьград счастливее, для чего навыший Папа и святый столец апостольской от сходу солнца и до заходу все прямые притчи сказал, чтоб твое государство всегда было на восход солнца, и тебя б Государя великою честью и титлами умножить, которые пригодятца в твоему величеству, а то б было по Божьему веленью, так как Святому Петру и его наместником Бог дал, таково ж бы твоего царства титлу с размножением ся писало и на небесах утвержено было... А в тех для навыший Папа накладу своего не пытает…»¹⁰⁴⁸ От имени царя сказано было Поссевино, что он рад воевать вместе с христианскими государями против мусульман, но что для этого необходимо прежде всего установить мир между христианскими государями.¹⁰⁴⁹ Соглашаясь помириться с Баторием и идти на Восток, царь не желал отвернуться от Запада: «...и потому нам нельзя поступиться королю всее Лифлянске земли, – только нам ее всее поступитесь, и нам не будет ссылки ни с Папою, ни с Цесарем ни с которыми с иными государи с Италийскими и с Поморскими месты, разве нам как король Польской захочет пропуск учинити, а не захочет король Польской пропуску учинити, ино нам ни с которыми государи ссылки не будет...»¹⁰⁵⁰ В другой раз Поссевино за присоединение к католической церкви обещал Иoанну IV не только «прародительскую вотчину» – Киев, но и «царствующий град». Царь на это ответил иезуиту – «нам с вами не сойдетца в вере..., мы В. Г-рь во хрестьянской вере родилися и Божьей благодатью дошли есмя совершенного возрасту, пятьдесят лет с летом нам, ино мне неволи уж переменятись и на большое государство хотети».¹⁰⁵¹ Эта беседа происходила между царем и Поссевино 21 февраля 1681 г.,¹⁰⁵² изложенная и самим Поссевино, она соответствует русской записи. За насаждение «православной и католической веры на Востоке Поссевино, по его словам, обещал Иoанну IV следующее: «ты будешь (награжден и) венчан боле славными титулами и регалиями, чем какими венчался, и вскоре после этого провозгласят тебя Императором Востока». Иoанн IV на это ответил: «что касается власти над Востоком, то земля Господня (курсив подлинника), которую Он даст, кому Ему угодно будет».¹⁰⁵³

Из беседы с Иoанном IV Поссевино вынес убеждение, что царь и не думал о получении какого-либо титула от папы. «Что касается Королевских или Цесарских титулов», говорит Поссевино, «то он (Иoанн IV), уже присвоивший их себе, вовсе не ищет их у Апостольского Престола, Цесаря же он довел до того, что тот в грамотах своих пишет его братом своим, Царем, т. е., или Королем Казани и Астрахани, или Императором. Так как верховный Первосвященник ему таких титулов не усвояет, то и он его Святейшество называет только Пастырем и Учителем Римской Церкви, и хотя я ему относительно этого сделал некоторые представления, однако он не изменил такого титулования, впрочем, публично назвал его (Святейшество) почтеннейшими титулами: верховным Первосвященником, наместником Христа и некоторыми другими подобными титулами. Сам же он с большим неудовольствием переносит, что его Святейшество называет его только знатным и Великим Князем Московии. Но, быть может, его Святейшество обсудит, нельзя ли прибавить что-либо (к его титулам) в виду обширности областей его, а также в виду надежды привлечь его к лучшему, чтобы только перо потрясенное не сломилось. Пусть ему пишут так, чтобы он назывался Господином не всея Руси, но только Руси, и не наследником Ливонии, или что-либо подобное, чем нарушились бы права другого.¹⁰⁵⁴

Признать папу главою церкви Иoанн IV не желал и не был намерен отвернуться от Запада, увлекаясь мыслю об империи на Восток Европы. Рим сильно заблуждался, надеясь на успех мисси Поссевино.¹⁰⁵⁵ Обещаемые папою титулы не пленяли Иoанна IV, в чем убедился и Поссевино. Некогда Герберштейн выразился об отце Иoанна IV, что тот «сам сделал себя царем и императором»,¹⁰⁵⁶ но не искал царского достоинства ни у папы, ни у императора,¹⁰⁵⁷ тоже применимо и к Иoанну IV, он требовал только признания того титула, который изредка усвоял себе его дед, чаще его отец, и который всегда усвоял себе он после венчания на царство, но подобно отцу своему, не желал принимать какие-либо титулы от власти земной.

При посредничестве Поссевино перемирие было заключено с Баторием, и Иoанн IV, верный высказанному им в грамоте к папе желанию заключить мир с Польшей, дабы вступить в борьбу против мусульманского мира, отпуская Поссевино, отправил с ним в Рим своего посланника Якова Молвянинова. Царь писал папе, что готов вступить в переговоры с христанскими государями для заключения союза с ними, и что Поссевино получил ответ на все сделанные им предложения. Называя себя в грамот к папе царем, Иoанн IV не высказывает ему неудовольствия на то, что тот его не титулует так, и не требует признания за ним царского титула.¹⁰⁵⁸ Царь видел, что папа не был намерен признать его титул, но готов дать ему титулы под условием церковной унии.

В царствование Иoанна IV начались сношения московского государства с Англией.¹⁰⁵⁹ Английское правительство, заботясь о торговых интересах своих подданных, старалось находиться в дружественных отношениях к московским государям, вследствие чего готово было, не жертвуя своими интересами, устранять все, что могло возбудить неудовольствие московских государей. Благодаря этому московским государям не приходилось спорить с английским правительством из-за признания усвояемого ими себе титула.

В грамоте короля Филиппа и королевы Марии английских, написанной в 1557 г., царь назывался «Imperator».¹⁰⁶⁰ На надписи предшествующей по времени грамоты от короля Филиппа и королевы Мари Иoанн IV назван Emperour,¹⁰⁶¹ также назван Иoанн IV в переведенной на английский язык грамоте его к королю Англии Эдуарду в 1554 г.¹⁰⁶² Название император было обычным титулом, который усвоялся королевою англйскою Елизаветою Иoанну IV.¹⁰⁶³

Преемник Иoанна IV, подобно ему, требовал признания за ним царского титула в тех случаях, когда ему не усвояли этого титула.

К германскому императору таких требований не приходилось предъявлять: во всех грамотах к Фёдору Иoанновичу император называл его царем.¹⁰⁶⁴ Иначе дело обстояло со стороны Польши. Унаследовав от отца своего царский титул Фёдор Иoаннович вместе с тем унаследовал и ссоры из-за него с польским королем.

В 1590 г. в Москву приехали королевские послы для заключения мира.¹⁰⁶⁵ Боярам велено было «поговорите с послами о царском имени и о смоленском титле, чтоб послы написали в перемирной грамоте в королевской слово государево имя сполна с царским именованием».¹⁰⁶⁶ Бояре убеждали послов, «чтоб в перемирную грамоту в королевском слове написали послы государя царя и великого князя с полным царским именованием, как описуют его государя все великие государи: папа римской и салтан турской и цесарь хрестьянской и король ишпанской и иные великие государи». Послы ответили боярам: «нам о том от государя нашего от Жигимонта короля наказу нет, что государя вашего писати царем и смоленским, а дана нам наука писати в перемирных грамотах государя вашего имя и титло во всем по-прежнему, вы в своей грамоте государя своего пишете, как хотите, а нам писати по-прежнему На упорные требования бояр написать в перемирной грамоте имя Федора Иoанновича с царским титулом послы не мене упорно отвечали отказом, ссылаясь на неимение полномочий, и предлагали, чтобы московский государь отправил своих послов к королю для переговоров о признании его царского титула.¹⁰⁶⁷ Пришлось уступить послам, но Фёдор Иoаннович не отказался от мысли склонить короля к признанию за ним царского титула.

В 1591 г. московские послы, отправленные к королю для подтверждения заключённого в Москве перемирия, получили наказ требовать от короля признания царского титула Фёдора Иoанновича. Московские послы должны были говорить, что Фёдору Иoанновичу «царское имя Бог дал от прародителей его, государя нашего, и все великие государи: папа римской и цесарь христьянский и король ишпанской и салтан турской и иные великие государи описуют государя нашего с полным царским именованием по его государеву достоинству, а шах перситцкой пишет великому государю нашему царю и великому князю Федору Ивановичу всея Руси самодержцу с его государским с царским полным именованием и с великою честью и с прошением, чтоб великий государь наш его принял в любовь и в братство и в соединенье, одной стороны государя вашего в том нелюбовь государь наш к себе видит, что его великого государя нашего государь ваш царским именованием не описует... (далее следует упрек королю «а нежелание писать Фёдора Иoанновича государем » смоленским “, и изложение прав царя на этот титул). И государю бы вашему ныне в перемирной грамоте для государя нашего любительного сходительства государя нашего имяна писати с полным царским именованием и смоленским, как государя нашего описуют братья его все великие государи... А государь наш против того государя вашего Жигимонта короля учинет писати братом и лифлянским и сполна титло описати, а сам государь лифлянским писатись не учнет. А без царского именования и без смоленского титла и без Ругодива меж великих государей в том доброе дело и вперед совершено статись не может. И послы государя вашего Станислав Радиминскй с товарищи¹⁰⁶⁸и государя нашего бояре, которые в ответ были, говорили, что им о царском именовании и о смоленском титле от государя их Жигимонта короля науки нет, а дана им наука писати в перемирных грамотах государя нашего имя и титло во всем по прежнему, а о том бы государю нашему приказати к Жигимонту королю... И ныне великий государь наш царь и великий князь Фёдор Иванович всея Руси самодержец дал нам свой государев наказ с вами паны радами говорити, чтоб государь ваш Жигимонт король то грамоту, которую писали послы его на Москве, велел переписати (с) списка, каков нам дан от государя нашего, и титло государя нашего великого государя царя и великого князя Федора Ивановича всея Руси самодержца велел написать в перемирной грамоте сполна, с царским именованием и смоленским потому ж, как описуют государя нашего все великие государи по его достоинству... А государь наш великий государь царь и великий князь против того Жигимонту королю также любовь свою учинит: лифлянские все города, которые ныне за свийским, оприч одново Ругодива, велит описать в перемирной грамоте в Жигимонтову королеву сторону и в титле государя вашего велит написать в перемирной и вперед учнет писать лифлянским сполна, а сам государь наш лифлянским писаться не учнет. А за такими сходительными любовими меж великих государей и меж государств может статися и вечное докончанье и соединенье на покой христьянской». Наказ московских послов предвидит, что паны могут признать делом не статочным» переписку перемирной грамоты, на которой царь целовал крест, и будут говорить, что «то, уже дело приговорено и закреплено». В таком случае послам наказывалось ответить, что если король согласится написать в перемирной грамоте имя царя так, как царь желает, то они, послы, напишут договорную запись и крест поцелуют на том, что царь велит написать новую перемирную грамоту, в которой территориальный титул короля будет написан согласно их обещанию. Если бы паны предложили, чтобы за признание царского титула королем царь велел написать в перемирной грамоте короля братом своим и «королевства шведского наближшим дидечем и пришлым королем», послы должны были ответить, что сначала следует приговорить о царском титуле Федора Иoанновича, «и как о том приговорите, и тогда и тем титлом свийского королевства наблизшим дидичем и пришлым королем и с братством государь наш почнет описывати государя вашего, приговоря о свийском о той статье, а не приговоря о свийском, тепере говорити нелзя».¹⁰⁶⁹

Московские послы, как видно из их статейного списка, изложили перед панами все о царском титуле по наказу,¹⁰⁷⁰ но паны потребовали за признание царского титула московского государя не то, что предвидел наказ, данный послам. Им ответили, что титул царя будет писаться со стороны короля так, как царь желает, но под условием уступки королю того, «что было исстари к великому княжеству литовскому: Новгород Великий, Псков, Смоленск, Луки Великие, сверская земля и иные города, и чтоб все государь ваш поступился к коруне польской и к великому княжеству литовскому, и государь наш теми титулы государя вашего учнет писати“. Общая за уступку требуемых городов признание царского титула, паны московским послам заметили, что титул этот наследовал Фёдор Иoаннович не от прародителей своих: «а у нас есть прежне докончалные грамоты, как бывало докончанье Казимеру королю с праддом государя вашего с великим князем Иваном, и в тех в докончалных грамотах писался государь ваш великим князем, а не царем. А царем стал писатися отец государя вашего блаженные памяти великий государь и великий князь Иван Василевич всея Руси. А к нам и ныне русские деньги заходят от ваших торговых людей, которые деньги деланы при деде государя вашего блаженные памяти при великом князе Васильи, и на тех деньгах печатано: князь великий, а не царь Московские послы панам ответили: «мы тово от вас панов рад коруны польские и великого княжества литовского и не чаяли, что вам такие безмерные слова говорити. Сами вы то можете ведать, что государь наш великий государь и ни одной деревни не отдаст из того ни из которого города, и вам было пригоже говорить то, чтоб государь ваш Жигимонт король государю нашему великому государю царю и великому князю Фёдору Иoанновичу всея Руси самодержцу поступился искони вечные вотчины государя нашего прородителей: Киева и Волыни и Подолья и Полотцка и Витебска и смоленских пригородов по Верезыню...“ Требовать от царя уступки королю русских земель за признание царского титула значило, по словам московских послов, не желать мира с московским государством для борьбы против мусульманского мира.¹⁰⁷¹

Король подтвердил заключенное его послами двенадцатилетнее перемирие, но Фёдора Иoанновича царем не признал. Эта первая попытка Фёдора Иoанновича склонить короля к признанию за ним царского титула была вместе с тем и последней.

Английская королева Елизавета титуловала Фёдора Иoанновича так же, как и отца его.¹⁰⁷² Неудовольствий со стороны Федора Иoанновича на королеву за неполное написание титула его не было до 1590 г. В этом году Елизавета отправила к царю грамоту, в которой, между прочим, жаловалась на оскорбления, нанесенные в Москве посланнику её Флетчеру, на нарушения в московском государстве привилегий английских купцов и т. п.¹⁰⁷³ В ответ на грамоту королевы царь изъявил свое неудовольствие за умаление его титула: «а грамоты тоего вел-ва к нам написаны с умалением нашего достоинства и почетных титлов, которые доселе в других твоих грамотах прописывались сполна. Ти твои грамоты были запечатаны твоею малою печатью, которая, как сказал Ер. Горсей, печать казначейства твоего вел-ва. А к нашему вел-ву, брат наш Султан Турецкй, Цесарь Римский и иные великие государи пишут наше достоинство и наши титлы сполна и прикладывают к грамотам свою великую государственную печать и мы то же делаем для твоего вел-ва и для тех великих государей и пишем к тебе грамоты с полным твоим титлом и прикладываем к ним нашу великую печать... Сперва хотели мы не принимать твоих грамот, потому что он были надписаны и запечатаны не по тому обычаю, как ты делала прежде при отце нашем, славной памяти Иване Васильевиче, В. Г. Ц. и В. К. всея Росси, и как пишут к нам все друге великие государи прописывая титлы наши сполна... Но, по прошению нашего шурина, конюшего и ближнего боярина, наместника Казанского и Астраханского Бориса Фёдоровича Годунова, мы твои грамоты приняли...¹⁰⁷⁴ О правах своих на те титулы, которые не были написаны в грамот королевы, царь не считал нужным писать он ограничился только тем, что сослался на прежня грамоты королевы, в которых титул его был написан сполна, и на грамоты тех государей, которые титула его не умаляли. Королева ответила царю, что не имела намерения оскорбить его кратким написанием титула его и неприлежным к грамоте великой государственной печати, ибо ничто столь не чуждо ей, как умаление чести, подобающей столь великому и могущественном государю, как Федор Иoаннович, который, по мнению её, достоин большей чести чем та, которую она в состоянии ему оказать, королева указывала в доказательство отсутствия умысла оскорбить царя кратким написанием титула его на свой титул, который ею пишется сокращенно, и обещала впредь всегда писать имя царя так, как ему угодно.¹⁰⁷⁵ Федор Иoаннович ответил королев, что она написала ему относительно титула его «достаточно и весьма благожелательно».¹⁰⁷⁶

В царствование Фёдора Иoанновича возобновились сношения с Римом. В 1584 г. папою Григорием XIII написаны были два бревэ: к царю и московским боярам. Царю папа писал о любви своей к отцу его, о мисси Поссевино, выполненной последним по желанию Иoанна IV, выраженному в грамоте, отправленной чрез Шевригина, высказывал сожаление по поводу смерти Иoанна IV письменное обращение к царю – знак расположения к нему – папа мотивировал предположением, что Фёдору Иoанновичу будет приятно напоминание о добром расположении римского престола к отцу его. Папа писал царю, что передачу ему своего бревэ он возложил на Поссевино, который вместе с тем, должен ему выяснить, сколь он, папа, благожелателен по отношению к нему. Вследствие невозможности в настоящем бревэ изложить все желаемое, папа предлагал царю верить словам Поссевино или, в случае Поссевино не имел бы возможности приехать к нему, письмам и посланным от него лицам. Заканчивается папское бревэ пожеланиями царю всего радостного и счастливого. Титуловал папа Фёдора Иoанновича «государем Росси, великим князем новгородским, смоленским, Владимирским, государем Казани, Астрахани и многих других областей великим государем».¹⁰⁷⁷

В то время, когда на Поссевино возлагалась эта миссия в Москву, Стефан Баторий строил широкиe планы завоёвания Москвы, разгрома турецкой империи и утверждения своего могущества на берегах Босфора. Этими планами увлечен был и Поссевино. В Москву он не поехал и передал папское бревэ царским послам, находившимся в то время в Польше.¹⁰⁷⁸ Это бревэ, по-видимому, осталось без ответа со стороны царя.

В следующем 1585 г. папа Сикст V, преемник Григория XIII, шлет царю бреве, в котором напоминает о мисси Поссевино к отцу его и говорит о своем желании быть полезным московским великим князьям. Бревэ заканчивается благими пожеланиями царю и народам его. Подобно своему предшественнику, Сикст V, называет Федора Иoанновича «государем России, великим князем Московии, Новгорода, Смоленска, Владимира, государем Казани, Астрахани и многих иных областей великим государем“.¹⁰⁷⁹ Доставить царю это бревэ поручено было Поссевино, который употребил все усилия, чтобы бревэ это не дошло по назначению. С своей стороны Баторий предлагал другой план соединения Москвы с Римом: завоевание первой и посажение на трон Мономаха католического государя. Усилиями Поссевино и Батория решимость Рима вступить в сношения с царем в этот раз была поколеблена, и бревэ не было доставлено царю.¹⁰⁸⁰ Однако успех Батория не был продолжителен Рим не отказался от мысли о дружественных сношениях с царями. Уже в следующем 1586 г. Сикст V снова пишет царю бревэ, на этот раз боле пространное: с того времени, когда дед Федора Иoанновича, великий князь Василий Ш, обратился к пап Клименту VII с просьбою примирить его с Сигизмундом I, королем польским, апостольский престол возымел желание не прекращать с московскими государями дружбы которая может привести к религиозному единомыслию.¹⁰⁸¹ Папа напоминает царю о посредничеств Поссевино и о посольстве Якова Молвянинова к Клименту VII, пишет о скорби своей по поводу смерти отца Федора Иoанновича и радости по поводу воцарения его в той надежде, что он не мене благосклонно и с не меньшею любовью, чем дед и отец его будет относиться к св. престолу. Желая приветствовать царя и явить ему полное свое расположение, папа посылает к нему Антония Поссевино, которому поручает всячески способствовать водворению мира между царем и Баторием, завоевательные планы которого относительно некоторых русских земель сильно озабочивают его. Бревэ заканчивается пожеланием, чтобы Господь просветил разум царя и направил его к вечному блаженству.¹⁰⁸² Сикст V, подобно своему предшественнику, титуловал царя «государем России, великим князем Москови, Новгорода, Смоленска, Владимира, государем Казани и Астрахани и многих иных областей великим государем“.¹⁰⁸³ Но и это бревэ не дошло по назначению. В исход 1586 г. скончался Баторий кончина его изменила политическое положение дел на Востоке Европы. Поссевино, на которого снова была возложена знакомая ему роль посредника между царем и королем, застигнутый в горах Тироля на пути в Польшу вестью о кончин Батория, возвратился в Италию.¹⁰⁸⁴

Попытки Сикста V завязать сношения с Москвой не увенчались успехом один из ближайших преемников его Климент VIII, обращаясь к христианским государям с призывом к борьбе против Турок, отправил к Фёдору Иoанновичу аббата Александра ди Комоло, славянина по происхождению, явившегося в Москву в 1595 г.¹⁰⁸⁵ Ди Комоло доставил царю бревэ Климента VIII, который, подобно Сиксту V, напоминал Фёдору Иoанновичу об услугах и об отношении римского престола к деду и отцу его, о дружественном расположении последнего к римскому престолу и о желании Иoанна IV быть в союзе с христианскими государями для борьбы против Турок. Папа выражал уверенность, что Фёдор Иoаннович унаследовал от отца своего такое же желание и убеждает осуществить его дабы царь охотнее приступил к борьбе с Турками, папа посылает к нему священника Александра ди Комоло, знающего русский язык и вследствие этого имеющего возможность подробнее изложить то, что поручено ему. Обещая царю содействие других христианских государей и вечную славу борца за христианство, папа пишет ему, что с своей стороны всячески отблагодарит его за участие в борьбе против нервных, о чем ему подробнее изложит Александр ди Комоло. Бревэ помечено 1594 г. Подобно Сиксту V, Климент VIII титуловал царя «государем России, великим князем Московии, Новгорода, Смоленска, Владимира, государем Казани и Астрахани и многих иных областей великим государем».¹⁰⁸⁶ В чем могла выразиться благодарность папы царю в случае участия его в походе против Турок, о которой должен был подробно говорить ди Комоло, можно видеть из инструкции, данной последнему.¹⁰⁸⁷ Эта инструкция поясняет ди Комоло, что «еще при прежних сношениях заявлялись разные притязания этих московских князей на титулы и на почести, какие они приписывают себе, производя свою генеалогию от древних императоров римских». Инструкция велит ди Комоло в случае, если будет разговор на такую тему, «показать, что такие титулы и достоинства всегда раздавались святым престолом можете привести примеры, более им известные, из истории царства польского, Венгрии и Богемии, равно как из истории восточной и западной империи, пользуясь этим случаем внедрить в умах тех, с кем вам придется рассуждать, мысль об авторитет святого престола, и указать на достоинство, безопасность и честь тех, которые зависят от него и живут в союзе с ним, как милые дети в недрах матери».¹⁰⁸⁸ Инструкця предлагает ди Комоло убедить царя отправить войско в Молдавию, «чтобы вести потом войну с Турками во Фраки и занять города на Средиземном море, что причинило бы последним (Туркам) весьма важные затруднения». Перечисляя выгоды для московского государства от такой экспедиции, ди Комоло должен был указать и следующее: «...овладев некоторыми городами на Черном море, что не представит особенных затруднений, она (московская нация) могла бы укрепиться там и основать надежду на распространение славы и власти в этом боле мягком и счастливом климате и открыть себе дорогу к завоеванию самого Константинополя, согласна древним притязаниям Московитов, которые думают, что им принадлежит эта империя по наследственному праву. Если будут отговариваться отдаленностью, можете сказать: Рим еще дальше, однако же его святейшество решился послать свой отряд, равно испанский король, который живет еще дальше, что вера Христова и любовь к религии обладает силой соединять и отдаленнейшие наци против тех, кто покушается попирать вру. С этою целью имеете употребить в дело некоторые побуждения славы. Скажите, что угнетенные наци говорят тем же или мало отличным от Московитов языком... Присоедините, что христиане всех этих стран соблюдают греческий обряд и имеют таким образом еще больше прав на поддержку со стороны их что Московиты могут надеяться на самый широкий и блистательный успех...“¹⁰⁸⁹

О результат этого посольства ди Комоло из русских источников ничего не узнаем, полное описание пребывания папского посла в Москве и переговоров с ним до нас не дошло, уцелел только конец описания, в котором изложен отпуск ди Комоло из Москвы.¹⁰⁹⁰ Толстой и О. Пирлинг полагают, что миссия ди Комоло не имела никакого успеха в Москве.¹⁰⁹¹ Такою безуспешностью этой мисси может быть объяснено вторичное появление ди Комоло в Москве в 1597 г.¹⁰⁹²

По повелению папы в 1597 г. ди Комоло предпринял вторичную поездку в Москву.¹⁰⁹³ Еще находясь в Смоленске, на пути в Москву, ди Комоло послал царю грамоту, в которой изъяснял обстоятельства своего вторичного к нему посольства: по возвращении своем из Москвы в 1595 г. в Вильно он не мог ехать в Рим по болезни, ко времени же выздоровления его получен был им от папы приказ остаться в Вильно для укрепления веры хрестьянской в Вильно в костелах» в то время, когда он занимался этим делом, папа прислал ему приказание вместе с императорским послом ехать к царю и передать ему бревэ. Ди Комоло извещал царя, что предложил папе писать в грамотах к нему титул его сполна, как тот предлагал еще Антоний Поссевино папе Григорию XIII по отношению к отцу царя, но в то время Григорий XIII не принял предложения Поссевино, теперь же предложение его, ди Комоло, принято папою: «а меня в том для навышей Папа послушал, и грамоты ко мне прислал к Вашему Цар. Вел-ву с полными титлами и только бы про те грамоты проведали Поляки и Литва», писал папский посол царю, «и он бы меня с теми грамотами никак не пропустил бы к Вашему Цар. Вел-ву, – король бы и воеводы все на меня кручинилися, а мне их гнев ни во што, потому что навышей Папа волен в титлах во всех, кому хочет, тому даст».¹⁰⁹⁴ Папское бревэ, которое ди Комоло должен был передать царю, помеченное апрелем 1596 г., напоминает о первой мисси ди Комоло. Климент VIII, убеждает царя воспользоваться силою, ему от Бога данною, и вступить в борьбу против Турок в союз с императором в награду за защиту христиан от Турок царь стяжает славу. Папа пишет, что о всех делах, которые упомянуты в бревэ, обстоятельно будет говорить ди Комоло, к словам которого царь должен иметь полную вру. Бревэ заканчивается, названием дара к царю и изъяснением значения его. Фёдор Иoаннович титулуется: Czar, Dominus Russiae, Magnus Dux Moscoviae etc.¹⁰⁹⁵ Царем же назван Фёдор Иoаннович в двух бревэ папы Климента VIII к Борису Годунову. Оба эти бревэ написаны были одновременно с бревэ к царю. Папа просил Годунова благосклонно выслушать его посла, знавшего русский язык, и оказать ему содействие, где оно потребуется.¹⁰⁹⁶

К сожалению, описание вторичного посольства ди Комоло не сохранилось в полном виде: оно обрывается на самом интересном месте – на изложении пребывания папского посла в Москве.¹⁰⁹⁷ Мы не знаем, какое впечатление в Москве произвело признание папою царского титула Федора Иoанновича.¹⁰⁹⁸ Подобно своему отцу, Фёдор Иoаннович не требовал от папы признания царского титула. В Москве понимали, что римский престол не был намерен признать, но готов был дать царю титулы на условиях, о которых там не желали и говорить.¹⁰⁹⁹

Старая династия московских государей, пресекшаяся смертью второго царя, словно завещала преемникам своим блюсти, чтобы титул московского государя не умалялся теми государями, которыми он был уже признан, и требовать признания царского титула со стороны тех государств, которыми титул этот еще не был признан. Преемники старой династии, унаследовав от неё титулы её, унаследовали вместе с тем и доказательства прав на них.

Вскоре после избрания своего на престол Борис Годунов отправил посланником дьяка Афанасия Власьева к германскому императору Рудольфу II.¹¹⁰⁰ Власьев, получив ответную грамоту императора, заметил, что в ней «Царское имя писано не с полным Царским именованием: Самодержца и титл не написаны, вследствие чего потребовал, чтобы имя царя было написано с полным Царским именованием и с титлы».¹¹⁰¹ Требование московского посланника было исполнено. Кром этого раза московским дипломатам не приходилось требовать, чтобы имя Бориса Годунова писалось в грамотах к нему от императора «с полным царским именованием и с титлы»: император избегал всяких столкновений на этой почве с московским правительством.¹¹⁰²

Попытки достичь признания царского титула со стороны Польши возобновились в царствование Бориса Годунова.

Борис Годунов отправил к польскому королю посланника Михаила Татищева с дьяком Иваном Максимовым, извещая короля о своем воцарении. Посольству этому было поручено требовать, чтобы король в грамотах к царю писал полный его титул. Статейный список московского посольства не сохранился, но что оно пыталось исполнить возложенное на него поручнее, знаем из упоминания об этом впоследствии с московской стороны.¹¹⁰³ Так как посольство Татищева не имело успеха, Борис Годунов, пользуясь пребыванием королевского посольства в Москве в 1600 г., возобновил требование признания за ним царского титула королевские послы¹¹⁰⁴явились в Москву с предложением заключить вечный мир и союз для борьбы против Турок и Татар. Послам поставлено было одним из условий заключения мира между Москвой и польско-литовским государством признание царского титула со стороны короля, но послы заявили боярам, что не имеют с собою наказа для переговоров о титуле.

Вследствие того, что послы не приняли условий, предложенным боярами, решено было заключить перемирие.¹¹⁰⁵ Для подтверждения этого перемирия царем отправлено было в 1601 г. к королю посольство, состоявшее из боярина Михаила Салтыкова-Морозова, дворянина Плещеева и думного дьяка Власьева.¹¹⁰⁶ Московские послы потребовали, как видно из статейного их списка, чтобы в перемирнной и других грамотах от короля имя государя писалось с полным царским титулом. Им ответили, что титул государя будет написан так, как прежне польские короли писали его в грамотах к московским государям. Тогда послы заявили, что вследствие нежелания прежних польских королей признать царский титул московских государей «по се время меж великих государей наших нелюбье и крови многе за то лились. И вперед только король великого государя нашего не учнет описывать царем и самодержцем и титлы сполна, и за то меж великих государей наших любви совершенные и вечного миру вперед не будет, и будет похочет король с царским величеством быти в совершенной дружбе и в любви, и король бы великого государя нашего описывал с полным царским именованием царем и самодержцем всея Руси по его царскому достоинству а та превысочайшая царская степень величества великому государю нашему царю и великому князю Борису Фёдоровичу всея Руси самодержцу дана от Бога от прародителей великих государей наших царей российских, почен от великого государя царя и великого князя Владимира Мономаха, от Грек высокодостоившую честь воспримшего, и венчан царским венцем и дадимою от великих государей от костянтинопольских царей советом святейших вселенских четырех патриархов и всего вселенского собора, и именован царь и великий князь Владимир Мономах даж и до великого государя царя и великого князя Ивана Василевича всея Руси самодержца и сына его хвалам достойного великого государя и великого князя Фёдора Ивановича всея Руси самодержца, мстителей неправды и закосненным прародительским землям собрателей и многих мусульманских царств победителей и обладателей потом Божьим праведным судом та превысочайшая царская степень величества дойде до великого государя нашего царя и великого князя Бориса Фёдоровича всея Руси самодержца не токмо что российского государства царское именование великому государю нашему Бог подаровал и мусульманских государств царства казанского и астраханского и сибирского, и многие хрестьянские и мусульманские цари на своих царствах великому государю нашему его царскому величеству послушны учинилися и ныне великому государю нашему служат, и прославлена превысочайшая его царская степень величества славою и честью во всей вселенной от всех великих государей, и все великие государи: цесарь римской и король ишпанской и все хрестьянские государи и короли и навыший папа римский и мусульманские государи все описуют великого государя нашего его царское имя с полным царским именованием царем и самодержцем и титла сполна по его царскому достоянью, а как с Божьею помощью великий государь наш царь и великий князь Борис Фёдорович всея Руси самодержец учинился на своих преславных великих государствах российского царства царем и великим князем всея Руси самодержцем и венчался царским венцом и дадимою по древнему обычаю, и великий государь наш его царское величество посылал к Жигимонту королю государство свое объстити посланника своего и дворянина думного и ясельничего и наместника можайского Михаила Игнатьевича Татищева да диака Ивана Максимова и с ними к Жигимонту королю приказывал, чтоб Жигимонт король писал к великому государю нашему к его царскому величеству с полным царским именованием, чтоб меж ими великими государи за то нелюбье не водвизалось и Жигимонт король и ныне великому государю нашему нелюбье свое оказует, его царское величество описует не с полным царским именованием царем и самодержцем, и титл его царских сполна не описует, и послы государя вашего Жигимонта короля ты, Лев Сопега, с товарищи царского величества бояром в ответ на перемирье королевского наказу о царском именовании у себя не сказал, перемни прежнее свои речи, что преж того великого государя нашего о царском именовании наказ королевской у себя на докончанье сказывал, и царскому величеству на перемирье и делати было непригоже за несходительством государя вашего, что его царского именования и титл сполна не описует. Да государь наш, истинный милосердый государь, по своему царскому милосердому обычаю жаля о кроворозлить христьянском, чтоб кровь христяцская литися престала, во всем на себя поступая, отставя все меры, без чего было и делать непригоже, и хотячи видеть во христьянстве покой тишину, велел зделати на перемирье. И государю вашему Жигимонту королю и вам, паном радам, царского величества любовь и сходительство к покою христьянскому пригоже знать и великого государя нашего его царского именования и титла писать сполна по его царскому достоинству, что ему великому государю Бог дал, а без того вперед дружба и любовь не крепка. А как будет меж великих государей наших дружба и любовь, н тогда с Божьей помощью могут против всех своих недругов стояти и своею царскою любовью, прося у Бога милости, могут православное христьянство из рук бесерменских свободить а то вам самим ведомо, как были великие государства греческое и серпское и угорское и иные хрестьянске государства, и те все великие государства за незгодою и за несходителством хрестбянских государей посли мусульманские государи...“¹¹⁰⁷ Речь московских послов передана была королю. На другой день послам дан был ответ: король рад, что московский государь желает быть в союзе с ним и с другими христьянскими государями, но «на перемире царского титула написати ныне не мочно, наперед надобет с государем нашим сойтися искреннею прямою любовью и говорити о докончанье и о соединенье, чтоб меж государей наших утвердилась истинная сердечная братская любовь и дружба, и меж их государств вечный покой а как вечное докончанье и соединенье меж великого государя нашего и великого государя вашего, и меж их великих государств учинитца по тем статьям, которые статьи подали государя нашего Жигимонта короля мы, послы, на Москве государя вашего боярам, тогда и о царском титул приговорим, и писати теми титулы государя будем“.¹¹⁰⁸ Московские послы возразили панам: царь хочет быть в мире с королем, но пусть король обнаружит свое к нему расположение – велит написать его царем в перемирной грамоте. Паны обещали московским послам признание царского титула со стороны короля в случае заключения мира между Польшей и Москвой, но послы требовали прежде всего признания королем царского титула московским государем и без такого признания не желали и говорить о мире. Свое требование московские послы основывали на том, что друге государи пишут и писали московских государей царями, и предложили показать подлинные грамоты иностранных государей к царям, при чем впервые указали на известную грамоту императора Максимилиана I к Василю III, в которой московский государь назван был цесарем, и на которую впоследствии ссылался Петр В. в доказательство прав своих на императорский титул.¹¹⁰⁹ «Мы вам“, говорили послы панам, «тому и грамоты подлинные покажем, как все великие христьянские государи и мусульманские государи к великим государем нашим царям писывали преж сего и ныне пишут с полным царским именованием: цари всея Руси и самодержцы, по их царскому достоинству. Преже сего к великому государю блаженные памяти к царю и великому князю Василю Ивановичу всея Руси самодержцу цесарь Максимилиан Первый писал великим государем кесарем и великим князем всея Руси, и в докончальных грамотах о том писано также к великому государю царю и великому князю Ивану Васильевичу всея Руси самодержцу цесарь Максимилиан Второй и к великому государю царю и великому князю Фёдору Иoанновичу всея Руси самодержцу Рудельф, цесарь писал великими государи цари всея Руси самодержцы,¹¹¹⁰ да и все великие государи хрестьянские: король ишпанской и францовской и датцкой и аглинская королева, также и наивыший папа римской преж сего писали и ныне к великому государю нашему царю и великому князю Борису Фёдоровичу всея Руси самодержцу пишут с полным царским именованием царем всея Руси и самодержцем, толки с одной с государя вашего стороны сходительства нет“.¹¹¹¹ Если только, грозили послы, король не велит написать в перемирной грамоте имя государя с царским титулом, то государь перестанет титуловать Сигизмунда III королем, «и то какая честь», говорили послы панам, «государю вашему? а ведь все великие государи славою и честью прославлены от Бога, и свое царское имя описуют цари по царскому венчанью, а король по коронованью почтит государь ваш Жигимонт король великого государя нашего, и царское величество против учнет его чтить, а не почтит король, и великий государь наш против не учнет чтить и тут какому миру и дружбе и любви быть?»¹¹¹² В доказательство того, что московских государей друге государи называют царями, послы показали грамоты от этих государей. Наны грамоты посмотрли и дали отвт московским послам на их рчи, обяснив, почему короли их не признавали за московскими государями царскаго титула: «цесарь римской и инши короли и наивышшй папа римскй преж сего писали и нын пишут к великим государем вашим и великим князем с царским титулом по любви, для того, что меж их розни и брани никаке не бывало, государства дальные ничм с государствы государя вашего не сошлись а межь государей наших королей польских и великих князей литовских, и великих государей ваших и великих князей многе войны бывали, и крови многе лились, и земли зашли за государей ваших и нын государю нашему на перемирь как царской титул государю вашему писать? наперед надобе¹¹¹³, чтоб вс прежне незгоды исправить и сойтись искреннею сёрдечнею прямою любовью, и учинить меж собою вчный покой потом будет и царской титул, а на перемирье царского титула не писывать“.¹¹¹⁴ Паны не оспаривали прав московского государя на царский титул,¹¹¹⁵ признание этого титула другими государями они объясняли тем, что у них с московскими государями не было «розни и брани», только вследствие которых польско-литовские государи не называли московских царями, но не потому, что сомневались в правах московских государей на усвояемый ими себе титул.

Таким образом, польско-литовское правительство смотрело на признание царского титула московского государя как на следствие установления мирных отношений со стороны последнего и полагало, что перспектива такого признания со стороны короля сделает московского государя боле уступчивым при заключении мира. Последнее было прямо заявлено московским послам: «...коли ныне царской титул дать, и вперед на кончанье не учнете делать...»¹¹¹⁶

Такой взгляд польско-литовского правительства оспаривался московскими послами: признание царского титула московского государя со стороны польско-литовских государей не может быть следствием установления мирных отношений между Москвой и Польшей, потому что непризнание этого титула было и будет причиною враждебных отношений Москвы к Польше: «...и вы и сами ведаете», говорили послы панам, «что меж государей наших крови лились за царское именование, что государи ваши короли польские и великие князи литовские по своему безмерью великих государей наших царей российских царского именования и титле сполна не писывали и ныне только государь ваш Жигимонт король не велит написать великого государя нашего царя и великого князя Бориса Феодоровича, всея Русси самодержца, царского именования и титл сполна, и за то меж великих государей наших любви совершенные и вечного миру вперед не будет, и кровом литися».¹¹¹⁷ Послы указывали, что враждебные отношения московского государства к соседям не препятствовали последним признать царский титул государей московских: «а иных государей и земли сошлися с государя нашего землею, и войны преж сего бывали, и те все описуют государя нашего с полным царским именованием»,¹¹¹⁸ московскому государю, говорили послы, нечего возвращать Сигизмунду II, напротив, пусть последний возвратит царю русские земли: «а что говорите, что многие земли государей ваших позашли за государей наших, и вам и самим ведомо, что многие государя нашего земли зашли за государей ваших, и государю вашему Жигимонту королю пригоже то исправить, а царскому величеству не в чем исправливать, и своей царской чести не выкупать стать и вам бы паном радам о том порадеть, чтоб великого государя нашего царское именование в перемирную грамоту велел написать по тому ж, как все великие государи царское именование описуют сполна сами есте видели и или всех государей грамоты: какая в том прибыль или повышенье государю вашему, что царского именования не описывать? и какое уничиженье, или убыток, что описывать государя нашего царское именование?»¹¹¹⁹

Тщетно московские послы настаивали на написании царского титула своего государя в перемирнной грамоте со стороны короля, паны им отвтили: «отказываем вам ныне короткими словы, что на перемире царской титул ныне и вперед не может быти...». Послы на это заметили: «...царского именования и чести, что великому государю нашему Бог дал, у государя вашего не выкупать стать...»,¹¹²⁰ но не утратили надежды склонить короля к исполнению их требования относительно царского титула.

При обсуждении условий перемирия московские послы снова завели речь о царском титуле: если поговорите с нами, сказали они панам, о царском титуле, данном Богом нашему государю, и государя своего склоните к тому, чтобы он велел государя нашего в перемирной грамоте написать царем и впредь бы его так титуловал, как все друге государи, грамоты которых вы видели, тогда будет между нашим и вашим государями дружба и любовь. Паны ответили отказом,¹¹²¹ но московские послы, день спустя, снова стали убеждать их склонить короля к признанию царского титула государя, повторяя прежне доводы. Послам сказали, что договор о царском титул состоится только в том случае, если будет заключен мир.¹¹²² Тогда послы, «видя то, что о царском именование паны рада делать не хотят, и накрепко отказали», сделали следующее предложение: «вы, паны рада, приговорите с нами, и записи договорные о том напишем, что государю вашему Жигимонту королю великого государя нашего царя и великого князя Бориса Фёдоровича всея Руси самодержца вперед писати с полным царским именованием и с титлы, как его царское величество описуют все великие государи по его царскому достоинству».¹¹²³ Но и это предложение было отвергнуто.¹¹²⁴

Накануне отпускной аудиенции у короля, на выраженное канцлером Львом Сапегою пожелание, чтобы между московским и польско-литовским государями заключен был вечный мир, московские послы заметили: «а государю вашему пригоже было ныне великого государя нашего царя и великого князя Бориса Феодоровича, всея Руси самодержца, видя его к себе царского величества любовь и сходительство, написать в нынешнюю перемирную грамоту, и вперед писать его царское имя с полным царским именованием и с титлы, что ему великому государю Бог дал, то дружбе и любви и начало а только государь ваш великого государя нашего не учнет вперед писать с полным царским именованьем, и доброму делу вперед не бывать». Сапега ответил послам, что по заключении мира с их государем король признает царский его титул, при чем добавил: «и сами ведаем, что пригоже государю вашему с царским титулом писать, коли ему государю Бог дал кому того не дать, только будет вперед, как будете сами сходительны…»¹¹²⁵

Дружественные отношения между московским государством и Англией в царствование Бориса Годунова не омрачались спорами из-за царского титула: английское правительство, как и прежде, титуловало московского государя царем.¹¹²⁶

К царю Борису Годунову папа Климент VIII обращался дважды. В первый раз, в 1601 г., Климент VIII в своем бревэ к царю писал, что питает к нему такую же благосклонность, какую питали предшественники его к московским государям, и высказывал надежду, что и Борис также вполне благожелателен к нему и к апостольскому престолу папа просил государя оказать помощь и покровительство отправленным им двум послам в Персию.¹¹²⁷ Во второй раз, в 1604 г., Климент VIII в бревэ к царю, упомянув о своем к нему расположении, просил оказать содействие и покровительство монахам, отправляемым через московское государство в Персию.¹¹²⁸ Оба бревэ написаны без царского титула. В первом Борис называется: Dominus Russiae Magnus Dux Moscoviae, Noveguardiae, Smolentiae, Vlodimiriae, Dominus Cassani et Astracani, multorumque aliarum provinciarum Princeps magnus, во втором – Princeps Moscoviae et maximarum provinciarum Dominus potentissimus.¹¹²⁹

Расстрига не удовольствовался титулом московских царей. В сношениях с польским королем он титуловал себя: Nos serenissimus ас invictissimus Monarcha Demetrius Ioannis, Dei gratia Imperator et Magnus Dux totius Russiae, atque universorum Tartariae regnorum aliorumque plurimorum dominiorum, Monarchiae Moschoviticae subjectoruni, Dominus et Rex,¹¹³⁰ такой же титул написан в письме Расстриги к герцогу Карлу сюдерманландскому.¹¹³¹ Так титуловал себя Расстрига и в письме к папе, только без названий Serenissimus ас invictissimus Monarcha.¹¹³²

Но, ни польский король, ни папа не признавали его титула. Присланному к Расстриге польскому посланнику Александру Гонсивскому, в ответ на речи его, было, между прочим, сказано (в августе 1605 года), что государь еще ждет, в какие отношения стать к королю польскому, ибо король умаляет его титул.¹¹³³ Отправляя в сентябре 1605 года посла своего Власьева к польскому королю, Расстрига наказал Власьеву требовать признания за ним титула «Цесарь“.¹¹³⁴ Требование это не было удовлетворено королем, и только возбудило в Польше неудовольствие против предъявлявшего их. Юрий Мнишек дал совет в письме своему будущему зятю (письмо помечено 25 дек. 1605 г.) отложить пока требование от короля признания титула, ибо король без сейма, а сенаторы без послов ничего не могут постановить, при чем заметил, что Власьев излишне настойчиво требовал, чтобы король признал титул его государя.¹¹³⁵ О неудовольствии, вызванном в Польше требованием, которое предъявил Власьев, писал Разстриг секретарь его Ян Бучинскй.¹¹³⁶ Последний извещал Разстригу, что требование признать за ним титул «непобедимый цесарь“ вызвало резкое возражение со стороны воеводы познанского, который указал, что ни Один христианский государь не усвоял себе такого титула.¹¹³⁷ От имени короля дан был такой ответ Бучинскому на заявленное им требование признать цесарский титул Разстриги: «а что Государь его милость у Короля его милости титлы Цесарские добваетца, и Король его милость как в иных делах во всех рад указывать любовь и милость братскую Государю его милости, так в том во всем пособить хочет толка обычаи есть не токмо в той славной коруне Польской, но у всех Королей, Монархов, Государей Крестьянских, что без посольства приговору, один у другого старые титлы не отнимает не прибавливает, а от Короля его милости те все титлы сполна Государю его милости пишут, которые преж сего от предков его Королевской милости к предком Государя его милости писаны бывали, ничего не отставливая и не убавливая пишет. А как Государь его милость великих послов своих до Короля его милости пошлет, которых уже пометил и Король, его милость паном радам своим с великими послы Государя его милости велит о том говорить».¹¹³⁸ О титуле писал Разстриг и папский нунцй в Польше Рангони: король польский очень расположен к нему, Димитрию, но признать за ним требуемый им титул не может без согласия вельмож.¹¹³⁹ Не смотря на уверения в благожелательстве короля, Разстрига, в целях скорейшего достижения признания за ним цесарского титула со стороны Польши, прибегнул к решительным мерам. В мае 1606 г. прибыли в Москву королевские послы Николай Олесвицкий и Александр Гонсевский. Разстрига принял их 13 мая, но отказался взять от них королевскую грамоту, когда узнал, что в ней имя его написано без царского титула. По приказано его дьяка Власьев, во время аудиенции, сказал польским послам, что королевская грамота написана какому-то князю всея России, но не цесарю Димитрию Иoанновичу. На замечание польского посла, что королю нанесено оскорбление, потому что не принята его грамота, Разстрига ответил, что виноват в том сам король, опускающий его титулы, между тем королю известно, что он, Димитрий, не только царь, но и император в своих обширных владениях. «Сам Бог даровал нам сей титул» –, говорил Разстрига польским послам, «и мы носим его не одними словами, подобно другим, но самим делом, по всей справедливости, когда ни Ассирийске, ни Мидийске монархи, ни самые цесари Римские, не имели на него боле нас права и преимущества. Мы не можем довольствоваться титулом княжеским или господарским: ибо не только князья и господари, но, Божьей милостью, и короли состоят под скипетром нашим и нам служат. Нам нет равного в краях полночных: никто нами не управляет, кроме Бога и нас самих. К тому же все признают нас императором: один король Польский не соглашается». Один из послов возразил Разстриге, что он неправильно усвоять себе цесарский титул, потому что предки, его никакого цесарства себе не покорили, но употребляли тот самый титул, с которым король пишет имя Разстриги. Последний ответил, что ему прекрасно известно, какие титулы имели его предки, и эти титулы, написанные в грамотах, будут показаны послам, король же польский, не признавая царского его титула, оскорбил не только его, Димитрия, но Бога и всех христиан, и ему, Димитрию, надлежит теперь опасаться короля боле, чем самого неприязненного из нервных государей. Посол сказал Разстриге, что ему следовало для признания со стороны короля цесарского его титула отправить послов на сейм, который один только может решить это дело, ибо король, не властен в прибавлении титулов, посольство же, представляющееся ему, отправлено было королем, но не сеймом. Разстрига возразил послу, что посольство отправлено было к нему сеймом, и что ему отлично известно, как в Польше некоторые советовали королю не признавать титулов его, Димитрия. Спор окончился принятием Разстригой королевской грамоты, при чем послам заявлено было, что это сделано ради свадьбы государя с Мариною Мнишек.¹¹⁴⁰ Аудиенция эта происходила 13 мая, две недели спустя Разстрига был убит. Ксендз Ян Велевицкий в своих записках передает, что Разстрига за два дня до смерти своей говорил с негодованием езуиту Савицкому, что король польский не признавал подобающего ему титула.¹¹⁴¹

Также неудачны были попытки Разстриги достичь признания цесарского титула со стороны римского престола. В папских бревэ к Разстриге читаем такой же его титул, какой писался царю Борису Годунову: Dominus Russiae, Magnus Dux Moschoviae, Noveguardiae, Smolentiae, Wlodimiriae, Dominus Casani et Astracani, multarumque provinciarum Princeps Magnus.¹¹⁴² Выразить свое неудовольствие на это Разстрига поручил секретарю своему Бучинскому, который должен был передать папскому нунцю в Польше Рангони следующее: государь недоволен, что папа не признает его царем, но называет в письмах к нему правителем или госпоцарем, между тем как он Божьею милостью не только царь, но даже цесарь или император, и папа, а также император римский, обыкновенно титуловали предшественников его цесарями. Нунцю предлагалось передать это заявление в Рим.¹¹⁴³

Говоря о сношениях Разстриги с Римом, о. Пирлинг привел интересный документ на латинском языке, без хронологической даты и подписи, найденный в бумагах Рангони. Документ этот, в котором содержатся доказательства прав государя русского на императорский титул, мог быть составлен, как верно предположил о. Пирлинг, только в канцелярии Разстриги.¹¹⁴⁴ Следует думать, что этот документ был представлен Рангони для Рима, чем объясняется нахождение его среди бумаг папского нунця в Польше. Из содержания этого документа видно, что он не был предназначен для польского короля. «Так как неприлично без основания домогаться ч. л. даже в незначительных делах», гласит приведенный о. Пирлингом документ, «то тем боле это постыдно государю, которого слова, действия, решения требуют особенного размышления и должны быть предпринимаемы только в том случае, если внушаются правом и справедливостью, поэтому мы повелели представить основания, в силу которых утверждаем, что нам подобает титул императора. Пусть кто-нибудь скажет мне, по какому праву получил этот титул первый римский император? Вот и мы, по такому же праву, должны будем получить это преимущество, именно право называться императором России, ибо мы не видим, по какому преимущественному праву римские и друге боле древне монархи могли присвоить себе этот титул. Ведь мы не только никого, кроме бессмертного Бога, над собою не знаем, но являемся высшим законодателем и даже самим законом в обширнейшей нашей империи, это значит быть монархом или императором. Мы имеем Божьею милостью такую же власть, какую имели цари Мидян, Ассирян, Персов, и не понимаем, почему в более преимущественном положении (сравнительно с нами) в эти века должен находиться великий хан, которого почти все историки называют императором Татар, хотя знаем, что многие называют также и нас. Поэтому и светлейшие блаженнейшие первосвященники, и могущественнейшие римские императоры не считали унизительным для себя, обращаясь к нашим предкам, титуловать их императорами, подлинные документы чего находятся в нашем архиве, сообразно с чем и посланнику нашему мы дали нечто подобное для светлейшего короля Польши. Мы не отвергаем, что предшественники наши никогда не пользовались этим титулом, и потому ни с км не имели спора из-за него, но это не должно нам вредить, так как умолчание между монархами о к. л. прав или не пользование им не уничтожает его, и небрежность предшественников не может ничего отнять у преемников. Кром того, всякая власть зарождается при обстановке простой и грубой, однако с течением времени приобретает все более и более изящества в нравах, законах, наконец в речи ведь мы читаем, что в начале мира, в те грубые времена, цари, пастыри, судьи были называемы и иными низкими именами: известно, что в те первые века все первоначальные власти имели подобное. Итак, неудивительно, если в колыбели и как бы в детстве не могли на все сразу обратить внимание не только наши предки, но даже друге государи: ибо, если верно передано польскими историками о королях Польши, что последние получили корону и титул короля от германского императора Оттона, то велика была их простота, выразившаяся не только в том, что боле достойное название они переменили на более простое, между тем как дотоле назывались и были монархами, но еще более в том отношении, что от равного себе воспаряли то, чем дотоле владели как полученным от самого Бога в наше время они этого не сделали бы. Наконец, всегда великие государи свободно могли менять по желанию названия и титулы, как, напр., у Римлян многие императоры называли себя диктаторами, консулами, трибунами, авгурами они же часто отвергали название «Император» и, когда им угодно было, снова принимали его. По единогласному свидетельству историков римские императоры с самого начала назывались Principes даже Август цесарь отказывался называть себя господином, хотя на самом деле был таковыми, потому что римский народ царским законом освободил его от подчинения законам. Наконец мы знаем, что название «Император» вначале не было соединено с понятием о власти монархической или королевской. Но, как знают даже мало сведущие в древностях, императорами в свободной еще республике провозглашались солдатами те, которые хорошо вели дело, и по этой причине последующие цезари усвояли себе этот титул, как впоследствии назывались, победителями, триумфаторами, августами, пиями, антонинами. Следовательно, пусть нам отказывают в том, что даже несколько солдат возгласом своим давали людям, подчиненным власти другого. Так как мы имеем этот дар и достоинство (императорский титул) от самого всемогущего Бога, то нам кажется, что мы не поступаем безрассудно, если усвояем себе нам с полным правом принадлежащее».¹¹⁴⁵ Этот меморандум не имел для Разстриги желаемых последствий. О. Пирлинг говорит, что в Риме могла быть речь только о даровании Разстриге королевского титула, и этот титул мог быть дан ему, как принятому в лоно католической церкви, ибо за отречение от православия такой титул предлагался и прежде московским государям, но и в признании королевского титула за Разстригой, Рим должен был считаться с польским королем, который никаких новых титулов за Разстригой не признавал.¹¹⁴⁶ Такое заключение о. Пирлинга подтверждается письмом кардинала Боргезе к нунцю Рангони. Боргезе писал (4 марта 1606 г.) следующее: «если В. С. врите, что посредничество Н. С. может убедить Его Величество (короля Польши) удовлетворить Димитрия титулом «Царь», столь им желаемым, и, что Его Величество не станет чувствовать ни малейшего неудовольствия по поводу этого, то Его Святейшество согласен, чтобы Вы взялись за это дело, всегда предполагая, что таким образом можно седлать Великого Князя боле склонным к помощи королевству (польскому) против Татар. Что касается того, чтобы дать Димитрию новые титулы, то это дело неисполнимое, потому что может не нравиться Его Величеству...»¹¹⁴⁷

У Разстриги была мысль отправить своего поверенного к папе, приведенная в исполнение в декабре 1605 г. Поверенным избран был езуит Андрей Лавицкй, который, между прочим, должен был довести до сведения папы, что у московского государя происходит с королем польским распря из-за титула императорского, от которого государь не откажется легко, ибо имеет на него все права. Лавицкй должен был осведомиться о мнении на этот счет папы.¹¹⁴⁸ О результатах этой мисси Лавицкого узнаем из записок ксендза Яна Велевицкого. По свидетельству Велевицкого Лавицкий должен был передать Разстриге, что «хотя его святйшество решилось прекратить этот спор (между Разстригой и польским королем из-за титула первого), но оно сделает все, что может послужить к сохранению и увеличению достоинства его светлости» (Разстриги).¹¹⁴⁹ Лавицкий выехал из Рима 11 апреля с папским бревэ к Разстриге, но до Москвы не дохал.¹¹⁵⁰

О. Пирлинг указывает, что мысль о дипломатической мисси в Москву существовала в Риме еще во второй половин 1605 г., но вследствие опасений, что король польский взглянет на эту миссию неблагосклонно, ее откладывали, поэтому видим в Москве папского посланника графа Александра Рангони только около средины февраля 1606 г.¹¹⁵¹ Отпуская из Москвы Рангони, Разстрига поручил ему передать польскому королю твердую свою решимость не переставать требовать признания того титула, который ему подобает.¹¹⁵² Смерть помешала Разстриге привести в исполнение это намерение.

Царь Василий Шуйский, подобно своим предшественникам на московском престоле, вскоре по воцарении своем потребовал от польского короля признания царского своего титула. Отправляя в Польшу посланниками князя Григоря Волконского и дьяка Андрея Иванова с объявлением о вступлении своем на престол,¹¹⁵³ Шуйский дал им наказ в случае, если король не будет титуловать его царем, говорить панам радным: «к прежним великим государем блаженные памяти к царю и великому князю Ивану Василевичу всея Руси самодержцу и к сыну его великому государю царю и великому князю Федору Ивановичу всея Руси самодержцу писали в своих грамотах все великие государи по их царскому достоинству с полным царским именованием: цесарь римской и папа и король ишпанской и францозской и царь турской и шах кизылбашской, а государь ваш Жигимонт король великого государя нашего царского величества имя говорил в речи и в разговорах не с полным царским именованием и самодержцем и его царского титла сполна не именует, а та царская честь и повышенье их царскому имени дана им государем нашим по их царскому достоянью почен от великого государя Владимира Мономаха, от грек высокодостойнейшую честь воспримшего. И венчан царским венцом и дадимою от великих государей от костянтинопольских царей советом святейших вселенских четырех патриарх и всего вселенского собора и именован царь и великий князь Владимир Мономах даже и до великого государя царя и великого князя Ивана Василевича всея Руси самодержца и сына его великого государя и великого князя Федора Ивановича всея Руси самодержца и многих мусульманских государств повелителя и обладателя. Потом Божьим праведным судом на той превысочайший царской степени Величества по степени прародителей их великих государей царей российских учинился государем царем и великим князем всея Руси самодержцем государь наш царь и великий князь Василей Иванович всея Руси самодержец, (и) не токмо что российский) государства царское именование Бог ему государю подаровал и мусульманских государств царства казанского и астраханского и сибирского, и многие хрестьянские и мусульманские цари на своих царствах великому государю нашему служат, и прославлена великих государей наших превысочайшая царская степень величества славою и честью во всей вселенней от всех великих государей и вам паном радам пригоже о том радити и государя своего Жигимонта короля на то наводити чтоб те прежне дела отставити, а писал бы к великому государю нашему царю и великому князю Василию Ивановичу всея Руси самодержцу по его царскому достоинству с полным царским именованием, как все великие государи описуют а не учнет писати к великому государю нашему с полным царским именованием, и Жигимонту королю то будет не честь же, что великий государь наш царь и великий князь Василий Иванович всея Руси самодержец учнет к нему писати без королевского именования».¹¹⁵⁴

Так как при королевском дворе имя Василя Ивановича произносилось без царского титула, московские посланники заявили протест по наказу, на что им ответили: «государь наш пишет к государем вашим по прежнему обычаю, как из давних лет ведетца, и преж сего о том бывали речи, да и ныне мы то отставим“.¹¹⁵⁵

Признание царского титула со стороны польского короля Василий Шуйский не достиг.¹¹⁵⁶

Первый царь из новой династии, Михаил Фёдорович, требовал не только от польского короля признания царского своего титула, но вынужден был требовать того же и от других государей.

В 1613 г. Михаил Фёдорович отправил к германскому императору посольство с грамотою, на которую был получен ответ императора, но не на имя царя. В этом ответе император назвал Михаила Фёдоровича только государем, а московских царей – великими князьями.¹¹⁵⁷ Михаил Фёдорович не замедлил выразить императору свое неудовольствие. В 1614 г. он отправил гонца к императору с грамотою, в которой упрекал его за присланный ответ «неведомо кому имянем“ и за опущение царского титула: «а нашего Царского имени и титла по нашему Царского Величества достоинству“, писал царь императору «как описывалися предки наши, Великие Государи, Цари и Великие Князи Российские и как их описывали братья их, предки ваши, Великие Государи Цесари Римские и иные все Великие Государи хрестьянские и мусульманские, и как ныне нас, Великого Государя, все Великие же Государи хрестьянские и мусульманские описуют по нашего Царского Величества достоянию, что нам, Великому Государю, от предков наших Бог дал, и как мы, Великий Государь, к Вам, брату нашему, Цесарскому Величеству, писали нашего Царского Величества имя и титло в нашей грамоте и как посланником нашим в речи наказали есмя вам говорити, не описано…“¹¹⁵⁸ В наказ, данном гонцу, велено было не принимать ответной грамоты от императора, если в ней не будет написан царский титул государя. Гонец должен был требовать написания этого титула на тех же основаниях, какие изложены были в царской грамоте к императору.¹¹⁵⁹ Требования гонца не были удовлетворены, ответная грамота императора была написана без царского титула, вследствие чего гонец отказался принять ее.¹¹⁶⁰ Тогда ему даны были ответные листы, в которых Михаил Фёдорович назван был только государем, а предшественники его на московском престоле – великими князьями московскими.¹¹⁶¹ Гонец снял копи с этих листов, после чего возвратил их.¹¹⁶²

В 1616 г. Михаил Фёдорович снова отправил посольство к германскому императору. В Москве предполагали, что император и в этот раз откажет Михаилу Фёдоровичу в царском титуле, поэтому посланнику дана была грамота императора Рудольфа к царю Борису Годунову, которую наказано было предъявить императору, если последний «Государево имя и титлу не похочет писати сполна против прежнего“.¹¹⁶³ Но император в ответной грамот велел написать имя Михаила Фёдоровича с царским титулом, и московскому посланнику пришлось только требовать, чтобы был написан весь территориальный титул царя и название » самодержец“.¹¹⁶⁴

Первые посланники Михаила Фёдоровича к германскому императору, по возвращении их в Москву, за принятие императорской ответной грамоты к царю без царского титула были наказаны после следствия. Из следственного дела видно, что, во- первых, на аудиенциях московских посланников у императора, а также при переговорах с ними, императорскими дипломатами государь московский назывался царем, только имя царя не произносилось, при чем и император не назывался по имени во-вторых, посланников, по приказу императора, допрашивали, подлинно ла Михаил Фёдорович избран государем всею землею.¹¹⁶⁵ На основании этого можно заключить, что император не отказывал московскому государю в царском титуле, ибо этот титул давно был признан предшественниками императора, но что происходившие ране в московском государстве смуты не внушали императору веры в прочность нового московского правительства. Обращает на себя внимание инструкция, данная первым посланникам Михаила Фёдоровича к императору, что ответить, если при дворе императора их спросят о неудавшейся кандидатуре на московский престол императорского родственника.¹¹⁶⁶

Быть может, желание императора видеть кого-либо из своих родственников на московском престол было также причиною непризнания на первых порах Михаила Фёдоровича царем.

Царский титул Михаила Фёдоровича признавался со стороны датского короля до 1618 г. В этом году и в следующем Михаил Фёдорович получил от датского короля две грамоты, в которых титул его был написан «не попригожю», опущены были слова: «царь» и «московский». Вследствие этого царь в 1619 г. послал королю грамоту, в которой предлагал ему «велеть описывать в наших государских титлах наше государское именование по нашей государской чести и достоинству с полным царским именованием и с титлами, как мы описуемся в наших государских титлах, и как к нам описуют все великие государи хрестьянские и басурманские, и как писывали прежде короли датские и ваше королевское величество в прежнем великим государем царем российским и к нам, великому государю, в прежних своих грамотах, чтоб в таких делах меж нас, великих государей, добрая дружба и любовь и соединение не умалялась, но от часу прибавлялась». Царь грозил королю «убавленьем королевского титула и именования» в случае неисполнения его требования».¹¹⁶⁷ Король исполнил требование царя. В последующих сношениях с датским королем Михаил Фёдорович не изъявлял своего неудовольствия на умаление его титула, кроме одного раза, именно в 1621 г., когда в грамоте короля было опущено в царском титул слова «московский».¹¹⁶⁸ В царствование Михаила Фёдоровича в Москву приехал первый французский посланник Луи Дегэ де Курменен в 1629 г. Бояре посланнику указали, что в привезенной им царю королевской грамот титул царский не написан сполна. Посланник ответил, что во Франции существует с давних времен обычай, в силу которого король в грамотах своих ко всем государям не прописывает всех титулов их, равно как не пишет все свои титулы, вводить же новшества в этой области нельзя. На замечание бояр, что Иван Кондырев, бывший царским посланником во Франции в 1615 г., привез царю королевскую грамоту, в которой царский титул был написан сполна, де Курменен ответил, что так был написан титул царя по приказанию короля вследствие просьбы Кондырева, но что в титуле царя так много названий разных стран, что их не упомнить. Когда бояре сказали де Курменену, что подобного возражения никогда не бывало со стороны какого либо посланника, де Курменен поспешил успокоить их: король, сказал он, прикажет впредь прописывать в грамотах к царю все его титулы, в чем он, посланник, клянется Богом и головою короля.¹¹⁶⁹ Отпуская де Курменена, царь послал королю грамоту, в которой выражал свое неудовольствие на то, что в королевской грамот титул его не был написан сполна. Все государи, писал царь, султан турецкий, шах персидский, императоры татарский и римский, короли Англии и Дани и многие друге великие государи в грамотах к нему не опускают ни одного из его титулов, и король, если желает быть в дружественных с ним отношениях, должен писать титулы его, Богом ему данные, сполна, как сам царь себя описует в грамотах к королю. В свою очередь и царь обещал королю писать в грамотах к нему все его титулы.¹¹⁷⁰

Желание царя, выраженное им относительно титулов его в грамоте к французскому королю, было исполнено последним. В 1631 г. явился к Михаилу Фёдоровичу французский посланник Бертран Боннефуа, привезшей царю королевскую грамоту, в которой царский титул написан был сполна.¹¹⁷¹

Крымский хан титуловал Михаила Фёдоровича царем, но не писал полного его титула,¹¹⁷² поэтому в 1635 г. взята была шертная запись с крымского князя Сулешова в том, что в договорной грамоте со стороны хана имя государя будет написано с полным царским титулом.¹¹⁷³

Михаил Фёдорович, подобно своим предшественникам, требовал признания своего царского титула от польского короля. Но король, опираясь на избрание королевича Владислава на московский престол, не признавал Михаила Фёдоровича московским государем, что исключало всякие рассуждения о правах Михаила Фёдоровича на царский титул.¹¹⁷⁴

По предложению, сделанному в 1615 г. с польской стороны, отправлены были московские послы (князья Иван Воротынский л Алексей Сицкий и окольничий Артемий Измайлов с товарищами) на съезд с польскими послами для переговоров о мире.¹¹⁷⁵ Московским послам было наказано, по окончании переговоров о мире, когда речь зайдет о том, «как написать в договорных грамотах имя государя, потребовать, чтобы имя его было написано прежде имени короля.¹¹⁷⁶ В случае, если бы королевские послы потребовали территориальных уступок за то, что король велит написать в договорной грамот титул Михаила Фёдоровича так, как польские короли писали титулы московских государей, послы должны были ответить: «панове, великий государь наш царь и великий князь Михайло Федорович всея Руси, самодержец чести своея царские ни у кого не купил, и вперед её купить не у ково, почтил его тем свыше Бог Всемогущий, которой всеми владеет, висит и низит, от престол сносит до гноище, а на царский престол возводит его же хощет, царство Божий дар, его ж Бог восхощет, того тем и одарит, все великие государи хрестьянские и мусульманские великого государя нашего царя и великого князя Михаила Федоровича всея Руси его царского величества имя описуют по его царскому величества достоинству, как при прежних великих государей царей и великих князей российских описывали с полным царским именованием и с титлы, а у государя вашего великому государю нашему чести своея не выкупливать, Бог его царское величество почтил и без государя вашего… Московским послам наказано было «говорите с послы гладко и пословно, чтоб ни за что не розорвати“.¹¹⁷⁷

Переговоры московских послов с королевскими не привели ни к миру, ни к перемирю.¹¹⁷⁸

Польский король не признал Михаила Фёдоровича государем московским и при заключения перемирия в Деулин, в перемирной грамоте с польской стороны написано было: «нынешней их государь Михаил Федорович, которого они ныне великим государем московским у себя менуют“.¹¹⁷⁹Царский титул Михаила Фёдоровича признан был со стороны польского короля только в 1634 году, когда заключен был поляновский договор. Отказ Владислава от прав на московский престол был вместе с тем признанием царского титула за Михаилом Фёдоровичем, потому что со стороны Волыни царский титул московских государей был уже признан: Владислав, избранный на московский престол, титуловался царем. В одной из статей поляновского договора относительно титула Михаила Фёдоровича было написано: «великого государя царя и великого князя Михаила Фёдоровича всея Руси самодержца и его государских детей и внучат и вперед будущих великих государей царей и великих князей российских великому государю нашему Владиславу королю польскому и великому князю литовскому и вперед будучи государем королем польским и великим князем литовским и всей речи посполитой описывати и имяновати с полными титлы, как в сей докончальной грамоте написано: великий государь царь и великий князь Михаил Федорович всея Руси самодержец владимирский, московский, новгородский, царь казанский, царь астраханский, царь сибирский, государь псковский“ и проч.¹¹⁸⁰

Царский титул московских государей не был признан еще папою, к которому было предъявлено требование признания этого титула царем Алексеем Михайловичем. Алексей Михайлович возобновил сношения московского государства с Римом, отправив к пап в 1673 г. посланником Павла Менезуса с предложением оказать вместе с другими христанскими государями помощь польскому королю в борьбе против турецкого султана. В грамоте своей к папе, упомянув о происхождении прародителей своих «от рода Августа Цесаря, обладающего всею вселенною», и великого князя Владимира Мономаха, «от Грек высокодостойнейшую украшением главы честь восприимшего», царь вспоминал о сношениях царя Иoанна IV с папою Григорем XIII «о некоторых государственных и всему христианству годных делах». Царь обращался к папе с таким предложением, с каким некогда папы обращались к московским государям.¹¹⁸¹ Менезиусу было наказано требовать от «папиных ближних людей», чтобы в ответной папской «грамоте и на подписи В. Г-ря Е. Цар. Вел-ва именование и титла написаны были сполна во всем против Е. Цар. Вел-ва грамоты».¹¹⁸²

Менезиус, исполняя данный ему наказ требовать, чтобы папа в ответной грамоте к царю велел написать имя его с царским титулом, пред отпускной аудиенцией у папы попросил показать ему папскую грамоту. Так как в грамоте этой Алексей Михайлович назван был «любным сыном, шляхетным человеком», Менезиус заявил иезуиту, показавшему эту грамоту, что папа обнаруживает неприязнь к государю, потому что не желает титуловать его царем, как титулуют его все государи, имеющее с ним сношения, и что поэтому грамота к царю без царского титула не может быть им принята. Иезуит сказал Менезиусу, что папа титулует государя так, как прежне папы титуловали московских государей. Менезиус ответил, что папа Григорий XIII прислал Иoанну IV грамоту через Антония Поссевино с таким же титулом, какой написан был в грамоте к Алексею Михайловичу, но Иoанн IV грамоты папской не принял, когда же Григорий XIII прислал другую грамоту к Иoанну IV чрез Антония Поссевино, и в этой грамоте назвал царя «Государем Российским, В. князем Московским, Новгородским, Смоленским, Владимирским, Государем Казанским и Астраханским и иных многих государств и земель Князем Великим, то Иoанн IV и этой грамоты не принял, потому что в ней опущено было слово «царь». Иезуит Менезиусу на это ничего не возразил, Менезиус же изложил сказанное им в письме и подал его ему. Несколько дней спустя, тот же иезуит спросил Менезиуса, не согласится ли он принять грамоту к царю, в которой титул его намерены были написать так, как был написан титул во второй грамот Григория XIII к Иoанну IV, но Менезиус сказал, что возьмет только такую грамоту, в которой имя царя будет написано с полным царским титулом. Иезуит удалился от Менезиуса, но в тот же день снова явился с заявлением, что написать имя Алексея Михайловича с царским титулом нельзя, ибо Рим не изменяет титулы государей. Менезиус ответил иезуиту, что царь написал пап «не для каких спорных статей, но о союзстве всего христьянского покоя. А ведомо В. Г-рю нашему Е. Цар. В-ву о том, что Папы многим потентатом их потентанские именования и титлы премнно учинили. Папа Иннокентий Четвертой в году 1246 прислал великого посла Облаза с грамотой до предка нашего В. Г-ря и В. Князя Данила Российского, а в грамоте своей Папежской писал: «Данилу Королю Росйскому^", да к нему же, Государю, писал Папа Александр Четвертый в году 1257, а в грамоте своей писал потому ж: «Данилу Королю Российскому». Папа Григорий Третийнадесять писал к предку нашему¹¹⁸³ к В. Г-рю Ц. и В. Кн. Иoанну Васильевичу, всея России Самодержцу, и в грамоте своей Папежской Е. Цар. Вел-ва именование и титло писал в другой посылке перед прежним премино с прибавкой. Папа Александр Седьмой писал Цесаря Фердинандуса Третьего к брату его Леополдусу и именовал в грамоте: «шляхетному человеку Леополдусу», и той грамоты он, Леополдус, не принял. И тот же Папа писал в другую посылку до него же, а в грамоте своей именовал: «честному брату нашему Леополдусу». Папа Клементий Девятый начал писать до Посполиты Рагужской, а пишет: «шляхетным людем Посполиты Рагужской». Папа Урбанус Осмый начал писать к Королю Португальскому: «дражайшему во Христе сыну нашему, Королю Португальскому». А ныне В. Г-рю нашему Е. Цар. Вел-ву Папе учинить достойно, как ему, В. Г-рю, годно, потому что В. Г. наш, Е. Ц. Вел-во еще Папе честь и любовь свою Цар. Вел-ва явил и писал до него преже, а Папа пред В. Г-рем нашим Е. Цар. Вел-вом оказуется нелюбовью: Е. Цар. Вел-ва достоинства не исполняет». И на этот раз Менезиус подал письменное изложение сказанного им в ответ иезуиту. Чрез насколько дней к Менезиусу снова явился иезуит и объявил ему, что папа прибавит в обращении к Алексию Михайловичу слово «велеможнийший», но назвать его царем не может потому, что название «царь» и «цесарь» тождественные, и если папа будет титуловать государя царем, то возбудить против себя неудовольствие императора и других государей. Менезиус иезуиту возразил: «к В. Г-рю нашему к Е. Цар. Вел-ву В. Г. Е. Цес. Вел-во и иные христьянске и басурманские Государи пишут во своих Государских грамотах Е. Цар. Вел-ва именование и титло как он, В. Г. Е. Цар. Вел-во, сам себя описует. И папе то видимо, как до Папы Цар. Вел-во в грамоте своей Цар. Вел-ва писался: Царь Российский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Повелитель Государь Иверские земли, Карталинских и Грузинских Царей, а не Цесарей, и то должно было остерегать Цес. Вел-ву, а не Папе, а Папе в том ни что не належит». Иезуит сказал Менезиусу, что папа не знает, как друге государи пишут к московскому государю, тогда Менезиус показал иезуиту грамоты к царю от императора и других государей. Иезуит ничего не возразил, но на другой день явился к Менезиусу с вопросом, по привязанию папы, что означает слово «царь». Менезиус ответил: «что есть именуется Папа, и Цесарь Римский, и Султан Турецкий, и Шах Персидский, и Хан Крымский, и Могол Индейский, и Претан Абиссинский, и Зереф Арабский, и Колман Булгарский, и Деспот Пелепонейский, и Калифа Вавилонский и иные, – тако же именуется по Словенскому наречию: Царь Российский. Да и во Евангелии Словенском именовано: когда Спасителя нашего Христа иудеи на распятие привели, и говорили Пилату: «возьми, возьми распни Его». И Пилат им сказал: «Царя ли вашего распну»? И иудеи ему Пилату ответ дали: «не имеем мы Царя, токмо Кесаря». На другой день опять явился к Менезиусу иезуит с вопросом, как передать на латинский язык слово «царь», потому что папы в грамотах своих к государям, исключая цесаря, пишут титулы их, как напр.: султан, шах и т. п., в переводе на латинский язык. Менезиус ответил, что папы в грамотах своих к султанам, деспотам и другим государям с подобными титулами не переводят титулы на латинский язык, но передают их латинскими буквами, и что слово «царь» перевести на латинский язык нельзя. Несколько дней спустя к Менезиусу явился кардинал и сказал, что Алексей Михайлович написал титул папы в грамоте своей не так, как титулуют пап все христьянские государи. Менезиус ему ответил, что царь в конце грамоты своей к папе написал, чтобы папа не удивлялся, если титул его нервно написан, потому что у него с папою сношений не было, и титула его он не знает. Кардинал на это ничего не возразил. На другой день к Менезиусу явился папский секретарь с таким вопросом: если папа отправит своего посланника к государю с грамотою, в которой назовет его «светлым и велеможнейшим королем Российским», допустит его царское величество к себе посланника с грамотою, зная, что папы сокращенно пишут титулы всех государей? Менезиус ответил, что не может сказать, допустит ли государь к себе посланника с такою папской грамотой, в которой титул его будет написан не так, как пишется он в царских грамотах, папе известно, добавил он, из письменного заявления его, Менезиуса, что царь Иoанн IV не принял грамоты папы Григория XII потому, что в грамоте этой не был написан царский его титул.¹¹⁸⁴

Из бесед с некоторыми кардиналами Менезиус узнал, что они намерены убеждать папу написать государю грамоту с царским титулом. Несколько времени спустя Менезиуса известили, кардинал Барберини и другие старые кардиналы о том, что они говорили с папою о признании царского титула Алексея Михайловича, и что папа им высказал намерение назначить заседание кардиналов для обсуждения вопроса о признании этого титула, сам же он готов выказать свою любовь к московскому государю и признать его царский титул. Но те же кардиналы вскоре дали знать Менезиусу, что племянник папы, также кардинал, противится признанию царского титула Алексея Михайловича папою и не хочет допустить обсуждения этого признания кардиналами. Менезиус посетил кардинала Барберини, который ему передал, что если папа не напишет государю грамоты с царским титулом, то преемник его, избранный из старых кардиналов, признает этот титул московского государя, и что старые кардиналы отправят к Алексею Михайловичу грамоту с царским его титулом, в которой будут просить царя не гневаться на непризнание его титула папой и объяснят, что папа находится в руках своего племянника, человека гордого, который не допускает, чтобы кардиналы обсудили вопрос о признании царского титула московского государя. Чрез день после посещения Барберини Менезиус был принят папой в тайной аудиенции. На вопрос папы, почему он не желает принять грамоту к государю своему, Менезиус ответил, что не принимает потому, что папа не титулует государя царем, как титулуют его все христьянские и мусульманские государи. Папа сказал, что не может титуловать государя царем потому, что царского титула московских государей не признавали предшественники его, и что кардиналы, с которыми он совещался относительно этого признания, высказались против него.¹¹⁸⁵ Так «старые», по выражению Менезиуса, кардиналы непризнание царского титула Алексея Михайловича объяснили московскому посланнику излишнею податливостью папы, находившегося под влиянием своего племянника, который не допускал, чтобы в обсуждении вопроса о признании царского титула московского государя приняли участие кардиналы, а папа тому же Менезиусу заявил, что кардиналы не допустили титуловать Алексея Михайловича царем.

День спустя после тайной аудиенции у папы Менезиус принял папского племянника, который заявил ему, что папа отправит в Москву посланника для переговоров о титуле государя.¹¹⁸⁶

Ко времени пребывания Менезиуса в Риме относится интересное рассуждение аббата Скарлати о правах московских государей на царский титул.¹¹⁸⁷ В своем рассуждении Скарлати доказывает несостоятельность возражений, которые делались московскому посланнику, требовавшему признания царского титула его государя. Таких возражений, говорит Скарлати, было два: первое, что папский престол не изменяет титулов, однажды принятых по отношению к какому-либо государю, второе, что слова царь и император тождественные, и кроме того слово царь, как иностранное, не может быть переведено на латинский язык. Несостоятельность первого возражения Скарлати доказывает примерами, из которых видно, что папы изменяли титулования государей, в том числе и русских, документальные данные, указывает он, свидетельствуют, что паны называли русских князей королями, а московских государей – великими князьями. Отсюда следует, заключает аббат, что московский государь имеет право на королевский титул, как потомок признанных папами русских королей, в числе их и Данила Галицкого, получившего королевскую корону от папы. Во власти московского государя, говорит аббат, имеющего право на королевский титул, заменить его царским титулом, и такая замена признана была императором, имеющем право давать титулы, и другими государями, в том числе и королем польским. Что касается второго возражения, будто слова царь и цесарь (император) тождественные, то несостоятельность и этого возражения, по мнению Скарлати, доказывается тем, что цесарем русские и некоторые друге народы называют только императора, но не царя, кроме того и сам император, ревниво оберегающий свой титул, не называл бы московского государя царем, если бы названия царь и цесарь означали одно и тоже. Возражение, что слово царь, как иностранное (barbara), не может быть употреблено в латинской речи, Скарлати опровергает примерами из папских бревэ, он указывает, что даже в бревэ учёнейшего и образованнейшего папы Льва X писались такие иностранные названия государей, как например: султан, воевода и проч. По мнению аббата не было оснований отказывать московскому государю в царском титуле, только к слову царь следовало прибавить слово король, чтобы второе слово пояснило значение первого.¹¹⁸⁸ Менезиус заявлял, что не возьмет папской грамоты к царю без царского титула. Эту угрозу он привел в исполнение и грамоты не принял.¹¹⁸⁹

В царствование Алексея Михайловича, в 1667 году, отправлено было первое посольство в Испанию, состоявшее из стольника Потемкина и дьяка Румянцева¹¹⁹⁰ Ответная грамота испанского короля была написана с царским титулом Алексея Михайловича¹¹⁹¹ по требованию Потемкина. При переводе на испанский язык титулов Алексея Михайловича непонятными для переводчиков оказались слова: «царь» и «самодержец», вследствие чего секретарь испанского ведомства иностранных дел („посольских дел секретарюс») спросил московских посланников: «что Царь и Самодержец разумеется?» Посланники, объясняя испанцу, почему Алексей Михайлович назывался царем, указали два основания: первое – ,что прародитель государя, царь Владимир Всеволодович Мономах, воюя с византийским императором Константином Мономахом, дошел до Константинополя, и император, смирившийся пред Владимиром Мономахом, послал ему в дар царские утвари, которыми венчались на царство все византийские императоры, с того времени, при венчаниях на царство, возлагают на себя эти утвари все русские цари. Второе – ,что еще царь Иoанн IV, прадед Алексея Михайловича, покорил себе астраханское, казанское и сибирское царства, и так как ими владеет Алексей Михайлович, то вследствие этого называется царем и самодержцем: «и ныне Великий Государь наш, Е. Ц. В., все те великие Царства, с Божьей помощью, держит под своею Царской высокой рукой, и по тем великим Царствам и Государствам Великий Государь наш, Е. Ц. В., во своих Ц. Вел-ва грамотах Царем и Самодержцем описуется».¹¹⁹²

Менезиусу, когда он был в Риме в качестве посланника царя Алексея Михайловича, объявлено было, что папа намерен отправить своего посланника в Москву специально для переговоров о признании царского титула московских государей, но это намерение не было приведено в исполнение.¹¹⁹³ В 1685 году гонец императора германского Курц, после аудиенции у царей, заявил князю В. В. Голицыну, что получил от императора повеление подать царям папскую грамоту. Грамота эта, по словам Курца, была написана папою по желанию императора, который просил папу признать царский титул московских государей, и папа, исполняя просьбу императора, послал царям чрез него грамоту, в которой написал титулы их так, как того требовал некогда от римского престола царь Алексей Михайлович При этом Курц заявил, что по наказу императора он должен передать царям папскую грамоту только в том случае, если цари дадут обещание писать титул папы так, как писали его византийские императоры и великие князья русские в грамотах к папам. Голицын ответил Курцу, что «начала никакого дела истинного не слыша», не может передать его речей царям и обещать ему от имени их, что в царских грамотах к папе титул его будет написан так, как писали его византийские императоры. Когда Курц подал Голицыну копию с папской грамоты, в которой титул государей в русском переводе был написан: «Великим Государем Царем и Великим Князем всея Великая и Малая и Белыя России и великих государств восточных и западных и северных Отчинем и Дидичем и Наследником и Самодержцем, Государем и Обладателем, Голицын сказал Курцу, что доложит государям о сделанном от имени папы предложении и решении их объявит ему чрез пристава.¹¹⁹⁴

В грамоте своей папа убеждал царей примкнуть к союзу с христьянскими государями для борьбы против турецкого султана и выражал желание, чтобы цари присоединились к католической церкви.¹¹⁹⁵

В посольском приказе были наведены справки о прежних сношениях московских государей с папами¹¹⁹⁶, после чего Курцу дан был такой ответ: титул царей написан в папской грамоте не так, как пишут себя цари в грамотах своих, и как титулуют их в грамотах к ним император и друге христьянские государи, если папа желает иметь сношения с царями, то должен титуловать их так, как они себя титулуют, и как титулуют их в грамотах к ним император и друге государи. Курц ответил, что папа не написал полный титул государей по незнанию, но впредь будет титуловать государей так, как они сами себя титулуют. На вопрос Голицына, признания какого титула папа желает со стороны государей, Курц сказал, что папе угоден тот титул, с которым Иoанн IV обращался к Григорию XIII: «наивыший пастырь“.¹¹⁹⁷ Курцу было объяснено, что Иoанн IV титуловал так папу потому, что в Москве в то время не было патриарха, но был только митрополит, когда, же «учинилися в Российском царствии Патриархи и область в архиерействе и престол восприяли равно вселенский, и с того времени от В. Г-рей, от их Цар. Вел-ва, к Римским Папам в их государских грамотах «верховнийшим» или «наивышим» и не писано, и ныне того учинить не возможно...¹¹⁹⁸ «потому что умаление от того слова будет в архиерействе святейшему Московскому Патриарху и в зазрении от святейших вселенских Патриархов...¹¹⁹⁹ Цари, сказано было Курцу, находили возможным титуловать папу «честнейшим избранейшим господином, Папою Римским и пастырем Римского костела достойнейшим“.¹²⁰⁰ Курц высказал уверенность, что папа будет титуловать царей сообразно их желанию и просил исходатайствовать для него аудиенцию, чтобы передать государям папскую грамоту.¹²⁰¹ Курцу дана была аудиенция, и цари приняли от него папскую грамоту,¹²⁰² но в этой грамоте не были написаны имена царей и полный титул их.¹²⁰³ Вследствие этого Курцу было объявлено, что ответная грамота от царей к папе не будет отправлена по назначению.¹²⁰⁴

Тот, кто впервые усвоил себе титул императора, довершил дело, начатое первым московским царем: царский титул Петра I признан был и римским двором, единственным из европейских дворов, который ко времени Петра I не признавал еще за московским государем этого титула.¹²⁰⁵

Пересматривая доказательства, которые представлялись московскими государями в пользу прав их на царский титул, не видим данных, которые свидетельствовали бы, что государи эти смотрели на себя как на преемников византийских императоров и на этом преемстве основывали право свое на царский титул. В доказательство прав своих на этот титул московские государи ссылались, во-первых, на царские венчания Владимира св. и Владимира Мономаха, и во-вторых, на обладание царствами казанским, астраханским и сибирским, когда же большинство европейских дворов признало за московскими государями царский титул, тогда государи эти стали основывать право свое на усвояемый себе титул и на этом признании.