Глава 4. Святой Феодосий II Младший (408–450) и святая Евдокия (421–460)

Уже первые страницы жизни императора св. Феодосия II Младшего не лишены интереса. Как свидетельствует история, еще в 400 г. св. Порфирий, епископ Газы Палестинской, испытывающий крайний недостаток в средствах для строительства христианских храмов и миссионерства (а его епархия отличалась наличием множества языческих общин), отправился в Константинополь за поддержкой. По дороге один святой отшельник посоветовал ему искать аудиенции у императрицы Евдоксии, супруги императора Аркадия (394–408), сына св. Феодосия Великого, чего и удалось добиться.

При встрече с царицей св. Порфирий предсказал ей скорое рождение сына, сказав: «Потрудись о нашем деле, владычица, ради Христа, а Он за труд твой даст тебе сына, который и воцарится пред твоими очами». И хотя Аркадий, не желавший раздражать газских язычников, не решился выделить просимые средства, императрица в конце концов добилась своего, хотя и не совсем обычным способом. Она рекомендовала епископу задержаться в столице, и когда 10 апреля 401 г. у царей родился долгожданный наследник – будущий император св. Феодосий, Евдоксия посоветовала св. Порфирию изложить свое ходатайство письменно на имя новорожденного августа. Прошение поступило к императору, и царица убедила того удовлетворить первую просьбу на имя их сына, поскольку царям подобает начинать свою жизнь актом милости. В данной ситуации Аркадий не стал противиться, и св. Порфирий получил искомые средства для христианизации своей епархии.

Святой Феодосий Младший и его сестры рано познали сиротство: вначале скончалась их мать царица Евдоксия, а в 408 г. отдал Богу душу и император Аркадий, которому шел только 31 -й год. На краю могилы он очень беспокоился о последующей судьбе своих детей и особенно наследника – маленького св. Феодосия. Понимая, что сразу же после смерти тот станет заложником и игрушкой в руках придворных партий, Аркадий решился на беспрецедентный шаг: в письме к Персидскому царю Йездигерду (399–421) он просил того принять опекунство над сыном (!) и обеспечить восшествие его на престол по достижении совершеннолетия. В качестве награды он обещал обеспечить мир с Персией и сохранить границы между государствами, как они сложились к тому времени.

Следует сказать, что царственный перс очень благосклонно относился к христианам и сам едва не принял таинство Крещения. В последнюю минуту его остановил массовый протест со стороны ближнего окружения, которое убедило царя в неизбежных волнениях среди населения в этом случае. Он немедленно согласился удовлетворить просьбу Аркадия и даже направил в сенат письмо, в котором обещал немедленно начать военные действия против Римской империи, если вдруг обнаружатся посягательства на трон св. Феодосия.

Мальчик рано обнаружил прилежание, терпение, а также склонность к естествознанию, астрономии и живописи. Мягкий и ласковый в обращении, св. Феодосий Младший всем сердцем усвоил идеал благочестия, заботливо прививаемый ему старшей сестрой – царевной св. Пульхерией. Он тщательно изучил Священное Писание и собрал при дворе богатую богословскую библиотеку.

Как правило, каждое утро св. Феодосий II начинал совместно с сестрами с пения антифонов; усердно постился, особенно строго по средам и пятницам, и старался жить по-христиански. Незлобием и человеколюбием он превосходил всех окружающих его людей, никогда не мстил тем, кто оскорблял его, и своей молитвой укрощал бури людских страстей. Встречаясь с епископами, рассуждал настолько глубоко, что те говорили о нем, будто и он архиерей.

Не менее глубокое впечатление производила и его сестра св. Пульхерия. Старшая из детей своих родителей, она обладала умом, характером, тактом и упорством в достижении цели. Искренняя христианка (результат благочестия ее благочестивых родителей), она еще в юности приняла вместе со своими младшими сестрами Аркадией и Мариной, позднее ушедшими в монастырь, обет девства. Золотую дощечку, на которой были записаны священные для девушек слова обета, они пожертвовали кафедральному собору Константинополя. У нее возникли добрые отношения со столичным патриархом, имевшим на нее благотворное влияние, и вскоре сам двор, до сих пор видевший далеко не идиллические сцены из жизни прежних фаворитов, стал походить на монашескую обитель.

День во дворце начинался с пения псалмов и чтения Евангелия, среди придворных неукоснительно соблюдались все посты и выработанные церковным уставом правила. Это не мешало царствующей девушке в совершенстве изучить латынь и греческий язык, получить замечательное образование и вплотную, активно заняться государственными делами. Она все делала обдуманно, после зрелого размышления, без излишней спешки и решительно приводила в движение весь государственный механизм для достижения поставленных целей, неизменно приписывая успехи управления не себе, а младшему брату. Как добрая сестра, она окружила юного св. Феодосия лаской, вниманием и заботой, практически заменив ему и рано скончавшуюся мать, и отца.

Царевич и царевна взрослели, и в 414 г. произошла перемена носителей власти: св. Пульхерия, достигшая 16-летнего возраста, 4 июля приняла титул августы и отставку опекуна. А 30 октября 414 г. в помещение сената были водворены бюсты св. Гонория, св. Феодосия и св. Пульхерии, что наглядно демонстрировало единство Римской империи. Поскольку официально царем являлся один св. Феодосий Младший (статус августы хотя и предполагал соправительство св. Пульхерии, но также неявно означал ее вторичную роль в иерархии высших государственных должностей; все же императором мог быть только один из августов, каково бы ни было их число), царевна обзавелась собственным двором и штатом прислуги.

Конечно же, женщина, пусть даже такая умная и энергичная, как св. Пульхерия, мало что понимала в военных делах. Но зато, обладая недюжинными познаниями в Священном Писании и редкостным даже для той эпохи благочестием, сосредоточилась на церковных делах. Здесь она решительно продолжила курс св. Феодосия Старшего и своего отца императора Аркадия; активно преследовала еретиков и обеспечивала преференции правоверным христианам. В 415 г. вышло два указа против монтанистов и евномиан с запрещением их собраний под угрозой уголовного преследования. В 416 г. ею был издан указ о язычниках, которым теперь запрещалось поступать на государственную службу и замещать должности правителей провинций. В 418 г. государственная служба закрылась и для иудеев, представители которых подлежали увольнению из армии. Взамен евреям предоставлялось право занимать должности адвокатов, а также участвовать в деятельности городских сенатов, если, конечно, они принадлежали к классу сенаторов.

Святой Феодосий Младший легко подчинялся старшей сестре и вообще любил находиться рядом с сильными характерами, которым по юности легко уступал право принятия решений по государственным вопросам. Из всех остальных собеседников он предпочитал общество духовных лиц, с которыми часто встречался.

Однако мир и покой были нарушены в 420 г. смертью опекуна св. Феодосия II Персидского царя Йездигерда I. Его сын Бахрам (420–439), рожденный от дочери еврейского аристократа, по прозвищу Гор, то есть «дикий осел», отличался крайней нетерпимостью к христианам и злобным нравом. Мир был нарушен, и повод для обострения отношений дал один епископ, в порыве неудержимого стремления христианизировать персов поджегший один из самых почитаемых языческих храмов. Бахрам тут же начал гонения на христиан и закрыл церкви, создав верный повод для войны. 5 мая 420 г. св. Феодосий Младший приказал населению приграничных территорий привести в порядок укрепления, и персидские христиане начали массами убегать на территорию Римской империи, спасаясь от гибели; война началась.

Император решил действовать активно, перенеся тяжесть военных действий на территорию противника. В 420 г. римский полководец Ардабурий вторгся через Армению в персидскую область Арзанену и произвел там страшные опустошения – обычное следствие войны. Персидский полководец Нарсей с войском попытался преградить ему дорогу, но потерпел поражение и удалился в Месопотамию, преследуемый римлянами. Скрывшись за стенами сильной крепости Нисибин, он достаточно успешно отражал атаки имперских войск, которые уже изготовили осадные орудия и приготовились к решительному штурму. Узнав о положении своей армии, Бахрам срочно завербовал арабов и с многочисленным войском, в составе которого были даже боевые слоны, двинулся на помощь Нарсею. Римляне избежали столкновения и, возвратившись на свою территорию, близ берегов Евфрата дали персам сражение.

Это была одна из немногих битв в мировой истории, в которой пало едва ли не все неприятельское войско (!). Отступая под атаками римлян, персы во множестве бросались вплавь через реку и тонули, а оставшиеся части были окружены и почти полностью перебиты. В этом сражении погибли до последнего человека и все «бессмертные» – личная гвардия

Персидского царя, около 10 тыс. воинов. Поскольку в это же время персы были вынуждены вести войну с гуннами и ефталитами, Бахрам срочно запросил у св. Феодосия II мир, который и был заключен в 422 г. Помимо других условий, мирный договор содержал обязательное требование к персам не чинить препятствий христианам.

Вступая в зрелый возраст, св. Феодосий Младший выразил желание жениться, о чем и сообщил сестре, уточнив только, что его супруга обязательно должна быть красавицей. Святая Пульхерия и друг детства императора Павлин усердно принялись за поиски, но случай сам привел избранницу к своему мужу. Это была 28-летняя гречанка Афинаида из Афин, дочь философа Леонтия, приехавшая в Константинополь жаловаться на своих братьев, отказавших ей в дележе наследственного имущества, оставшегося от отца. Как говорят, умирающий философ, давший своей дочери блестящее образование, распорядился выделить ей ничтожную сумму, видимо, отдавая себе отчет в ее неординарных дарованиях. Напрасно она просила братьев выделить ей чуть большую долю – они неукоснительно точно исполнили отцовскую волю; тогда Афинаида решила ехать в столицу и припасть к ногам царя в надежде на высшую справедливость.

Судьба привела ее к св. Пульхерии, которая сразу же оценила красоту и образованность девушки, навела о ней подробные справки и оставила жить во дворце. Брату она осторожно показала ее через занавеску, и тот в восторге немедленно решил жениться. Поскольку Афинаида была язычницей, ее первоначально крестили, дав после совершения таинства имя Евдокия, и 7 июня 421 г. было совершено праздничное бракосочетание. Святой император даже не предполагал, что после их смерти Церковь прославит не только его и сестру, но и урожденную язычницей св. Евдокию.

Через год у юной четы родилась дочь, названная в честь бабушки Евдоксией, а в 423 г., в качестве благодарности и в знак доверия, св. Пульхерия предложила брату объявить св. Евдокию августой, что и состоялось, к вящему удовольствию всей царской семьи.

Относительно мирные годы были озарены всполохами междоусобиц и политических заговоров, полыхавших на Западе, но доходивших и до Востока. Разругавшись со св. Гонорием, августа Галла Плацидия вместе с юным сыном Валентинианом прибыла (или, возможно, была отослана императором Запада) в Константинополь. А вскоре, пользуясь смертью царя Западной империи, права на власть заявил некий сановник Иоанн, собравший вокруг себя значительные силы и даже привлекший к себе будущего героя и спасителя Рима военачальника Аэция. Рассказывают, что он был благочестив, разумен, бесстрашен в бою и пользовался уважением солдат. За годы своего правления он никого не умертвил по произволу, не положил руки ни на чье имущество и не слушал доносчиков – действительно, достойные и не часто встречающиеся в высоких кругах качества.

Но восточный двор твердо стоял на том, что единственным законным наследником св. Гонория может быть только Валентиниан, которого св. Феодосий, сам едва достигший 22-летнего возраста, объявил императором Западной империи под именем Валентиниана III (423–455). Оскорбленный поведением узурпатора, св. Феодосий Младший повелел заключить в тюрьму послов Иоанна, прибывших к нему оговаривать условия воцарения своего господина.

Конечно, тяжесть ведения войны была взвалена на плечи восточного двора – ввиду малолетства императора Запада и бедственного положения его и матери иное было просто невозможно предположить. Армию Восточной империи возглавили Ардабударий и его сын Аспар, уже прославившиеся на полях сражения с персами. Было решено, что Ардабударий отправится с пехотой по морю, а Аспар будет сопровождать царицу Плацидию и Валентиниана III с кавалерией по дороге вдоль берегов Адриатики. Кавалеристы двигались с поразительной быстротой и легко завладели городом Аквилеей, но с флотом все вышло гораздо сложнее – налетевшая буря раскидала суда, и пехота оказалась на грани разгрома. Но Ардабударий не утратил оптимизма и, быстро восстановив потрепанное войско, известил сына о необходимости срочно идти в Равенну, где и пребывал узурпатор. Иоанн был схвачен и доставлен к Валентиниану III Младшему.

Откровенно говоря, юный принц не проявил большой снисходительности. Узурпатору отрубили одну руку, провезли посаженным на осла перед множеством народа, затем долго пытали и предавали мучениям и, наконец, казнили. Это случилось в 425 г. в Аквилее. Узнав о победе, император св. Феодосий II, находившийся в ту минуту на ипподроме, прервал скачки и под пение псалмов повел своих подданных по улицам города с Крестным ходом.

Конечно, св. Феодосий II имел все права на то, чтобы вновь соединить две половины одной Римской империи в своих руках. Но, во-первых, тем самым нарушались права на трон его родственницы Галлы Плацидии и ее сына, а святой император был чрезвычайно щепетилен в таких вопросах и благочестив. Во-вторых, хотя на Востоке было гораздо более спокойно, чем на Западе, но это все же был относительный мир; а воевать сразу на два фронта мог решиться только такой великий полководец, как его дед – св. Феодосий Старший. Правда, то ли по подсказке близких придворных, то ли, напротив, внимая просьбе Плацидии, желавшей ввиду слабости власти сына укрепить его положение, св. Феодосий обручил свою еще совсем юную дочь Евдоксию с Валентинианом III. Единственное, что позволил себе св. Феодосий Младший в качестве вознаграждения за свои труды, так это присоединить Иллирию к восточным владениям.

Так мало-помалу юный император входил в управление государством. Надо сказать, что первое время св. Феодосий Младший был несколько небрежен в государственных делах, но вскоре начал проявлять большее усердие. Кроме того, он закалился физически, легко переносил холод и зной, овладел верховой ездой и искусством стрельбы из лука. Общаясь с подданными, император никогда не сердился, стараясь быть со всеми ласковым и обходительным. Царь совершенно воздерживался от пыток и казней, ответив как-то по этому поводу вопросом на вопрос «Почему он не казнит преступников?»: «А можно ли воротить к жизни умерших людей?» Когда по закону преступнику полагалась смертная казнь, он неизменно щадил жизнь виновного. Даже в тех случаях, когда осужденного уже подводили к лобному месту, его всегда встречал вестник царя с сообщением о помиловании преступника. Услышав однажды: «Милость и истина охраняют царя, и милостью он поддерживает престол свой» (Притч. 20:28), св. Феодосий II положил это правило для себя и исполнял практически без исключений.

Его вера в Бога и следование Божественной воле выделялись даже в ту историческую эпоху, когда человек жил религией. Как рассказывают, однажды он находился в амфитеатре на ристаниях, когда разразилась страшная гроза. Народ взволновался, но тут святой император встал и запел псалом. И все присутствующие поддержали его – весь народ, собравшийся на увеселение, стоя пел вместе с императором псалмы и молился. Удивительное зрелище: вечер, гроза, дождь, заполненный многими тысячами стоящих людей, поющих во главе с царем на фоне молний псалмы, амфитеатр – это не может не потрясти воображение!

И нет ничего удивительно в том, что в царствование Феодосия – святого и благочестивого царя, Господь явил миру удивительное чудо, известное в истории Церкви как «Память семи Эфесских отроков». Известно, что при императоре Декии (249–251), известном гонителе христиан, семь знатных отроков – святые Максимилиан, Иамвлих, Мартиниан, Иоанн, Дионисий, Ексакустодиан и Антонин – отказались принести жертву языческим богам и укрылись в пещере. Когда за ними пришли гонители, чтобы доставить к царю и казнить, юноши внезапно уснули необычным сном – для всех они казались умершими. Два царских чиновника, тайные христиане, обнаружили их в пещере, написали на табличках историю их подвига за Христа и завалили вход в нее камнями.

Почти через 200 лет святые внезапно пробудились ото сна и вошли в Эфес – конечно, они не узнали города. Но и горожане не могли понять, кто находится перед ними. Наконец, прошли в пещеру и обнаружили в ней таблички с описанием давно минувших событий. Немедленно оповестили царя – и тот срочно отправился в Эфес, чтобы повстречаться со святыми юношами. В это время набирала силу одна из ранних ересей, которая отрицала воскресение человека из мертвых. Император горячо и подолгу молился Богу, чтобы эта ересь была побеждена, и вот – явление Эфесских отроков как дар Христа царю по его молитвам!

Приехав в город, царь отправился к пещере, где по-прежнему проживали святые юноши, пал перед ними ниц и промолвил: «Господа мои! В лице вашем я вижу Самого Царя и Владыку моего Христа, некогда воздвигшего Лазаря из гроба. Ныне Он и вас воздвиг Своим всесильным словом, чтобы явно возвестить нам о грядущем воскресении мертвых, когда находящиеся в гробах, услышав глас Сына Божия, оживут и изыдут из них нетленными».

Император часто целыми днями беседовал с воскресшими ото сна отроками и служил им за трапезой. Один из отроков, св. Максимилиан, сказал императору: «Отныне царство твое за твердость веры твоей будет несокрушимо, и Иисус Христос, Сын Бога Живаго, сохранит его во имя Святое Свое от всякого зла. Верь, что ради тебя Господь воскресил нас прежде дня всеобщего Воскресения». Через неделю на глазах у всех святые юноши опять уснули и во сне отдали Богу души.

Щепетильность императора в религиозных вопросах была просто невероятной: однажды на улице какой-то монах пристал к нему с какой- то пустой просьбой, но получил отказ; тогда тот набросился с бранью на царя и даже произнес над ним отлучение. Вернувшийся домой царь не сел обедать, как обычно, а послал за патриархом просить, чтобы тот, кто наложил отлучение, снял его. Напрасно патриарх убеждал его, что отлучение от рядового монаха не имеет никакой силы, и даже своей властью освободил от него императора – тот был непреклонен. Слуги срочно разыскали монаха, царь перед ним извинился, и тот снял отлучение; тогда только и наступило время обеда.

Под стать царю была и св. Евдокия. По ее инициативе в 425 г. в Константинополе была основана высшая школа, ставшая лучшим образовательным учреждением Римской империи, центром просвещения всего христианского мира. В высшей школе были открыта 31 кафедра, в том числе по грамматике, философии, правоведению, латинскому и греческому языкам. Назначение на кафедры специалистов было поручено сенату, а заведовал школой сам префект города. Преподавателям школы было строжайше запрещено давать частные уроки, чтобы все свои силы и знания они несли на государственное поприще.

Это событие естественным образом увеличило в обществе интерес к праву, вследствие чего во дворце возникла идея составить для административных органов и судов сборник законодательных актов от св. Константина Великого до настоящего времени. Ранее уже готовились аналогичные кодексы, например Codex Gregorianus, соединивший в себе акты от императора Адриана (117–138) до Диоклетиана (284–305), и Codex Hermogenianus, вобравший вышедшие в IV в. дополнительные акты, но, конечно, они были далеко не полными. Помимо кодексов, согласно закону императора Адриана, толкования некоторых авторитетных юристов также имели силу закона. Если по конкретному прецеденту их оценки совпадали, то судья был обязан принять их мнение как основание для выносимого решения или приговора. К таким общепринятым юристам относили Юлиана, Помпония, Гая, Сцеволу, Папиниана, Ульпиана, Павла и Модестиана; сочинения таких юристов получили наименование «jus». Но упадок научной деятельности, многочисленность и дороговизна рукописей привели к настоящему произволу в судах. Поэтому необходимо было срочно систематизировать имеющиеся материалы и источники.

Первая попытка принадлежала св. Константину Великому, и его труды продолжил император св. Феодосий II Младший, признавший своим законом от 426 г. обязательную силу за сочинениями Папиниана, Павла, Гая, Ульпиана и Модеста. Судьям предоставлялось право принять мнение одного из указанных авторов, если дело не может быть решено на основании сочинений главного юриста, чье мнение считалось самым авторитетным – Папиниана. Но и в таком случае участь судьи была нелегкой: помимо сочинений юристов, действовали многочисленные императорские конституции, а также рескрипты, ответы отдельным лицам по конкретным прецедентам.

Законом императора от 29 марта 429 г. была назначена комиссия из опытных правоведов и администраторов, которым давалось поручение подготовить соответствующий законодательный сборник. Однако работа шла не очень скоро, и потому 20 декабря 435 г. комиссия была переформирована, а ее компетенция значительно расширена; темпы законотворчества резко увеличились. Уже в 437 г. комиссия представила императору плоды своего труда, и, пользуясь присутствием в Константинополе Валентиниана III и его двора, царь предложил ему обсудить союз и сделать общим для всей Римской империи. 15 февраля 438 г. он был опубликован на Востоке и получил название «Кодекс Феодосия» (Codex Theodosianus).

Кодекс стал главным сводом законов для применения в судах. А 23 декабря того же года Римский сенат рассмотрел его на своем заседании и сделал обязательным для западных провинций. Примечательно, что в последней, 16-й книге Кодекса Феодосия были собраны законы, касающиеся религиозной жизни Римской империи. Тем самым император еще раз подтвердил (но уже не на словах, а законом) тот факт, что Римская империя является христианским государством. Как известно, Кодекс был написан, что уже тогда вызвало некоторые трудности на Востоке, давно тяготевшем к греческому языку. К тому времени греческий этнос уже доминировал в Малой Азии, Иллирии, Паннонии и в столице как культурный монополист.

Хотя это был, безусловно, эпохальный юридический документ, восточное правительство заранее предвидело необходимость прибавления к нему множества других законов. По договоренности с западным правительством было решено добавлять к Кодексу novellae (новеллы) и направлять их друг другу для всеобщего опубликования. И это условие строго соблюдалось, хотя в силу естественных причин западные новеллы имели малую силу на Востоке – примечательно, что в более позднем документе, Кодексе Юстиниана, мы не встретим ни одной новеллы, принадлежащей перу Западных императоров.

Как можно понять по анализу законодательных актов, император все еще сталкивался с остатными проявлениями довольно многочисленных еретических сект. Сохранился один указ от 428 г., подписанный обоими царями (св. Феодосием II Младшим и Валентинианом III) и направленный против них. «Неразумию еретиков, – гласит закон, – должны быть поставлены ограничения. Прежде всего, они должны возвратить отнятые у православных и находящихся в их владении храмы, ибо нельзя допустить, что те, которым запрещено иметь свои церкви, дерзали удерживать в своей власти православными построенные и насилием у них захваченные храмы. Если кто из еретиков изобличен будет в принятии к себе клирика или пресвитера, то подвергается пене в 10 фунтов золота. Арианам, приверженцам Македония и Аполлинария, воспрещается иметь в городах свои церкви, другим еретикам воспрещается делать собрания для общественной молитвы, а манихеи лишаются права жить в городах. Еретики исключаются из военной службы, за исключением службы в провинциальных когортах и гарнизонах. Точно так же они лишаются права делать дарственные записи на свое имущество, составлять завещания и вообще делать перед смертью какие-либо распоряжения остающимся после них имением. Воспрещается еретикам совращать своим учением тех, кто исповедует христианскую веру».

Чтобы полнее почувствовать атмосферу, в которой выпало жить и творить св. Феодосию Младшему, дабы полнее и содержательнее понять величие его подвига как императора Византии и в то же время без фальшивых панегириков показать его таким, каким он был – со всеми достоинствами и недостатками, – обратимся к событиям, взволновавшим всю Кафолическую Церковь и предопределившим многие скорые кардинальные изменения.

Дело заключается в том, что в эти годы политические успехи внезапно затемнились новыми вероисповедальными спорами, хотя, казалось, никакой беды ждать не приходится. Все начиналось буднично: когда Константинопольская кафедра оказалась вдовствующей, по инициативе императора св. Феодосия Младшего на вакантное место был определен антиохийский монах, родом сириец, Несторий (428–431). Выбор нового патриарха, как стали уже к тому времени называть архиепископа Константинополя, не случайно пал на выходца из Антиохии, известной своей блестящей богословской школой и замечательными проповедниками.

Столичный клир еще не снискал славы на богословском поприще, и его представители едва ли могли рассчитывать на безусловный авторитет среди первых церковных кафедр Империи. Римский престол занимал довольно самостоятельную позицию по отношению к императорам Востока, и его клирики вряд ли могли быть заявлены в качестве кандидатов на Константинопольский престол. Александрия не внушала доверия после скандальных прецедентов, связанных с травлей ее епископатом св. Григория Богослова и св. Иоанна Златоуста. Иерусалим хотя и назывался «городом – матерью Церкви», но, очевидно, имел второстепенное значение на фоне Рима, Александрии и Антиохии. Поэтому выбор царя пал на сирийскую кафедру, откуда был родом знаменитый св. Иоанн Златоуст.

Объективно говоря, Несторий действительно был видным проповедником в своем родном городе и отличался строгой подвижнической жизнью. Еще совсем юношей приняв Святое Крещение, он посещал знаменитые школы, которые обычно заканчивали языческие риторы и христианские ораторы. И считался одним из лучших выпускников школы, основателем которой являлся Ливаний и где получал образование сам Златоуст. По окончании образования Несторий удалился в монастырь Евпрепия, расположенный неподалеку, и в тишине уединения принялся изучать Святых Отцов. Но все же будущий патриарх не любил серьезного чтения, его поприщем было ораторское искусство, где Несторию действительно почти не было равных.

Это само по себе было тревожным сигналом, поскольку склад ума избранника на Константинопольскую кафедру в то время требовал больше живой работы, чем богословских рассуждений. Тем не менее после вступления в клир по поручению Антиохийского епископа Несторий исполнял обязанности катехизатора; примечательно, что эту должность также ранее занимал св. Иоанн Златоуст. Его красноречие было столь отточенным, что толпы народа собирались на проповеди Нестория, и это породило в нем трудно скрываемое высокомерие. Он обладал величавой осанкой, полным и звучным голосом, природным даром слова и обаянием.

Когда к нему поступило обращение императора прибыть в столицу для хиротонии, пресвитер охотно его принял, но, желая соблюсти важность и подчеркнуть свою значимость, не спешил с отъездом. Более трех месяцев добирался он до Константинополя, не торопя свой эскорт. Наконец, 10 апреля 428 г. состоялась его хиротония в большой Константинопольской базилике в присутствии императора св. Феодосия II, императрицы св. Евдокии, сената, клира и многочисленного народа.

Заступая в должность, Несторий решил продемонстрировать собственную нетерпимость к еретикам и прочим инакомыслящим, сделав эту черту своей политики своеобразной «визитной карточкой». На процессе хиротонии Несторий, обращаясь к царю, воскликнул: «Император, дай мне землю, очищенную от еретиков, – и я воздам тебе за это Небо!» И на самом деле, став архиепископом столицы, он проявил себя как очень деятельный администратор. Несторий весьма активно боролся с различными ересями и в скором времени организовал настоящие гонения на ариан, монтанистов, валентиан, маркионитов и другие церковные партии, добившись издания (или реанимации) целого ряда государственных законов, подвергавших еретиков ссылкам, конфискации имущества, лишению гражданских прав, заключению в тюрьму.

Первоначально всем казалось, будто патриарх постарается продемонстрировать свою независимость по отношению к царскому двору – его солидность и важный вид предрасполагали к такому умозаключению. Но уже на другой день после своего посвящения он явился во дворец как рядовой чиновник на службу, а затем положил в постоянную практику общение с придворными и с самими императорами. Несторий сделался записным царедворцем, обзавелся широкими связями и обширными знакомствами и, выдавая себя за знаменитого богослова, часто беседовал со св. Феодосием Младшим, который проникся к нему искренним уважением. Со св. Евдокией Несторий также сумел наладить добрые отношения: он напоминал ей софистов Афин и знаменитых ораторов, в среде которых она провела свое детство и юность. Но св. Пульхерия весьма настороженно следила за патриархом, не очень доверяя ему.

Желая завоевать единоличное доверие царя и царицы, заметив некоторую намечавшуюся холодность в отношениях между ними и св. Пульхерией, Несторий решил сыграть на опережение, рассорив св. Феодосия с сестрой. Как ему показалось, св. Пульхерия слишком благосклонна к другу детства императора Павлину; до самой августы и ранее доносились злоречивые сплетни, однако она мало обращала внимания на скрытые насмешки придворных евнухов. Но теперь упреки о необходимости соблюдать обет девства, ранее данный ею Богу, о целомудрии и воздержании от пылких чувств были ей публично высказаны патриархом Несторием. Конечно, внучка великого св. Феодосия I Великого сумела поставить на место зарвавшегося клирика, но с тех пор возненавидела его всей душой.

Чувствуя – конечно, излишне самоуверенно и явно ошибочно – в своей душе талант богослова, Несторий в скором времени попытался закрепить в общецерковном сознании и практике богослужения те идеи, которые вынашивал еще в Антиохии. Надо сказать, что Несторий был далеко не одинок в своем богословии. Ему лишь принадлежит дерзость первому открыто объявить их и заставить признать общепризнанными изложениями истины Боговоплощения.

Как-то раз синкелл Нестория, пресвитер Анастасий, проповедовал народу в присутствии самого патриарха; остановившись на минуту, как будто желая раскрыть перед пришедшими удивительную тайну, он заявил, что не следует называть Деву Марию Богородицей, Матерью Божьей, поскольку Она была человеком, а от человека Бог родиться не может. Поднялся страшный шум, народ возмущенно роптал, и тогда встал сам Несторий и, защищая своего синкелла, подтвердил сказанное: «Мария – не Богородица, а Христородица»

Эта явно заранее организованная сцена имела широчайший резонанс в Константинополе и вообще на Востоке. Друзья при дворе, взволнованные народными нестроениями, предложили Несторию более категорично и ясно заявить свою позицию, должную отныне считаться официальной точкой зрения Константинопольской церкви. Нашелся и удачный повод – канун Рождества Христова, 25 декабря 428 г. В этот день, взойдя на амвон для проповеди, Несторий долго и обстоятельно объяснял, почему, на его взгляд, Богородица должна именоваться исключительно «Христородицей». Раскол среди присутствовавших сенаторов, клириков и прихожан образовался страшный: одни защищали Нестория, другие гневно протестовали против его слов.

Раздосадованный тем, что его слова не восприняты всеми как «руководство к действию», Несторий внезапно обернул свои выпады на представителей самого Константинопольского клира, заявив, будто отдельные иереи, слабо разбиравшиеся в вопросах веры, смущают христиан и не удосуживаются поучиться у более мудрых богословов. Этот несправедливый упрек в невежестве задел за живое пресвитеров, некоторые из которых являлись питомцами еще св. Иоанна Златоуста. Из своей среды они срочно вызвали человека, способного отстоять традиционную точку зрения о Богородице, – титулярного епископа Прокла.

Для публичной защиты своего мнения Прокл выбрал один из праздников в честь Богородицы и в блистательных выражениях обосновал, почему Она должна величаться именно таким образом. Его успех был полным; слыша овации мирян, собравшихся в храме, Несторий не решился дать немедленный отпор, сказав лишь, что не желает стеснять свободу других, но вскоре объявил сторонников Прокла еретиками. Началась открытая война в церковном алтаре между патриархом и его же священниками.

Однажды во время службы, когда Несторий, по обыкновению, проповедовал, встал Евсевий – будущий епископ Дорилейский, в те дни еще адвокат, и громким голосом объявил, что патриарх еретичествует. А спустя некоторое время на стенах храма появилось объявление, гласившее, что Несторий – не кто иной, как еретик, исповедующий учение Павла Самосатского. Взбешенный Несторий тут же собрал нечто вроде Собора из присутствующих в Константинополе проезжих епископов и отрешил от Церкви тех пресвитеров, которые выступали против него. Но, будучи осторожным, он опять не посмел коснуться личности народного любимца Прокла. Правда, в виде ответной меры, узнав об одном собрании христиан, где проповедовали его противники, патриарх приказал солдатам разогнать его. Это очень не понравилось столичным жителям, которые кричали: «У нас есть император, но епископа нет!»

Между тем волнения в Константинополе стали известны всему христианскому миру: будучи тщеславным, Несторий рассылал свои поучения во все края света, желая тем самым продемонстрировать собственную ученость и приобрести новых поклонников своего таланта.

Но тут ему пришлось столкнуться уже не с подчиненными клириками Константинопольской церкви, а с самим св. Кириллом Александрийским (412–444). Это был великий богослов, организатор и администратор, сумевший в годы своего патриаршества высоко поднять авторитет Александрийской церкви. Как и его предшественники, св. Кирилл был убежден в превосходстве Александрийской кафедры, а когда ознакомился с сочинениями Нестория, понял, что настал удачный час рассчитаться с Константинополем.

В день Пасхи 429 г., когда Александрийские патриархи имели обыкновение рассылать пасхальные окружные письма, он подготовил послание под заголовком «Письмо к пустынникам Египта». В нем св. Кирилл раскрыл тайну Воплощения и предостерегал христиан доверять сомнительным учениям, к которым следовало отнести и те, где встречается отрицание Богородицы – явный намек на Нестория, хотя тот и не был назван по имени.

Конечно, получив список с послания, Несторий оскорбился, о чем доброхоты немедленно оповестили св. Кирилла. Тогда святитель направил Несторию открытое письмо, в котором предлагал тому отказаться от своих слов и признать Святую Деву Богородицей. «Если же этого не будет сделано, – добавил св. Кирилл в письме, – то знай, что за веру во Христа мы готовы все претерпеть, подвергнуться узам и самой смерти». Таким образом, Александрийский патриарх прямо указывал, что, во-первых, хотя ему известно о расположении императорского двора к его Константинопольскому собрату, но, во-вторых, он готов к войне. Несторий посчитал ниже своего достоинства отвечать ему, и ограничился тем, что св. Кириллу дал ответ некий пресвитер Фотий – ответ получился колкий и маловразумительный. Но обстоятельства вынудили его все же отвечать: настойчивый Александрийский архиепископ не давал ему покоя, наступая по всем фронтам; впрочем, ответы Нестория были малообоснованными. Он в основном «прощал» александрийца за дерзость, много говорил о братской любви и христианском смирении.

Все же, поняв, что боя не избежать, Несторий, как опытный царедворец и администратор, понимающий силу связей и союзнических отношений, озаботился получением одобрения своих слов со стороны Римского папы Целестина (422–432), к которому и направил личное послание, где объяснил свою богословскую позицию. Надо сказать, что первоначально папа Целестин не вмешивался в разгорающийся спор. Но, получив письма от св. Кирилла и Нестория, выслушав сообщения о нестроениях, которыми была полна Восточная церковь, он велел перевести их послания на латинский язык, собрать Собор из итальянских епископов и обсудить это дело. Святитель Кирилл оказался дальновиднее Нестория: Рим и ранее имел с Александрийской церковью особые доверительные отношения, обусловленные как апостольским происхождением обеих кафедр, так и многими общими интересами. Позицию святителя приняли в Риме самым сочувственным образом, и папа заявил ему, что отныне он может действовать не только от имени Александрийской церкви, но и Римской как ее местоблюститель.

Собранный папой летом 430 г. Собор из западных епископов решил считать два послания св. Кирилла Несторию вразумлениями и потому ограничился всего лишь одним посланием ему уже от имени папы Целестина, в котором Константинопольскому архиерею предлагалось в 10-дневный срок публично отречься от своих слов и принять учение, исповедуемое Римской церковью. Эту миссию папа торжественно возложил на св. Кирилла. В случае упорства, говорилось в решении Собора, Несторий считается лишенным епископского сана и отлучается от Церкви. Это письмо, датированное 11 августа 430 г., было направлено не только в Константинополь, но и остальным патриархам, а также архиереям наиболее авторитетных епархий Востока.

Получив мощную поддержку со стороны Рима, Александрийский архиепископ вновь вернулся к богословскому опровержению доводов противника. Святитель Кирилл решил соединить воедино все свои доводы против Нестория, которые получили название «12 анафематизмов», и, одобрив их на Соборе египетских епископов в том же 430 г., направил Несторию вместе с предупреждением папы Целестина. Вместе с посланием представители Александрийской церкви везли в столицу письма своего архипастыря к Константинопольскому клиру, монахам и мирянам; казалось, победа уже не за горами.

Но до этого было еще далеко. Уже сам по себе Собор 430 г. и его решения вызывали справедливые нарекания по каноничности принятых на нем решений. Во-первых, этот Собор едва ли обладал полномочиями судить второго в церковной иерархии епископа Вселенской Церкви, только поставив в известность остальных патриархов о собственном решении. Во-вторых, исходя из сложившейся практики решение такого вопроса могло иметь место исключительно после признания его решения императорами, чего сделано не было. Наконец, если это был суд, то, согласно канонам, судьи обязаны были трижды пригласить Нестория на свои заседания – как видим, его право было грубейшим образом игнорировано.

Как следствие, папе и св. Кириллу пришлось несколько охладить свой пыл, с ходу натолкнувшись на мощную, как оказалось, и полновластную фигуру св. Феодосия II. Конечно, царь был крайне удивлен тем, что его статус грубым образом нарушался. Кроме того, он прекрасно был уведомлен не только о богословской стороне спора, но и политической, и его не могли не взволновать попытки двух пап перевернуть уже сложившуюся систему власти в Церкви. Святитель Кирилл только подлил масла в огонь, направив одно письмо императорам – св. Феодосию II и св. Евдокии, а другое, совсем с иным содержанием и тональностью, – св. Пульхерии. Если он хотел рассорить между собой членов царской семьи или, по крайней мере, заручиться поддержкой святой сестры царя, то ему пришлось удовольствоваться диаметрально противоположным результатом: император в довольно резкой форме высказал ему свои претензии и признал его виновником церковной смуты.

Вскоре случай представил императору дополнительный шанс наказать заносчивого, как ему казалось, александрийца. Как-то в Константинополь прибыла толпа египтян, из которых выделялись три лица: Херемон, Виктор и Софроний, с жалобами на св. Кирилла. Они упрекали св. Кирилла в вымогательстве денег, притеснениях и т.п. Хотя апокрисиарий (поверенный) св. Кирилла в Константинополе предупредил царя и Нестория, что это за люди, столичный патриарх не преминул дать им свое покровительство. Предубежденный против св. Кирилла, император пожелал вызвать его на свой суд, но Несторий настаивал исключительно на церковном суде под собственным председательством, абсолютно уверенный в победе. Однако это играло на руку и его противнику – св. Кирилл изъявил полную готовность явиться на суд епископов, собранных со всего Востока, но при условии, что председательствовать будет кто-то иной, но только не Несторий. В принципе, это было справедливое требование, поскольку сам Несторий являлся заинтересованной стороной по делу. В контексте минувших и происходящих событий царь оказался в тупике, не вполне понимая, как следует поступить.

Ситуацию, и без того острую, усугубила позиция Антиохийской церкви, предстоятель которой епископ Иоанн (427–433) питал привязанность к Несторию как одному из питомцев своей кафедры. Он и остальные сирийские епископы искренне подозревали, что «Египтянин», как они называли св. Кирилла, желает скомпрометировать всю Антиохийскую церковь, и решительно заняли сторону Константинопольского архипастыря. Они, конечно, понимали слабость и порочность богословской позиции Нестория и всячески уговаривали его, хотя бы ради чести Антиохийского патриархата, уступить предъявляемым ему требованиям. И нет ничего невероятного в том, что вскоре примирение было бы достигнуто. Но тут подоспели посланники св. Кирилла, и огонь войны запылал с новой силой.

6 декабря 430 г. представители Александрийской церкви вошли в храм св. Софии, где служил Несторий, и вручили ему послания своего предстоятеля. Через неделю, 13 декабря 430 г., они услышали ответ, публично данный им Несторием с кафедры после Литургии. Надо сказать, Константинопольский патриарх правильно оценил ситуацию и настрой слушателей: он напомнил им о постоянных происках Александрийских пап против Константинополя («это болезнь египтян – всюду вносить смуту») и даже согласился признать Святую Деву Марию Богородицей. Зал одобрительно слушал его и аплодировал – конфликт казался исчерпанным, и египетские посланники молча стояли, не зная, что им делать дальше. Но тут же Несторий сам все и испортил: для окончательной победы он решил на месте разобрать учение св. Кирилла и сделал это столь нелепо и беспомощно, что обвинения его в ереси вновь зазвучали со всех сторон. Императору ничего не оставалось, как назначить Вселенский Собор.

Императорская sacra (грамота), подписанная, по обыкновению, от имени обоих царей, созывала всех епископов на Собор, который намечено было провести в Эфесе в день Святой Пятидесятницы 431 г. Следует отметить, что император св. Феодосий II постарался сохранить нейтралитет. При всем внутреннем благоволении к Несторию он фактически подвел их вместе со св. Кириллом под статус обвиняемых в разжигании церковной смуты и расколе. По крайней мере, в своей грамоте император нигде не оговорился о председательстве Нестория на Соборе, чего тот так страстно желал. Более того, желая максимально объективно разобрать дело, он велел пригласить на Собор блаженного Августина, епископа Иппонийского, чей авторитет был непререкаем. К сожалению, святой епископ скончался 30 апреля 430 г. Конечно, будь он на Соборе, ни о каком преимуществе Нестория не могло идти и речи, но и сам факт приглашения блаженного Августина на Собор совершенно ясно раскрывает беспристрастность царя.

Император не пожелал присутствовать на соборных заседаниях, вновь подчеркнув, что разбор этого спора, по его мнению, дело епископов. Своему представителю комиту Кандидиану он дал строгое указание не вторгаться в богословский диспут, обязав его обеспечить лишь внешний порядок и безопасность участников Собора. «Придворному сановнику нашему Кандидиану поведено прибыть к вашему святейшему Собору с тем, однако же, чтобы он нисколько не вмешивался в происходящее исследование о догматах, ибо не принадлежащему к числу святейших епископов несправедливо вмешиваться в дела церковные».

Пока шла подготовка к Собору, и гонцы императора по всем провинциям Римского государства рассылали копии его сакры, стороны пытались просчитать, каков расклад сил. Решительного перевеса не было ни у кого, и, кроме того, отдельные участники будущего Собора попытались примирить двух врагов: даже папа Целестин ответил на одно из обращений св. Кирилла в том духе, что «Бог всегда принимает раскаяние грешников, какое бы оно ни было позднее». Но сам св. Кирилл стоял на своем и желал только одного – полного уничтожения Нестория, хотя даже близкие друзья уговаривали его занять мирную позицию. Несторий также был уверен в своей победе, опасаясь лишь того, что его противник не явится на Собор.

Иоанн Антиохийский, смирившийся с необходимостью прибыть в Эфес, исследовал сочинения св. Кирилла и нашел их еретическими. Конечно, это было не так, но Александрийский епископ изложил свои сочинения в соответствии с традицией своей Поместной Церкви, где со времен борьбы с арианами уделяли большое внимание божественной природе Христа иногда даже в ущерб человеческому естеству; и отдельные его выражения смутили антиохийцев. Безусловно, они не разделяли богословия Нестория, но полагали его менее опасным, чем новая «ересь» св. Кирилла. Поэтому изначально стало ясно, что Иоанн и восточные епископы, если и не будут поддерживать Нестория, то наверняка станут обвинять св. Кирилла. В таком случае положение представителей Александрийской и Римской кафедр было далеко не надежным.

И вот тут-то св. Кирилл решительно взял дело организации Собора в свои руки, чтобы путем разного рода интриг и грубых нарушений принципа справедливости во имя «высшей правды» добиться положительного для себя результата. Однако такой ригористический и внешне малопривлекательный способ обеспечения единства с его стороны вероисповедания не был чем-то из ряда вон выходящим – многие Отцы и Учители Церкви, проявляя ревность по Христу, позволяли себе то, что могло бы вызвать нарекания со стороны светского наблюдателя.

В первую очередь он решил обеспечить себе численное большинство, привезя с собой 50 египетских епископов. Неожиданно его союзником стал Эфесский митрополит Мемнон, экзарх церковной области в Азии, собравший максимально возможное число подчиненных ему архиереев – 35 человек. Дело заключается в том, что по воле Провидения место проведения Собора было наиболее благоприятным для партии св. Кирилла. Издавна этот город почитался в народном предании как место смерти Пресвятой Богородицы и Приснодевы Марии, где Она прожила последние годы своей земной жизни вместе со св. Иоанном Богословом. Естественно, Богородица особо почиталась жителями Эфеса, видевшими в учении Нестория попрание славы своего родного города. Вместе св. Кирилл и епископ Мемнон собрали довольно внушительную партию епископов. И ранее эфесские епископы солидаризировались с Александрийским патриархом в гонениях на Златоуста, теперь этот город встал под знамена племянника Феофила.

Напротив, определяя, кто из сирийских епископов поедет с ним в Эфес, Иоанн Антиохийский действовал в полном соответствии с буквой царской сакры, хотя даже и теперь испытал немалые трудности. Ему нужно было дождаться, пока представители его патриархата соберутся в Антиохии, а это занимало до 10–12 дней. Затем он собрал свой Собор для формирования общего мнения; и лишь после этого «восточные» отправились в путь. Буквально восприняв слова императора о необходимости обеспечения нормальной деятельности епархий на время проведения Собора, он вызвал только митрополитов и по два подчиненных им епископа, чем поставил себя в явное меньшинство. Кое-как собравшись, не рассчитав всех превратностей пути, сирийцы начали свое многотрудное путешествие к месту Собора, не удосужившись к тому же посчитать, какое количество дней на дорогу им понадобится.

Первым в Эфес прибыл Несторий в окружении небольшого числа своих сторонников (15–20 епископов), но с пышной, поистине царской свитой, куда входил его друг комит Ириней – замечательный и искренний подвижник Православия. К удивлению Нестория, город встретил их очень холодно: магистрат Эфеса не оказал им никаких почестей, местный епископ запер для них все церкви, а жители всячески старались оскорбить. Вскоре прибыл и св. Кирилл со своими «египтянами», которого встретили с восторгом; казалось, его признают вторым покровителем города. Начали подтягиваться монахи, пресвитеры, христиане и просто любопытствующие миряне, которых набралось великое множество; не было лишь «восточных». Святой Кирилл и Мемнон активно формировали «партию большинства», но это им до конца так и не удалось сделать. Несмотря ни на какие ухищрения, значительная часть епископов, собравшаяся в Эфесе, не желала принадлежать ни к какой партии и ждала сирийцев, чтобы вместе с ними обсудить существо спора. Часть «нейтральных» архипастырей не выдержала напора Александрийского патриарха, но около 60 епископов остались непреклонными и желали объективного рассмотрения дела на Соборе.

Между тем время шло, а Иоанн Антиохийский не появлялся. Выдавшееся свободное время члены Собора заняли диспутами и чтением творений Святых Отцов; и эта вынужденная задержка сильно повредила Несторию. Желая продемонстрировать собственные «глубокие» богословские познания, он дошел до того, что своими речами оттолкнул от себя даже близких друзей – епископов Акакия Мелитинского и Феодота Анкирского. Потрясенные его откровениями, они вскоре станут первыми обвинителями Нестория на Соборе. Сейчас же их смятение дошло до сведения св. Кирилла, который решил действовать не мешкая. И раньше его особенно волновал вопрос о председателе Собора – таковым мог стать только Иоанн Антиохийский, поскольку он сам и Несторий являлись гипотетическими обвиняемыми, Римского папы не было, а Кандидиан выполнял лишь организационные функции. Теперь же, когда у него оказались столь авторитетные обвинители Нестория, он не стал терять время.

Первая группа сирийских епископов уже находилась в нескольких днях пути от Эфеса, и сам Иоанн через посланника, достигшего города, просил подождать его, хотя кто-то пустил слух, что антиохиец не противится против открытия Собора в свое отсутствие, видимо, надеясь успеть к началу диспута. Сославшись на то, что епископы и так провели много дней в Эфесе без толку, формально нарушая императорский указ о дате открытия заседаний, что многие из них болеют и даже некоторые умерли, св. Кирилл решил действовать.

22 июня 431 г., на пятнадцатый день после дня Святой Троицы – даты, определенной императором для начала работы Собора, св. Кирилл, Мемнон и сопредседатель Собора Иерусалимский патриарх св. Ювеналий (422–458) открыли Собор. Первым делом они направили приглашение Несторию явиться на его заседание, чем недвусмысленно определили только его подсудимым, а не его вместе со св. Кириллом, на Вселенском совещании. Конечно, Несторий ответил отказом, ссылаясь на незаконность собрания. Когда св. Кирилл и 198 епископов, принадлежавших к его партии, собрались в храме Святой Марии, туда явился комит Кандидиан и потребовал от них прекратить самочинное собрание, напоминая им, что Собор должен открыть он, прочитав сакру императора, а это невозможно, поскольку «восточные» еще не прибыли.

Но присутствующие епископы обманули старого солдата, совсем не искушенного в тонкостях языка. Ему предложили прочитать сакру царя, дабы выяснить его волю, а когда Кандидиан простодушно исполнил данную просьбу, все присутствующие стали кричать, что Собор уже считается открытым, поскольку необходимая форма начала его работы соблюдена – ведь грамота императора прочитана! Комит был вынужден удалиться прочь, остальная группа из 60 «непокорных» архиереев также не была допущена к заседаниям, и Собор начал свою работу.

К Несторию тут же отправили представителей Собора. Однако дом, где он остановился, был окружен солдатами Кандидиана, и пройти к Несторию не удалось. Вторично четыре епископа попытались передать патриарху приглашение, но их избили солдаты и прогнали прочь. Поскольку посчитали, что Константинопольского патриарха уже четырежды пригласили на Собор (сюда зачли общее приглашение на Собор от 20 июня), а он не явился, все решили, что формально каноническая процедура суда соблюдена.

Был прочитан Символ Веры, как его сформулировали в Никее и в Константинополе, а затем Отцы Собора по очереди начали высказывать свое мнение о сочинениях Нестория. Со слезами на глазах выступили Акакий Мелетинский и Феодот Анкирский, подтвердившие еретические высказывания патриарха, к вящей радости св. Кирилла. Почитали избранные места из Святых Отцов, подтвердившие ошибочность его богословия, и лишили Нестория епископского сана, тут же предав анафеме. Вместе с епископами, бывшими на Соборе, приговор подписали еще несколько архипастырей, постепенно подходивших в зал заседаний, так что общее число подписавшихся составило более 200 человек.

На этом Собор и завершил свое заседание; жители Эфеса радостно встречали епископов у выхода, несли перед ними факелы, освещая дорогу, курили благовония. А на следующий день, 23 июня 431 г., приговор Собора был объявлен Несторию в самых оскорбительных выражениях; соборный орос был направлен и в Константинополь, царю.

Радость была полная: два дня епископы проповедовали, раскрывая перед слушателями тайну Воплощения и изучая иные богословские вопросы, но уже 25 июня 431 г. в Эфес пришли сирийские архиереи во главе с епископом Иоанном Антиохийским.

Покрытые пылью, изможденные дорогой, сирийские епископы вошли в город, где их встретил комит Ириней, рассказавший о том, что произошло буквально пару дней назад. По мере его рассказа гнев овладевал сирийцами, и они, не стряхнув даже дорожной пыли, собрались в гостинице, дабы оценить ситуацию и принять решение. К ним подошли те нейтральные епископы, которые были отвергнуты сторонниками св. Кирилла и Мемнона, а с ними комит Кандидиан. Он дословно передал им содержание императорской сакры, рассказал о событиях на Соборе, и «восточные» согласились, что имело место грубое неповиновение воле царя.

Исследовав события, сирийские епископы довольно быстро пришли к принципиально верному умозаключению, что все маневры св. Кирилла заключались в том, чтобы обвинить и осудить Нестория, после чего сам он оказывался уже неподсудным. Свою оценку, как прямого пособника воли Александрийского патриарха, заслужил в их устах и епископ Мемнон. Подытожив, сирийцы вынесли свой приговор: низложить св. Кирилла и Мемнона, а остальных епископов из их партии исключить от церковного общения с Антиохийской церковью, пока они не раскаются в своем дурном поступке. Соответственно, осуждение Нестория объявлялось ничтожным. Посланники св. Кирилла и Мемнона попытались встретиться с сирийцами и склонить их на свою сторону, но те, конечно, отвергли их.

Между тем и св. Кирилл не сидел сложа руки: отвергнутые Иоанном Антиохийским епископы под присягой показали, что им не дали слова, били и даже угрожали лишить жизни, вследствие чего Собор вновь собрался для того, чтобы отлучить уже сирийцев; о чем Александрийский архипастырь и уведомил «восточных». По большому счету, против Иоанна было только то обстоятельство, что число «его» епископов явно уступало партии св. Кирилла – всего 37 человек; поэтому он спешно направил свое решение в Антиохию, чтобы его подписали все оставшиеся там архиереи, подписей которых надеялись добрать до 200. Но сорганизовать оппозицию св. Кириллу оказалось очень непросто, поскольку сирийцы жили буквально в условиях осады: перед ними также закрывались храмы, и никто не дал Иоанну хиротонисать нового кандидата в епископы Эфеса взамен Мемнона.

Пока собирались подписи, жалобы сторон друг на друга лились рекой; императорский двор, комит Кандидиан и советники царя не знали, на что решиться. Одни склонялись к тому, что Несторий правильно осужден Собором, другие уверяли императора, будто св. Кирилл – ересиарх и смутьян. Обе партии прилагали все силы для того, чтобы непосредственно предстать перед св. Феодосием Младшим и изложить ему свои аргументы, но царь пока еще хранил нейтралитет, уже довольно опасный для создавшегося положения. Император встречался с придворными сторонниками обеих партий, проявляя некое сознательное слабоволие и не зная, на что решиться. И дело не в том, что он по слабости характера или ума не желал принять решение. Просто даже теперь царь не оставлял надежд на то, что епископы в состоянии сами, по свободному волеизъявлению, найти примирительную формулу. К сожалению, этим прогнозам не суждено было сбыться.

Постепенно двор и советники царя пришли к мысли, что всему виной наличие двух параллельных Соборов, и в первую очередь того, который собрал св. Кирилл. Поэтому св. Феодосий по рекомендации Кандидиана кассировал (то есть отменил) решения Собора от 22 июня, но потребовал, чтобы все епископы остались в Эфесе и ждали приезда его нового уполномоченного. Тем временем наконец в город прибыли римские легаты: пресвитер Филипп и два епископа – Аркадий и Проект, согласно инструкции понтифика поддержавшие св. Кирилла. Уже 10 и 11 июля были открыты новые заседания Собора, опять без «восточных», где представители Римского папы поддержали ранее принятые решения и подписали их. Желая уладить конфликт и упразднить маломальскую основу для отмены соборных решений императором, они созвали 4-е и 5-е заседания 16 и 17 июля, куда вновь пригласили сирийцев, но те игнорировали приглашение.

Надо сказать, что информация о том, что в действительности произошло на Соборе, поступила в Рим в очень интерпретированном виде. Говорили, будто антиохийцы заодно с пелагинцами, что у епископа Иоанна не более 30 человек, хотя его партия увеличилась за эти дни до 43–50 епископов, что примкнувшие к ним союзники, в массе своей низложенные или изгнанные из своих епархий, – очевидная ложь. О протесте 68 епископов перед началом Собора вообще не упомянули; поэтому папа пребывал в таком же неведении, как и царь.

Время шло, император опять не принимал никакого решения и не присылал своего представителя, и, пользуясь этим, Отцы Собора решали на заседаниях текущие вопросы из церковной жизни. Так, 31 июля 431 г. неожиданно всплыл «Кипрский вопрос» – ходатайство епископа острова о своей автокефалии от Антиохии. Епископы подумали и удовлетворили просьбу, очевидно, не без чувства тайной мести сирийцам, присоединив этот канон к другим, ранее принятым по иным вопросам семи правилам Вселенского Собора. В этот же день прибыл императорский уполномоченный Иоанн с приказом арестовать св. Кирилла, Нестория и Иоанна Антиохийского. Это решение было обусловлено тем, что вокруг императора сформировалось мнение, будто нужно сделать вид о том, что в Эфесе собирались не два Собора, а один, который и низложил всех главных лидеров спорящих партий. Поэтому остальным епископам было велено возвращаться домой. Конечно, такое механическое объединение низложений ничего не дало, все архиереи остались в Эфесе до окончательно решения вопроса.

Нейтрализовав вождей противоборствующих партий, представитель царя надеялся, собрав сообща всех епископов, покончить дело миром. Но вдруг с удивлением обнаружил, что степень ненависти архиереев разных партий друг к другу не позволяет им даже находиться вместе в одном помещении – пришлось поставить солдат, чтобы участники не подрались. Тогда арестовали св. Кирилла, Мемнона и Нестория, а остальным вновь предложили разъехаться, чего, конечно, не случилось.

Пока вожди раскола сидели под арестом, шла деятельная работа по формированию мнения императора. За Нестория хлопотал его друг комит Ириней, за св. Кирилла – придворный врач Иоанн и Собор; кроме того, Александрийский патриарх выдал вексель на имя императора о выплате им 2 тыс. фунтов золота из казны своей церкви на государственные нужды, надеясь таким способом хотя бы частично улучшить его мнение о себе. Были подключены монахи, «патриарх» которых, Константинопольский отшельник Далмат – бывший офицер и ныне почитаемый святой старец, 46 лет не выходивший из монастырского уединения, выхлопотал у императора аудиенцию для св. Кирилла.

Царь принял обе стороны, и антиохийцы с Несторием проявили максимум уступчивости. Несторий даже заявил, что готов оставить кафедру, если того требуют интересы Церкви. Этим немедленно воспользовались, и он тут же получил отставку, после чего покорно вернулся в свой монастырь в сентябре 431 г. В ответ сирийцы потребовали встречных шагов от св. Кирилла, но не дождались: святитель и его друзья были непреклонны в своих «12 анафематизмах», которые так не нравились сирийцам. Поскольку Константинопольская кафедра оказалась вакантной, срочно принялись искать преемника Несторию, и им стал (вероятно, по подсказке римских легатов, которым очень благоволил император) апокрисиарий Максимилиан (431–434), посредник между царским двором и папой.

Это была уже явная и очередная уступка в адрес св. Кирилла – волей-неволей царь закрыл глаза на бесчинства александрийца, и вопрос о привлечении его к ответственности как-то сам собой отпал. Оставалось каким-то образом решить вопрос с арестованными св. Кириллом и Мемноном и склонить их к компромиссной позиции. Но здесь царя ждало разочарование – лидеры «оппозиции» оставались непреложны.

Когда царским указом Отцам Собора в очередной раз было предложено разъехаться и мирным поведением хоть как-то загладить вред, причиненный Церкви, Александрийский патриарх также покинул город (без царского разрешения) и вернулся в свою патриархию, а Мемнон вышел из-под ареста и продолжал архиерействовать. Хотя св. Кирилл и добился нового осуждения Константинопольского архиерея и вновь продемонстрировал высоту положения своей кафедры, дома его встречали отнюдь не с восторгами. Даже друзья делали ему вполне обоснованные упреки, что ради удовлетворения своей страсти он отодвигает на второй план интересы Церкви.

Возможно, раскол мог бы прекратиться, но внезапно Максимилиан и его советники допустили грубую ошибку, низвергнув из сана нескольких сирийский епископов, не принявших изгнания Нестория. Судилище было явно неправомерным, но, поскольку за утверждение данного решения просили римские легаты, св. Феодосий II согласился с его решением. В ответ возвращающиеся антиохийские епископы срочно организовали в Тарсе свой Собор и вновь низложили св. Кирилла и Мемнона, но пощадили римских легатов и папу. Более того, прибыв в Антиохию, они вновь организовали Собор, где присутствовало уже около 200 епископов Востока, который подтвердил все их решения в Эфесе и Тарсе. Таким способом разрыв с «официальной» церковной стороной – св. Кириллом – оформился документально.

На этом, собственно говоря, формально и закончил свою работу III Вселенский Собор – самый скандальный из всех, бывших до него и после великих общецерковных собраний. Он представляет несомненный интерес не только с богословской точки зрения, но и контекстом происшедших на нем и близ него событий. Создавшиеся нестроения в значительной степени были обусловлены пассивной позицией императора и его двора, покоящейся на ложной идее, будто данные вопросы должны решаться епископами без участия царя. Но действительность опровергла столь оптимистические ожидания, и никогда после этого императоры не позволят себе игнорировать свои обязанности, уже глубоко осознанные ими и проверенные практикой, по управлению Вселенской Церковью.

Фактически разогнанный императором Эфесский Собор разорвал Церковь на жестко противостоящие друг другу партии, не сумевшие самостоятельно изжить зародившийся вселенский соблазн. Только теперь св. Феодосий Младший понял, какую ошибку он совершил, самоустранившись от ведения дел Церкви, а поняв, предпринял решительные меры по ее исправлению, организовав спасительное для Церкви давление на вождей обеих партий.

Вначале императорский двор направил приглашения Антиохийскому епископу Иоанну и св. Кириллу в Александрию приехать для примирения в Никомедию, где в то время располагалась царская резиденция, но те отказались. Тогда уже сам император направил письма к вождям противоборствующих партий, предлагая смирить свою непреклонность. Иоанну Антиохийскому царь писал, что раскол прекратится, как только тот подпишет осуждение Нестория. Смягчить свою позицию предлагалось и св. Кириллу.

Исполнителем воли монарха по примирению двух церквей являлся нотарий и трибун (государственный секретарь) Аристолай. Пока шла оживленная переписка между дворами, и Аристолай лично убеждал св. Кирилла отказаться от своих «12 анафематизмов» – непременное условие примирения, высказанное Антиохийской церковью, тот пока еще действовал по своему плану. Александрийский патриарх прилагал немалые усилия для подкупа царского окружения и нейтрализации тех придворных, которые сочувствовали низвергнутому Несторию или просто недолюбливали самого св. Кирилла. Деньги, драгоценности и ценные вещи рекой лились из казны Александрийской церкви, но не могли дать большого эффекта – императорская миссия Аристолая имела в резерве такое сильнодействующее оружие, как смещение св. Кирилла и Иоанна с кафедр в случае их упорства.

На помощь св. Феодосию II пришел даже Константинопольский патриарх Максимилиан, заявивший, что если Несторий осужден, то к чему теперь «анафематизмы» св. Кирилла? Иоанн Антиохийский направил в Александрию епископа Павла Эмесского, под влиянием слов которого св. Кирилл решил не навязывать всему православному миру свои «12 анафематизмов» и подписал примирительное Антиохийское вероопределение, в сущности, не противоречащее его богословской позиции; то самое, что сирийцы изначально привезли с собой в Эфес. Наконец, в 433 г. было подписано «Согласительное исповедание».

И хотя III Вселенский Собор был закрыт еще два года назад, только теперь можно было сказать, что он наконец-то завершился в действительности. Взаимные анафемы были по молчаливому согласию сторон упразднены, и «Согласительное исповедание» стало настоящим оросом Вселенского Собора. Подписав «Исповедание», св. Кирилл вместе с Павлом Эмесским отслужил службу, а Иоанн Антиохийский с частью епископов подписал акт примирения и направил св. Кириллу письмо, в котором соглашался ради церковного мира считать Нестория низложенным, а его учение еретическим.

Счастливый св. Кирилл ответил знаменитым письмом «Да возвеселятся небеса, да возрадуется земля!», где отверг мысли, приписываемые ему, и признал Антиохийское вероисповедание тождественным своим тезисам. Это письмо было отправлено в Рим, Константинополь и самому императору, который ради церковного мира вновь принес в жертву Нестория, порывавшегося отозвать свое заявление об отставке и вернуться на патриаршую кафедру. Более того, в 432 г. по требованию папы Целестина I Несторий был сослан в отдаленную пустыню – понтифик опасался его сторонников, которых действительно было еще довольно много, в том числе в Константинополе. Теперь всем стало очевидно, какую важнейшую роль сыграл св. Феодосий II Младший в преодолении раскола и насколько виноват его двор в отсутствии должной организации Собора 431 г.

Но, к сожалению, радость воссоединения враждебных друг другу партий была омрачена тем, что некоторые ригористичные сторонники св. Кирилла, Нестория и Иоанна Антиохийского не согласились с «Исповеданием». Группа консервативных сирийцев ушла в Персию, где создала так называемую Несторианскую церковь. А Александрия окончательно уверовала в достоинства своего архиерея, как «Вселенского богослова», со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вскоре это приведет к образованию нового раскола...

Сам виновник (или невольный инициатор?) нового раскола Несторий по инициативе нового Александрийского патриарха Диоскора (444–451) был сослан еще дальше в пустыню (6-е место ссылки) близ Панополиса, где занялся писательской деятельностью. Когда к нему неожиданно пришел указ императора об освобождении из ссылки, Несторий заторопился домой, но по дороге упал с лошади (на седьмом десятке лет!) и вскоре умер.

Помимо церковных нестроений и внешних дел на императора внезапно свалился груз внутрисемейных неурядиц. Надо сказать, первые годы дела в царственном семействе обстояли прекрасно. Но, увы, и святые не всегда вольны над пороками, рожденными нашей греховной природой. С течением времени между двумя августами – св. Пульхерией и св. Евдокией – возникли трения, вызванные желанием каждой из них занять первое место среди женщин Византии и не утратить в одном случае, а в другом – приобрести влияние на императора св. Феодосия. Надо сказать, что св. Евдокия была не менее деятельной женщиной, чем св. Пульхерия, и ей хотелось, чтобы ее царственный муж никоим образом не оказался в тени своей старшей сестры. Но и св. Пульхерия, прекрасно знавшая недостатки брата, вовсе не собиралась уступать своих позиций по управлению государством, опасаясь дурных последствий.

Как обыкновенно бывает, истинных причин ссоры между членами святой семьи не знает никто; можно догадаться, что, как любая жена, она хотела видеть мужа настоящим правителем государства, и ей казалось, что наличие св. Пульхерии у кормила власти рядом и даже впереди брата искусственно принижает его способности и таланты. Это настолько стандартный мотив поведения для любящей женщины, что трудно отказаться от мысли, что он не был чужд и св. Евдокии. По-видимому, ей казалось, что царь, ставший к тому времени уже зрелым мужем, способен самостоятельно управлять государством и, более того, сможет избежать некоторых крайностей и ошибок, которые она находила в деятельности золовки.

Со временем при св. Евдокии образовалась группа интеллектуалов, среди которых выделялись придворные Павлин и Кир. Видимо, это обстоятельство несколько взволновало св. Пульхерию, посчитавшую вновь образованную придворную партию орудием оттеснения ее от власти. Конечно, она не собиралась воевать за нее – напомним, что помыслы старшей сестры св. Феодосия были обращены к Богу и обет девства был дан ею далеко не случайно. Но осознание долга перед Римской империей довлел над св. Пульхерией, и она всерьез опасалась, зная слабости своего брата, что оттеснение ее от дел государственного управления скажется крайне негативно.

Легкое соперничество между двумя царицами усугубилось прекращением прежних абсолютно доверительных отношений уже с братом. Следует отметить, что характер св. Пульхерии нередко подводил ее в решающие минуты. Желая напомнить брату об их прошлом, когда она являлась для него и матерью, и сестрой, и другом, она перешла границу дозволенного, решившись на не вполне корректный, мягко выражаясь, поступок. Как-то в частной беседе св. Пульхерия попросила брата подарить ей сад, прилегающий к одному из дворцов. Святой Феодосий ничего не имел против этого и, не глядя, подписал закон, поднесенный сестрой. В этом, конечно, нет ничего удивительного – кто стал бы вчитываться в документ, поднесенный родным человеком, обратившимся с простой просьбой?

Каково же было его удивление, когда на ближайшем заседании сената, на котором присутствовал и сам государь, св. Пульхерия вслух прочла этот документ, где, между прочим, значилось: «Весь дворец, дворы и сады императрицы дарованы мне императором. Императрица Евдокия становится моей рабыней». Конечно, император был в гневе и немедленно отстранил сестру от всех дел; более того, он приказал новому Константинопольскому патриарху св. Флавиану (447–449) рукоположить ее в диаконисы, чего все же не случилось. Конечно, для этого совсем не обязательно было выносить ошибку императора на публичное осмеяние – видимо, сестра действительно забыла, что перед ней не мальчик, которого она растила, а уже взрослый муж и император. В известной степени такая опала была несправедлива по отношению к св. Пульхерии, но, очевидно, она сама дала этому повод.

Гордая дочь императора Аркадия, узнавшая о замыслах брата, не стала воевать с самым близким для себя человеком. Она решительно заявила ему о том, что отказывается от соправительства, отослала обратно своего препозита, распустила двор и в 443 г. вообще удалилась от дел, переехав в Едом, где с тех пор стала жить в своем дворце по монашескому уставу.

Но и в отношениях между святыми супругами наметили трещинки. Святой Феодосий как любой император и почти каждый мужчина, жаждал наследника, но Бог не даровал ему сына. Царь даже направил послание в Египет, в пустыню Скета, чтобы выспросить у святых отшельников, почему он до сих пор не имеет наследника своего царствования. Ответ удручил его: «Бог не дал тебе мужского потомства, чтобы оно не стало дурным». Привыкнув полагаться во всем на Божью волю, император и императрица с тех пор отказались от супружеских отношений и жили в приличествующем целомудрии.

Однако это был не единственный неприятный эпизод из семейной жизни: придворное окружение не уставало ссорить двух императриц, отношения которых друг с другом уже давно не были столь ровными и доверительными, как раньше. Впрочем, св. Евдокия продемонстрировала блестящие нравственные качества своей души и ни разу не позволила себе резких высказываний в адрес св. Пульхерии. Весь свободный досуг она посвятила Богу и созданию замечательных литературных произведений, переложив в стихи гомерического размера избранные места из книг Моисея. В том же духе она переложила пророческие книги Захария и Даниила, а также некоторые эпизоды из жизни Иисуса Христа. Особенно ей удалась поэма о св. Киприане Антиохийском, в которой изображалась борьба христианства с язычеством.

Помимо этого царица первое время отдалась воспитанию дочери, но после ее замужества и отъезда в Равенну жизнь св. Евдокии утратила привычный смысл и ритм. Беспокоясь о Евдоксии, она упросила мужа разрешить ей отправиться в Иерусалим, чтобы у Гроба Господня помолиться о благополучии молодой четы; и муж, конечно, удовлетворил ее просьбу. Окруженная подобающей свитой, она отправилась в Антиохию, где произвела настоящий фурор своей образованностью, благочестием и обаянием. Восхищенные антиохийцы воздвигли в ее честь на площади города бронзовую статую, а в сенате – золотую. В ответ св. Евдокия выделила значительные личные средства на укрепление стен города, строительство нового храма и сооружение общественных бань. После Антиохии св. Евдокия отправилась в Иерусалим, где и провела 8 месяцев, живо интересовалась бытом тамошнего монашества, занималась благотворительной деятельностью, строила монашеские общежития и лавры, часто общалась с подвижниками Православия. В 439 г. она вернулась из Иерусалима и привезла в Константинополь множество реликвий, в том числе мощи многих известнейших святых.

Почти прекратив общение с сестрой, в скором времени император неожиданно для всех и для себя самого окончательно расстроил отношения и с супругой, чему способствовала одна удивительная история.

В 440 г., в день Богоявления, император отправился из дворца в храм и по дороге встретил простого человека, поднесшего ему в подарок яблоко необыкновенных размеров. Святой император по-царски вознаградил дарителя и отослал яблоко жене. Но, получив подарок, св. Евдокия решила по-своему сделать приятное мужу и передарила его другу детства царя Павлину, который, пользуясь дружбой с царем, имел свободный доступ к обоим членам императорской семьи. В этот день сановник заболел и находился дома. На беду, она не уведомила верного придворного, откуда яблоко попало к ней самой. Получив подарок, Павлин, в свою очередь, решил отдать его, как редкостный плод, царю. Круг замкнулся, и св. Феодосий, к величайшему удивлению, получил от друга детства то самое яблоко, которое часом ранее отослал жене. Взволнованный царь решил узнать у царицы, где находится его подарок. Ничего не подозревающая св. Евдокия, чувствуя неладное, испугалась и солгала, что съела его. Святой Феодосий был, конечно, добрым человеком, но здесь ревность взяла над ним верх. Он посчитал, что жена изменила ему с Павлином.

Обычно утверждают, что последовавшие вскоре за этим опала, суд и казнь Павлина произошли вследствие данного инцидента. Однако нельзя скидывать со счетов и то свидетельство современников, согласно которому Павлин замыслил мятеж, еще ранее роптал на императора и уготовил ему смерть. В принципе, ничего невероятного в таком предположении нет: в те времена эпизодическая слабость верховной власти смущала и соблазняла многие умы, вчера еще клявшиеся в верности царям. И нет ничего удивительного в том, что Павлин, почувствовавший угрозу своей жизни или даже карьеры, мог попытаться организовать быстрый заговор, закончившийся его окончательной дискредитацией в глазах царя.

В пользу этой версии то простое умозаключение о том, что если бы император действительно подозревал свою жену в измене, то на эшафот взошел бы не один Павлин, но и св. Евдокия, так как прелюбодеяние царской особы было государственным преступлением. Поскольку же данная история получила публичную огласку, св. Феодосий никогда не решился бы скрыть измену жены. Как минимум царица была бы немедленно отставлена от дворца и отправлена в ссылку. Но, как мы знаем, этого не произошло, и отношения между супругами постепенно охлаждались. В любом случае это был едва ли не первый прецедент в царствовании св. Феодосия Младшего: он сам, по своей воле, осудил человека на смерть. Потеря была тем горше, что осужденный являлся другом детства, с которым царь в течение многих лет делил самые заветные личные тайны.

Ревность ли и недоверие, тяжесть потери близкого человека или что иное, но отношения между супругами в скором времени распались почти окончательно. Можно предположить, что в глубине души император очень жалел Павлина и, в известной степени оправдывая себя, думал, что если бы супруга ему не солгала, ничего бы не случилось. А св. Евдокия искренне не могла понять своей вины в этой трагедии, снося все беды на ревность мужа и его нетерпимость к чужим любимцам. Ей было искренне неприятно оправдываться (пусть даже и заочно) об их отношениях с Павлином, в которых на самом деле не было ничего неприличного. Ссора продолжалась, и отчуждение супругов друг от друга становилось все заметнее.

В течение нескольких лет, примерно до 442 г., св. Евдокия еще находилась во дворце, хотя полностью утратила какое-либо влияние на царя и дела государства. Наконец, она упросила царя разрешить ей уехать для постоянного жительства в Иерусалим, и царь дал согласие. Примечательно, что формально семья не распалась, и св. Евдокия продолжала сохранять статус царицы. Ее сопровождада уже не столь пышная свита, как несколько лет назад: при особе царицы было всего два близких ей клирика – пресвитер Север и диакон Иоанн.

Неизвестно, в силу каких причин царь прогневался на Севера и Иоанна (утверждают, что их оговорили в организации очередного заговора против царя), но уже в 444 г. он послал в Иерусалим комита доместиков Сатурнина, который по приказу василевса казнил священников. Но и царица не замедлила с ответом – Сатурнин был немедленно предан казни в Иерусалиме уже по ее приказу. Царь тут же наказал ее, лишив содержания, которое ей полагалось как императрице из государственной казны, но св. Евдокия была довольно обеспеченной женщиной и, проживая в Иерусалиме в качестве частного лица, продолжала активно заниматься благотворительностью. Например, ее усердию историки приписывают постройку в городе «матери церквей» великолепного храма св. Стефана. Как ни странно, но после отставки царицы их отношения со св. Пульхерией улучшились. Обе женщины обменивались письмами и подарками, св. Евдокия послала бывшей августе образ Божьей Матери, писанный святым евангелистом Лукой, который св. Пульхерия поместила в соименном образу храме в Константинополе.

Крах семейной идиллии тяжело сказался на св. Феодосии Младшем; оставленный сестрой и женой, он подпадал под сильнейшее влияние евнуха Хрисафия, по наущению которого дал разрешение на казнь военачальника Иоанна Вандала, командовавшего войсками во Фракии. Внешнее положение Восточной империи в это время было особенно опасным: угроза войны с персами, нашествие арабов и цаннов, попытка военных действий против вандалов, неудавшаяся вследствие нашествия гуннов Алариха, – все это тяжким бременем давило на императора. Он стал более строгим и недоверчивым в общении с двором и фаворитами, подвергая опале даже старых товарищей. Одним из них стал евнух Антиох, поставленный воспитателем юного царевича еще императором Аркадием. Не отдавая отчета в переменах, свершившихся с царем, Антиох, ранее возведенный в сан патриция, позволил себе прежние вольности в общении со св. Феодосием Младшим, после чего был лишен всех титулов и званий, пострижен в духовное звание, а его состояние конфисковано. Сразу же после этого император издал закон, которым запретил впредь возводить евнухов в члены сената.

Вторым пал префект претория Кир, пользовавшийся ранее особым расположением императрицы св. Евдокии. В период с 439 по 442 г. он занимал пост префекта Константинополя и очень многое сделал для его украшения. Кир был обвинен в эллинизме (то есть язычестве), его имущество конфисковали, а самого сановника посвятили в духовное звание и назначили епископом города Коттиеи, где тот вскоре снискал уважение и любовь прихожан.

Это, кстати сказать, показательный момент: во-первых, наказание могло быть гораздо суровее, зная нравы той эпохи, и его мягкость следует отнести только к характеру царя. А, во-вторых, само обвинение было очевидно ложным – никогда и никто не стал бы хиротонисать человека в архиереи, будь он язычником. Не исключено, что под влиянием «доброжелателей», а также в силу субъективных мотивов царь поверил обвинителям, но потом, соотнеся обстоятельства дела, просто велел положить Кира в епископы – почетную и уважаемую должность, чем, по сути, отозвал обвинение и дезавуировал свою подпись на приговоре. Нельзя забывать о том, что в то время епископы осуществляли не только архипастырские полномочия, но и многие государственные, нередко являясь настоящими царскими наместниками в провинциях.

В этот период времени (в 440 г.) внезапно, хотя и закономерно – данное событие рано или поздно должно было произойти – обострились отношения с гуннами, вернее, с их ханом Роилом (432–440). До сих пор варвары ежегодно получали вознаграждение от Восточной империи в размере 350 фунтов золота за защиту границ, но со временем отдельные группы гуннов начали переходить на службу к Римскому императору, видимо, неудовлетворенные перераспределением дани, а может быть, просто в силу слабости варварских представлений о том, насколько они обязаны быть верными своему вождю. Озабоченный укреплением власти над своими соотечественниками, гуннский хан обратился с требованием к св. Феодосию выдать ему всех перебежчиков. Начались переговоры, однако их ход был прерван смертью самого Роила.

Его преемниками стали племянники Блед (440–444) и впоследствии знаменитый Аттила (440–453), с которыми римляне заключили мирный договор на условиях выплаты прежней ежегодной дани и выдачи всех гуннов, ранее покинувших родовые стойбища. Мир был восстановлен, но в 441 г. гунны внезапно расторгли соглашение, напав на пограничные территории. Римляне попытались восстановить договор, но условия, предлагаемые двором св. Феодосия, не удовлетворили Аттилу. Он сделал набег на римские земли, захватил укрепления и овладел городом Рацией, главенствовавшим в Побережной Дакии.

Когда вандалы Гейнзериха (428–477) напали на Северную Африку, Валентиниан III срочно запросил помощь у св. Феодосия, и тот отрядил 1200 кораблей и огромную армию под командованием полководцев Ареобинда, Апсила, Индобинда и Германа. Но римская армия смогла только пресечь попытку вандалов овладеть Сицилией, не более того, а затем началось страшное вторжение гуннов Алариха в придунайские области. Святой Феодосий Младший срочно отозвал свои войска обратно и заключил мирный договор с Гейнзерихом. Не исключено, что вандалы и гунны действовали сообща, чем и была обусловлена высокая эффективность их действий.

Гунны к тому времени уже захватили Фракию, а их отдельные отряды тревожили и другие прилегающие области. Достоверно неизвестно, как далеко простерлось гуннское нашествие, но угроза его была чрезвычайно опасна. До наших дней сохранился указ императора от 12 сентября 443 г., в котором он предписывает пограничным дуксам довести состав вверенных им войск до нормального состояния и обеспечить выполнение условий службы солдат, включая федератов.

По счастью для римлян, Аттила, устранивший своего брата от власти и ставший единоличным вождем гуннов, удовлетворился обещаниями восточного двора и в 443 г. заключил мир со св. Феодосием Младшим. Очевидно, это было сделано отнюдь не из-за филантропических настроений воинственного варвара – он прекрасно отдавал себе отчет в мощи восточной римской армии и не желал рисковать понапрасну. Надо сказать, что новый государь гуннов явно опередил свое время и, уж во всяком случае, превосходил соплеменников политическим талантом. Его двор стал центром международного общения с далекими народами, ему служили и гунны, и готы, и римляне. Он принял от западного двора титул магистра армии и получал на себя отдельное содержание.

Однако это была не единственная война, в которой Константинополю пришлось участвовать в указанное смутное время. После смерти

Персидского царя Бахрама V в Персии воцарился Йездигерд II (438–457), жаждавший реванша с римлянами. Как и следовало ожидать, он вскоре нашел повод для новой войны, которая протекала в очень трудных для Восточной империи условиях. Римские территории подвергались постоянному грабежу со стороны арабов, гунны прорвались через кавказские хребты в восточные провинции, а исавры продолжали свои обычные разбои; а тут еще и персы выступили к границам Империи. В 440 г. римское войско под командованием Анатолия и Аспара выступило навстречу персам, но решительных сражений не произошло. Вскоре, в связи с нашествием гуннов, римское войско было отозвано на Запад, и в 441 г. стороны заключили долгосрочный мирный договор; как можно догадаться, военный успех не сопутствовал ни персам, ни их противникам.

Главным предметом мирного договора явился раздел Армении, где к этому времени пресеклась царствующая династия Арсакидов. К Византийской империи отошла западная часть армянской территории, северная область которой носила название Великой Армении, управлявшаяся римским комитом. Южная часть римской Армении была разделена на пять провинций, состоявших под главенством местных родовитых вождей, власть которых носила пожизненный характер и имела своим источником волю императора.

Мирные отношения с гуннами продержались лишь до 447 г., когда Аттила вдруг посчитал, будто условия договора не в полной мере выполняются римлянами. Он опять наводнил своими войсками Фракию, а имперская армия под руководством Арнегискла потерпела от гуннов сокрушительное поражение в битве при реке Ута. Среди всеобщей сумятицы только граждане города Асимунта прославили свое имя: будучи осажденными гуннами, они вначале успешно отразили все их атаки, а затем, когда варвары сняли осаду, последовали за ними и отбили в коротких стычках множество пленных и добычу.

Все же это был пусть и героический, но штрих, не изменивший общей картины боевых действий. В скором времени гунны дошли до города Анфира близ Босфора, который располагался всего в 22 км от Константинополя. Другая часть гуннов устремилась в Македонию и Фессалию, и вскоре они овладели Фермопилами. В эту трудную минуту на помощь столице неожиданно пришли исавры, которые во главе со своим вождем Зеноном предложили услуги Римской империи. Состоявшаяся через некоторое время битва при Фракийском Херсонесе, хотя и закончилась поражением римлян, но сыграла свою роль: обессиленные гунны согласились заключить мир с Восточной империей. От имени римлян переговоры вел магистр армии Антоний, которому с большим трудом удалось убедить Аттилу согласиться на мир при условии выплаты дани в размере 2100 фунтов золота ежегодно и выдаче гуннов-перебежчиков. В 447 г. договор наконец был заключен. Пусть и не без трудностей, но восточный двор смог в состоянии нескольких критических лет сохранить мирные отношения с Аттилой, сдерживая его наступательные порывы, пока мысли вождя гуннов не обратились на Запад.

Видя, насколько непрочно состояние Римского государства, ясно отдавая себе отчет в том, что западные провинции вот-вот попадут под власть варваров, св. Феодосий Младший щедро оплачивал мир с Аттилой. Он совершенно правильно полагал, что война гораздо разорительнее любой (или почти любой) дани, поэтому исполнял практически всякий каприз гунна, который быстро понял свою выгоду и использовал выпавшее ему счастье максимально эффективно. Однако это не было признаком слабости – так же и по тем же мотивам римляне оплачивали мир с персами, исаврами и сарацинами, постепенно набирая новое войско и приготавливаясь к грядущим войнам.

И хотя некоторые современники ошибочно полагали, будто такие способы сохранения мира претят древней чести римлян, история подтвердила правильность стратегии св. Феодосия Младшего, сумевшего интуитивно верно выбрать именно тот характер отношений с варварами, который являлся оптимальным. При «воинственном» сценарии развития событий римская армия наверняка была бы уничтожена гуннами, а после этого персы и вандалы могли бы беспрепятственно проникнуть далеко в глубь имперских территорий. К тому же указанная сумма в 2100 фунтов золота хотя и выглядит фантастичной (по подсчетам, она равна 25 млн долларов США в современном исчислении), но деньги использовалось этими же гуннами, чтобы приобрести предметы роскоши в Римской империи. Иными словами, деньги все равно возвращались, стимулируя римскую промышленность и оживляя торговлю.

С 447 г. связано другое, не менее яркое событие, но относящееся уже к церковной сфере. Константинополь и раньше страдал от землетрясений, но в этом году оно было наиболее разрушительным. Когда ночью начались мощные толчки, горожане в панике убежали на безопасное расстояние, а вернувшись, обнаружили мальчика, который, поднятый силой ветра в воздух, услыхал славословия Ангелов Богу: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!» Они безболезненно опустили его на землю, и мальчик всем поведал об этом чудесном событии. Благочестивый император немедленно отдал приказ распространить это песнопение («Трисвятое») по всему царству, после чего оно попало в состав Литургического богослужения.

К этому времени мир, хотя и непрочный, вернулся в святую семью. После разрыва с женой св. Феодосий через некоторое время вернул во дворец свою сестру. А вскоре, под влиянием евнуха Хрисафия, всерьез опасавшегося, что св. Пульхерия быстро восстановит свое положение при дворе и оттеснит его от императора, царь, простив, вернул во дворец и свою жену, которую хитрый евнух решил использовать в качестве противовеса старшей августе (правда, по другой версии, супруга все же оставалась в Иерусалиме; возможно, что лишь их отношения с императором стали теплее). Но, очевидно, обе они уже не имели возможности влиять на св. Феодосия Младшего так же, как раньше. К тому же благодаря проискам вездесущего Хрисафия отношения межцу невесткой и золовкой вновь стали натянутыми, чему очень поспешествовали события конца 448 г., когда в Церкви разразился новый раскол, связанный с появлением учения монофизитов.

Рассказывают, что под конец жизни, еще относительно молодой, но уже изрядно обессиленный государственными заботами, находясь под сильнейшим влиянием евнуха Хрисафия, св. Феодосий Младший обнаружил в себе подозрительность и большую, чем ранее, жесткость при наказании виновных. Впрочем, не исключено, что заговоры и измены, кажущиеся нам сегодня фикцией, на самом деле существовали – св. Феодосий II не имел наследника и тем самым дал повод заинтересованным лицам задуматься о грядущих перспективах. Например, был обвинен в измене и казнен родственник царя Руфин, префект Константинополя. Двух других потенциальных заговорщиков – Бандона и Даниила император велел удалить от себя, хотя и не предал казни. Он также сомневался в преданности исавра Зенона, который помог ему против Аттилы со своими соплеменниками, и задумывал план отправить засидевшихся в столице исавров обратно на родину.

Однако при всех многотрудных подвигах св. Феодосия II на благо отечества внешнее положение в Римской империи оставалось еще очень тревожным. Увы, его ждали еще большие испытания: несторианством церковные проблемы Византии совсем не закончились – под спудом поверженной ереси уже таилась новая, еще более грозная опасность, создавшая неисчислимые проблемы для всего христианского мира и Византии в частности – монофизитство.

Прошло почти семнадцать лет после Эфесского Собора; умерли Иоанн Антиохийский и св. Кирилл Александрийский, Несторий в ссылке искупал свою вину вместе с другом Иринеем, некоторое время бывшим епископом Тира. Но вдруг в 448 г. вновь возбудился пожар богословского спора о природе Богочеловека, на этот раз в одном из монастырей близ Константинополя, где среди трех сотен монахов жил уже немолодой архимандрит Евтихий. Когда император созвал III Вселенский Собор, он, влекомый горячим желанием отстоять истину от ереси несторианцев, отправился в Эфес и вместе с Евсевием Дорилейским, с которым подружился в ходе Собора, активно боролся против учения Нестория. На него обратил свое благосклонное внимание сам св. Кирилл и даже подарил ему список (копию) «12 анафематизмов». Все это вскружило голову Евтихию, посчитавшего себя великим богословом. Увы, самооценка оказалась явно завышенной: хотя он действительно хорошо знал Священное Писание, но весьма скептически относился к не менее важному источнику христианского вероучения – Преданию, в частности к творениям Святых Отцов Церкви.

Пребывая в своем уединении, вспоминания события Эфесского Собора, он постепенно пришел к мысли о том, что Собор не до конца выполнил свое высокое предназначение, отвергнув еретический образ мыслей Нестория. Евтихий решил, будто именно ему надлежит восполнить пробел, связанный с недооценкой Божественной природы во Христе. Здесь он впал в противоположную крайность. Несторий настаивал на истинно человеческом естестве Богочеловека и преувеличивал в своем понимании Троицы значение и силу человечества Христа, представляя Его существующим в себе самом, отдельно от Божественного естества, в виде человеческой особи. Напротив, Евтихий, ревнуя о славе Божественного естества Иисуса Христа, преувеличил Его Божественность. Он представлял все существо Его наполненным одной Божественностью, а самое человеческое считая принадлежностью, свойством, формой Божественного естества Спасителя. Таким образом, по Евтихию, во Христе есть только одна истинная природа – Божественная.

Как ни спорны были мысли архимандрита, но они пользовались успехом в его монастыре и получили довольно широкое распространение в других обителях. О новаторе заговорили и в столице, тем более что, имея мечту сделаться Константинопольским архиепископом, Евтихий довольно щедро раздавал подарки, надеясь сместить с кафедры правящего архиерея «Нового Рима» св. Флавиана (446–449). Вскоре монастырь Евтихия сделался местом паломничества придворных особ, первым из которых был евнух Хрисафий. А затем слух о благочестии архимандрита достиг и слуха императора св. Феодосия Младшего, сделавшегося его горячим поклонником.

Надо сказать, св. Флавиан отнюдь не был всеобщим любимцем в кругу столичной знати и среди клира: его примирительный образ мыслей не удовлетворял монахов, пылавших ненавистью к Несторию, а при дворе он приобрел противника в лице евнуха Хрисафия, желавшего поставить на эту кафедру своего друга Евтихия. Кроме того, в нарушение некоей сомнительной, мягко говоря, традиции св. Флавиан отказался после своей хиротонии отправить во дворец, придворным, евлогии – дар в виде денег, который обычно архиепископы столицы добровольно-принудительно выкладывали чиновникам за свое назначение. И, главное, патриарх ослушался императора, когда тот приказал рукоположить св. Пульхерию в диаконисы, и даже предупредил ее о такой инициативе. Конечно же, св. Феодосий под нашептывание Хрисафия пришел к мысли, будто патриарх употребил во зло его доверчивость, и быстро охладел к нему.

В начале 448 г. в монастырь Евтихия заглянул Евсевий Дорилейский, и между старыми друзьями завязался непринужденный разговор о таинстве Боговоплощения. Евсевию не понадобилось много времени для того, чтобы убедиться в ущербности богословской позиции своего собеседника, и они расстались, крайне недовольные друг другом. Бывшие друзья еще не раз общались между собой, пытаясь переубедить друг друга, но чем больше они дискутировали, тем холоднее становились их чувства, вскоре отношения превратились в откровенно враждебные.

Осенью этого же года Константинопольский патриарх св. Флавиан назначил Поместный Собор в столице, чтобы обсудить спор лидийских епископов, и, по обыкновению, пригласил на него епископов своего церковного округа, в том числе Евсевия Дорилейского. В понедельник, 8 ноября 448 г., собравшиеся епископы Константинопольского округа быстро разобрали спор и уже потянулись к выходу, когда неожиданно встал Евсевий Дорилейский и потребовал выслушать его записку. К удивлению неподготовленных к данному событию епископов и самого св. Флавиана, это было обвинение Евтихия в ереси.

Патриарх попытался в мягкой форме отклонить это обвинение и посоветовал Евсевию повторно побеседовать с архимандритом Евтихием, но тот ответил, что его беседы не дали никакого результата, поэтому архимандрита надлежит пригласить на церковный суд и заслушать. Делать нечего – Собор был обязан принять это новое дело к своему рассмотрению, и уже через 4 дня, 12 ноября, епископы вновь собрались на свои заседания, чтобы рассудить Евтихия.

Собор направил посланников к обвиняемому с вызовом на суд, которых заслушали на очередном заседании 15 ноября 448 г. Те поведали, что в ответ архимандрит категорично отказался явиться на заседания, поскольку якобы связан обетом никогда не покидать стены монастыря. Они также огласили его исповедание, переданное Собору: «Я исповедую, что родившийся от Девы Марии есть совершенный Бог и совершенный человек; но не признаю, чтобы тело Его было единосущным нашему». Смущенные отцы еще дважды направляли к нему своих посланцев, коротая время за чтением Святых Отцов, когда наконец 16 ноября Евтихий заявил, что явится на суд, но не готов точно обозначить это время. Наивные архипастыри не догадывались, что отпущенное ему время передышки хитрый архимандрит использует для созыва всех своих союзников. Так что, когда 22 ноября Собор открылся вновь, вокруг здания волновались толпы народа, а от императора прибыл его представитель патриций Флоренций.

Несмотря на все старания присутствовавших епископов, св. Флавиана и патриция Флоренция, который весьма активно участвовал в богословском изучении предмета спора и показал глубокие познания, Евтихий отказался признать то исповедание веры, которое было у всех на слуху. Последовали многочисленные увещевания от присутствовавших лиц, в том числе со стороны Флоренция, явно не желавшего осуждения архимандрита. Но они не привели ни к какому положительному результату, и тогда Собор лишил его священнического сана. В свою очередь, Евтихий в этот же день направил кассацию императору и написал письмо Римскому папе, прося его поддержки.

Окаменевший в своем заблуждении, Евтихий вернулся в стены монастыря и буквально поднял бунт против патриарха; в ответ св. Флавиан приказал прочитать приговор Собора и анафемы Евтихию, как еретику. Но и противоположная партия предприняла свои действия: архимандрит отписал жалобы в Александрию и многим другим архипастырям, а Хрисафий настойчиво уговаривал императора св. Феодосия II срочно созвать новый Вселенский Собор, против чего, однако, твердо возражал Римский папа св. Лев Великий (440–461). Верно оценив Евтихия как человека невежественного и упрямого, понтифик советовал императору и св. Флавиану действовать без шума, отеческими наставлениями и увещаниями, и был, конечно, прав.

Однако, к сожалению, уладить дело без созыва Собора оказалось вскоре невозможным, вследствие чрезвычайной агрессивности обеих сторон и тех мер, которые каждая из партий предпринимала для собственной победы. Евтихий, по-прежнему упорный в своем ложном богословии, рассылал письма во все концы света и призывал поддержать его, как несправедливо оболганного; суда над собой он, конечно, не признавал. Более того, бывший архимандрит сам решил обвинить архиепископа в нарушении правил судопроизводства в отношении себя, заявив, будто протоколы Собора поддельны и содержат тезисы, которые он не произносил.

Надо сказать, что и св. Флавиан в некотором роде потерял контроль над собой – ему, первому архиепископу Востока, казалось невероятным, что его обвинял – и притом ложно – всего лишь архимандрит, пусть и столичного монастыря. Безусловно, канонически он был прав, отлучая Евтихия от церковного общения, но в данном случае это лишь подливало масла в огонь. Кроме того, св. Флавиан направил сирийцам письмо, и те поддержали его, немедленно подписавшись под актами Константинопольского собора 448 г. Напротив, «крайние» александрийцы, обернувшие отдельные неточные выражения св. Кирилла, к тому же явно вырванные из контекста его посланий, в пользу Евтихия, выказывали ему свое сочувствие и обещали поддержку. Очевидно, они руководствовались не только богословскими соображениями, их вела традиционная неприязнь к Константинопольскому патриарху.

Святой Феодосий Младший, как уже указывалось, сам не питал нежности к патриарху, но первое время остерегался принять просимое решение, видимо, помня о последствиях Эфесского Собора. Император в очередной раз попытался примирить стороны, но из этого ничего не вышло. Рядом спорили св. Пульхерия и св. Евдокия, причем каждая симпатизировала противоположной стороне. Поскольку Антиохийская церковь реципировала акты Константинопольского собора, и Западная церковь находила исповедание св. Флавиана православным, а Евтихия – нет, выходило, что спор вышел за пределы одного церковного округа и требует вселенского обсуждения.

Вопрос был решен, и император св. Феодосий Младший законом от 30 марта 449 г. назначил Вселенский Собор на 1 августа того же года в Эфесе; председателем Собора особой грамотой царя был определен Александрийский патриарх Диоскор, племянник св. Кирилла Александрийского. Без всякого сомнения, выбор города был подсказан Евтихием и Хрисафием, полагавшими, что здесь, на месте недавней победы александрийцев над Несторием, им в очередной раз улыбнется удача. Что же касается Диоскора, то Хрисафию не составило большого труда провести перед императором аналогию между нынешним архиепископом Александрии и его великим дядей – если св. Кирилл боролся в Эфесе против одной ереси, то пусть племянник покончит с другой! Оставалось непонятным, пожалуй, только одно – что считать ересью.

Едва ли, однако, это было удачное решение царя, нашептанное ему Хрисафием. Дело заключалось в том, что новый архиепископ Египта отличался от св. Кирилла далеко не в лучшую сторону. Вопросы богословия имели для него второстепенное значение, а сам он если чем и был озадачен, так это восстановлением первенства своей кафедры.

Вообще, надо признать, это был политик и администратор, но только не архипастырь. Ввиду слабости государственной власти в Египте император наделил архиерея данного округа широкими публичными полномочиями, и Диоскор, не скрывая, полагал, что является полновластным правителем этих провинций. Когда однажды обиженные граждане пообещали подать на него жалобу императору, он небрежно ответил: «Здесь нет другого императора, кроме меня». Патриарх безжалостно грабил свои епархии, всегда находя предлоги присвоить то, что ему нравится.

Современников коробили не только способы Диоскора по управлению епархиями, но и личные качества архиерея. Взойдя на кафедру после смерти дяди, Диоскор совершенно проигнорировал его завещание, попросту ограбив родственников. Те направились в Константинополь за защитой, где их уже ждал подкупленный александрийцем все тот же Хрисафий, решивший вопрос в его пользу; в результате почти все обвинители погибли или спрятались, чтобы избежать верной казни. Личная жизнь Диоскора внушала не меньшее отвращение, чем публичная деятельность, – ходили упорные и небезосновательные слухи о систематическом посещении продажными женщинами его покоев.

По согласованию с ним был подготовлен и регламент собрания, который позволял сформировать удобный для Александрийского патриарха кворум. Так, в частности, каждому патриарху разрешалось взять с собой на Собор не более десяти митрополитов своего округа, а им, соответственно, по одну епископу. Это было выгодное для Диоскора соотношение сил. Кроме того, епископам, участвовавшим в Константинопольском соборе 448 г., было запрещено подавать свои голоса и даже участвовать в прениях, включая самого Константинопольского архиепископа св. Флавиана и Евсевия Дорилейского. Императора убедили, будто только таким способом можно объективно рассмотреть дело, и он подписал следующее указание: «Судившие ранее богобоязнейшего архимандрита Евтихия пусть присутствуют и хранят молчание, не имея ранга судей, но, ожидая общего решения святейших отцов, так как ныне расследуется произведенный ими суд».

Это очень важный момент, существенно повлиявший на ход соборного суда и его решение. Безусловно, император искренне надеялся (и его убедили, что это единственно верный способ) посредством проверки правильности судебных процедур погасить основу церковного конфликта. Но, по существу, такое умаление прав многих архиереев могло иметь место при молчаливом и осознанном нарушении сподвижниками Диоскора целого ряда ранее сформировавшихся в виде традиций правил ведения Вселенских собраний. Определение Константинопольского

Собора 448 г. о низложении Евтихия могло рассматриваться Вселенским Собором в качестве кассационной инстанции при условии того, что сами обвинители архимандрита были обвинены в ереси. Но в этом случае св. Флавиан должен был занять место не среди участников Собора, а в качестве обвиняемого, то есть посередине зала, чего на самом деле не было. Кроме того, в этом же неприглядном качестве должны были предстать перед Вселенской Церковью и остальные судьи Евтихия – очевидный абсурд, на который не решились отважиться даже Диоскор и Хрисафий. Как следствие, более трети епископов изначально выводились из состава равноправных участников совещания. И, конечно, Диоскор решил использовать эти преференции своей партии для собственных целей.

Заместителями Диоскора на Соборе были назначены все его соратники и союзники, в число которых вошел и св. Ювеналий Иерусалимский, с чьей вариативной (мягко выражаясь) позицией нам еще придется столкнуться. В довершение всех бед по инициативе императора на Собор был приглашен и включен в число его участников сирийский монах Варсума, настоящий разбойник, которого тем не менее Хрисафий умудрился представить великим подвижником, аскетом и борцом с несторианством на Востоке.

Единственным, кто из клириков активно возражал против Собора, был папа св. Лев Великий. Но, став перед фактом его созыва, он подготовил соборное послание, в котором изложил свое исповедание, и направил четырех легатов (один из них, пресвитер Ренат, умер по дороге). Папа надеялся переломить почти очевидно неблагоприятный для него ход событий, но обстоятельства оказались сильнее.

В понедельник 8 августа 449 г. Собор начал свое заседание в той же церкви св. Марии, где проходил и III Вселенский Собор. Полный чувства собственного достоинства, Диоскор воссел на «горнее место», второе определил для римского легата, третье – св. Ювеналию Иерусалимскому, четвертое – Антиохийскому патриарху Домну (443–450), а св. Флавиану предоставил лишь пятое место, таким способом четко и наглядно для всех показав иерархию церквей в своем понимании.

Сразу после открытия Собора и оглашения грамоты императора римские легаты попросили прочитать послание Римского папы, но Диоскор и его сподвижники путем словесных комбинаций уклонились от этого. В принципе, в связи с полной неразберихой по поводу предмета соборного обсуждения, и отказ, и согласие на зачтение послания Римского папы могли найти свое процессуальное обоснование. Если речь шла об изучении правомерности решений Константинопольского собора, то, очевидно, спора о вере вроде бы и не было. Но в данном случае оспариваемый судебный акт (низложение архимандрита) покоился на обвинении Евтихия в ереси, и, следовательно, нужно было определиться, как сами участники Собора формулируют для себя дискуссионный вопрос. Однако Диоскора, очевидно, волновали не эти рассуждения, он хотел наглядно продемонстрировать, что во всей Вселенской Церкви только одна Александрия может и должна давать единый вероисповедальный закон.

Как-то само собой получилось, что предметом обсуждения стало не определение о вере, с которым якобы все были согласны (не уточнив, какое оно, и не выяснив мнения Римского епископа), а рассмотрение жалобы Евтихия на решение Константинопольского собора.

Когда папские легаты попытались вновь вернуться к вопросу о вероучении, архимандрит внезапно заявил об их отводе по тому поводу, что они, дескать, часто бывали у Константинопольского патриарха в гостях и предрасположены к нему. Он нисколько не сомневался, что его протест будет принят председателем собрания. Диоскор тут же дал команду зачитать акты Константинопольского собора, и когда дело дошло до исповедания Евсевия Дорилейского, записанного в них, в зале поднялся большой шум. Египетские епископы потребовали анафематствовать его якобы за разделение двух природ Богочеловека – очевидное непонимание его позиции или нежелание понять. Заслушали и бывшего обвиняемого, ныне уже почти обвинителя, и тот повторил Никейскую формулу, признал Эфесский Собор, из хитрости и предосторожности даже не упомянув о собственной редакции исповедания.

Идущий во всем на поводу у Диоскора, св. Ювеналий Иерусалимский заявил, что признает Евтихия православным, поскольку тот исповедует Никейский Символ и согласен с оросом Эфесского Собора 431 г., а потому ему надлежит вернуть сан и монастырь. К сожалению, и Антиохийский патриарх Домн (443–451) отозвал свою подпись под актами Константинопольского собора, сказав, что заявления Евтихия убеждают его в православии архимандрита. Мнение главного архиерея Сирии полностью расстроило ряды епископов Антиохийского патриархата, и они замешкались. Как результат, решение Константинопольского Собора было отменено как неправомерное.

Не теряя ни минуты, Диоскор велел ввести в зал заседаний монахов из монастыря Евтихия, которых св. Флавиан своей властью патриарха отлучил от причастия Святых Даров за поддержку мятежного архимандрита. Их прошение было написано в тонах, в высшей степени оскорбительных для Константинопольского архиепископа, содержало обвинения в многочисленных злоупотреблениях власти, клевете, преследовании истинных подвижников Православия и т.п. Конечно, обвинения были безосновательны, и в любой другой ситуации собрание епископов незамедлительно обуздало бы клеветников, имевших к тому же дерзость столь бесцеремонно обращаться к патриарху; но только не теперь. Диоскор не удосужился даже выяснить, имели ли данные факты место, он также не предоставил слово обвиняемому, сославшись на запрет императора говорить своему противнику без необходимости, посчитав, что ее в данном случае нет. Тонко чувствуя настроение председателя Собора, св. Ювеналий Иерусалимский в очередной раз взял инициативу в свои руки и предложил освободить монахов от запретов, наложенных на них Константинопольским патриархом.

Одержав очередную победу над св. Флавианом, Диоскор предложил зачитать постановление о вере, изложенное Эфесским Собором, – обычно это являлось прелюдией перед принятием дисциплинарных взысканий. Епископы еще терялись в догадках о причинах этого, осторожно предполагая при обмене краткими репликами между собой и не смея в это верить, что речь пойдет о низложении св. Флавиана. Чтение началось, и, воспользовавшись актами шестого заседания Собора 431 г., где содержалось запрещение составлять или обнародовать символы, хоть в чем-то покушавшиеся на Никейский Символ, под угрозой отлучения от Церкви и низложения, Диоскор пригласил одного из нотариев, и тот прочитал приговор о низложении епископа Евсевия Дорилейского и св. Флавиана Константинопольского. Как видно, сценарий заседания был спланирован заранее, и Диоскор Александрийский твердо вел Собор к намеченной цели.

Это было уже настоящее бесчинство. В нарушение процессуального законодательства и традиций Диоскор не дал слова обвиняемому, не удосужился установить, насколько его исповедание противоречит Кафолической вере и каково мнение других архиереев по данному поводу. Столь грубый прием, между прочим, со всей ясностью свидетельствует о ложности возведенных на св. Флавиана обвинений в части превышения им своей власти. Ведь для его низложения вполне было достаточно подтверждения факта канонических преступлений против монахов из обители Евтихия. Но александриец побоялся основывать на этом судебное решение полностью находящегося в его воле Собора, поскольку имелась опасность того, что император просто не утвердит такого приговора ввиду его явной сомнительности. С другой стороны, очевидно, Диоскору очень хотелось все-таки убедить всех в еретичестве патриарха Константинополя с тем, чтобы на его фоне выглядеть непогрешимым богословом.

Когда приговор был прочитан, Александрийский архиепископ с недвусмысленной угрозой предложил присутствовавшим епископам высказать свое мнение, заметив, что обо всем случившемся он немедленно донесет царю. Очевидно, что при том расположении, какое двор от имени императора высказывал Диоскору, любое противостояние с ним грозило неприятностями для ослушавшегося воли александрийца. Тем не менее некоторые епископы бросились в ноги Диоскору и умоляли его отменить свое решение.

Святитель Флавиан также поднялся со своего места, крикнул: «Протестую!» – и передал римским легатам кратко набросанный им тут же перевод осуждения, переведенный с греческого языка на латынь – легаты не владели греческим языком и попросту не поняли, что произошло. Одни участники Собора шумели, другие, недоумевая о том, что случилось, и, желая поближе разглядеть сцену близ председательствующего, столпились близ него, римские легаты требовали слово, чтобы высказать свой протест происходящему – шум стоял невероятный. Опасаясь, что ситуация выйдет из-под контроля, Александрийский патриарх велел стоящим у дверей храма солдатам вывести склонившихся у его ног просителей вон.

Солдаты бегали по церкви, епископы пытались спрятаться или вырваться наружу, монахи Варсумы и он сам бегали вокруг и грозились убить любого, кто противится Диоскору. Александриец приказал запереть двери, чтобы архиереи не разбежались, и епископ Стефан Эфесский запер их, спрятав ключи, в свою ризницу. Все же постепенно шум утих, и тогда Диоскор, уже совершенно никого не стесняясь, напрямую потребовал от присутствовавших подписать приговор, сказав, что любой не согласный будет иметь дело лично с ним. Евсевий Анкирский попытался робко воззвать к милости, но сам едва не был низложен по требованию египетских епископов. Тогда св. Ювеналий Иерусалимский первым высказался за осуждение св. Флавиана, потом свой голос подал Домн Антиохийский, поднялись и другие руки.

Оставалось подписать акты Собора (помимо приговора), которые вследствие шума и беспорядка не были еще составлены нотариями. И тогда один из членов этого позорного совещания предложил подписать чистые листы (!), сославшись на то, что в свободное время Диоскор и нотарии заполнят их правильно. Это было уже совершенно неслыханно, но, видимо, епископам нужно было пережить и такое унижение, чтобы запомнить этот злосчастный день. Диоскор и св. Ювеналий пошли по рядам, собирая подписи, а отказывавшихся подписывать листы называли еретиками. Беспорядок был таков, что два епископа подписались дважды.

Между тем настала ночь, и на фоне этого постыдного зрелища у выхода из храма кротко стоял св. Флавиан, ожидая, когда его выведут.

Видимо, это окончательно взбесило Диоскора, и он, подбежав к архиепископу, кулаком ударил его в лицо. Подоспевшие дьяки александрийца повалили Константинопольского патриарха на пол; Диоскор продолжал топтать тело, а монахи Варсумы избивали несчастного осужденного палками под крики своего вождя: «Убей его!» В ужасе от этой сцены епископы бросились вон из храма, двери которого наконец-то были открыты, а солдаты вытащили тело св. Флавиана из церкви и бросили умирать на солому. На следующий день его отправили́ в ссылку, но по дороге святой мученик умер. Евсевию Дорилейскому повезло гораздо больше – он сумел сбежать из-под стражи и, переправившись через море, нашел убежище у папы св. Льва Великого.

Епископы надеялись уехать на следующий день, но участникам Собора, справедливо названного за происшедшие на нем события «Разбойным», не дали такой милости. Желая во всем закрепить свое главенство, 22 августа Диоскор созвал их вновь и потребовал осудить Феодорита Кирского – твердого противника «12 анафематизмов» св. Кирилла Александрийского. Жертвой его гнева стал и Антиохийский патриарх Домн, обвиненный в несторианстве (на самом деле он подал рапорт императору о случившемся, и Диоскор тут же расправился с ним), Ива Эдесский и еще три епископа. Наконец, увидев вокруг себя только соучастников и уголовников из числа монахов Варсумы, Диоскор решил закрыть Собор.

Венцом победы стало поставление Диоскором нового Константинопольского патриарха после прибытия в восточную столицу Римского государства – выбор его пал на дьякона своей церкви Анатолия (449–458). По прибытии в Александрию Диоскор имел торжественный въезд, неся перед собой, как великий трофей, акты своего Собора о низложении двух патриархов. Теперь весь Восток был под его ногами, и он даже осмелился присвоить себе титул Вселенского патриарха, который ему предложил один азиатский епископ.

Обманутый Хрисафием, не устававшим убеждать императора в его богословской прозорливости и мудрости, не зная подробностей событий «Разбойного Собора», св. Феодосий утвердил его акты законом. Первым доказательством того, что царь находился в полном неведении, служат его слова в ответном послании к Валентиниану III: «В присутствии досточтимейших епископов, с полной свободой и совершенною истиной, отлучены недостойные священства и восприняты те, которые признаны достойными. И мы знаем, что ими ничего не было сделано противного правилу веры и справедливости».

Но торжество и всевластие Диоскора оказались скоротечны. Вернувшиеся в Рим легаты передали св. Льву Великому подробности позорного собрания, а вскоре сюда же дошли апелляции Евсевия Дорилейского, св. Флавиана и Феодорита Киррского. Папа 14 октября 449 г. созвал Собор в Риме и отверг решения «Разбойного Собора». Затем он адресовал письма императору, св. Пульхерии, духовенству и монашеству Константинополя, в которых, опираясь на доклад своих легатов, возлагал всю вину за случившееся на Диоскора. В ответ Диоскор, испытывая искреннее сожаление в том, что не удалось задержать легатов папы, созвал синод из окружавших его епископов, произнес анафему папе и отлучил его от Церкви.

Потерпев крушение на публичном поприще, папа св. Лев Великий решил использовать еще один шанс, даруемый ему судьбой. 22 февраля 450 г., в праздник кафедры святого апостола Петра, в Рим съехались во множестве итальянские епископы, а также император Валентиниан III, Галла Плацидия и Евдоксия. Во время всенощного богослужения понтифик подошел к императору и заклинал его со слезами на глазах памятью апостола Петра написать св. Феодосию II Младшему и упросить его отменить акты «Разбойного Собора».

Западные императоры обратились с письмами к св. Феодосию и св. Пульхерии в поддержку понтифика о срочном созыве нового Вселенского Собора в Италии. Безусловно, августа была согласна во всем со своими родственниками. Но официальный Константинополь ответил, что оснований для тревог нет – еретики повержены, а вера восстановлена. Впрочем, по другим данным, св. Феодосий II все же дознался перед самой смертью о том, что происходило в Эфесе, очень горевал о смерти св. Флавиана, сослал Хрисафия и готов был предпринять восстановительные меры. Но отмщение было уже близко в лице св. Пульхерии, св. Маркиана и созванного ими великого Халкидонского Собора...

Церковные споры, ставшие особенно активными после «Разбойного Собора» 449 г., разрушали не только саму Церковь, но и все государство. Мало того что целые патриархии прекратили между собой евхаристическое общение, но и Запад, едва ли не единственной связью с которым являлся Римский папа, гневно протестовал против решений «Разбойного Собора». Империя вновь была на грани жесточайшего кризиса. Апостолика поддержал и двор императора Валентиниана III, упрашивая св. Феодосия II отвергнуть решения Собора 449 г. Пусть Валентиниан III и Галла Плацидия, будучи во всем зависимыми от Константинополя, не имели возможности политически противостоять св. Феодосию Младшему, но в любом случае противоречия могли привести к тяжелым последствиям для всего государства в целом.

В это время неожиданно св. Феодосия настигла смерть. Говорят, что, проявив в зрелые годы увлечение физическими упражнениями, он однажды верхом на коне ехал вдоль берегов реки Лика, но упал с лошади и повредил себе позвоночник. Как свидетельствуют древние хроники, обеспокоенный вопросом преемственности власти, св. Феодосий II нашел в себе силы собрать в предсмертный час придворных и св. Пульхерию и объявить им о выборе своего преемника, вымоленном у образа св. Иоанна Богослова еще во время поездки императора в Эфес. Им стал воинский командир, сенатор св. Маркиан, которого он просил сестру взять себе в мужья. На следующий день, 28 июля 450 г., св. Феодосий Младший скончался.

Воля умирающего царя была доведена до нее, и св. Пульхерия обеспечила избрание св. Маркиана сенатом и армией, что не составило особого труда. 24 августа 450 г., в присутствии армии, по обыкновению приветствовавшей избранника, св. Маркиан был объявлен Римским императором, после чего он и св. Пульхерия тут же обвенчались. Для этого императрица получила разрешение патриарха от обета девства, данного в юности, но и теперь уже далеко не молодые супруги жили целомудренно. Вне всякого сомнения, их брак был всего лишь фикцией. Гораздо важнее то, что супругов связывали чистота нравов, добрые духовные отношения и единомыслие в вере. Для большей легитимности прав св. Маркиана царица добилась того, чтобы Константинопольский патриарх Анатолий короновал нового императора – событие, до сих пор невиданное.

Обычно повелось описывать этого императора стандартными формулировками, где не последнее место занимают упреки в слабоволии монарха, его небрежности по отношению к государственным делам, и т.п. Но послушаем, что о нем писал такой замечательный византинист, как Ю.А. Кулаковский (1855–1919): «Глубоко и искренне благочестивый, неукоснительно твердый в своей вере, мягкий и кроткий по характеру, Феодосий был преисполнен сознания высоты своего служения и своего сана и неукоснительно нес свой жребий как долг перед Богом и своим народом... Несмотря на свой мягкий и слабый характер и не отличаясь бойкостью ума, Феодосий был всегда прекрасно окружен и имел вокруг себя верных, честных и талантливых слуг. Его правительство ясно осознавало свои задачи и обязанности и было способно вести государство к силе, чести и славе. Эта сила поддерживалась религиозным настроением государя, и оно прежде всего обуславливало твердый тон государственной политики за это время. Государство окрепло в царствование Феодосия, и тот мир, в котором пребывали его восточные области, шел на пользу финансовой силы государства и его культурного развития. В то время как на Западе варварский элемент и всемогущество военных людей подрывали самые основы государственной власти, Восток Империи остался свободен от этих бедствий... Варвары верно служили императорскому престолу и проливали свою кровь во славу римской идеи единого мира под скипетром одного Богом поставленного государя... Феодосий сердцем чувствовал свой долг государя и скрепил своим жизненным подвигом Империю, которая сознавала себя единой христианской державой... Этот простой и кроткий образ царя, неизменно твердого в своей сердечной вере, имеет право на высокое место в ряду византийских государей и является по-своему великим».

Супруга святого императора пережила его почти на 9 лет. После его смерти она не вернулась в столицу и проживала до конца дней в столь любимом ею Иерусалиме, что было связано с резким расхождением ее оценки последних церковных Соборов с мнением св. Пульхерии и св. Маркиана. После Халкидонского Вселенского Собора (451 г.) св. Евдокия поддерживала монофизитов и отказалась вступать в общение с Иерусалимским патриархом св. Ювеналием. Римский папа св. Лев Великий, Валентиниан III, внучка, брат Валерий и муж внучки Олибий многократно упрашивали ее изменить позицию, и лишь смерть и плен близких (смерть зятя, плен дочери и внучек) сломили ее упорство. Она обратилась за советом к знаменитому святому подвижнику Симеону Столпнику, который, в свою очередь, направил ее к пустынножителю и отшельнику св. Евфимию; тот и посоветовал императрице восстановить церковное общение со св. Ювеналием.

Она покорилась, и многие жители Иерусалима последовали ее примеру. Чтобы увековечить память того дня, когда мир возвратился в ее душу, она велела построить неподалеку от лавры св. Евфимия церковь Св. Петра. Императрица часто ходила туда помолиться и, пораженная царившим там спокойствием и монашескими подвигами, восклицала: «Как хороши твои дома, о Иаков! И твои шатры, о Израиль!» Среди этих благочестивых занятий царица достигла возраста 67 лет и, чувствуя упадок сил, захотела завещать св. Евфимию крупную сумму денег. Старец, однако, отказался, предупредил св. Евдокию о близкой смерти и попросил ее помянуть его, когда она предстанет перед Господом. Последние дни святой царицы были посвящены широчайшей благотворительной деятельности – количество денег, пожертвованных ею церквам, монастырям, больницам, старым, нищим и убогим, превосходит всякое воображение.

Построенный ею храм Св. Стефана был освящен незадолго до ее смерти, которая последовала 20 октября 460 г., и в этом же храме она была похоронена. Перед смертью царица дала клятву, что никакой измены с ее стороны с Павлином не было. И нет ничего удивительного в том, что «новая Елена», как ее называли монахи и жители Иерусалима, была по достоинству вознаграждена Церковью за свои подвиги во славу Христа и причислена к лику святых.