Глава 7. Святой благочестивый император Юстиниан I Великий (527–565) и императрица святая Феодора

Император св. Юстиниан I, с чьим именем связано множество величайших событий в Кафолической Церкви и Римской империи, вступил на престол уже зрелым мужем и опытным государственным деятелем. Родившись ориентировочно в 483 г. в селении Бедериана, провинции Дардания, в семье Савватия и Вигленизы, людей самого простого звания и ревностных христиан, он изначально получил первоначальное представление о Православии и остался ему верным до конца своих дней. Прожив до вполне взрослого возраста, будучи уже 20 лет от роду, он был неожиданно вызван в Константинополь своим дядей императором Юстином (518–527), который волей судеб в 518 г. внезапно стал очередным Римским императором. Юстин был бездетным, а потому излил на племянника весь тот запас любви, который ему полагался Богом.

Под чутким руководством Юстина св. Юстиниан получил прекрасное и разностороннее образование, в том числе богословское. После того как дядя усыновил его, юноша из чувства благодарности к опекуну сменил свое имя Петр Савватий на Юстиниан. Доброе отношение к нему дяди привело св. Юстиниана в число первых лиц Римской империи. Он последовательно становился комитом, патрицием, консулом и командующим войсками столичного гарнизона. Несколько лет св. Юстиниан провел в качестве заложника (или дипломатического агента) при дворе Остготского короля Теодориха Великого (493–520), захватившего Италию. Помимо непосредственного знания варварских устоев и дипломатического опыта, он близко познакомился с жизнью Италии и глубоко проникся римскими идеями; самыми серьезными его увлечениями, которым он сохранил верность всю жизнь, стали богословие и римское право.

Своим православием он нравился Риму, а благочестием – епископам и монахам. По одному преданию, за свою приверженность Православию они с дядей едва не пострадали: по наветам врагов Юстина I, ненавидевших его за приверженность к Халкидону, велением Римского императора Анастасия (491–518) он и племянник были брошены в темницу и собирались принять мученический венец. По счастью, до казни дело не дошло, и царь через какое-то время освободил их. На момент воцарения св. Юстиниану исполнилось 45 лет, он был высокообразованным и разносторонне развитым человеком. Достаточно сказать, что его педагогом был известный богослов св. Леонтий Византийский, а философии царя обучал св. Феофил.

Это был человек среднего роста, розовощекий и несколько плотноватый, как многие крестьянские дети, но не толстый, простодушно круглолицый, с прямым носом и светлыми, вьющимися волосами. Среди пышного императорского двора с его сложнейшим этикетом царь демонстрировал неподдельную простоту обхождения: был доступен, милостив, незлобен и абсолютно нетщеславен. Император отличался широкой благотворительностью и состраданием к несчастным, был щедр и незлопамятен к своим врагам, благодарен старым слугам. В самых сложных обстоятельствах св. Юстиниан не терял хладнокровия и спокойствия духа, не позволял себе повышать голос и не опускался до личных оскорблений.

Император никогда не пил вина и был непритязателен в еде, ограничиваясь обычно малой порцией вареных овощей. Ревностный христианин, он строго постился и поэтому иногда по нескольку дней оставался вообще без еды или как минимум без твердой пищи. Царь не случайно получил прозвище «неусыпный»: он спал очень мало – не более 3–4 часов в сутки. Ложился спать глубокой ночью и вставал с рассветом, чтобы тут же начать работать. Он был военным стратегом, но не стал полевым полководцем и не испытывал желания водить войска в сражения. В некотором роде это был типичный «кабинетный» ученый в сане царя.

Его трудолюбие не знало границ: зачастую он в ущерб ночного сна изучал текущие дела Римской империи, рассматривал жалобы лиц, записавшихся к нему на аудиенцию, и вел богословские диспуты с епископами. О св. Юстиниане говорили, что он «император, который никогда не спит». Царь охотно собственноручно писал документы, и ему нельзя отказать в удивительной способности к труду, в чрезвычайной любви к порядку и во внимательной заботливости о регулярном ходе правления. Об этом он открыто говорит в одной из своих новелл: «Случается, что целые дни и ночи мы проводим без сна в заботах о том, чтобы доставить полезное нашим подданным и вместе с тем угодное Богу. И не напрасно это бодрствование, ибо оно ведет к планам дать счастливую жизнь, свободную от всяких попечений, нашим подданным и принять на себя заботу обо всех». Благороднейший мотив, замечательные слова!

Более того, его дворец был открыт всем посетителям – от высшей знати до рядового гражданина, и все имели возможность высказать императору свои просьбы или просить удовлетворения. Даже самые записные недоброжелатели св. Юстиниана Великого не могли сказать, что царь эгоистичен или злопамятен. Его скромность и даже аскетизм отмечали все современники. Нельзя не заметить, что «кабинетный» стиль своего правления св. Юстиниан компенсировал редким умением удачно подбирать талантливых назначенцев на самые ответственные должности. Причем ревностный христианин, император тем не менее доверял высшие государственные посты умеренным язычникам, например Иоанну Каппадокийцу.

Но, как и любой смертный, император имел свои недостатки, вполне, впрочем, извинительные. В частности, он был недоверчив и стремился взять под личный контроль самые сложные и разнообразные дела, одновременно вынося судебные приговоры, выполняя работу архитектора, устанавливая налоги и описывая своим полководцам детальные планы кампаний. Однажды он писал своему вельможе такие строки: «Если какой-либо вопрос покажется сомнительным, пусть о нем доложат императору, дабы он разрешил таковой своей самодержавной властью, которой одной лишь принадлежит право истолкования закона». Поскольку же таких «сомнительных» дел накапливалось очень много, св. Юстиниан дни и ночи выполнял функции высшей судебной и законодательной власти.

На фоне такой централизации управления самые верные сановники и самые преданные военачальники опасались выглядеть чрезмерно самостоятельными, и никто никогда не имел гарантии, что избежит ложного обвинения в своеволии. Впрочем, для такого поведения императора были веские причины, и сам он едва ли мог быть уверен в том, что кто-то не пытается его обмануть или свергнуть с престола. По крайней мере, три раскрытых заговора против него не способствовали чрезмерному доверию к сановникам и столичной аристократии. Как ни странно, но при этом св. Юстиниан нередко был чрезвычайно доверчив к лицам из ближнего окружения, и слова, будто многие его добрые начинания не были реализованы вследствие бойкота высшего света или искажения велений царя, не кажутся преувеличением.

Брезгливо относясь к всевозможным случайным половым связям, презирая эту страсть, св. Юстиниан не был ловеласом и, прожив до зрелого возраста, таки не нашел спутницу жизни. И вот тогда, когда ему исполнилось почти 40 лет, в жизни этого человека произошла удивительная встреча: он встретил свою единственную любовь – св. Феодору.

Будущая императрица родилась около 500 г. Вопрос о ее родине до сих пор остается открытым: некоторые называют местом рождения св. Феодоры о. Кипр, другие – Сирию. Простое человеческое чувство нетерпимости к скабрезностям не позволяет удовольствоваться грязными пасквилями Прокопия Кесарийского в его «Тайной истории», где императрице уделено немало места, и обязывает нас воспользоваться более выдержанными в оценках источниками, не пытаясь ни облагородить ее облик (а святая императрица в этом вовсе не нуждается), ни осквернить его. Почти достоверно известно, что она происходила из простой семьи, и ее отец, дрессировщик медведей в цирке, погиб, когда св. Феодора и ее сестры были совсем девочками. Мать и дочки оказались в крайне бедственном положении. Хотя их глава семьи относился к ипподромной партии «зеленых», помощи от них женщины не дождались; помогли, как ни странно, их извечные враги «синие», давшие им приют и небольшое содержание.

Святая Феодора рано приобщилась к жизни простого народа и узнала далеко не лучшую ее сторону – театральные подмостки. Но, с другой стороны, это знание дурных наклонностей и человеческих страстей помогло ей воспитать свой характер, привило стойкость и мужественность, глубокую неприязнь к человеческой непристойности. Едва ли могут возникнуть сомнения в чистоте ее нравственных качеств и безосновательности возводимых на нее обвинений. Примечательно, что никто из современников, даже из числа тех, кто упрекал ее в ереси, ни словом не упоминали каких-либо «увлечений молодости» святой царицы. Между тем очевидно, что, будь слова Прокопия истинными, недоброжелатели не преминули бы упрекнуть ее в безнравственности.

Сам св. Юстиниан не раз говорил о своей супруге, что она «является женщиной в высшей степени благочестивой». А суровость его законов в отношении прелюбодеяний, по-видимому, напрямую опровергает любые сплетни современных ей недоброжелателей о юности царицы – такая женщина, какой иногда рисуют императрицу, никогда не могла бы стать рядом с царем в качестве его законной супруги.

Подросши, она стала прелестной молодой женщиной, небольшого роста, но чрезвычайно грациозной. На ее красивом, слегка матовом лице особенно выделялись большие, полные жизни глаза. Святая Феодора относилась к первым красавицам Константинополя, но отличалась и другими способностями. Царица была очень умна, смышлена и обучаема. Веселый, игривый характер делал св. Феодору очень коммуникабельной, но женщина также умела ответить на оскорбление дерзкой насмешкой, остроумие которой умножалось ее актерским талантом. Будущая царица не ждала милости от судьбы и считала, что сама обязана добиться успеха. Совсем юной девушкой волею случая она оставила столицу и много путешествовала по Востоку.

Некоторое время она жила в Александрии, где встречалась со многими отшельниками, святыми подвижниками Православия и одновременно с вождями монофизитства. Говорят, те имели невероятное влияние на нее, да и самой св. Феодоре, наверное, был более предпочтителен образный и идеалистичный взгляд монофизитов на тайну Боговоплощения, чем ортодоксальный Халкидонский догмат. Неизвестно достоверно, насколько в действительности она прониклась монофизитством, но, во всяком случае, почти бесспорно то, что она лично знала многих его вождей и те доверяли этой женщине.

Вернувшись в Константинополь, св. Феодора представляла собой уже не озорную девчонку, а уверенную в себе и умудренную опытом жизни женщину. Ей было за 20 лет – возраст для византийской женщины почти предельный, если она хотела устроить личное счастье. Но наша героиня даже и не пыталась использовать последний шанс. По преданию, в столице она поселилась в маленьком домике на окраине города, где случайно встретилась с будущим императором св. Юстинианом. Позже, после замужества, императрица поставит на месте старого домика великолепный храм в честь св. Пантелеймона.

Встреча со св. Феодорой перевернула всю душу внешне спокойного и сдержанного св. Юстиниана Великого. Он быстро и окончательно сделал свой выбор и реализовал его с присущей ему последовательностью и осторожностью. Поскольку его тетка, жена императора Юстина была категорически против этого брака, он, не переча ее воле, терпеливо дождался, когда та умрет, и лишь после этого предпринял следующие шаги. Сам император, выросший в простой среде, не стал возражать против такого союза и по настоянию племянника отменил закон, который запрещал браки высокопоставленных лиц с актрисами, танцовщицами и вообще с особами из низших социальных групп.

Святой Юстиниан чрезвычайно дорожил своей будущей супругой и еще до женитьбы решил обеспечить ей финансовую независимость. Он передал ей довольно крупную сумму денег, но затем предпочел, чтобы его избранница имела более надежный и постоянный источник дохода – недвижимость и землю. Безусловно, женитьба преемника императора не могла оставить равнодушной ни высший свет, ни Церковь, ни армию. Поэтому св. Юстиниан очень осторожно выяснил мнение всех трех общественных групп на этот счет и лишь после того, когда понял, что они расположены к св. Феодоре, решил узаконить с ней отношения. В 523 г. состоялась наконец свадьба – св. Феодора к тому времени по просьбе св. Юстиниана получила титул патрицианки.

Редко история знает такие любящие, удачливые и гармоничные семьи, как св. Юстиниана и св. Феодоры. В какие-то моменты они являлись полными противоположностями друг друга, восполняя недостатки своей второй половины. Святая Феодора очень быстро освоилась с ролью императрицы и всецело поддержала желание мужа максимально возвысить престиж императорской власти. Потеряв маленькую дочь – плод их брака с императором, св. Феодора всецело отдалась делам государства и Церкви.

Императрица являлась прирожденным политиком и прекрасно понимала проблемы государственного управления. Все летописцы единогласно утверждают, что в государственных делах св. Феодора была первым соработником и товарищем императора и пользовалась авторитетом едва ли не большим, чем он сам. Императрица обладала великим даром эффективного организатора, и ее двор стал фактически «интеллектуальным ведомством». Святая Феодора знала все или почти все, что происходило в государстве, и нет полной уверенности в том, что все свои тайны она делила с мужем. Она без всякого кокетства говорила, что император ничего не решает без совета с ней, и сам св. Юстиниан Великий писал, что «посоветовавшись в этом случае еще раз с нашей преосвященнейшей и благочестивейшей супругой, которую Бог нам даровал, мы решили...» – и далее по тексту.

Ее приказания исполнялись немедленно, и если так случалось, что веление императора шло вразрез с мнением императрицы, нередко побеждала воля женщины. Она лично принимала послов, и многие желали попасть на прием вначале к ней, а затем уже представиться императору. При аудиенции гость также падал ниц перед ней и целовал туфлю. Она без всяких оговорок считалась фигурой, равной императору. Ей, как и св. Юстиниану, присягали, как и василевсу, ставили статуи.

Чиновники и патриции, полководцы и солдаты клялись «Всемогущим Богом, Его Единородным Сыном, Господом нашим Иисусом Христом, и Святым Духом, святою славною Богородицей и Приснодевой Марией, четырьмя Евангелиями, святыми архангелами Михаилом и Гавриилом, что будут хорошо служить благочестивейшим и святейшим государям Юстиниану и Феодоре, супруге ее императорского величества, и нелицемерно трудиться ради преуспеяния их самодержавия и правления».

Императрица вела во многом самостоятельную политику, подвергая опале высших сановников и поднимая талантливых, верных исполнителей ее воли. Многие решения царицы делают честь женскому уму и поражают своей оригинальностью и свежестью. При этом она оставалась женщиной памятливой, и многие сановники, решившиеся обойти ее и подорвать авторитет государыни, поплатились за это. Начальник гвардии (комит экскувитов) Приск за интриги был по приказу императрицы сослан в Кизик и пострижен в духовный сан, а военачальник Буза за попытку провести альтернативного императора в дни болезни св. Юстиниана отсидел в тюрьме почти три года по ее приказу. В числе жертв царицы числится даже всемогущий Иоанн Каппадокиец, руководящий финансами страны.

Приемы у императрицы были редки, но чрезвычайно многолюдны. Царица была педантом в одежде и всегда изысканно одевалась. Любила много спать и обожала морские ванны. Императрица стала настоящим «женским лидером», если можно так выразиться, и любая женщина могла обратиться к ней с жалобой на своего мужа или с просьбой о помощи. Когда она путешествовала, ее сопровождала огромная свита, куда входили высшие сановники Римской империи и провинций, которые она посещала. Царица занималась большой благотворительной деятельностью и выделяла громадные личные средства на больницы, монастыри и храмы.

Своим тонким умом она быстро поняла опасность той прямолинейной борьбы с монофизитством, что велась до последнего времени. Многократно бывая на Востоке и глубоко зная его менталитет, она стремилась смягчить политику супруга и вернуть Сирию и Палестину, где уже процветал религиозный сепаратизм, в лоно Римской империи. Именно ей Египет и Сирия обязаны терпимым отношением верховной власти к их религии вплоть до смерти императрицы. Она приютила у себя во дворце патриарха Анфимия и многих монофизитских монахов, гонимых в Сирии и Азии, и монофизиты не уставали называть ее «императрицей, любящей Бога, императрицей, любящей Христа, правоверной императрицей». Она сумела возвести на патриаршие кафедры своих выдвиженцев: Севера – в Антиохии, Тимофея – в Александрии, Анфимия – в Константинополе. Впрочем, много доводов за то, чтобы признать ее действия результатом единой политики святых императора и императрицы, так сказать, распределением ролей. Не имея возможности открыто демонстрировать свое желание уладить дела миром, василевс прибегал к помощи императрицы как авторитетной и полноправной фигуры. В подтверждение этих слов можно привести тот факт, что во время публичных мероприятий царица всегда приветствовала партию венетов, «синих», традиционных сторонников Халкидона, а не прасинов, «зеленых», придерживавшихся монофизитства.

Правда, рассказывают, что, когда она, страстно желая подарить императору сына, просила св. Савву помолиться об этом, тот грубо отказал, сославшись на то, что императрица способна рожать лишь врагов Церкви. Но этот эпизод в той же степени может быть правдоподобен, как и прочие пасквили в духе Прокопия Кесарийского. По другой версии, св. Савва лишь уклонился от прямого ответа, произнеся: «Бог славы да сохранит ваше царство в благочестии и победе». Откровенно говоря, эта версия представляется гораздо более близкой к истине.

К сожалению, супругам ненадолго выпало счастье быть рядом друг с другом. 29 июля 548 г. св. Феодора умерла от рака после продолжительной болезни, и св. Юстиниан долго оплакивал потерю, для него непоправимую. В память о царице он оставил на службе всех ее бывших слуг и, когда хотел дать наиболее торжественную клятву, обыкновенно клялся ее именем. Характеризуя св. Феодору, можно с полным основанием повторить слова одного автора: «Ее пороки принадлежали ее происхождению, ее царские достоинства принадлежали ей самой».

Государственная деятельность нового императора началась гораздо ранее того дня, когда из соправителя он стал единовластным правителем Римской империи. Еще в годы царствования своего дяди, с которым они не имели секретов друг от друга и полностью доверяли, он неизменно стоял за всеми нововведениями, провозглашаемыми от имени императора. Вне зависимости от того, касались они церковного вопроса, войны или внутренней политики. Вступив на царствие уже зрелым человеком со сложившимися убеждениями, св. Юстиниан I последовательно продолжил реализацию тех идей, которые сформировались у него ранее.

Церковная и государственная политика, которую разработал император, и которую собирался начать реализовать немедленно, включала в себя строго определенные принципы и направления деятельности. Святой Юстиниан I в буквальном смысле слова являлся императором «нового типа». Не все ближайшие преемники св. Юстиниана обладали его талантами и были довольно равнодушны к римской идее всеединства, но не таким был сам святой император. А со временем многие идеи св. Юстиниана стали совершенно органичными и естественными для граждан, политической власти и Церкви. Во внешней политике он хотел реставрировать естественную для имперского сознания римского народа идею единого вселенского государства. Внутри государства царь стремился сконцентрировать в своих руках всю власть, будучи последовательным, он полагал, что все подлежало централизации: власть, религия, закон.

Как правильно отмечают, постоянным принципом Византии было – никогда не признавать понесенных территориальных потерь. Римские императоры, неизменно считавшие себя законными наследниками древних цезарей, мало смущались тем, что в действительности многие провинции уже давно превратились в независимые варварские королевства. Они никогда не считали такое отчуждение законным и, в чем нет никаких сомнений, полагали себя имеющими исключительное и полное право на них. Какие бы титулы ни давали себе варварские вожди, для императоров на берегах Босфора это были их уполномоченные, вассалы, зависимые слуги, которым царь жаловал те или иные пышные звания. А потому любая попытка с их стороны признать себя самостоятельным от императора рассматривалась в столице как государственная измена и переворот, покушение на основы государственной власти. Эта идея была столь развита и популярна в Римской империи, что самые категоричные противники и недоброжелатели императора св. Юстиниана считали его требования к варварам о возврате римских земель их единственному легитимному властителю – Римскому императору законными и обоснованными.

В некотором роде св. Юстиниан был идеалистом от политики, но не в том понимании, что он витал в мечтательных умозрительных построениях – император был вполне опытным государственным деятелем и практичным человеком. Его идеализм заключался в том, что царь был творцом и – одновременно – рабом имперской идеи. И, раз признав для себя правильным этот путь, он никогда не сворачивал с него, чего бы это ни стоило. Однако здесь следует добавить, что идеализм св. Юстиниана имел солидную практическую основу.

В странах Африки местное население по-прежнему хранило живое и теплое воспоминание о Римской империи и нетерпеливо обращало взоры в сторону Константинополя, где находился их верховный глава, Римский император. Он был для них последней надеждой и последним утешением. Хотя бы иго варваров и было легким (а это случалось нечасто), оно разрушало римскую идею всеединства, и потому уже нерасположенность римлян к своим варварским завоевателям имела устойчивые причины. В тех же случаях, когда их политическое иго сопровождалось еще и религиозными гонениями на православных, отвращение к вандалам тем более возрастало. В такие минуты буквально все население поголовно ожидало и добивалось прибытия имперских войск своего царя-освободителя.

В Италии была такая же картина. На фоне православных императоров Юстина и св. Юстиниана Остготские короли-ариане, только-только прекратившие преследования православных, выглядели чудовищами. Поэтому св. Юстиниан действовал не столько и не только теоретически, но и как записной практик, тщательно рассчитывающий свои дальнейшие шаги на политической карте мира.

Конечно, здесь присутствовало и идейное обоснование имперской политики св. Юстиниана Великого. Кафолическая Церковь есть и может быть по замыслу Спасителя Церковью Вселенской. Следовательно, полагал св. Юстиниан, никакие исключения из этого правила невозможны. Любые ереси, всевозможные отклонения от истины неприемлемы, как искажающие подвиг Христа и саму цель Его воплощения, должны быть прекращены, в том числе и административным путем. Не разделяя государство и церковное общество, он полагал, что Церковь и Империя – лишь две эманации одной и той же сущности. В завершенном виде Римская империя являлась, по мнению родоначальника «симфонии властей», единой богоустановленной административной структурой, возглавляемой императором и исповедующей истину единого христианского Православия, определенную Вселенскими Соборами. В этой связи Римское государство и сама Кафолическая Церковь не могут нормально существовать в усеченных границах некогда единой Империи, на территории которой незаконно разместились отдельные племена варваров или их государства.

Поскольку Римская империя и Церковь суть одно целое, остро вставал вопрос о должных, гармоничных и естественных формах их взаимоотношений. И здесь св. Юстиниан до совершенства развил те идеи, которые ранее, может быть, несколько эклектично высказывали его знаменитые предшественники: св. Константин Равноапостольный, св. Феодосий Великий, св. Феодосий Младший, св. Маркиан и св. Лев Великий.

Для св. Юстиниана принципиально невозможно понимание Церкви и государства как двух различных социальных образований. Для него они полностью совпадали и в географическом смысле, и в общности целей, и по составу их членов. Если Богу угодно было объединить под

Своим началом всю Ойкумену, то эта политическая задача исторически была поручена Римскому императору. И царь в этом смысле слова исполняет на земле служение Иисуса Христа. Церковь же должна сакрально осуществлять то, что содержит в себе православная вера. Таким образом, подытожим, народ Божий должен руководиться двумя различными иерархиями: первая ответственна за внешний порядок, благосостояние и безопасность, вторая должна вести народ Божий в сакральное предвосхищение Царствия Небесного. Поэтому хотя компетенция обеих иерархий (государственной и церковной) различна, но неотделима одна от другой. Кроме того, в практической деятельности они, безусловно, пересекаются и перекрывают друг друга.

Вслед за своими великими предшественниками св. Юстиниан повторяет: «У нас всегда была и есть забота, правую и неукоризненную веру христианскую и благосостояние святейшей Божией Кафолической и Апостольской Церкви во всем соблюдать непричастными смятениям. Это мы поставили первою из всех забот, и мы уверены, что за нее и в настоящем мире нам Богом дано и сохраняется царство и покорены враги нашего государства, и надеемся, что за нее и в будущем веке мы обретем милосердием перед Его благостью».

Император был твердо уверен в том, что «благотворный союз Церкви и государства, столь вожделенный для человечества, возможен только тогда, когда и Церковь со всех сторон благоустроена, и государственное управление держится твердо и путем законов направляет жизнь народов к истинному благу». В 59-й новелле император торжественно объявил: «Мы убеждены в том, что наша единственная надежда на прочность Империи под нашим правлением зависит от милости Божьей, ибо мы знаем, что эта надежда есть источник безопасности души и надежности управления».

Политическое кредо св. Юстиниана – неприкосновенность в государстве догматов веры и церковных правил, возвращение еретиков в лоно Православия и вообще торжество Православия внутри и вне Римской империи и вместе с тем видимое благоустройство Церкви, усовершенствование ее состояния в государстве.

В замечательной 6-й новелле «О том, как надлежит хиротонисать епископов и пресвитеров, и диаконов, и диаконис, и какие наказания преступающим предписания сего указа», св. Юстиниан пишет: «Священство и царство – два великих дара, данные Божеским человеколюбием. Первое служит божественному, второе правит человеческим и печется о нем; но оба они происходят из одного начала и оба украшают человеческую жизнь. Поэтому для царей не может быть большей пользы, как о чести иереев, потому что те непрестанно молят Бога о них. Ибо если священство во всех отношениях безупречно и обращается к Богу с полным чистосердием, а царская власть правильно и достойным образом устраивает государство, тогда образуется некая добрая гармония («симфония»), которая может доставить человеческому роду всякую пользу».

Как не раз отмечали исследователи, теория «симфонии» в изложении св. Юстиниана является откликом на теории церковно-государственных отношений, которые в конце V–начале VI в. излагали Римские папы. Те стремились показать превосходство духовной власти и подчиненное значение государства в церковных делах. Напротив, в предисловии к 6-й новелле св. Юстиниана говорится не о главенстве духовенства, но о единстве и согласии царства и священства внутри Церкви. Один авторитетный исследователь отмечает, что для верного понимания этого предисловия следует устранить распространенную ошибку, состоящую в отождествлении императором священства и Церкви. Такой прекрасный богослов, как св. Юстиниан, не впадает в этот «клерикализм» – слово «Церковь» вообще отсутствует в его предисловии. Для него под «Церковью» понимается не «священство», а все человечество. Святой Юстиниан говорит о дарах Божьих не Церкви, но человечеству, и, таким образом, соотношение царства и священства вовсе не понимается как соотношение государства и Церкви, а как соотношение различных властей внутри Церкви-человечества. Речь идет о нераздельном и неслиянном единстве Церкви и Империи вполне в духе Халкидонского догмата.

Но это единство вовсе не симметрично. Если «священство» представляет собой собирательное имя всех патриархов, епископов и клириков, то, напротив, «царство» не отождествляется с государством и сосредоточено в единой личности императора. Как говорит сам св. Юстиниан, «священство служит вещам Божественным», но такое отличие духовенства от прочих членов Церкви относительно: дело священства – молитва, то есть предельно широко понимаемая литургическая и сакраментальная жизнь Церкви. На этом фоне утверждается безусловная супремация (превосходство) царства.

Если, по мысли св. Юстиниана, царь являет собой стержень, основу существования государства, то необходимо раскрыть существо царской власти и дать ей должное обрамление. По словам древнего историка, св. Юстиниан «первый среди царствовавших в Византии показал себя не на словах, а на деле Римским императором». Как нередко отмечают исследователи, немногие из царей высокого происхождения обладали в большей мере, чем св. Юстиниан, чувством римского достоинства и благоговейного отношения к римской традиции. Человек чрезвычайно скромный, он был наполнен чувством гордости за свой титул, ощущая себя в полной мере наследником св. Константина Великого и св. Феодосия Великого. Когда он вспоминал, что императорские регалии, захваченные вандалами при разграблении Рима, находятся у варваров, то испытывал чувство нестерпимого оскорбления.

Его видение христианского императора не являлась чем-то искусственным, выделяющимся на фоне общего сознания, тем более – противоречащим православной традиции. Известно, что еще в начале царствования св. Юстиниана диакон храма Св. Софии Агапит поднес ему писаный труд о царской власти, и идеи, изложенные там, почти полностью тождественны мыслям самого императора. Сочинение написано в стиле своего времени: разбито на 72 главы, каждая из которых содержит одну-две важные мысли. Приведем для наглядности некоторые из них.

«Имея сан превыше всякой чести, государь, почитай прежде всего Бога, Который тебя им удостоил, ибо Он, наподобие Небесного Царства, дал тебе скипетр земного владычества, чтобы ты научил людей хранить правду и удержал лай хулящих Его, повинуясь сам Его законам и правосудно повелевая подданными».

«Тебе от Бога дарована эта власть, в которой ради нас нуждается твое промышление».

«Уподобляясь кормчему, многоочитый разум царя бодрствует непрерывно, крепко держа руль благозакония и мощно отражая волны беззакония, чтобы корабль вселенского царства не впал в волны нечестия».

«Мы, люди, научаемся первейшей и божественной науке – знать самих себя, ибо знающий сам себя познает Бога, а познающий Бога уподобляется Богу, становясь достойным Бога. Достойным Бога является тот, кто не делает ничего такого, что недостойно Бога; но, помышляя божественное, изрекая то, что помышляет, делает то, что говорит».

«Выше всех красот царства украшает царя венец благочестия. Богатство уходит, слава проходит, а хвала богопроникновенной жизни живет бессмертные века и ставит ее обладателей превыше забвения».

«Существом тела царь равен всем людям, а властью своего сана подобен Владыке всего, Богу. На земле он не имеет высшего над собой. Поэтому он должен, как Бог, не гневаться и, как смертный, не возноситься. Если он почтен Божьим образом, то он связан и земным прахом, и это поучает его соблюдать в отношении всех равенство».

«Как глаз прирожден телу, так миру – царь, данный Богом для устроения того, что идет на общую пользу. Ему надлежит печься обо всех людях, как о собственных членах, чтобы они успевали в добром и не терпели зла».

Другой современник св. Юстиниана, магистр оффиций Петр Патрикий также известен своими политическими трудами, в которых высказывает сходные мысли. Государство имеет своим источником Бога, писал Патрикий, и являет собой отражение и подобие Божественного мироправительства. Цель государства – обеспечение благополучия и благочестия, и для ее достижения ему дается царская власть. Царь, как Бог, обладает четырьмя главными качествами: 1) благостью, 2) мудростью, 3) силой, 4) справедливость. И, подражая Богу, царь должен царствовать не для себя, а для народа, имея конечной своей целью спасение человека.

Эти мысли, повторимся, были чрезвычайно близки царю. В своей 105-й новелле василевс отмечает, что «Бог подчинил императору самые законы, посылая его людям как одушевленный закон». В другом акте, устанавливая, что постановление императора, состоявшееся по какому-нибудь делу, имеет на будущее силу закона для всех однородных случаев, он дает этому принципу следующую мотивировку, крайне интересную.

«Если императорское Величество изучит дело посредством судебного разбирательства и вынесет решение противоборствующим сторонам, пусть все сановники, находящиеся под нашей властью, знают, что это постановление имеет законную силу не только по отношению того случая, по поводу которого принято, но и относительно всех подобных случаев. Ведь что может быть величественнее, священнее, чем императорское величие? Или кто преисполнен столь большим высокомерием, что отвергает толкование со стороны императора, тогда как и знатоки древнего права дают ясное и понятное определение, что конституции, происходящие от императорского декрета, получают силу закона? Когда же мы обнаружим, что и в постановлениях прежних императоров высказывается сомнение в случаях, когда в императорском постановлении содержится толкование закона, должно ли такого рода толкованию иметь законную силу, мы потешались над их столь напрасной тщательностью и сочли необходимым ее исправить. Мы выносим определение считать всякое императорское толкование законов как по отношению к прошениям, так и к судебным процессам или сделанное каким-то иным образом, несомненно имеющим законную силу. Ведь если только одному императору позволено в настоящее время принимать постановления, то и подобает, чтобы только один он был достоин обладать правом их толкования. Кто может считаться правомочным в разрешении неясностей постановлений и разъяснении их для всех, если не тот, кому одному позволено быть законодателем? Только император будет законно считаться как творцом, так и толкователем законов: при этом данное постановление ничего не отменяет в отношении законодателей древнего права, поскольку и им это позволило императорское величие».

Как Божий ставленник, император во всем ищет Божьей помощи и Его благодеяний. «Властью Бога нашего управляя Империей, которая передана нам Небесным величием, мы и войны счастливо преодолели, и мир украшаем, и устои государства поддерживаем, – пишет он в своих знаменитых «Дигестах», – и таким образом возлагаем чаяния наши на помощь Бога Всемогущего, чтобы полагались мы не на оружие, не на наших воинов, не на военных предводителей или на наш гений, но всю надежду обращаем только к высшему видению Троицы, от коей произошли сами первоосновы всего мира и установлено их распределение в земном кругу». Его вера в небесное покровительство была так крепка, что он без колебаний прилагает к себе слова пророков и стихи Псалмопевца, по его приказу вырезанные на базисе конной статуи, поставленной в его честь: «Он воссядет на коней Господних и езда его будет спасение. Царь возлагает надежду свою на Бога, и враг его не сможет его одолеть».

В другой новелле св. Юстиниан Великий поясняет: «Великому Богу и Спасу нашему Иисусу Христу все пусть воздадут благодарственные гимны за этот закон, который создает для них великие преимущества: жить спокойно в своих отечественных местах, с уверенностью в завтрашнем дне, пользоваться своими имуществами и иметь справедливых начальников. Ибо мы с той целью издали настоящее распоряжение, чтобы, почерпая силу в праведном законе, войти в тесное общение с Господом Богом и препоручить Ему наше царство, и чтобы нам не казаться невнимательным к людям, которых Господь подчинил нам на тот конец, дабы мы всемерно берегли их, подражая Его благости. Да будет же исполнен долг наш перед Богом, ибо мы не преминули исполнить по отношению к нашим подданным все доброе, что только приходило на ум».

В одном из законов царь писал: «Так высоко поставил Бог и императорское достоинство над человеческими делами, что император может все новые явления и исправлять, и упорядочивать, и приводить к надлежащим условиям и правилам». Здесь что ни слово, то – жемчужина.

Чрезвычайно щепетильный в делах веры, он никогда не шел на измену своим убеждениям, даже если ему обещали скорый результат. Как следует из одной легенды, некогда в Константинополь прибыл известный чародей, который сумел внушить некоторым близким сановникам царя веру в свое волшебство. Они принялись уговаривать св. Юстиниана принять услуги мага, ссылаясь на то, что тот, хотя и черпает силу от ада, поможет римлянам сокрушить персов. Император призвал чародея, но лишь затем, чтобы сказать ему: «Ты хочешь, чтобы я, христианский император, торжествовал с помощью демонов? Нет, помощь моя от Бога моего и Господа моего Иисуса Христа, Творца небес и земли». А потом велел выгнать кудесника из города.

В политической философии, если можно так выразиться, св. Юстиниана нет и следов римского народного суверенитета времен республики и ранней Империи. Характерно, что император не отрицает само существование или ошибочность этого принципа, но качественно иначе обыгрывает его: «Так как по древнему закону, который называется царским, все право и вся власть римского народа были перенесены на власть императора, безусловно, и мы не дробим незыблемое это постановление на те или иные части учреждений, но желаем всю ее власть целиком иметь нашей». В другом месте это звучит так: «Ведь раз по древнему закону, который называется царским, все право и вся власть римского народа переданы императору, и мы не разделяем закон на части, относящиеся к его различным создателям, но повелеваем, чтобы он был целиком нашим».

Хотя св. Юстиниан признавал сенат и народ источниками права, но в 1-м титуле 1-й книги Институций прямо заявлял: «То, что угодно императору (princeps), имеет силу закона, так как по царскому закону, который принят относительно высшей власти императора, народ ему всю свою высшую власть и полномочия уступил. Таким образом, то, что император постановил путем письма и подписи, или предписал, исследовав дело, или вообще высказывал, или предписал посредством эдикта, как известно, является законом». Неудивительно, что в 541 г. император решил вообще упразднить титул консула как напоминание о республиканских атавизмах, давно утративших содержательную часть, но сохранившихся в Империи.

Едва ли не все правовые акты царя содержат мысль о Богоустановленности императорской власти и той высокой ответственности, которую царь несет перед Богом за состояние дел в Церкви и Империи. В 86-й новелле царь замечает: «Поскольку Бог вручил нам Римскую империю, мы заботимся направлять все к пользе подданных дарованного нам от Бога государства». Закончив свой великий свод законов, император славословит Бога за тот труд, который не по силам человеку, но есть дар Божий. А на престоле в Софийском Соборе сохранилась надпись, сотворенная по приказу императора: «Твоя от Твоих, Тебе приносим, Христе, Твои рабы, Юстиниан и Феодора, прими милостиво, Сыне Божий, нас же сохрани в сей истинной вере, и царство сие, которое вручил нам, на честь Твою умножай и защищай, ходатайством Пресвятой Богородицы Девы Марии».

Принцип – «царская власть установлена Богом» – красной нитью проходит через многие законодательные памятники св. Юстиниана. В 6-й новелле он пишет, что «царская власть – дар Божий», в 77-й новелле говорит о «людях, вверенных Богом императору», в 85-й новелле – «об управлении, вверенном императору Богом». В 73-й новелле царь озвучивает главную задачу своей власти: «Бог установил царскую власть, чтобы она уравновешивала несогласия добром». В уже упоминавшейся 77-й новелле эта мысль выражена еще рельефнее: «Всем благомысленным людям, мы думаем, вполне ясно, что забота наша и желание направлены на то, чтобы вверенные нам от Господа Бога люди жили достойно, и чтобы они нашли у Него благоволение, ибо человеколюбие Божье хочет не погибели, а обращения и спасения людей, и согрешивших и потом исправившихся Бог приемлет».

Как легко догадаться, перед нами не образчик абсолютизма, а основанная на православных догматах и римском праве всесильная обязанность императора выполнять Божью волю, классическое христианское понимание существа верховной единоличной власти. Да, конечно, Бог вручил императору право законодательствовать и творить закон, и потому уже царь стоит выше закона: источник права не может подчинять производной от него норме. Но, во-первых, имея в своей основе высшую правду, являясь через посредство императора Божьим творением, этот закон становится тем более обязательным для всех подданных и судей, правителей, военачальников и, естественно, самого царя. Во-вторых, помимо позитивного закона царь связан нравственным законом, данным в учении Христа, и потому уже не имеет абсолютной власти, но самодержавен.

Безусловно, царь волен в некоторых случаях менять закон и даже игнорировать. Пример этого подхода содержится в 113-й новелле, где дается строгое предписание судьям принимать решения только на основе общего закона, а не особенных царских повелениях. Исключение составляют дела, переданные непосредственно императору, которые тот решает на основании своего свободного усмотрения. Само понятие «свободного усмотрения» говорит не о возможности царя творить злое, но, напротив, предусматривает возможности с его стороны смягчить требования закона в отдельных случаях, если это способно оказать помощь несчастному и облегчить его нужду.

В 133-й новелле св. Юстиниан Великий пишет: «Нет ничего недоступного для надзора царю, принявшему от Бога общее попечение обо всех людях. Императору подобает верховное попечение о церквах и забота о спасении подданных. Император есть блюститель канонов и Божественных Законов. Царь через Соборы священников утверждает правую веру».

Как первый слуга Бога на земле, император в своем достоинстве обладает свойством, сходным с непогрешимостью, имевшею своим источником Божественную благодать. «Наше величество, – писал он, – по рассмотрении доложенных ему проектов, исправило по Божественному вдохновению все неопределенности и неясности и придало делу его окончательный вид».

В этой идее нет, по существу, ничего нового. Византийское сознание четко отделяло высший титул от конкретной личности и вовсе не собиралось обожествлять конкретного человека, как того требовали некогда языческие цари. Мы видели, что еще со времен св. Константина Великого считалось само собой разумеющимся, что Соборы епископов, водимые Святым Духом, не могут по Природе своего Покровителя творить неправедное – Благодать Божья неуклонно ведет к Истине. Поэтому нет ничего удивительного в том, что такое же свойство непогрешимости и с этим же содержанием приписывалось и императору, защитнику и хранителю Церкви, получавшему особые дары при вступлении в сан, руководимому непосредственно Богом,

При этом нужно понимать, что император – вовсе не абсолютный деспот, которому подвластно все. Над ним стоят Божий Закон, церковная иерархия, Вселенские Соборы, «страж благочестия» – римский народ и монашество. И невидимую для формального права границу своего всевластия император прекрасно осознавал. Хотя сам св. Юстиниан был талантливым богословом, он никогда не претендовал на то, чтобы доктринально и законодательно закрепить право царя на роль источника христианского вероисповедания. Он всегда признавал тот принцип, который другие православные императоры также исповедовали задолго до него, что издание догматических постановлений является прерогативой епископов. Правда, в практической деятельности в силу различных объективных причин он издавал собственные толкования, которые, по его мнению, должны были правильно отобразить истинный дух Церкви и содействовать порядку в Римской империи. Но это не являлось ординарным полномочием царя, скорее вынужденным исключением из общего правила. Кстати сказать, будучи великолепным богословом, он часто снискивал восхищение современников, имевших счастье слушать его рассуждения. Один архиерей писал: «Если бы я не слышал своими ушами слова, которые по милости Божьей исходили из благословенных уст государя, то с трудом бы тому поверил, настолько в них обретались соединенными кротость Давида, терпение Моисея и благость апостолов».

Естественно, в понимании св. Юстиниана внешние формы императорской власти должны были соответствовать ее идейному содержанию, подчеркивая величие царского сана, хотя сам носитель этого звания и был величайшим скромником. Едва став консулом в первый раз, 1 января 521 г., св. Юстиниан ознаменовал получение титула зрелищами невероятной пышности. На подарки и оплату увеселений было потрачено почти 4 тыс. фунтов золота – невероятные по своей величине средства. Приняв по старой традиции консульство на новый, 528 г., император вновь выразил свое понимание величия императорского сана великолепными играми и щедрыми подарками народу, которых не раздавал до сих пор никто из его предшественников.

На ипподроме он перестроил и богато украсил императорскую кафизму и портики, где члены сената наблюдали за игрой. В самой столице он возвел огромную цистерну для питьевой воды и провел в нее воду из старого водопровода, сооруженного еще при языческих императорах. В той части города, которая носила название Сики, он построил стены и соорудил театр, а сам пригород переименовал в Юстианополь.

Желая возвеличить статус царя, св. Юстиниан большое внимание уделил своей «малой родине», провинции Дардиния, в пределах которой лежал город Бедериана. Небольшой поселок вскоре преобразился в цветущий город, украшенный общественными зданиями, и, получив именование Первой Юстинианы, стал административным и церковным центром северного диоцеза Иллирика. Другая старая крепость, обновленная и расширенная по проекту императора, получила имя Второй Юстинианы.

Как мы увидим, у св. Юстиниана слова никогда не расходились с делом. В нарушение богоустановленных принципов, полагал он, варвары покусились на абсолютность Римской империи, создав свои политические союзы на ее исконных территориях. А изнутри Церковь-Империя страдала от монофизитов и других иноверцев, которых необходимо было привести или вернуть к истинной вере.

Одним из традиционных врагов Римской империи являлась Персидская держава Сасанидов, не принявшая христианства и представлявшая серьезную угрозу безопасности государству. Конечно, св. Юстиниан не исключал эту державу из списка первоочередных противников, которых необходимо усмирить. Однако за Персией стояла ее древность, а Рим испытывал пиетет к седой старине и в известной степени за этот счет оправдывал существование Персидского царства. Достаточно сказать, что лишь через столетие, когда Персидское государство будет разрушено, византийцы смогут, не погрешая против совести и истины, называть своего императора единственным василевсом во всей Вселенной. А до того момента этот титул имел Персидский царь, чьи легитимные права на него никто из римлян не отрицал.

Помимо таких «романтических» причин, император по достоинству оценивал силу Персидского царства. Это было компактное, хорошо организованное государство, имевшее сильное войско и умелых полководцев. А национальному чувству персов могли позавидовать сами римляне. Древний враг был бы еще опаснее, если бы, по счастью для Константинополя, Персия сама не страдала некоторыми внутренними недугами и ее северные границы не беспокоили кочевники, отвлекавшие персов от римских земель. Помимо всего, существовала так называемая «проблема Армении» – армяне, христиане по вероисповеданию, легко шли на контакты с римлянами и охотно помогали им в Римо-персидских войнах. Но и в таком состоянии это государство было невероятно сильно.

Конечно, когда-нибудь и оно должно пасть от Божьего гнева, но сейчас св. Юстиниан был готов удовольствоваться безопасностью христиан в Персии, в отношении которых периодически устраивали гонения персидские власти, неизменностью восточных границ и возможностью вести миссионерство среди диких народов Кавказа. Как здравомыслящий практик, он понимал, что одним только желанием Персидское царство не разгромить. Поэтому в практической политике он хотя и не собирался уступать Персии, но при открывавшихся возможностях неизменно с удовольствием шел на мирные переговоры, концентрируя силы для войны с другими врагами.

Несравнимо более опасными для императора казались остготы и вандалы, еретики, покусившиеся на римские владения, узурпаторы, уронившие римскую славу. Возможно, св. Юстиниан еще мог бы мириться с фактом появления варварских политических обществ в Италии и в Африке, если бы они являлись православными государствами. Но, как известно, и вандалы, и остготы были арианами и не раз поднимали руку на «святая святых» для императора – Кафолическую Церковь, а с этим мириться было нельзя. Остро и глубоко чувствуя свою обязанность быть хранителем веры и первым защитником Церкви, св. Юстиниан не мог принять такое положение дел.

Безусловно, он отдавал себе отчет в том, что монофизитство на Востоке пустило глубокие корни, и был бы искренне расстроен, если бы узнал, что и сегодня оно существует в Египте. Однако, какой бы трудной ни казалась задача, ересь должна быть искоренена. Для св. Юстиниана наличие еретических общин в государстве – такой же нонсенс, как наличие в Империи территорий, живущих вне рамок римского права, игнорирующих государственные законы. Но это только теоретически – в действительности император старался, насколько возможно, без ущерба имперской политике смягчить те гонения, которым подверглись противники Халкидона, подключив к этой деятельности свою жену, императрицу св. Феодору; к этой истории мы еще вернемся. Но без официального утверждения в этих провинциях императорским законом того вероисповедания, которое на Халкидонском Соборе были признано истинно православным, никакой союз с Римским епископом становился невозможным. А такой союз был необходим, так как только папа обладал в Италии и вообще на Западе тем авторитетом, который единственно мог обеспечить св. Юстиниану успех в деле возвращения западных провинций под власть Римского императора.

Необходимость прибегнуть к помощи апостолика обуславливалась и теми изменениями в церковном устройстве, которые произошли в 537 г. Ранее, несмотря на все споры и ереси, никогда иерархи церковной партии, находившейся в меньшинстве, не пытались создать параллельную Церковь. Все конфликты воспринимались как происходящие исключительно внутри Церкви. Если кто-то был не согласен с вероучительной позицией какого-нибудь архиерея, то он мог переехать в другую область и войти в состав иной церковной общины. И, как правило, подавляющее большинство населения сохраняло общение со своим епископом, веруя так, как и он.

Однако в 537 г. этот неписаный порядок был нарушен. Пусть и с сомнениями, но, в конце концов, Севир Антиохийский и епископ города Теллы Иоанн начали практиковать формирование собственной, монофизитской иерархии, так что к ним для рукоположения порой приходило до 300 человек.

Это вызвало не только шок на православном Востоке, но и создало многие политические проблемы. Христианские племена арабов, проживавшие между Палестиной и Евфратом, систематически обращались в Константинополь с просьбой направить им епископов. С учетом того что они играли большую роль в противостоянии между Римской империей и Персией, настроениями и симпатиями арабов нельзя было пренебрегать.

В 541 г. в Константинополь прибыл посланник вождя племени гассанидов Ал-Харида, просивший направить к нему исключительно монофизитского по своей вере епископа. Присутствие в столице патриарха Феодосия Александрийского (535–537) в практическом сиюминутном плане позволило решить эту проблему: александриец хиротонисал двух епископов, один из которых – Яков Барадей, «вселенский митрополит Эдессы», в течение почти 35 лет рукополагал монофизитов в иереи по всей Малой Азии, Сирии, Армении и даже в Египте. С его именем связано появление новой, «Яковитской» церкви. Очевидно, в таких условиях, когда со всей остротой вот-вот должен был встать вопрос о том, какая же из Церквей является «правильной», очень многое решал авторитет Рима, на который единственно могли опираться императоры в своей церковной политике.

Поэтому во имя Римской империи и Православной Церкви император пошел на то, чтобы бросить тень – нет, не в еретичестве, а только в неправоверии царей Зенона и Анастасия I, когда согласился устами императора Юстина принять ультиматум папы Гормизды и исключить имена василевсов из диптихов. Святой Юстиниан простил даже известную измену понтификов идее Империи, признание ими власти над собой Остготского короля, вовсе не собиравшегося обеспечивать преимущественное положение православных в своем государстве. К слову сказать, религиозные отношения между варварами и итальянцами были совсем не безоблачными и периодически осложнялись серьезными беспорядками. Так, в 520–521 гг. в Италии случились волнения по поводу еврейского погрома в Равенне, когда христианами была сожжена еврейская синагога, аналогичные эксцессы случились и в Риме.

Тогда король Теодорих решил примерно наказать виновных и приказал христианскому населению Равенны возместить евреям убытки, что вызвало бурное негодование. Следующим шагом стал политический процесс, организованный Остготским королем против патриция Альбина и его товарищей, которых обвинили в переписке с Римским императором и предали казни. Но папа никак не проявил себя в этих ситуациях, и, конечно, его поведение едва ли могло вызвать сочувствие в Константинополе. Однако, повторимся, император пропустил и это, надеясь, что в дальнейшем союз с Римским епископом с лихвой окупит такие нюансы.

Потому с таким почтением и обращается император к Римским папам, всячески подчеркивая их первенство в Кафолической Церкви. В принципе, и в этом св. Юстиниан не лукавил: если в свое время возвышение столичного архиерея было вызвано тем, что императоры желали получить рядом с собой помощника по делам Церкви, то теперь такой помощник св. Юстиниану был нужен не в Константинополе, а в Риме. Правда, как и раньше, император не забывал столичного архиерея и, славословя понтифика, не забывает и Константинопольского патриарха, который хотя и уступает первенство чести папе, зато стоит вторым вслед за ним в иерархии Церкви, оставляя позади себя Александрию и Антиохию.

Излагая историю св. Юстиниана Великого, нельзя не упомянуть ту сторону его деятельности, которая принесла ему не меньшую славу, чем военные победы и церковные дела. Как истинный римлянин, император был глубоко уверен, что Рим черпал свою непобедимую силу в сочетании военной мощи с блеском права, и хотел восстановить эту победоносную гармонию. В одном из своих актов царь писал: «Наивысшее попечение о государстве берет начало из двух источников – заботы о военных делах и о правопорядке. Поэтому благословенный род римлян, черпающий свою силу из этих источников, как в прошедшее время превознесся над всеми народами и всеми владычествовал, так и будет вечно с Божьей помощью владычествовать. Ведь одно из этих дел всегда укреплялось с помощью другого, и как военное дело сохранено в целостности законами, так и законы сбережены защитой оружия. Поэтому мы, с полным основанием обратив наши помыслы и наши усилия к первому основанию поддержания государства, с одной стороны, исправили течение военных дел, с другой стороны, мы укрепляем защиту законов, сначала сохраняя уже принятые, затем издавая новые».

А потому с самого начала самостоятельного правления св. Юстиниан Великий решил провести гигантскую по сложности работу, направленную на кодификацию римского права. Полагая, что «императорское величество должно быть украшено не только трофеями, но должно быть вооружено законами для того, чтобы государство могло быть управляемо и в военное время и в мирное надлежащим образом», он поставил перед собой гигантскую задачу: составить сборник из императорских постановлений, разрешить противоречия, сделать и обобщить извлечения из сочинений юристов и подготовить учебник римского права для обучения студентов.

Уже 13 февраля 528 г. своим законом он создал специальную комиссию из десяти правоведов, куда вошел впоследствии знаменитый, но тогда еще малоизвестный Трибониан, в задачу которой входило обобщение всех императорских указов, вышедших после Кодекса Феодосия. И всего через год, в апреле 529 г., император известил сенат об окончании работы и издании нового сборника, получившего название «Кодекс Юстиниана». В традициях римского права Кодекс был разделен на 12 книг (по аналогии с «12 таблицами»), куда вошли многие законодательные акты самого св. Юстиниана. Примечательно, что, в отличие от Кодекса Феодосия, Кодекс Юстиниана основывается на иной структуре изложения материала. Так, в частности, первый титул первой книги начинается с главы «О Верховной Троице, Кафолической вере, и чтобы никто не дерзал публично состязаться с ней». Последующие за ним 12 глав первой книги посвящены исключительно вопросам религии, и только потом идут чисто государственные узаконения.

Затем пришел черед для другого свершения: император решил обобщить в одном системном сборнике все сочинения древних юристов, имевших силу закона. Поручением от 30 декабря 530 г. вновь была создана комиссия из 16 человек, председателем которой стал уже сам Трибониан, продемонстрировавший по предыдущей работе замечательные способности юриста. Эта работа была грандиозной по масштабу и по технике ее исполнения, но император питал надежду на выполнение своего плана и обещал санкционировать сборник, решения которого будут рассматриваться как истекающие из конституций и «божественных уст царя». В откровенных беседах он даже публично сомневался в возможности выполнения всего задуманного даже в течение 10 лет, но, с упованием на Бога, приступил к работе.

Несмотря на невероятные трудности в обобщении материала, работа была закончена за три года (!), и 16 декабря 533 г. в свет вышли «Дигесты», или «Пандекты», в составе 7 частей и 50 книг, 432 титулов и 9132 отдельных фрагментов. Сам царь так комментировал свой труд: «Столь велико по отношению к нам Провидение Божественного человеколюбия, что оно всегда, с постоянным милосердием соизволяет поддерживать нас. Господь позволил нам привести к новой красоте и умеренному сокращению древние законы, уже отягощенные своей старостью. До нашего правления никто даже в глубине души никогда не надеялся, что это по силам человеческому гению. Ведь удивительным было то, что римские узаконения, накапливавшиеся от эпохи основания Рима вплоть до времени нашей власти в течение почти 1400 лет, расшатывавшиеся междоусобными войнами и дополненные императорскими конституциями, вдруг возродились в едином созвучии настолько, что теперь в них нельзя найти ничего ни противоречивого, ни повторяющегося, ни прочего подобного рода, и нет среди них ни двух одинаковых законов об одном и том же предмете. Ведь это было некоей особенностью Небесного Провидения, ибо ничто из подобного рода деяний не под силу человеческой немощи. Но с помощью Господа Бога нашего Иисуса Христа нами в меру наших возможностей и нашими помощниками в этом деле все это было превосходным образом завершено».

За месяц до издания «Дигестов» вышел в свет и другой замечательный юридический сборник – «Институции» в четырех книгах, который представлял собой краткое руководство по изучению римского права. О мотивах подготовки этого документа император говорит так: «Усмотрев, что непривычные люди и те, кто, стоя в преддверии законов, спешат войти в тайны законов, но не в силах снести такую громаду мудрости, мы нашли, что необходимо дать предварительное образование, чтобы, войдя во вкус и как бы напитавшись начатками всего, они могли проникнуть в глубины тайника и принять немигающими глазами прекрасную форму законов».

Действительно, новые законы качественно изменяли жизнь римского общества, наглядно демонстрируя, что они являются законами христианского государства. Jusgentium («право народов») окончательно уничтожило узкие в своем национализме нормы «12 таблиц» и внесло новый дух времени в римские понятия. Например, полностью исчезает старое понимание семьи. Теперь женщина становится равной мужчине и в некоторых вопросах получает даже более привилегированное положение. Закон определяет ее право на приданое, упрощает способы возврата его в случае расторжения брака, ограничивает право мужчины по распоряжению приданым.

Более того, для обеспечения прав женщины закон обязывает мужчину наделить будущую жену некоторыми средствами, которые отходят к женщине после развода. Нетрудно догадаться, что здесь чувствуется сильное влияние св. Феодоры. Дети также получили имущественные права на собственность отца; теперь ничто не напоминает в сыне вчерашнего раба, каким он был под властью paterfamilias', отныне он самостоятельный и ответственный человек, личность. Закон декларирует, что все люди рождены свободными и равными перед Богом, и потому категорически не приемлет рабства, хотя и не отменяет его полностью. Но выход из него облегчается, и такая практика поощряется.

Сам император не оставался безучастным к данной работе и принимал в ней самое деятельное участие, с полным правом не только признав Кодекс, «Дигесты» и «Институции» вершиной правовой мысли, самым совершенным сборником римского права, но и назвав себя их идеологом и автором. Конечно, как настоящий римлянин и знаток права, св. Юстиниан писал законы по-латыни и разрешал их использование на греческом языке только в виде отдельных компиляций.

Правда, вскоре обнаружились и некоторые недостатки этих сборников, вследствие чего св. Юстиниан Великий вместе со своими сотрудниками еще раз пересмотрел их, добавил вышедшие после первого издания эдикты, и 18 ноября 534 г. новая редакция вышла в свет. «Прошли века, и право Юстиниана стало живым и действующим во всех западноевропейских государствах, – писал о результатах кодификации права один автор. – Наряду с единым универсальным исповеданием веры христианской стало единое универсальное римское право как великое наследие будущему от Древнего мира».

Но правотворческая деятельность императора на этом, конечно, не закончилась. Публикуя вторую редакцию сборника, царь упомянул, что новых «Дигестов» больше не будет. Он указал, что новые законы императора, изданные после выхода в свет второй редакции, должны быть собраны в отдельный сборник под названием Novellae constitutions. Чрезвычайно плодотворный как законотворец, св. Юстиниан издал за 30 лет 168 новых законов, новелл (Novellae leges), вышедших в свет после 534 г., но объединить их в специальный сборник уже не успел. Примечательно, что почти все новеллы написаны царем уже по-гречески.

Величие св. Юстиниана как законодателя заключается не только в кодификации права. Впервые в истории Римской империи государственные законы и церковные каноны (правила) не были разделены по различным сборникам, но естественно и органично вошли в состав одних и тех же книг. Так, появились на свет первые номоканоны, государственно-церковные юридические сборники – еще одна отличительная и неизменная черта византийского права. В 4-й и других новеллах император откровенно пишет: «Первым предметом нашей заботы являются догматы Бога и достоинство священства», и далее: «Если мы так стремимся усилить гражданские законы, силу которых Бог доверил нам для безопасности наших подданных, то сколь же ревностно надлежит нам стремиться укрепить каноны и священные законы, созданные для спасения наших душ».

А в начале трактата против Оригена он отмечает: «Мы всегда стремились и стремимся всюду защищать истинную и безупречную веру христиан и мир в самой Святой Кафолической и Апостольской Церкви. Это наша первая и главнейшая задача. Мы убеждены, что императорская власть вручена нам в этой жизни и утверждается Богом, обуздавшим врагов нашего правления. И мы надеемся, что в будущей жизни Он не оставит нас и окажет нам Свою милость в Своем совершенстве».

Поскольку государственный закон и церковный канон имели, по мысли императора, один источник, хотя и регулировали различные стороны деятельности римского общества, в Кодексе и новеллах содержится масса актов, напрямую относящихся к области канонического права. Некоторые из них впоследствии были подтверждены канонами Вселенских Соборов, другие послужили основой для принятия самостоятельных норм церковного права, значительнейшая же часть имела прямое действие и даже в настоящее время воспринимается не в качестве актов императора, а как церковные каноны. Надо сказать, что в этом отношении св. Юстиниан значительно опередил время, вновь продемонстрировал высочайшую юридическую технику и знание основ церковной жизни.

Поставив перед собой цель наилучшим образом обеспечить благосостояние Церкви, император издал ряд узаконений, определяющих ее права. В первую очередь святой Юстиниан старался государственными мерами усовершенствовать ту сторону Церкви, которой она соприкасалась с государством и обществом. С другой стороны, в целях нравственного совершенства римского общества он отдал в ведение Церкви множество вопросов, традиционно входивших в круг полномочий государственной власти. Всего по этим вопросам он издал 14 содержательных новелл.

Своим законом царь установил иерархию патриарших кафедр, покончив с неопределенностью, связанной с 28-м каноном Халкидона. В 131-й новелле от 545 г. он написал: «Основываясь на правилах Святых Соборов, определяем святейшему епископу Древнего Рима быть первым пред всеми, а блаженнейшему епископу Константинополя, нового Рима, занимать второе место после престола Древнего Рима и быть выше всех прочих». Следом по очереди шли патриархи Александрии, Антиохии и Иерусалима. Затем была определена и иерархия остальных епархий. Император особо закрепил права своего детища: митрополиту Первой Юстинианы, как местоблюстителю патриаршего престола, надлежало быть первым в своем церковном округе.

В отличие от поздних идеологов папизма, царь не признавал патриаршество четвертой степенью священства, поэтому установил, что патриархи также подлежат утверждению императором после их избрания – царь неоднократно возвращался к данному вопросу и установил на этот счет четкие правила. Замечательно, что, считая Римского епископа архиереем своего государства, св. Юстиниан не сделал для него никаких исключений из общего правила, хотя охотно признавал его авторитет как верховного епископа Кафолической Церкви. Император установил законом, что постановление понтифика римским клиром, сенатом и народом непременно должно основываться на предварительном одобрении царя и его последующем утверждении избранной кандидатуры. В противном случае папа подлежал лишению сана как незаконно избранный.

Сторонник централизации во всем, царь последовательно провел этот принцип и в государстве, и в церковном управлении, закрепив права епископов и клириков своими законами. Так, патриархам предоставлялось право в пределах своей области поставлять митрополитов, созывать Соборы и председательствовать на них, принимать кассации на решения митрополичьих судов и даже Поместных Соборов, привлекать к своему суду митрополитов и остальных епископов (37, 123 и 137-я новеллы). Аналогичные права по отношению к подчиненным им епископам имели митрополиты. Желая сохранить древние церковные традиции, царь подтвердил, что хотя бы раз в год патриархи обязаны призывать подведомственных им епископов, клириков, монахов и исследовать дела в патриархии и епархиях (123-я новелла).

Озабоченный нравственной чистотой предстоятелей Церкви, св. Юстиниан обращается к епископату и устанавливает такие знакомые нам нормы, как возраст епископа. По закону им мог стать мужчина старше 35 лет (123-я новелла). Как следует из императорского закона, кандидат в архиереи должен отличаться особым благочестием, и потому епископом мог стать либо неженатый мужчина, либо женатый, но бездетный, и в любом случае после хиротонии кандидат обязывался оставить супружество (137-я новелла). Иными словами, император ввел целибат епископата – норма по тем временам хотя и предуготовленная жизнью, но до последнего момента никогда не содержавшая четкого императива и не сформулированная в виде конкретного закона. Как известно, это правило впоследствии было повторено VI Вселенским Собором. Те же лица, которые в браке жили невоздержанно или были женаты не на девицах, хотя бы и принадлежали к духовному званию, не допускались к хиротонии.

Помимо требований к кандидатам император установил и порядок избрания в епископы (6-я и 137-я новеллы). Император трижды – в 535, 546 и 565 гг. обращался к данной проблематике и установил, что такое избрание является прерогативой местной церковной общины и должно происходить в собрании клира и знатнейших граждан. Приговор об избрании должен завершаться скреплением акта подписями избирателей и их клятвой в том, что избранник общины обладает всеми необходимыми нравственными качествами. Лишь при этих условиях митрополит хиротонисал нового архиерея.

Нет никаких сомнений в том, что император желал в первую очередь укрепить в народе почтительное отношение к священству в целом и к епископам в частности, искренне полагая последних преемниками святых апостолов. В знаменитой 6-й новелле он писал: «Если священство повсюду свободно от укоров, а Империя, полная уверенности в Боге, управляется беспристрастно и справедливо, то всем будет от этого лучше и всякое благо будет даровано всему человечеству».

В свою очередь, избираемый в епископы обязан был засвидетельствовать свое православие и собственноручно изложить истины православной веры. Помимо этого кандидат должен был публично пообещать соблюдение со своей стороны церковных правил и постановлений в будущем. Наконец, кандидат в епископы должен был обладать ученостью и образованием.

Очевидно, под эти правила более всего подходили монашествующие лица и «белые» клирики, благочестие которых основывалось не только на личном духовном подвиге, но и на должной внешней обстановке. Светское лицо также могло быть хиротонисано в епископы, но только по прошествии трех месяцев пребывания в клире (123-я новелла). Впрочем, по мнению царя, это должно было стать исключением из общего правила, и то при соблюдении двух условий. Во-первых, кандидат должен был с детства жить постоянно в монастыре и, во-вторых, после хиротонии отдать третью часть имущества в государственную казну.

В 6-й новелле прямо отмечается, что если при таком избрании не были соблюдены все указанные правила, то лицо, избранное в епископы, принудительно возвращается в прежнее звание. Если же избираемый в епископы обвинялся в непозволительной торговле, то хиротония становилась возможной только после установления его невиновности в возводимых обвинениях. Известно, что представители военного сословия подвергались некоторым ограничениям с точки зрения церковных правил, например в части допущения их к принятию Святых Даров. Но и им дозволялось хиротонисаться в епископы. Вместе с тем согласно 123-й новелле военные никак иначе не могли стать епископами, как пробыв перед этим 5 лет в монастыре.

Урегулировав порядок и обязательные условия избрания лица епископом, св. Юстиниан определил и требования к архиереям после хиротонии. В частности, новопоставленный епископ обязан был жить в своей епархии неотлучно, занимаясь ее делами, и мог выезжать в столицу только ввиду неотложных дел или по приказу императора. В первом случае архиерей обязывался получить у патриарха или своего митрополита письменное разрешение на пребывание в Константинополе, а если дела вынуждали его обратиться непосредственно к царю, то он обязан был прежде снестись с патриархом или его референтом и только после этого ожидать приглашение на аудиенцию императора (6-я новелла).

Живя в своей епархии, епископ должен проповедовать Слово Божье, и неисполнение этой главнейшей обязанности приравнивалось к святотатству. В отношении же образа жизни архиереев св. Юстиниан Великий прямо указывает, что им единственно приличны посты, молитвы, ночные бдения и размышления о Христе. Лица, замеченные в играх, посещениях развлекательных мероприятий и иных непристойных мест, подлежали запрету служения сроком на три года с высылкой в монастырь на покаяние, хотя сана не лишались (123-я новелла).

В контексте принципа централизации любой власти в Римской империи епископы по законодательству св. Юстиниана получили широкие полномочия в своей епархии. Без согласия, торжественного освящения молитвой архиерея места закладки престола и водружения епископом креста не дозволялось строительство ни одного храма (5-я новелла). Ему же вменялось в обязанности осуществление контроля строительства храмов, на которые дано предварительное разрешение. Но здесь архиерей должен был руководствоваться гражданским законом императора, который детально определял права и обязанности жертвователя. Так, если жертвователь на новый храм давал достаточно средств на его строительство и содержание, ему предоставлялось право выбирать священнослужителей в своей церкви (123-я новелла). Но это право влекло за собой и конкретные обязанности. Согласно 131-й новелле, если жертвователь нового храма умирал, то расходы по его достройке брал на себя наследник умершего. В любом случае строительство не могло продолжаться более 5 лет.

Ведению епископов подлежали и другие дела, в том числе публично-правовые, связанные с жизнедеятельностью римского общества. В частности, они должны были участвовать в надзоре за состоянием общественных темниц, посещать их каждую неделю не менее одного раза, заботясь о содержании узников и благоустройстве самой тюрьмы. Кроме того, епископы обязывались надзирать за благотворительными учреждениями: больницами, вдовьими, сиротскими и странноприимными домами (86-я новелла).

Архиереям вменялись в обязанности контроль цены продовольствия на рынках, обеспечение прав сирот и наследников, определение опекунов и попечителей. Они же осуществляли надзор за состоянием общественной нравственности и народными зрелищами. Особенно царь обязал их заботиться о том, чтобы женщины не были принуждаемы записываться в актрисы. Епископы наблюдали за отправлением правосудия местными городскими начальниками и соразмерностью назначенных наказаний преступлению (134-я новелла). Наконец, по 116-й и 128-й новеллам, архипастырям предписывалось участвовать в выборах и назначении городских чиновников и вносить ходатайства об увольнении нерадивых лиц.

Епископы должны были строго следить за тем, чтобы на протяжении 15 дней после праздника Святой Пасхи везде прекращались общественные работы, публичные и частные дела, не собирались налоги и не взыскивались долги. Исключение составляли случаи выдачи рабам вольной – по таким делам открытое производство не приостанавливалось. Другим исключением являлись случаи расследования дел в отношении лиц, совершивших святотатство в самый день Святой Пасхи, а также оскорбление императорского величества, ограбление усопших, отравление, прелюбодеяние, хищничество, убийство.

Добавим также, что в дни Рождества Христова, Богоявления, Пятидесятницы, в дни памяти апостольских страданий, в продолжение двух месяцев жатвы и сбора винограда, в дни основания Рима и Константинополя, в дни восшествия на престол императора и в воскресные дни запрещались любые зрелища, игры в цирке и делопроизводство в судах. В дни Великого поста запрещалось производство уголовных дел, а в Страстную неделю прекращалось вообще любое судопроизводство.

Естественно, не были обойдены вниманием и попечением императора другие клирики. Согласно 4-й и 6-й новеллам избираться в пресвитеры и диаконы могли только лица с безупречной репутацией, происходящие, как правило, из политической элиты или военного сословия. Кандидаты на эти высокие должности должны были иметь 31 и 25 лет от роду соответственно и так же, как и епископы, пресвитеры и диаконы, становились после рукоположения свободными, даже если являлись прежде рабами.

Определяя требования к священникам, диаконам, иподиаконам, чтецам, певцам, заклинателям и дверникам, царь требовал, чтобы они были людьми грамотными. Неграмотным, как и двоеженцам, а также лицам, женатым на вдовах и на разведенных женщинах, путь в клир был заказан (6, 123 и 137-я новеллы).

Борясь с симонией (продажей церковных должностей), св. Юстиниан установил 123-я новеллой, что при рукоположении священник и епископ должны клятвенно подтвердить, что никакой платы за это не последовало и не обещано. В противном случае оба они лишались своего сана. В первую очередь от священников он требовал ревности по вере, ее охранение и распространение. Император узаконил, что богослужение и священные обряды должны составлять особенный предмет заботы пастырей и священники обязаны поддерживать в храмах благочиние и благопристойность, особенно в то время, когда проходит служба (123-я и 137-я новеллы).

Царь детально установил, при каких условиях лица могут попасть в клир. Для поставления в священники необходимо было достижение возраста 35 лет, диакона и иподиакона – 25 лет, причетника – 18 лет. При этом кандидаты в священники и диаконы должны состоять в браке (123-я новелла). Безбрачные также могли стать иереями, но при обязательном условии, что после рукоположения они останутся целибатными. Переход из духовного звания в светское в принципе был возможен, но при условии, что все имущество такого лица должно стать собственностью той церкви, в клире которой он состоял (6-я и 123-я новеллы).

Помимо этого, еще в 527 г. император издал «Уложение о епископах, сиропитателях, экономах и странноприимцах», в котором определил, что они более не вправе делать духовные завещания и должны довольствоваться тем, чем владели до вступления в духовное звание. Кроме этого, он определил, что епископы утрачивают после хиротонии право распоряжаться своей собственностью и должны передать ее своей епархии.

Также детально была регламентирована жизнь и монашествующих лиц. Это было тем более актуально, что уже к 536 г. только в Константинополе и его окрестностях насчитывалось 67 мужских монастырей, не считая женских. Вообще, следует отметить, царь испытывал особый пиетет к монашеству, полагая этот институт идеалом христианской жизни. Святой Юстиниан писал: «Монашеская жизнь столь почетна и делает вступившего в нее столь угодным Богу, что может освободить его от человеческих слабостей, от покорности естественным нуждам, обогатить его знания, очистить и возвысить его помыслы». Поэтому, главная задача монаха – изучать Священное Писание и совершенствоваться в духовном подвиге.

«Если в монастыре нет церкви, то, поскольку монахам не позволяется совершать прогулки и общаться с другими людьми, мы приказываем, чтобы они присутствовали в церкви только во время службы, в сопровождении настоятеля, диакона и старших монахов, и чтобы после окончания службы они возвращались в монастырь и оставались там, славя Всемогущего Бога, и посвящали себя изучению Библии. Поэтому в монастырях всегда должно быть достаточное количество этих книг, чтобы каждый мог очистить свою душу и омыть ее водой Священного Писания, ибо частое и внимательное изучение освобождает от искушения, обмана и всех человеческих забот».

Согласно 123-й новелле императора поступать в монашеское звание разрешалось всем желающим, вне зависимости от сословной принадлежности; при этом родителям запрещалось препятствовать своим детям уходить в монастырь. Это право распространялось и на рабов при условии, что их господа дали на то согласие (5-я новелла). Даже в отсутствие завещания дети, желавшие по достижении установленного возраста стать монахами, получали четвертую часть наследства – законодательство св. Юстиниана вообще очень подробно определяло имущественные права лиц, желавших принять ангельский чин, и их родственников. «Мы не разрешаем родителям лишать наследства своих детей, а детям – родителей, и в неблагодарности лишать их доли в своем имении, если кто-то из них оставляет мирскую жизнь для жизни монашеской».

Конечно, имущественный статус – далеко не главное для кандидата в монахи. Поэтому император специально определил трехлетний испытательный срок для таких лиц и обязанность настоятелей монастырей строго следить за духовным состоянием постригаемого послушника (123-я новелла). Император специально оговорил правило, согласно которому оставление иночества категорически запрещено – такие лица подлежали обратному водворению в монастырь и при повторной попытке вернуться в мир подлежали принудительному призыву на военную службу (123-я новелла).

Святой Юстиниан полагал, что все монастыри должны быть четко разделены на женские и мужские, и категорично запрещал их совмещение. Визиты монахинь в мужские монастыри, и наоборот, в принципе разрешались, но не поощрялись. В женских монастырях мужчины-пресвитеры, окормлявшие данные обители, ни при каких обстоятельствах не имели права проживать там постоянно, и их вход и выход контролировался привратником, имевшим безупречную репутацию.

Вновь, как и ранее в других законах, св. Юстиниан проводит начало централизации церковной власти в жизнь. Монахи обязаны были проявлять послушание своему епископу, постоянно пребывать в монастыре, не вмешиваться в церковные и гражданские дела. Главная их забота – упражняться в посте и молитве. Основной надзор за монастырями осуществлял местный епископ или его экзарх. Кроме этого, все монастыри должны были иметь своих настоятелей, поставляемых на эту должность братией или епископом; при этом одно лицо не имело права быть настоятелем двух и более монастырей (5, 123 и 133-я новеллы).

Ревнуя о благочестии своих подданных, император своим законом разрешил частным семействам иметь молитвенные дома от приходских церквей, но при условии строжайшего контроля местного епископа за тем, чтобы в них не совершались Литургия, Крещение, таинство брака (58-я и 74-я новеллы). Но в целом, конечно, св. Юстиниан стоял за сохранение церковных приходов и церковных общин и совершении всех таинств непосредственно в церквах.

Благоговейно относясь к христианскому храму, император издал закон (120-я новелла), согласно которому ни сами храмы, ни церковная утварь не могли выступать в качестве залога, а также отчуждаться, вымениваться и облагаться податями. В строго определенных случаях исключение допускалось: во время общего голода для приобретения пищи прихожанам и для выкупа пленных. Но и тогда церковная утварь не могла приобретаться частными лицами, а исключительно другими церквами.

Сохраняя старинное право Церкви давать убежище лицам, жизни которых угрожает опасность, св. Юстиниан Великий подтвердил, что получившие таковое не могут быть сапой выведены из храма. Епископам предоставили право ходатайства перед имперским судом в отношении таких лиц, если, конечно, те заслуживают снисхождения. Опять же данное правило знало свои исключения. «Несообразно с целью этого права, – говорит царь, – принимать под защиту Церкви убийц, прелюбодеев, похитителей дев и других подобных преступников, тогда как право это предоставлено невинным, терпящим обиды и насилие; потому что закон дарует защиту в храмах не обидящим, а обидимым, и потому если кто из этих преступников будет пред алтарем искать себе убежища, такового должно оттуда исторгать и законным порядком подвергать заслуженному им наказанию».

Разумеется, приведенные примеры составляют лишь незначительную толику церковных узаконений святого царя, позволяющих, впрочем, оценить масштаб канонической деятельности св. Юстиниана.

Теперь самое время перейти от «бумажной» деятельности святого императора к самым что ни на есть его политическим и военным свершениям. Надо сказать, что Римская империя в течение первого времени царствования св. Юстиниана Великого жила своей обычной жизнью, полной опасностей и тревог как внутри государства, так и вне его. Особую обеспокоенность вызывали персы, и поэтому одним из первых мероприятий, которые предпринял новый царь, было усиление восточной границы. Война с Персией была неизбежной, поскольку помимо политических вопросов императора всерьез занимал и религиозный аспект. Известно, что нетерпимый к христианству Персидский царь Кавад перед нападением на Лазик, правитель которой Зата принял Православие, обратился к жителям Иверии с категоричным запретом предавать мертвых христиан земле, чтобы «не осквернять погребением священной стихии», но предоставлять их тела на съедение зверям и птицам.

Следует признать действия царя по подготовке к войне стратегически правильными. Еще в 527 г. по приказу императора все войско Римской империи было сведено в 5 полевых армий, не считая большого числа отдельных территориальных подразделений, гарнизонов и пограничных отрядов. Эти армии прикрывали государство с Востока, включая Армению, Месопотамию, Персию и Египет. Во Фракии и Иллирии находились два больших отдельных корпуса, которые обеспечивали помимо этого безопасность самого Константинополя. Особые части составляли личные дружины полководцев – пример создания такого подразделения дал Велизарий. Помимо них была сформирована Палатинская гвардия – 7 полков по 500 воинов, находившихся под личным командованием царя. Еще одна особенность военной организации заключалась в том, что командующие армиями имели права наместников территорий, на которых их подразделения были расквартированы.

Перед началом войны с Персией св. Юстиниан отправил на границу молодого полководца Ситту, усилил того четырьмя полками регулярной армии и начинающим военным гением Велизарием, своим бывшим оруженосцем. Самого Ситту царь наделил высокими полномочиями и приблизил к себе через женитьбу на сестре св. Феодоры. Прибыв по назначению, Ситта благоразумно создал специальный штаб, куда включил местных людей, и укрепил пограничные крепости. Одна из вновь возведенных крепостей получила имя Феодориады, в честь государыни. Вездесущий Ситта не только упрочил власть императора на армянских землях, но и распространил ее на горную область, занятую племенем цаннов, которые отныне будут поставлять своих сыновей в римскую армию.

Аналогичные усилия были предприняты и на Сирийской границе, где командовал знатный римский полководец, этнический армянин Патрикий. Кроме этого, император завязал дружеские (насколько это было возможно) отношения с арабами, находившимися под властью персов, и предоставил одному из них, Аламундару, титул римского патриция и царя своего племени. Эти мероприятия принесли свои плоды: в 528 г. небольшой отряд персов, по обыкновению, сделал набег на римские земли, но был разгромлен Ситтой, вполне осведомленным обо всех их передвижениях.

Кавад направил в Римскую Армению другое войско под командованием полководца Мермероя, в котором состояло почти 3 тыс. гуннов. Но Ситта вместе с другим полководцем Дорофеем напал на вражеский лагерь и опрокинул врага; это был фрагментарный, но все же успех.

Оправившийся от поражения, Мермерой вновь вторгся в римские пределы и стал лагерем в местечке Октава возле города Саталы, что находился в 100 км от Трапезунда. Но римские вожди действовали очень умело: Дорофей и Ситта разделили свои силы, и пока персы атаковали одну часть армии, Ситта ударил им во фланг. Тем не менее битва была очень упорной, и только мужество отряда конных фракийцев во главе с их командиром Флорентием, погибшим в схватке, решила исход сражения.

Как следствие, три талантливых персидских полководца – Нарзес, Аратий и Исаак (очевидно, этнические армяне) – перешли на римскую службу, а последний вдобавок сдал византийцам еще и крепость Болон, что находилась неподалеку от города Феодосиополя. Эти три военачальника прославились ранее победой над Велизарием в Римо-персидской войне при императоре Юстине I. Теперь они преданно будут служить Римской империи в других войнах – их имена мы еще услышим.

Однако, как это часто случается на войне, удача всегда ходит рядом с поражением. Весной того же 528 г. Велизарий был разбит персами, когда пытался построить новое укрепление, а многие его командиры погибли. Отметим, что по численности и опыту его войска заметно уступали персидским, поэтому поражение римлян в известной степени было предопределено не неумелыми действиями полководца, а более значимыми и не зависящими от него причинами. Встревоженный император направил подкрепление из исаврийских, гуннских, иллирийских и фракийских полков под командованием Помпея, родственника императора Анастасия I. Кстати сказать, неудача Велизария не охладила к нему императора – он верил в него и не ошибся.

Но, как можно понять, обе стороны не были расположены к серьезным действиям, поэтому благодаря умелой дипломатии византийского посла Германа, магистра оффиций, в 529 г. мир был заключен сроком на один год.

Правда, опасность пришла с другой стороны. В 529 г. на Римскую империю было совершено нападение со стороны гуннов, перешедших Дунай под руководством двух своих ханов. Они разбили гарнизонное войско римлян, но затем подоспевшие византийские части выиграли битву и захватили всю добычу гуннов. На беду, римские командиры не знали о другой орде, находившейся неподалеку, и попали в ловушку. После этого поражения св. Юстиниан всерьез озаботился защитой дунайской границы и сооружением сети крепостей.

В 530 г. персидский полководец Фируз, командовавший войсками в Нисибине, на свою беду, возобновил военные действия и с большими силами подошел к городу Даре, где его поджидал с римским войском оправившийся от неудач Велизарий. Вследствие упорной битвы персы были наголову разбиты, а Велизарий впервые продемонстрировал свой военный талант в полном блеске. Под началом Велизария было около 25 тыс. солдат, у персов – почти 40 тыс. воинов. Не выдержав атак римлян, персы бежали, потеряв до 5 тыс. гвардейцев. Преследование персов прекратилось в кровавую бойню, и от тотального уничтожения их спасли ночь и опасения Велизария, что на помощь Фирузу могут подойти свежие подкрепления. В целом впервые за много лет это была первая крупная победа римлян над сильнейшим врагом, добытая в меньшинстве. Кроме того, великий Велизарий впервые продемонстрировал свои блестящие тактические способности.

Однако надежды императора на быстрое окончание войны после такой славной победы не оправдались: восставшие еще в 529 г. самаритяне фактически вызвали к себе на помощь Персидского царя. Через своих послов они пообещали тому выставить со своей стороны 50 тыс. войска, и перс замедлил проявлять мирную инициативу. И, что называется, угадал: весной 531 г. Аламундар, изменивший римлянам, и персидский военачальник Азарет вторглись в области Антиохии. Им противостояли византийские войска, среди многих командиров которых значился и Велизарий. Возле реки Калинник 19 апреля 531 г., в день Святой Пасхи, состоялась битва, против которой резко возражал Велизарий, но, увы, не был услышан высшим командованием. Воспользовавшись отсутствием у римлян единого руководства, персы одержали блистательную победу. Правда, самому Азарету эта победа стоила дорого: узнав, сколько потерь понесли персы, Кавад не только не наградил своего полководца, но и отстранил от командования и зачислил в неудачники.

На этот раз св. Юстиниан I все же отозвал Велизария (он уже начал готовить того к походу на Запад, хотя и не оглашал своих планов) и заменил полководцем Мундом, действовавшим совместно с Ситтой. Им противостояло большое персидское войско, полководец которого Мермерой решил взять город Мартирополь. Казалось, город не сможет долго защищаться, но римский лазутчик явился в персидский лагерь и «по секрету» сообщил им, что гунны заключили союз с римлянами и вскоре прибудут к ним на помощь. Пока персы пребывали в нерешительности, произошли важные события. 8 сентября 531 г. в возрасте 83 лет, процарствовав 43 года, престарелый Кавад умер от паралича. Персидская армия отошла от осажденного города, и редкие военные действия переместились на армянские земли.

При новом Персидском царе Хосрове (531–579), пусть и с большим трудом, мирный договор без указания срока все же был заключен сторонами осенью 532 г. Хотя эта война и тем более мир не могут быть зачислены в актив Римской империи, св. Юстиниан с благодарностью Богу принял известие о заключении нового договора. Мир развязывал ему руки для главного – освобождения Африки и Италии от варваров и реставрации Римской империи в ее первозданном виде.

Но тут ему был нанесен страшный удар изнутри, удар тем более неожиданный, что никаких внешних предпосылок этому событию император не ощущал до последнего мгновения, – мы говорим о бунте «Ника» («Победа! Побеждай!»), потрясшем Константинополь в 532 г. Волнения возникли так неожиданно, а события развивались настолько стремительно, что власть оказалась просто не готова дать своевременный и действенный отпор заговорщикам. Дошло до того, что в определенный момент всем казалось, будто никаких шансов на спасение и сохранение царского титула у св. Юстиниана уже не осталось.

Впрочем, объективные причины, приведшие к бунту, конечно, были. Например, восстановление общения с Римским епископом, ради которого на алтарь победы императором были принесены в жертву авторитетные на монофизитском Востоке патриархи и епископы. Категоризм властей в 518 г. и методы официального навязывания Халкидона при Юстине I не были забыты монофизитами, и, разумеется, они не могли простить того унижения, которым подверглись 10–15 лет назад. Последующая религиозная политика св. Юстиниана, направленная на упрочение отношений с Римом, имела для них вид крайне негативной тенденции, которую нужно было оперативно пресечь.

Внешняя политика св. Юстиниана и его имперские замыслы также вызывали мало сочувствия среди придворных и даже в ближайшем окружении царя. Относительно неудачная война с Персией, в которой открылись недостатки римской армии, едва ли внушала оптимизм. Можно с легкостью предположить, что мирная инициатива св. Юстиниана по прекращению войны с Персией не встретила большого сочувствия у военной и финансовой аристократии. Во-первых, мир не был получен с позиции силы, скорее выстрадан римлянами, а это больно било по честолюбию сановников и военных. Во-вторых, царский двор прекрасно знал, что после заключения мира император захочет начать войну с вандалами. Перспектива этой кампании казалась совершенно мрачной, и ни у кого не возникало сомнений, что гораздо правильнее воевать с Персией, что называется, «до победного конца», чем ввязываться в изначально проигрышное мероприятие в Африке.

Внутренние реформы царя, особенно в финансовой сфере, тоже сформировали большую группу недовольных его режимом лиц. Уже в это время, задолго до войны в Африке и в Италии, финансовые дела в Римской империи оставляли желать лучшего. И личность Иоанна Каппадокийца вызывала крайнее раздражение среди населения, не говоря уже об аристократии, не привыкшей к таким жестким, почти грабительским способам взыскания с их имуществ налогов и недоимок, которые применял главный финансист государства. А последовательное устранение св. Юстинианом Великим от государственных дел и законотворчества сената, ставшего вдруг фигурой «второго плана», рисовало совсем уж пессимистические картины в глазах старой политической элиты.

И, как показали ближайшие события, едва ли могут возникнуть сомнения в том, что «Ника» явилась не плодом экспромта рядовых жителей столицы и тем более не результатом противостояния двух ипподромных партий – венетов и прасинов. «Синие» и «зеленые» традиционно враждовали друг с другом, часто допуская кровопролитные стычки, где жертвы исчислялись десятками. И до «Ники», и много позднее, чуть ли не ежегодно, в том числе и в последующее время царствования св. Юстиниана, как свидетельствуют летописные источники, эти вечные антагонисты неизменно решали спорные вопросы кровью. Да, св. Юстиниан симпатизировал «синим», но это никак не могло стать причиной волнений для «зеленых». В течение всего времени существования Константинополя каждый из императоров традиционно брал покровительство над одной из партий. И партия, временно оказавшаяся без высшего патрона, всегда надеялась, что следующий царь изберет объектом своей привязанности именно ее. И естественное чередование симпатий императоров к той или иной партии действительно имело место.

Нет, это был настоящий государственный заговор, где представители высших кругов государства вступили в альянс с монофизитскими вождями, заранее организовались и лишь использовали внешне ничем не выделяющийся повод для реализации своих планов.

Все началось на ипподроме утром в воскресенье, 11 января 532 г. В перерыве между двумя заездами на трибуне «зеленых» поднялся человек и обратился с речью к императору, присутствовавшему здесь же. Правильно говорят, что это было далеко не случайное, хотя и оставшееся для истории безымянным лицо. Зная размеры ипподрома, представляя гул, стоявший на нем в ходе соревнований, можно с уверенностью сказать, что это был заранее подготовленный глашатай. Он громко обвинил св. Юстиниана в том, что его права, как римского гражданина, нарушены, а царь бездействует, покрывая преступников.

Император попросил назвать имя обидчика – им оказался один из вельмож, входивший в его близкий круг. Иными словами, глашатай фактически обвинил самого государя, подчеркнув, что покровительствуемые царем лица находятся вне закона. Император опроверг обвинения и открыто заявил, что выступление «потерпевшего» подстроено, но «зеленые» дружно закричали, будто им в действительности угрожает опасность и они ищут защиту у царя. Св. Юстиниан опять возразил, что никаких признаков надвигающихся для прасинов бед он не видит; в общей суете и неразберихе все оставили ипподром и разошлись.

Хотя утреннее происшествие закончилось ничем, уже в полдень произошли более тревожные события. Казнили семерых преступников, двое из которых принадлежали к партиям «синих» и «зеленых». Каким-то чудом они остались живы, вырвались из рук палача, и их немедленно укрыли монахи в монастыре Св. Лаврентия. Отметим это слишком удивительное, чтобы признать его случайным, стечение обстоятельств. Профессиональный палач почему-то не смог умертвить свои жертвы, и они оказались представителями двух ипподромных партий, а не рядовыми обывателями. Так или иначе, но попытки префекта города арестовать скрывшихся преступников не принесли успеха.

Через день, 13 января, публика вновь собралась на ипподроме, и невооруженным глазом было видно, что представители обеих партий успели сговориться между собой, проявляя подозрительное единодушие. В перерывах между заездами они поочередно кричали в сторону императора, чтобы тот помиловал спасшихся преступников, но император ответил, что не видит причин вмешиваться в правосудие. И чем более напирала толпа и примкнувшие к ней обыватели, тем тверже был отрицательный ответ царя. По окончании заездов толпа с криками «Да здравствуют человечные «сине-зеленые!», направилась к зданию претории. Там они выломали двери и принялись избивать чиновников. Не остановившись на этом, мятежники принялись поджигать правительственные здания, включая Бронзовый дворец императора.

Утро следующего дня не принесло никакого облегчения: толпы вооруженных (уже!) мятежников бродили по городу, громя здания. Часть их вернулась к ипподрому, где они начали выкрикивать политические требования об отставке самых близких св. Юстиниану чиновников. Словесный камуфляж никого не обманул: по сути, это было требование к самому императору отречься от трона. То обстоятельство, что выступление носило отнюдь не стихийный характер, хорошо иллюстрируют требования восставших. Вскоре, забыв о преступниках, которых просили помиловать, и об отставке чиновников, толпа начала скандировать лозунги о возведении на престол нового царя из дома покойного императора Анастасия! После этого всем стало ясно, что заговор инициировали монофизиты, поскольку с именем старого императора они связывали довольно лояльную государственную политику по отношению к себе.

Стали искать племянников покойного царя, но Ипатий и Помпей находились во дворце рядом со св. Юстинианом; их третий брат Проб вовремя скрылся из дома, который в отместку был сожжен восставшими. Таким образом, все встало на свои места: это была прямая попытка сместить св. Юстиниана, осуществленная руками двух партий и обезумевшей, слепой толпы.

Неизвестно, как бы развернулись дальнейшие события, но на счастье императора в Константинополе в это время были расквартированы части Велизария, должные составить основу экспедиционного корпуса для похода на Африку, и герульский корпус Мунда. Это были в буквальном смысле слова боевые части, солдаты которых владели всеми навыками рукопашного боя и отличались едва ли не полным индифферентизмом к монофизитству, вожди которого стояли во главе мятежа.

В четверг и пятницу шли мелкие стычки, не давшие перевес ни одной из сторон, отметим лишь, что пожары в городе множились, и в огне сгорела больница с больными. Мятежники были очень многочисленны и сильны – достаточно сказать, что в субботу Велизарий со своими солдатами попытался взять штаб-квартиру мятежников в здании Октагон, но не сумел. Очевидно, им противостояли не только простые обыватели. Не добившись успеха, опасаясь потерять свою дружину в огне и в узких городских улицах, ночью полководец пробился к дворцу, где находился император. Ввиду того что никто и никогда не предполагал, будто царский дворец может оказаться в осаде, царская семья и придворные уже испытывали недостаток в пище и воде. Не доверяя своим сенаторам, включая Ипатия и Помпея, св. Юстиниан приказал всем покинуть здания дворца, где теперь остался он с царицей и очень узкий круг близких соратников, включая Иоанна Каппадокийца и Трибониана.

В воскресенье, 17 января 532 г., император предпринял последнюю попытку мирно договориться с зачинщиками мятежа. С Евангелием в руках он пришел на ипподром, где прилюдно пообещал объявить полную амнистию спасшимся преступникам и гарантировал мятежникам отказ от любых видов их преследований, если те перестанут бунтовать. Часть присутствовавших здесь людей, случайно вовлеченных в мятеж, присмирела, зато другие, инициируемые некоей организованной группой, кричали царю: «Клятвопреступник!» Трудно сказать, каким образом император покинул ипподром, но, очевидно, только чудом он вернулся во дворец невредимым. А толпа, узнав, что Ипатий находится дома, отправилась к нему. Вытащив его из покоев, мятежники понесли Ипатия на руках к форуму Константина, где и короновали, надев на голову узурпатора золотую цепь. Следующие за этим события полностью подтвердили самые плохие предчувствия св. Юстиниана, что мятеж – вовсе не случайное событие, но за ним стоят вполне реальные люди, относящиеся к политической элите государства.

Вслед за коронацией Ипатия состоялось экстренное заседание сената в полном составе. Сенаторы приняли Ипатия как нового императора и решили штурмовать дворец св. Юстиниана. Против этого высказался только один патриций по имени Ориген, да и то только потому, что считал, будто время работает на мятежников. Ипатия принесли на ипподром и посадили в царскую ложу; для собственного спокойствия (а узурпатор не отличался смелостью) он пытался навести справки о том, где находится св. Юстиниан, но его неверно информировали, что царь сбежал из столицы.

Но царь не оставлял Константинополь. Как раз в это время он проводил совет с последними товарищами, которые действительно все без исключения предлагали ему покинуть город и перебраться в Гераклею, чтобы оттуда начать новую борьбу за трон. Однако тут слово взяла св. Феодора, и ее речь, в общем-то краткая, была чрезвычайно зажигательной. «Каждый из родившихся должен умереть, – сказала царица, – но это вовсе не значит, что каждый, кто занял императорский трон, должен быть насильственно его лишен. Так пусть этот день никогда не наступит! Если вы хотите спастись сами, то никто, даже император, не остановит вас. Море перед вами, суда готовы, и у вас достаточно денег, чтобы оплатить плавание в любом направлении. Что же касается меня, то я придерживаюсь старой поговорки: лучший саван – пурпурная императорская мантия!» Скажем откровенно, очень редкая женщина способна, как св. Феодора, сохранить самообладание, мужество и трезвый ум в такой ситуации. Это выступление воодушевило присутствующих, и более никто уже не помышлял о бегстве.

Как выяснилось вскоре, вооруженные мятежники не могли в действительности составить конкуренцию солдатам Велизария. Если, конечно, над ними не довлел многократный численный перевес и была применена правильная стратегия уличных боев. Полководец незаметно вывел своих солдат на ипподром, где уже действовал евнух Нарзес (не путать с персидским военачальником Нарзесом, перешедшим на римскую службу), и поставил их в засаду. Евнух тем временем раздавал деньги вождям «синих» и доказывал, что новый царь от «зеленых» станет их врагом: неужели ради этого они вступили в мятеж? Не все, но по крайней мере значительная часть «синих» одумалась и ушла с ипподрома – к счастью для себя, поскольку легионеры Велизария уже изготовили оружие к бою.

Уменьшение численности мятежников дало имперским войскам перевес, и они решили действовать быстро. Отряды Велизария и герулы Мунда появились совершенно неожиданно для восставших, и пока первые действовали мечами, вторые, меткие стрелки, избивали из лука остальных. Всего за несколько часов в этой ужасной бойне погибло около 30 тыс. восставших, после чего восстание «Ника» перестало существовать.

Весьма характерно для личности императора то, как он разобрался с оставшимися мятежниками. Хотя жизни св. Юстиниана угрожала серьезная опасность, он обошелся с ними довольно милостиво. Были казнены только Ипатий и Помпей – конечно, никакое милосердие по отношению к ним, узурпаторам, было в принципе невозможно, зато не пострадал ни один сенатор. Восемнадцать из них были высланы из Константинополя, а их имущество конфисковано, зато остальные избежали даже такого наказания. Впрочем, даже ссыльные недолго оставались в этом качестве: вскоре их дела были пересмотрены, и сенаторов освободили. Конфискованное имущество было возвращено всем бывшим владельцам, включая детей Ипатия и Помпея. В течение 40 дней город лежал в руинах и пожарищах, а затем появились рабочие, начавшие строительство нового храма – жемчужины византийской архитектуры на месте сгоревшей церкви Св. Софии.

Последовательно реализуя свои имперские идеи, св. Юстиниан начал подготовку к освобождению старинных римских владений – Италии и Испании, что, однако, было невозможно при наличии королевства вандалов в Северной Африке. Когда в 523 г. на вандальский трон сел полуримлянин-полугерманец, в чьих жилах текла кровь Римских царей, король Гильдерих (523–530), отношения между двумя государствами начали налаживаться. Святой Юстиниан и Гильдерих дружили, и, по мнению вандальской аристократии, не было ничего невероятного в том, что когда-нибудь их король захочет перебраться в Константинополь, признав над собой власть Римского монарха. Собственно говоря, это действительно могло случиться по завещанию Гейнзериха, который предусмотрел наследование Вандальского трона по крови. Поскольку же св. Юстиниан являлся далеким родственником уже немолодого Гильдериха, при некоторых обстоятельствах наследником мог стать и он.

Прекращение гонений православных в Африке по тем временам расценивалось вандалами однозначно как согласие их короля с христианской ортодоксией и покушение на суверенитет Вандальского королевства. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в 530 г. произошел дворцовый переворот – Гильдерих оказался в темнице, а на трон взошел Гелимер (530–534).

Византийский император тут же откликнулся на это событие и направил вандалам послание, в котором требовал вернуть трон Гильдериху. Ввиду старости сверженного короля он предлагал в качестве альтернативного варианта оставить за Гильдерихом только титул, а фактическое управление передать в руки Гелимера. Но национальная вандальская партия и их ставленник даже не удосужились дать ответ послу Римского императора, отправив того без аудиенции обратно. Они не знали упорства св. Юстиниана: в скором времени тот направил настоящий ультиматум, в категоричной форме потребовав безусловного исполнения договора между ним и Гильдерихом и недвусмысленно заявив права на Вандальское королевство. Ответ варваров был не менее резок, чем требования императора. Они отметили, что прежний король свергнут за измену интересов вандальского народа, который, используя свое старинное право, выбрал себе другого вождя. Конечно, никаких прав Римского царя на Африку они не признали. После этого война стала неизбежной.

Как уже говорилось выше, в Константинополе подготовку императора к этой кампании воспринимали крайне негативно. Действительно, еще не истерлась из памяти экспедиция Василиска при императоре св. Льве Великом, окончившаяся катастрофой и разорившая имперскую казну. Новая попытка освободить Африку требовала серьезных денежных средств и значительного числа солдат, которые могли понадобиться на персидском фронте. Кроме того, только что подавленный государственный переворот «Ника» наглядно демонстрировал, что любая крупная неудача св. Юстиниана может стоить ему царского трона, а его сподвижникам – жизни. Особенно уговаривал царя оставить саму мысль об этой войне Иоанн Каппадокиец, волновавшийся за состояние казны. Даже мужественный солдат Велизарий скептически относился к данному походу, полагая, что ему предстоит сыграть роль смертника.

Однако император видел дальше и глубже, чем его советники. Он отдавал себе отчет в том, что в силу природных качеств и низкой политической культуры вандалы не сумели стать настоящими правителями захваченных римских областей, для которых оставались грабителями чужого имущества. Жесткое неприятие вандалами Православия ожесточило против них местное население. Ну и, самое главное, в течение века спокойной жизни вандалы утратили тот воинский запал и мужественную, непреодолимую силу, благодаря которой их предки неизменно выходили победителями в воинских баталиях. Теперь это были в значительной массе изнеженные рабовладельцы, самоуверенные и беспечные. Однако эти тезисы требовали практической проверки, и решиться на нее мог только сам царь. Правда это или нет, но, по свидетельствам очевидцев, все решил случай.

Во дворец царя пришел епископ с Востока, просивший аудиенции. Представ перед императором, он сказал, что Бог в сновидении приказал ему явиться к василевсу и упрекнуть того, что, решив освободить христиан Африки от тирана и еретика, он без всякого основания передумал. По словам епископа, Господь велел передать следующие слова: «Я буду ему Помощником в этой войне и сделаю его владыкой Африки». После этого сомнения прекратились, и св. Юстиниан отдал приказ Велизарию готовиться к отплытию.

Надо сказать, Господь действительно благоволил св. Юстиниану, хотя складывается небезосновательное впечатление, что преференции, так неожиданно дарованные ему в войне с вандалами, были в значительной степени плодами рук самого императора. Как только Гелимер начал готовиться к войне, внезапно выяснились неприятные для него детали. Первой неожиданностью стало восстание правителя провинции Триполитана Пуденция, который решил отделиться от Вандальского царства. Он направил Римскому императору послание с признанием его власти и с просьбой о помощи. Туда немедленно был отправлен отряд под руководством полководца Таттимута, и вскоре Триполитана признала себя частью территории Римской империи. Одновременно с этим восстала Сардиния, где мятеж возглавил гот Года – трудно отделаться от ощущения, что эти события были подготовлены тайной византийской дипломатией. Гелимер направил на Сардинию войска, но Велизарий, которому поручено было возглавить эту чрезвычайно рискованную экспедицию, уже приближался к берегам Африки.

21 июля 533 г. римская армия отплыла из Константинополя на 100 транспортных судах, причем войско, доверенное Велизарию, было довольно немногочисленным. В состав экспедиционного корпуса входило 16 тыс. воинов: фракийцев, готов, герулов, гуннов. Наиболее боеспособной частью армии была личная дружина Велизария, состоявшая из настоящих профессионалов, приобретших богатый опыт на войне с Персией. Флот направился к Гераклее, где на суда погрузили лошадей, необходимых для римской кавалерии – третьей части армии.

Нельзя сказать, что все происходило гладко: в дороге хлеб зацвел, почти 500 солдат отравились им и умерли. Тогда Велизарий закупил зерно за собственные деньги и организовал свежую выпечку. Затем закончились запасы воды, и войска стали страдать от жажды. Наконец византийцы достигли Сицилии, где Велизарий с удивлением узнал, что вандальский флот находится около Сардинии и враги вообще не в курсе его экспедиции. Такую неслыханную удачу нельзя было упускать из рук. Велизарий тотчас отдал приказ пересечь безопасное море и высадился в Триполитании, где их уже ждали восставшие против вандалов местные жители.

2 сентября 533 г. византийское войско спокойно высадилось в Капут Ваде, а через два дня они уже были в 19 км от Карфагена. Велизарий отправил гонца с посланием к Вандальскому королю, в котором объяснял, что война началась из-за нарушения установленного Гейнзерихом порядка престолонаследия. В ответ Гелимер отдал приказ казнить находившегося в темнице Гильдериха и его близких товарищей, что и было исполнено братом нового короля Амматом.

Отдав приказ авангарду двигаться вперед, Велизарий ускоренным маршем шел к своей цели, навстречу ему надвигались колонны вандальской конницы. Возле города Децима враги столкнулись. 13 сентября 533 г. передовые части вандалов опрокинули авангард римлян, и те поспешно отступили. Но, на беду варваров, их войска были разделены на три армии, и несогласованные действия полководцев погубили вандалов. Кроме того, брат Гелимера Аммат погиб в одной из схваток, что стало полной неожиданностью и страшным горем для короля. Пока тот скорбел о покойном, римляне развернули свои силы и начали атаку – вандалы побежали. Только надвигающаяся ночь спасла их от полного истребления.

Желая закрепить успех, Велизарий не стал терять времени и двинулся вперед к Карфагену, отдав строжайший приказ своим войскам не мародерствовать – он крайне нуждался в поддержке местного населения. 15 сентября 533 г. римляне вошли в полном порядке в Карфаген. Но это еще не означало, что война закончена. Гелимер с остатками армии сосредоточился в Булла Регии и ожидал подхода войск с Сардинии под руководством своего другого брата Цацона, который разгромил восставших сардинцев во главе с Годом. Однако и у Велизария появились неожиданные союзники – вожди арабских племен, традиционно быстро менявшие объекты своих симпатий, быстро сообразили, в чьих руках удача и отправили к римлянам посольство с предложением мира.

Гелимер и Цацон встретились и, объединив свои силы, подошли к Карфагену на расстояние 30 км. Передовые отряды варваров испортили водопровод и практически отрезали Велизарию выходы из города. Но и римский полководец не сидел сложа руки: он спешно восстановил стены Карфагена. Объективно оценив своего врага как внешне грозного, но в действительности уступающего ему по силе, византиец не собирался отсиживаться в осаде и в середине декабря 533 г. вышел навстречу вандалам. Возле города Трикамара состоялась битва, где войска Велизария вновь одержали победу. Уже в начале сражения погиб Цацон, а упавший духом Вандальский король бежал, чем вверг в панику своих воинов. Атака тяжелой римской кавалерии, личной дружины Велизария, вновь сыграла решающую роль.

Удача следовала одна за другой: в погоне за Гелимером Велизарий встретил группу вандалов, передавших ему всю казну королевства, чем лишили своего правителя финансовых средств для пополнения армии. Сам Гелимер спрятался в крепости на горе Папуа, но Велизарий просто обложил ее своими отрядами, а затем продолжил освобождение Африки. Посланный им на Сардинию отряд освободил остров от вандалов, и тот вошел в состав Римской империи. Затем были освобождены Корсика и Балеарские острова. Весной следующего года сдался наконец и Гелимер, не выдержавший мук голода. Его привезли в Карфаген, и Велизарий с огромной добычей, варварским королем и 5 тыс. пленных вандалов отплыл в Константинополь.

Нельзя сказать, что этот неожиданный отъезд совпадал с планами Велизария. Но верные друзья из столицы сообщили ему, что кто-то посеял у императора сомнения в верности полководца, насплетничав, будто тот собирается образовать свое царство в Африке и стать его государем. Конечно, слух был беспочвенным, но сколько св. Юстиниан видел вокруг себя предательства, чтобы с ходу отвергнуть такое серьезное обвинение? От греха подальше, он предложил Велизарию вернуться обратно, и тот не стал множить сомнений императора. Осенью 534 г., по возвращении в столицу, ему был организован великолепный триумф в Константинополе, и в знак благодарности он получил консульство на 535 г.

По словам историка, 600 лет (!) Римская империя не видела такого триумфа. Дочери и родственники покойного Гильдериха были приняты с надлежащим почетом как члены дома св. Феодосия Младшего и родственники императора. Пленные вандалы составили 5 новых полков и были отправлены на границу Сирии и Персии. Замечательно, что Гелимера не казнили и ему даже предлагали титул патриция, если он откажется от арианства. Поскольку этого не произошло, бывшего Вандальского короля просто поселили как частного человека на вилле в Вифинии, где он жил до конца своих дней и умер естественной смертью.

Сразу после окончания этой победоносной кампании, повергшей всех – и врагов, и царский двор – в изумление, император принялся восстанавливать управление Северной Африкой. Как и в старые времена, были обозначены семь провинций, руководимых префектами претория со штатом чиновников. Назначили и пятерых военачальников, в чьи обязанности входило обеспечение безопасности этих земель. Несколько преувеличивая свои возможности в Африке, император не считался с тем, что годы вандальской оккупации изменили жизнь в этих провинциях, а также не учитывал агрессивности диких племен, граничащих с римскими провинциями. Он отдавал распоряжения с таким размахом, будто речь шла об обычной территории, находившейся глубоко в тылу. К сожалению, эта искусственная политика через некоторое время принесла свои дурные плоды.

Едва Велизарий удалился в столицу, как тут же арабские племена начали привычный для них грабеж цивилизованных территорий, не особенно интересуясь, под чьей властью те находятся. Один за другим гибли римские военачальники, пытавшиеся во главе своих слабых отрядов отбить нападения кочевников, только один из них – Соломон, товарищ Велизария по оружию, – сумел разбить арабов в затяжном походе в глубь их территории. Но его успехи были крайне ненадежны: многие оставшиеся римские солдаты, ариане по вероисповеданию, переженились на пленных вандалках, и в армии началось брожение, подогреваемое арианскими священниками. Часть помилованных св. Юстинианом вандалов вернулась на родину и восстала.

Весной 536 г. ситуация стала особенно тревожной: мятежники решили убить Соломона и захватить Карфаген. Первая часть их плана не удалась, но зато город был подвергнут грабежу, после чего они почему-то решили оставить его и организовать свою стоянку в Булла Регии; командование над собой они предоставили некоему Стотца.

Этот бунтарь по крови, но талантливый военачальник и организатор, быстро понял ошибку своих товарищей и первым делом решил занять Карфаген. По счастью, на Сицилии в это время находился Велизарий с войском. По приказу императора он должен был начать военные действия в Италии, но, получив известия из Африки, немедленно повернул на Карфаген и вошел в город буквально накануне того дня, когда им собирался овладеть Стотца. При нем находилось всего 100 человек его личной дружины, но слава полководца была такова, что уже на следующий день он имел под рукой 2 тыс. воинов, а из лагеря Стотца началось повальное бегство. Близ города Мембресы противники встретились, и византийский полководец в очередной раз показал свои лучшие качества: мятежники были разбиты наголову, а Стотца бежал в Нумидию.

Однако дела не позволили Велизарию далее оставаться в Карфагене, и он отбыл на Сицилию, передав армию полководцам Феодору и Ильдигеру. На помощь им св. Юстиниан Великий прислал своего племянника, опытного военачальника Германа, который в очередном сражении разбил Стотца и завязал мирные отношения с арабами. Но вскоре дела заставили и его отбыть из Африки, а на смену ему прибыл уже знакомый нам Соломон. Печально, но через некоторое время и он сложил свою голову в битве с арабами, которых подвигали к войне неугомонный Стотца и мятежные вандалы. Вслед за этим еще много раз менялись римские правители, но твердого и спокойного мира в Африке обеспечить так и не удалось. Фактически вплоть до конца правления св. Юстиниана это была территория битвы, требовавшая отвлечения сил и внимания.

Как бы критично ни относиться к такому положению дел, нужно признать, что этой победой св. Юстиниан решил сразу несколько задач. Он разгромил вандалов и вернул территории Римской империи, обезопасил свои войска перед войной с остготами, предотвратил последующие экспансии вандалов на римские земли и восстановил Православие в Северной Африке, стерев там последние организованные следы арианства. Едва ли кто-либо другой может похвастать большим успехом, чем св. Юстиниан.

Замышленная св. Юстинианом война в Италии, преследовавшая своей целью разгром Остготского королевства и возвращение западных владений под власть Римского царя, казалась не меньшим безумием, чем вандальская кампания. Готы являлись едва ли не самыми организованными воинами того времени, десятилетия нахождения Теодориха Великого в Италии было в целом временем покоя и благоденствия для итальянцев, и, за исключением некоторых с виду незначительных обстоятельств, никаких признаков грядущей победы византийского оружия не угадывалось. Но св. Юстиниан учел некоторые нюансы, сыгравшие свою решающую роль.

В первую очередь император правильно оценил слабость королевской власти у остготов после смерти Теодориха, не имевшего мужского потомства. Его единственная дочь Амаласунта (526–534) была выдана замуж за храброго гота Евриха из царственного рода Амалов, но тот вскоре погиб в бою, оставив наследниками сына Аталариха и дочь Метасвинту. Десятилетний Аталарих (526–534) оставался номинальным «царем готов и римлян», а его мать – опекуном и фактическим правителем государства. Но она не пользовалась расположением своих соплеменников – воспитанная в римском духе и культуре, Амаласунта напрасно пыталась привить остготам навыки римской жизни, чем только раздражала их и предоставляла поводы для обвинений ее в измене собственному народу.

В известной степени королева-мать явилась жертвой политики собственного отца, пытавшегося совместить едва ли совместимое: готскую власть и римскую цивилизацию. В какой-то момент она даже направила св. Юстиниану тайное послание, в котором просила у него убежища на случай, если ей не удастся справиться с врагами. По счастью для королевы, все обошлось, если не считать того, что ее повзрослевший сын Аталарих впал в крайний разгул, в конце концов заболел туберкулезом и медленно угасал. Выбранный Амаласунтой в правители Остготского государства некто Феодогаст (534–536), ее ближайший родственник, не пылал любовью к королеве и затеял тайные переговоры с Римским императором об условиях передачи тому власти над Италией.

Кроме того, из тайной дипломатии св. Юстиниан знал, что значительная часть итальянской аристократии уже разочаровалась в остготах и желает возвращения под руку православного и законного Римского царя. При условии поддержки начинания Римским папой поход на Италию становился уже не совсем безнадежным делом, как казалось кому-то из сановников императора. Нельзя было сбрасывать со счетов и коренное население Италии, крайне недовольное гонениями на православных, имевшими место в последние годы царствования Теодориха.

Наконец, св. Юстиниан объективно оценил силу остготов, которые за десятилетия спокойной жизни несколько утратили свои боевые навыки, как и вандалы, разгромленные в блестящем стиле Велизарием. С учетом того что союзников у остготов практически не было, его военный поход на Италию мог оправдать себя при правильной стратегии и верном тактическом исполнении императорского замысла. Забегая вперед, скажем, что в целом стратегия войны была разработана блестяще. Но в части тактического исполнения основного замысла обнаружились серьезные проблемы: далеко не всегда римским полководцам удавалось обуздать свою гордыню, объединить усилия и выполнить то, что им приказывал сделать император. Эта тактическая «неряшливость» многократно затянула войну, в какой-то момент, как казалось, уже выигранную, и привнесла в ее ход множество неожиданных обстоятельств.

После смерти Аталариха, последовавшей 2 октября 534 г., Феодогаст и Амаласунта официально вступили на престол и уведомили о том Римского императора. Но уже вскоре королева и ее ближайшее окружение были заточены в темницу, где Амаласунту тайно умертвили по приказу Феодогаста. Для св. Юстиниана это был формальный повод к войне с остготами, и он отдал приказ магистру армии Иллирика Мунду и Велизарию начать военные действия. Очень скоро Мунд разбил передовые части готов в Далмации и занял административный центр этой провинции, а Велизарий высадился на Сицилии и 31 декабря 534 г. вступил в Сиракузы.

Положение Феодогаста стало отчаянным, и он завязал переговоры с Константинополем, предлагая передать Италию под власть православного царя, назначить правителем Велизария, а себе просил имение, где мог бы доживать век как частное лицо. Но вскоре положение дел изменилось. В Далмацию вступил сильный отряд остготов, который разбил в бою сына Мунда Патрикия; сам римский полководец погиб. Оставшееся войско деморализованно разошлось по Иллирике и не представляло опасности для врага. Феодогаст тут же сорвал переговоры, не думая о том, что этот кратковременный успех не мог изменить неблагоприятной для него в целом ситуации.

В Далмацию прибыл Констанциан, комит царских конюшен, с новыми силами, а Велизарий получил приказ выступать из Сицилии в Италию. Шаткость остготских настроений прекрасно иллюстрирует факт предательства зятя Феодогаста Евримута, которому ставилась задача не допустить высадку войск Велизария. Но вместо этого остгот дал присягу на верность св. Юстиниану, был отправлен в Константинополь и получил титул патриция. Взятие после этого римлянами Неаполя поставило точку на политической биографии Феодогаста, который был свергнут своим же окружением. Новым королем готы избрали старого воина Витигеса (536–540), участника почти всех походов Теодориха Великого.

Зима с 536 на 537 г. прошла в приготовлениях обеих сторон. Король остготов сумел перекупить союзников римлян – франков, отдав тем за нейтралитет Прованс и Готскую Алеманнию, и усиленно поднимал упавший дух соплеменников. А Велизарий тайно завязал переписку с сенатом Рима, в котором нашел надежного соратника. В результате внезапно для всех 9 декабря 536 г. Велизарий вошел в Вечный город, а готский гарнизон срочно покинул стены Рима, не в силах его защитить. Пока Велизарий укреплял стены древней столицы Империи, готы собрали близ Равенны войско, численность которого доходила до 150 тыс. человек.

Ранней весной 537 г. Витигес с войском спустился на юг к Риму, желая только одного – чтобы Велизарий не ускользнул от него. Но тот, имея всего 5 тыс. солдат, и не собирался прятаться. Возле знаменитого

Мальвийского моста он устроил засаду и, когда показались передовые отряды готов, бросился в контратаку во главе своей личной дружины. Совершив удачный и дерзкий налет, Велизарий попытался вернуться в город, но в темноте горожане не узнали его и не открыли ворота. Тогда он вновь перестроил свою дружину и опять напал на неприятеля, заставив того отступить. Этот подвиг личной храбрости поразил всех – и врагов, и римских солдат.

На следующий день готы всей армией подошли к городу и начали сооружать осадные башни. Однако первый штурм Рима, состоявшийся через 18 дней, не принес остготам ничего, кроме позора. Велизарий настолько умело расставил свои силы и контратаковал, что, потеряв множество воинов, готы вынужденно отступили. Велизарий отправил императору письмо, в котором горделиво уверял того в том, что до тех пор, пока он находится в Италии, готам никогда не взять Рима. Но враги были еще очень сильны, и осада продолжалась. Опасаясь измены и голода, Велизарий приказал выслать из Рима всех женщин и детей, а также произвел превентивные аресты. Это было отнюдь не напрасно, поскольку вскоре задержали двух изменников, пытавшихся усыпить стражу у ворот вином со снотворным. Им отрезали уши и на ослах препроводили в лагерь Витигеса. Среди других арестованных оказался и Римский папа Сильверий (536–537), которого лишили сана по личному приказу императора – этой истории мы еще коснемся более подробно.

Между тем осада продолжалась с переменным успехом. Готы теряли силы вследствие молниеносных, но чрезвычайно опасных вылазок римлян, те, в свою очередь, начали испытывать к середине декабря 537 г. голод. Однако в это время морем прибыли новые подкрепления из Константинополя, что вынудило Витигеса прекратить осаду и начать мирные переговоры. Правда, старый гот не был вполне последовательным: как только казалось, что удача улыбается ему, переговоры немедленно заходили в тупик. Велизарию надоели эти «качели», и он захватил сильную крепость Аримина, находившуюся в одном дне пути от Равенны. Готские гарнизоны сдавались повсеместно и, дав присягу, переходили в армию Велизария. Вскоре уже вся Центральная и Южная Италия оказались в руках византийцев. Но Велизарий не удовлетворился этим. Расставив сильные гарнизоны, он смело двинулся на Геную и Медиолан, разбив по дороге несколько готских отрядов.

К середине лета 538 г. Велизарий был уже далеко на севере и имел все основания надеяться, что война вот-вот будет закончена. Но тут в ситуацию вмешались обычные для римской армии недостатки военного управления и вечное недоверие верховной власти к успешным подчиненным. Принцип «разделяй и властвуй», применявшийся не только внутри дворца, но и вовне, на этот раз был реализован Константинополем удивительно не вовремя. В Италию по приказу царя прибыл полководец Нарзес с подкреплениями, и ввиду начавшегося двоевластия в римской армии темп военной операции оказался сорванным. Готы немедленно воспользовались этим и отвоевали ряд крепостей и городов. Осознав свою ошибку, император отозвал Нарзеса, но часть герулов все равно успела завязать с готами сепаратные переговоры, продала свою добычу и осела близ Венеции. В это время к Велизарию прибыли два патриция от императора, которым поручалось заключить мир. Но Велизарий ослушался царя, решив, что ему на месте «виднее». Он сорвал попытки послов связаться с готами, утверждая, что война и так уже выиграна и все остальное – дело времени. Таким образом, многие плоды решительной и удачной кампании оказались утерянными.

Всю осень 539 г. обе стороны вновь собирали свои силы и спешно искали союзников. Узнав, что король лангобардов не желает портить отношения с римлянами, Витигес направил послов к персам (!), надеясь на их помощь. Зимой того же года франки перевалили через Альпийские перевалы, но – неприятная для остготов неожиданность – их король Теодеберт I (534–548) вместо того, чтобы сражаться с византийцами, напал на Витигеса. Тайное соглашение франков с Константинополем сделало свое дело: римляне удачно сыграли на том, что православные франки имели все основания не любить остготов-ариан, и Константинополь этим воспользовался. Впрочем, варвары всегда остаются варварами: разграбив первый готский лагерь, франки затем разгромили лагерь римлян, нимало не беспокоясь о том, что убивают своих же союзников. Затем они вообще затеяли сепаратные переговоры с обеими сторонами: готам предлагали разделить правление Италией, а императору – помощь и свое оружие в войне с готами. В конце концов, вследствие приближающегося голода и болезней, франки покинули Италию, вернувшись в Галлию.

Остготы к тому времени были уже обессилены и соглашались заключить мирный договор с Константинополем на том условии, что им оставят во владение северные области страны. Но тут сказалось обаяние, которое Велизарий произвел на готов: они предложили ему стать их царем и согласились признать на этом условии власть Римского самодержца. Очевидно, в данном случае желание выжить любой ценой победило национальное тщеславие и чувство собственного достоинства. И Велизарий принял предложение, в начале 540 г. вступив в Равенну, где ему присягнули готские вожди. Он собирался почить на лаврах, когда ему последовал вызов из Константинополя. Быстро одумавшийся полководец спешно собрался в дорогу, прекрасно понимая, что такое поведение вызовет различные интерпретации в столице и может закончиться для него плачевно. В 540 г. он забрал большую часть готских сокровищ, самого Витигеса, многих знатных готов и их детей и прибыл в столицу. На удивление, никакого триумфа ему предоставлено не было: св. Юстиниан справедливо пенял полководцу за затяжку войны, которая могла закончиться раньше, если бы воля императора была точно исполнена. Несколько утратив доверие к Велизарию, император не захотел вновь направлять того в Италию, но решил, что воины Велизария будут востребованы на севере, где в том же году произошло нашествие славян и гуннов на беззащитные провинции. Едва ли это был правильный шаг.

После того как главные силы римлян оставили Италию, повсеместно начались беспорядки. Их вызвали главным образом сами римские чиновники, решившие воспроизвести старые податные списки и взыскать с населения средства, необходимые для оплаты армии. Но война никогда не умножает богатства земледельца, и разоренные итальянцы безрадостно восприняли первую инициативу императора, впервые пожалев, что перешли под власть Константинополя.

Отсутствие Велизария и его армии вселило в сердца остготов надежду. Свои обязательства перед Велизарием они забыли, заявив, что римлянин просто обманул их, дав согласие стать королем, но тут же уехав из Италии. Избранный царем готов Ильдибад (540–541) вскоре собрал готские силы в один мощный кулак и даже разбил римские отряды в одном из сражений в 540 г. близ Тарвизия. Вскоре к готам присоединились германцы из племени ругов и многочисленные дезертиры из имперской армии.

Но все же королевская власть у варваров была слаба – сказывалось отсутствие у обладателей ею законных оснований для занятия царского трона. Вскоре вследствие заговора Ильдибад был убит, но ставший на его место руг Эрарих (готы согласились теперь передать царство в руки германского вождя) также процарствовал недолго – всего 5 месяцев. Единственное, что он успел сделать, – подтвердить соглашение с Константинополем, согласно которому оставлялись северные территории Италии от реки По и выше. Наконец удача улыбнулась варварам, и в 541 г. после свержения Эрариха царем был выбран молодой и решительный Тотила (541–552), будущий бич римского войска и последняя надежда остготов.

Впрочем, едва ли могут быть сомнения в том, что попытки Тотилы противостоять Византии были обречены на успех, если бы не одно трагичное обстоятельство, спутавшее все планы св. Юстиниана Великого. Дело в том, что, по свидетельствам современников, в 540 г. Римская империя и особенно ее восточные области были поражены бубонной чумой, унесшей в течение краткого времени жизни около 1 млн византийцев. Воинские подразделения потеряли до 50 % личного состава, вследствие гибели земледельцев резко уменьшились доходы государства от налогообложения, замерла промышленность. Римская империя оказалась чрезвычайно ослабленной вследствие указанной болезни, которая, как ни странно, почти не затронула западные области, возможно, потому, что они были менее заселены. И в одночасье была утрачена победа, завоеванная гением римского оружия.

Численность римской армии в Италии к этому времени была немалая – около 12 тыс. солдат, но их распределили между 11 (!) полководцами, не сумевшими организовать единое командование. Напротив, Тотила мудро привлек в свою армию рабов и итальянских колонов, взяв под свою защиту практически ограбленные римским войском и римскими чиновниками бедные слои населения. Вследствие этих нехитрых, но своевременных мер он вскоре стал настоящей легендой Италии и народным героем. В таких условиях Тотиле не составило большого труда отбить попытки византийцев захватить Верону – один из готских оплотов – и оттеснить противника к городу Фавенции, неподалеку от которого он нанес им новое поражение. Следует отметить правильную стратегию Остготского вождя: все пленные милостиво были избавлены им от неприятностей и, пораженные добрым отношением к себе вождя варваров, многие из них переходили к нему на службу.

Несмотря на строгие приказы св. Юстиниана, оставшиеся в Италии вожди так и не смогли объединить силы, поэтому готы почти беспрепятственно спустились на юг, обошли Рим, который был им пока еще не по силам, и осадили Неаполь. Когда вести об этом дошли до императора, тот направил в Италию Максимина в звании префекта претории и магистра армии Димитрия. Однако попытка последнего деблокировать Неаполь не принесла успеха опять же вследствие разрозненности действий римлян. Флот Димитрия был разбит, множество солдат попало в плен, а доведенный до истощения Неаполь весной 543 г. сдался Тотиле на милость победителя. Такая резкая перемена диспозиции сказалась на симпатиях местного населения. В довершение всего Тотила публично объявлял, что не причинит никаких бед итальянцам, и честно исполнял свои обещания. На беду, вскоре Италию охватила новая эпидемия чумы. Тысячами умирали люди, население роптало, война приняла затяжной и неопределенный характер, малопривлекательный для Константинополя.

Делать нечего – император вновь призвал Велизария, жившего последние годы в почетной отставке в звании комита царских конюшен, приказал тому срочно набрать новую армию и отправиться в Италию.

Дело, однако, осложнялось тем, что основой армии Велизария в прошлые годы являлась его личная дружина, которую «на всякий случай» отослали на восточную границу подальше от их вождя. А без своих гвардейцев Велизарий едва ли мог начать успешные боевые действия. Полководец объехал Фракию, набирая новых солдат на собственные средства, и там объединился с магистром армии Иллирика Виталием. Совместными усилиями им удалось навербовать около 4 тыс. человек – смехотворные силы для новой войны. В 544 г. Велизарий и Виталий прибыли в город Салону, но после некоторых незначительных, локальных успехов римляне опять потерпели поражение от Тотилы под городом Ауксимом (Озимо), который хотели сделать опорной базой для дальнейших операций. Отчаявшись, римский полководец отправил императору письмо, в котором объективно и красочно описал ситуацию в Италии, просил денег и свежие войска.

Пока византийский двор состоял в переписке со своими полководцами, Тотила очистил Италию от крупных соединений противника и подошел к стенам Рима. Велизарий отправил на помощь осажденным римлянам небольшой отряд, но силы были не равны. Римляне страшно голодали, и диакон Пелагий, замещавший на время отсутствия папу Вигилия, направился в лагерь Тотилы и просил его о снисхождении, но безуспешно. Хлеба не было, доведенные до отчаяния люди ели падаль, нередки были случаи самоубийства, многие умирали от истощения. Отдельные византийские отряды пытались доставить в Рим съестные припасы по морю, но их храбрость очень редко приносила успех – готы блокировали морские пути. Как назло, в это время тяжело заболел Велизарий и не смог организовать должного сопротивления в осажденном городе. Возможно, Рим еще мог бы продержаться какое-то время, но предали исавры, открывшие 17 декабря 546 г. ворота Тотиле. Собрав сенаторов, он укорял их за измену в пользу Римского императора (?!), пеняя на то, что они забыли свою присягу Остготскому королю.

Желание мстить настолько сильно владело готами, что они изрубили на месте 26 византийских солдат и 60 римлян из числа простых обывателей. В качестве мести Тотила велел поджечь дома знатных римлян и множество общественных зданий, а также снести третью часть крепостных стен Рима. Оставшихся в живых сенаторов и других знатных горожан спасло заступничество диакона Пелагия, замещавшего Римского понтифика. Он со слезами на глазах молил Тотилу пощадить «несчастных грешников», и тот смилостивился. Впрочем, гот не собирался оставаться в этом ненадежном, как он считал, городе и вскоре покинул его, уведя в плен всех сенаторов и принудительно выселив все оставшееся население. Поразительно, но впервые за всю многовековую историю Рима в течение 40 дней город оставался совершенно пустым. На самом деле оставление Рима было серьезнейшей ошибкой Остготского вождя, стоившей ему в конце концов всей кампании.

Впрочем, возможно, эта оплошность родилась не на пустом месте: Тотилу встревожили сведения о римском полководце Иоанне, который успешно организовал военные действия в Южной Италии, в Лукании, при посредстве местного населения. Оставив небольшой отряд для наблюдения за Велизарием, гот отправился на юг. Но оправившийся от болезни Велизарий смелым маневром занял пустой Рим и срочно организовал восстановление стен. Из порта сюда везли продовольствие на случай будущей осады, а разбежавшиеся горожане, видя перемену, вновь стали стекаться в древнюю столицу Империи. Замечательно, но всего за 25 дней крепостные стены были полностью восстановлены, не хватало лишь ворот, уничтоженных готами.

Когда, узнав о захвате Рима, Татила спешно повернул обратно и подошел к городу, ему открылся неприятный вид: крепостные стены были полны солдат, и даже на месте ворот были водружены баррикады, из-за которых выглядывали римские шлемы и копья. Дважды готы пытались прорвать оборону и каждый раз безуспешно. Татила отошел к Тибургу и, разбив лагерь, вновь попытался привлечь франков в качестве союзников, попросив у их короля руки его дочери. Но Теодеберт ответил, что человек, отдавший Рим врагу, никогда не может называться царем, а потому не достоин его дочери. Только теперь Татила по достоинству оценил значение Рима и осознал степень своей ошибки.

Но и для Велизария это оказалось последним славным делом на Западе: не доверявший ему император буквально связал своими инструкциями полководца по рукам, но при этом и не отзывал из Италии. Только в 548 г. разрешение оставить театр военных действий было наконец получено (рассказывают, этому способствовала жена Велизария Антонина, имевшая близкие отношения со св. Феодорой), и он уехал в Константинополь. Может быть, единоначалие в римской армии и могло бы быть восстановлено, но тут произошло событие, надолго отвлекшее царя от Италии.

В 548 г. умерла его жена, св. Феодора, и, полный горя, император впал в прострацию, ничего не предпринимая и вообще не интересуясь, что происходит на Западе. В известной степени некоторую помощь, хотя и не желая того, оказали франки, перешедшие Альпы и занявшие готские города на севере Италии. Готы не в силах были им что-либо противопоставить. Они вновь попытались заключить с ними мирный договор, но получили отказ. Лишь небольшая группа германцев (алеманнов) согласилась пополнить ряды остготского войска. Но и римское посольство, напомнившее новому Франкскому королю Теодебальду (548–555) – Теодебертумер в 547 г., – что он связан договором с Константинополем и не должен претендовать на римские земли, получило неприятный ответ. Из него следовало, что война в Италии – частное дело франков и готов, а потому вмешиваться в их отношения Константинополю вовсе не обязательно.

Не исключено, что такой дерзкий ответ мог бы пробудить честолюбие императора и подвигнуть его на решительные действия, но в этом же году против него был организован очередной заговор с целью свержения св. Юстиниана с трона. Его главой стал знатный армянин Арсак, родственник военачальника Артабана, пытавшегося какое-то время назад породниться с домом св. Юстиниана. Получив отказ, он занял пост магистра армии в столице и публично негодовал на императора за бездействие в Италии. Арсаку не составило труда привлечь к себе Артабана. Он уговорил того убить императора, чтобы посадить на его место Германа, племянника св. Юстиниана. Привлекши еще нескольких своих соотечественников, заговорщики открылись Герману, а тот поведал обо всем Марцеллу, другому племяннику св. Юстиниана, занимавшему пост комита экскувитов. Желая узнать имена всех заговорщиков, Марцелл не открыл сразу своему царственному дяде эту историю, чем навлек на себя подозрение если не со стороны самого императора, то по крайней мере потомков. Не невероятно, что замыслы заговорщиков могли увенчаться успехом, если бы они решили действовать быстро. Но заговорщики хотели подождать прибытия из Италии в столицу Велизария, которого также предполагалось убить, чтобы не оставлять потенциального мстителя за смерть св. Юстиниана. Это обстоятельство достаточно характеризует полководца, несмотря на последние неудачи, по-прежнему любимого армией, и доказывает его верность императору.

Ситуацию разрешил сам Герман, тайно приведший на одно из заседаний мятежников свидетеля, и сообщивший обо всем царю. Следствие и суд были быстрыми, но, на удивление, св. Юстиниан обошелся с заговорщиками очень мягко. Никто не был казнен, и даже Артабан ограничился двухлетним домашним арестом, после чего ему доверили армию на Сицилии.

Хотя франки и беспокоили остготов на севере Италии, Тотила верно оценил состояние римских войск в центральной части полуострова и на Юге. Понимая, что в данный момент они не в силах оказать ему сопротивление, король решил вновь овладеть Римом. Несмотря на храбрость отдельных частей и солдат, вследствие предательства исавров (опять!) Тотила зашел в Рим, который уже не собирался покидать. Он приказал доставить в город сенаторов, живших под стражей в разных частях страны, отстроил новые здания взамен сгоревших и начал давать общественные представления, включая конские ристания. Видимо, все же его положение оставалось довольно шатким, а силы далеко не безграничными, поскольку, находясь на вершине успеха, он направил посольство в Константинополь с предложением заключить мир на условиях союза Римской империи и остготов. Однако св. Юстиниан просто не принял послов, и те вернулись ни с чем. Очевидно, императора не устраивало такое предложение, оставлявшее за готами статус самостоятельного государства. Тогда Тотила решил продемонстрировать свою силу и отправился с войском на Сицилию, где завладел сильной крепостью Регий. Но затем путь остготам преградил римский полководец Либерий, невзирая на старость успешно противостоявший варварам на Сицилии.

В это же время вестготы, основавшие свое государство в Испании, попытались занять некоторые африканские города, отвоеванные Велизарием в войне с вандалами. Им навстречу император направил Либерия, которого население Испании встречало как освободителя. Вскоре целый ряд городов (Кордуба, Малага, Ассидона) были освобождены византийцами. В 548 г. Либерий без особых усилий разбил под Севильей вестготов и занял юго-восточное побережье полуострова от устья Гвадалквиварадо устья Хукара. Обладание такими важными городами, население которых намертво стояло за воссоединение с Римской империей, обеспечило византийцам господство на всем пространстве Средиземного моря.

Все же государственные обязанности взяли верх над горем царя, и в 549 г. он отдал приказ своему племяннику Герману, состоявшему через жену в родстве с Теодорихом Великим, завершить войну в Италии. Его воинский авторитет и деньги, данные императором, способствовали быстрому набору новой армии, куда вошли старые проверенные солдаты, задунайские варвары, лангобарды и даже дезертиры, перешедшие к Тотиле, но, узнав о назначении Германа, поспешившие оповестить его о преданности римскому вождю и готовности служить ему, как только он высадится в Италии. Когда армия, сосредоточенная в Сардике, была готова к походу, внезапное нападение славян заставило св. Юстиниана отложить исполнение плана по занятию полуострова и срочно вызвать Германа в Далмацию. В пути в 550 г. Герман неожиданно умер, и армия, оставшаяся без полководца, стала на зимовку в Далмации, в Салоне.

К счастью, в поисках нового командующего взор императора остановился на Нарзесе, который уже направлялся единожды (в 538 г.) в Италию на помощь Велизарию. Этот евнух, внешне слабый и тонкий человек, обладал замечательными талантами полководца и отличался предусмотрительностью и здравым рассудком. Он убедил царя в возможности победоносно закончить эту войну в краткие сроки и получил требуемые средства для дополнительного укомплектования армии. Это было поистине интернациональное, имперское войско, куда помимо ранее набранных отрядов вошли герулы, гепиды, гунны и даже персы-перебежчики под командованием внука царя Кавада Зама. Всего собралось более 15 тыс. солдат и командиров, кроме того, к ним должны были присоединиться силы, уже находившиеся в Италии. В основной массе это были хорошие, испытанные солдаты, снабженные по первому разряду и получившие щедрое вознаграждение за предыдущую кампанию. Пока армия готовилась к отплытию в Италию, Тотила, пропустивший на Сицилии несколько тяжелых ударов от римских войск под руководством Артабана, попытался войти в сношения с императором, предлагая тому взамен мирного договора уступку Сицилии и Далмации, но св. Юстиниан опять оставил такую инициативу без внимания.

Хотя франки и отказались пропустить Нарзеса через Верону, тот прошел побережьем в глубь территории и достиг Равенны, где к нему присоединились полководцы Валериан и Юстин. Туда же со всем своим войском подошел Тотила. Возле города Тадин в 552 г. разыгралась решающая битва, должная определить правителя Италии. Но уже скоро готы дрогнули и побежали, а римляне преследовали их до самой ночи. Врагов пало более 6 тыс., среди них было много бывших перебежчиков из римской армии и сам король Тотила. Его тела не нашли, но окровавленный плащ короля в августе 552 г. был доставлен в Константинополь во дворец императора.

Отслужив благодарственный молебен Богу, Нарзес понял, что сил у него достаточно для освобождения Италии и без некоторых сомнительных союзников. Он отправил домой диких лангобардов, причинявших ему большое беспокойство своими грабежами населения и бесчинствами, и, заняв попутно несколько городов, подошел к Риму. В третий раз за эту долгую войну римляне взяли свою древнюю столицу, разоренную и потерявшую цвет своей аристократии. Вместе с другими завоеваниями Нарзесу достались богатства готов, находившиеся в городе Кумы.

Но остготы и теперь не собирались складывать оружия. Вместо Тотилы они выбрали своим королем храброго племянника покойного вождя Тейю (552), который завладел остатками казны в Равенне и попытался продолжить борьбу. На беду молодого остгота, его надежды на союз с франками не оправдались – те открыто заявили, что претендуют на всю Италию и не желают связывать себя дружбой с готами. У города Кумы произошла решающая битва, в которой победа досталась римлянам; погиб и сам Тейя. Оставшиеся в гарнизонах готы дали в 553 г. присягу императору, перейдя на его службу.

Однако битва за Италию еще не завершилась. В начале 553 г. два брата-алеманна из области, покоренной франками, Бутилин и Левтарид привели большие соединенные силы франков и германцев, надеясь в союзничестве с готами, все еще проживавшими на севере Италии, подчинить себе римские территории. В одном из боев варвары разбили византийцев, но около Равенны Нарзес вновь блеснул своим талантом и нанес им крупное поражение. Все же это поражение не остановило германцев, продолжавших наступление на юг и грабивших все на своем пути. Алеманны разделились, но армия Левтарида попала в засаду, организованную гуннами Артабана из состава римских войск, и потеряла многих людей. Остатки этой орды дошли до франкских областей, но затем повальные болезни практически полностью уничтожили их; кажется, из них никто не вернулся на родину.

Другая часть варваров, которой руководил Бутилин, осенью 554 г. вышла навстречу римлянам во главе с Нарзесом к реке Казилин, что находится в Кампании, где произошло еще одно сражение. Варваров было около 30 тыс. бойцов, римлян – не более 11 тыс. солдат, но искусство византийского полководца и храбрость его войска вполне компенсировали разницу в силах. В завязавшейся битве франки несли большие потери из-за римских лучников, и их первоначальный успех, когда они потеснили центр византийского войска, был вскоре утрачен вследствие умелых действий византийской кавалерии. Окруженные римлянами, сбитые в бесформенную массу, они погибали тысячами, не имея возможности сопротивляться. Как говорят, из всей армии Бутилина удалось спастись только пяти (!) воинам. Даже если это – явное преувеличение, то все равно перед нами пример полного истребления вражеского войска, один из великих и великолепных примеров воинского искусства,

Вернувшись в Рим, Нарзес отслужил благодарственный молебен и предпринял строгие меры, чтобы удержать свое войско от мародерства. Он благоразумно прекратил отдых и начал упражнять своих солдат, добившись твердой дисциплины. И, как оказалось, не напрасно. Около 7 тыс. оставшихся готов под руководством гунна Рагнариса укрепились в замке Кампса и оказали серьезное сопротивление римлянам. Все же благодаря умелым действиям Нарзеса в 555 г. сдались и они. Нарзес с полным основанием смог принять титул освободителя Италии.

Нарзес справедливо опасался, что недавний набег франков является лишь «первой ласточкой». Он затеял с ними переговоры, но умер их король Теодебальд, и у франков началась междоусобная война. Новым королем стал Хлотар (558–561). Франки по-прежнему продолжали удерживать за собой север Италии, а в 556 г. несколько их вождей устроили совместный рейд на римские провинции, но на реке Атезисе Нарзес вновь нанес им тяжелое поражение. На время франки перестали представлять собой опасность для Италии. Однако в это же время внезапно взбунтовались герулы, царь которых Синдвальд, ранее верно служивший императору, попытался отделиться и получить политическую самостоятельность. Увы, это легкомыслие стоило герулу очень дорого – он был разбит Нарзесом и закончил жизнь в Константинополе на виселице.

Так завершилась великая Итальянская война, ветер которой унес в небытие остготов, война, восстановившая власть православного императора Римской империи в Италии. Конечно, десятилетия военных действий разорили цветущую страну, и, несмотря на все старания императора и Нарзеса, долго еще остававшегося верховным правителем полуострова, реставрация Империи воспринималась населением как тяжелое бремя. Все невольно вспоминали правление остготов и, по старой человеческой привычке облагораживать прошлое, отдавали предпочтение времени своего рабства у ариан. Италия была освобождена, но, как оказалось, война отметила эту прекрасную страну своей особой меткой, и уже вскоре борьба за обладание ею началась с новой силой.

События в Испании внешне казались оптимистичными, но опытный глаз заметил бы, что стратегически Испания для Римской империи уже потеряна. Казалось бы, внешние обстоятельства играли на руку римлянам: в 531 г. у вестготов случилась кровавая междоусобица, вследствие которой к власти пришел Тевдис (531–548), пытавшийся сблизить своих соплеменников с романизированным населением Испании. Как говорят, он даже женился на дочери одного знатного римского патриция, урожденного испанца. Как и все крупные политические силы Средиземноморья, вестготы волей-неволей должны были определиться с Римской империей, к которой имели весьма настороженное отношение. Но и с вандалами Тевдис не решился завязать союзнические отношения – как и св. Юстиниан Великий, мудрый вестгот понял, что вандалы обречены. Однако, когда римляне высадились на южном берегу Гибралтара, чтобы овладеть крепостью Сеуту, вестготы тут же предприняли встречные меры и опередили их.

В 548 г. Тевдис был убит заговорщиками, но его преемник Теодегизил (548–549) правил чуть больше года, после чего также расстался с жизнью. Опять началась гражданская война между различными кланами вестготов, и в 551 г. некто Атанагильд (554–567), правитель Севильи и будущий король Вестготского королевства, обратился за помощью в Константинополь против правящего тогда короля Агила (549–554). Для св. Юстиниана это был прекрасный повод вторгнуться в Испанию для защиты Кафолической Церкви, которую сторонники Агилы повсеместно притесняли. В 552 г. имперское войско высадилось на побережье между Картахеной и Малагой и овладело несколькими населенными пунктами, включая Кордобу. Но хотя Атанагильд и пожертвовал частью территорий, чтобы завершить междоусобную войну и взойти на престол, его отношения с Византией не были прочными. В Испании, в отличие от Италии, произошло довольно быстрое сближение испано-римлян с германцами, обусловленное тем, что со временем вестготы постепенно оставили арианство и перешли в Православие. Началось создание новой национальной идентичности.

Уже в скором времени Атанагильд охладел к бывшим союзникам и попытался вернуть себе Кордобу – его не удовлетворяла перспектива править в одной Севилье. Однако в 554 г. под стенами этого города он потерпел два чувствительных поражения от римских войск. Главная причина заключалась в сильном римском флоте, которому вестготы ничего не могли противопоставить. Тогда взор вестгота обратился к недавним врагам – франкам, которые до недавнего времени воевали с его соплеменниками и были причастны к гибели Остготского королевства. Тем не менее Атанагильд точно подметил, что у некоторых франкских вождей есть интересы в Италии, а потому их ближайший военный конфликт с Константинополем неизбежен. Как мы уже знаем, он оказался прав. Для закрепления отношений (вернее, для создания их) король Атанагильд в 565 г. предложил Франкскому королю Сигиберту I (561–575), правителю Австразии, руку своей дочери Брунгильды – выдающемуся историческому персонажу; его предложение было благосклонно принято.

Так распадалась Западная Римская империя, рождая новые государства и давая жизнь новым народам. Но пока все выглядело довольно оптимистично, и св. Юстиниан мог с чистой душой быть доволен результатами своей политики на Западе.

Духовное состояние Византийской империи, открывшееся взору нового монарха, являло собой тяжелое зрелище. Религиозный сепаратизм раздробил на части некогда единое церковное и политическое тело. Все население государства разделилось на партии халкидонитов, несториан, ариан, монофизитов, манихеев, монтанистов, иудеев, язычников и представителей множества сект. Сирия и Египет вообще почти не подчинялись центральной власти вследствие ее покровительства Халкидону. В таких непростых условиях, многократно осложненных тяготами военных действий на Востоке и подготовкой операций на Западе, святой император начал свою деятельность по собиранию Кафолической Церкви в единое тело.

Общеизвестно, что любая концепция религиозного плюрализма была совершенно чужда св. Юстиниану. Но нередко упускается из виду, что религиозный ригоризм царя никогда не выливался в масштабное административное преследование всех иноверцев. В практической политике св. Юстиниан действовал очень осторожно, чутко реагируя на любые изменения ситуации, и если совершал ошибки – неизбежное следствие любой человеческой деятельности, то сам же старательно и оперативно их исправлял. Его отношение к иноверцам существенно разнилось: если к умеренным монофизитам он относился с мудрой осторожностью, действуя в основном убеждением, то к уже «признанным», закоренелым еретикам (арианам, гностикам, монтанистам и пр.) применял сильно действующие средства.

Это было вполне естественно, поскольку ни одна из «малых» ересей не была в состоянии существенно повлиять на церковное и политическое единство Римской империи. Их ложь настолько уже стала общеизвестной, что адептами таких направлений являлись в основном не римляне, а варвары. И административно преследуя, например, ариан, император тем самым попутно превентивно ликвидировал политическую и военную угрозу Римскому государству. Представители старых языческих культов также составляли крайне незначительную долю населения, и поэтому св. Юстиниан считал вполне возможным и оправданным попросту их запретить. Его меры в отношении язычников были тем более уместны, что к таковым относились главным образом не сторонники отеческих культов, как раньше, а адепты самых крайних, сатанистских сект. Однако в отношении древних национальных религий, например иудеев, велась довольно умеренная политика.

Как всегда, мотивация императора предельно конкретна. В 82-й новелле, изданной в 544 г., царь пишет: «Что касается еретиков, не почитающих ни Бога, ни наказаний, которыми угрожают им наши суровые законы, с радостью выполняющих дьявольскую работу, отвлекающих от истинной Церкви простых людей, тайно сходящихся на сборища и устраивающих свои крещения, то я считаю благочестивым деянием принудить их этим эдиктом оставить свое еретическое безумие и прекратить разрушение душ других людей своими обманами и поспешить примкнуть к Святой Божией Церкви, в которой исповедуется истинное учение и проклинаются все ереси вместе с их защитниками. И пусть все знают, что отныне мы не будем терпеть этих преступлений, и если будет задержан кто-то созывающий или посещающий эти сборища, то дома, где они проводятся, будут переданы Святой Церкви, а сами преступники понесут законное наказание».

Царскими законами св. Юстиниан лишил еретиков права распространять свои учения, поставлять клириков, иметь храмы, осуществлять общественное богослужение и совершать таинства и требы – в целом не признавал такие общества религиозными и отказал в гражданских правах. Еретикам запрещалось занимать государственные должности, приобретать рабов, заниматься публичным воспитанием детей. Брак православных с еретиками считался прелюбодеянием, и супруга покойного не обладала правом вступления в наследство. Дети от супругов-еретиков передавались в государственные сиротские учреждения, причем их непременно воспитывали в православной вере. Как правило, еретикам не разрешалось выступать в качестве свидетелей в суде. С манихеями, монтанистами, гностиками расправлялись особенно сурово. Им была запрещена любая религиозная деятельность, не разрешалось заниматься свободными профессиями, их лишили гражданских прав и не признавали за ними право собственности. После завоевания Испании, Северной Африки и Италии ариане утратили свои храмы, их священников высылали, а имущество еретиков подлежало конфискации.

Язычники и иноверцы также претерпели некоторые ограничения, хотя для иудеев, как уже говорилось, традиционно были сделаны некоторые послабления. Запретили браки между евреями и христианами, и такое сожительство считалось прелюбодеянием, adulterium. Евреи не имела права держать у себя в услужении христиан, не могли достигать почетных и военных должностей. Но в остальном их правоспособность не ограничивалась. Святой Юстиниан справедливо указывал, что еретики, как враги Церкви и государства, должны быть лишены некоторых прав. Только православные лица получают полную защиту от законов, но не еретики. «Мы желаем, чтобы те, кто принимает и защищает православную веру, имели большие привилегии, чем те, кто держится в стороне от паствы Господней, ибо несправедливо еретикам пользоваться теми же преимуществами, какими пользуются православные».

Полагая, что мягкая миссионерская деятельность способна привести многих из них к Православию, император приказал употреблять в синагогах греческий, а не еврейский текст Библии с целью скорейшей интеграции евреев в римское общество. Но гражданские права самаритян были несколько урезаны, вследствие чего они неоднократно устраивали восстания. Трудно однозначно сказать, что послужило причиной объединения самаритян и иудеев, но в мае 529 г. самаритяне из города Неаполя, что в Палестине, напали на христианские поселения и многие истребили огнем; были жертвы. К ним присоединились иудеи, восставшие избрали «своего» императора, убили местного епископа Саммона, а остальных священников изрезали на куски и сожгли вместе со святыми мощами, которые хранились в христианских храмах.

Опасаясь мести со стороны царя, иудеи и самаритяне обратились за помощью к Персидскому государю Каваду, соблазняя того громадными богатствами, хранящимися в Иерусалиме, и обещая военную поддержку. Против мятежников выступили войска под командованием Феодора, дукса Палестины, и военачальника Иоанна, которые в сражении наголову разгромили мятежников. Голова их «царя» в качестве трофея была направлена в Константинополь. Начались ответные гонения православных на самаритян, и императору вместе с Иерусалимским патриархом Евстохием (552–564) пришлось решать непростые задачи, с которыми они в целом справились. Но в 555 г. волнения повторились, и, помня о политическом предательстве иудеев во время войны с Персией, на этот раз император не остановился перед казнями и массовыми расправами.

В 529 г. императорским эдиктом была закрыта знаменитая Афинская академия, остававшаяся в руках языческих философов. Обыкновенно эта акция василевса оценивается далекими потомками чрезмерно жестко. Но, по мнению многих исследователей, неоплатоновская академия к тому времени давно уже утратила свои лидирующие позиции, и ее влияние на современников было ничтожным. Интересно, что после закрытия своей школы языческие философы перебрались в Персию, но вскоре, разочарованные, вернулись в Империю. Вопрос о философах, преподававших в университете, вернее, о разрешении им вернуться в римское подданство, решался многократно и даже стал предметом мирного договора между Империей и Персией в 532 г. В 530 г. началась «чистка» государственного аппарата от язычников. Все приверженцы старой религии были освобождены от занимаемых должностей, а их имущество конфисковано.

Для искоренения многих нарушений в церковном быте и обеспечения эффективной миссионерской деятельности св. Юстиниан, как уже указывалось выше, издал множество законов. Кроме того, встревоженный невежеством христианского населения, св. Юстиниан приказал читать в церквах Священное Писание на греческом языке в переводе 70 толковников, а в 146-й новелле предписывал использовать во время церковных служб общенародный язык, то есть греческий. 137-я новелла поясняет мотивы этого узаконения: «Повелеваем всем епископам и пресвитерам совершать божественное приношение и молитвы при крещении на понятном для народа языке, совершать не втайне, но громким голосом, во услышание всех верных, дабы души слушающих возбуждались через то к большему благоговению, хвалению и благодарению Богу».

Но, конечно, особое место в церковной политике св. Юстиниана занимал вопрос о монофизитстве. В число умеренных монофизитов (напомним, что «крайние» монофизиты в Египте уже давно порвали с Церковью и едва ли подлежали переубеждению) входили многие восточные римляне, составлявшие устойчивые этнические группы и зачастую отрицавшие Халкидон по второстепенным причинам. Они объединяли значительное число граждан Византийской империи, причем не только в Сирии или Египте, но и в самом Константинополе. Так, когда в ноябре 533 г. в столице произошло землетрясение, жители высыпали на улицы и стали петь «Трисвятое» в монофизитской редакции. Затем они напрямую потребовали от императора сжечь Халкидонский орос.

Было ясно, что жесткие меры против монофизитов по-настоящему грозят физическим развалом Римской империи на небольшие религиозно-этнические политические общества и массовыми беспорядками. Жизнь неоднократно давала императору практические подтверждения этих умозрительных заключений. Религиозная политика императора Юстина I привела к открытому противостоянию монофизитов политической власти, а ее продолжение в первые годы правления св. Юстиниана – к бунту «Ника». Это убедило императора в малоэффективности подобных мер. Поэтому в первую очередь он широко применял средства убеждения и уточнения спорных богословских формул. Царь стремился не карать, а разъяснять догматические ошибки, используя для этого публичные диспуты и соборные обсуждения.

С этой целью им был организован в 533 г. публичный диспут между монофизитами и православными епископами. Святой Юстиниан занял внешне нейтральную роль третейского судьи, предоставив епископам возможность высказаться, хотя периодически действенно вступал в спор. Но, к сожалению, благое начинание царя не дало положительного результата: только один из монофизитствующих епископов отказался от своих заблуждений, остальных доводы архиереев-халкидонитов не убедили. Примечательно, что никаких административных мер к монофизитам, участвующим в диспуте, царь не предпринял – те спокойно разъехались по своим епархиям. Более того, чтобы облегчить диалог с монофизитами, император отменил старые приговоры об их высылке и разрешил вернуться на старые места проживания. Как следствие, многие монофизитские епископы и монахи, числом до 500, оказались в Константинополе, где образовали мощную фракцию. Они настолько осмелели, что без всякой робости писали василевсу свои послания об истинности собственной веры.

Стало совершенно ясно, что надеяться по примеру императоров Зенона (474–475; 476–491) и Анастасия I, будто ситуация разрешится «сама собой», совершенно не приходилось – результат такого упования был очевиден. Если царь является защитником Церкви, то он обязан применять и соответствующие меры по обеспечению ее целостности и интересов – это давно уже стало аксиомой для христианского сознания. И если император уклонялся от своей обязанности, на него не только падало подозрение в неправоверии, но и авторитет такого монарха резко падал в народе. Помимо прочего, над св. Юстинианом довлели сторонники Халкидона на Востоке и Римский епископ на Западе. Нередко чрезвычайно категоричные в своей верности Православию, но далекие от текущих политических проблем, они никогда не простили бы святому царю любую попытку отойти от догматов Вселенских Соборов, даже если такие подозрения и не имели под собой никакой почвы.

Для понимания линии поведения царя следует сказать, что, часто общаясь с Апостольским престолом, св. Юстиниан довольно быстро утратил то почти безоговорочное доверие к богословию Рима, которое питал ранее. Уже споры со скифскими монахами показали полное пренебрежение Западом проблемами церковного единства на Востоке и нежелание хоть чем-то жертвовать ради воссоединения всех христиан в лоне Кафолической Церкви. И это открытие больно задело императора. Погружаясь в богословскую проблематику, он пришел к вполне очевидному выводу, что меры против монофизитов, принятые в угоду Риму в 518 г., лишь ожесточили население. Но и «отозвать» их означало оттолкнуть в очередной раз от себя Римского папу, без которого война в Африке и в Италии была бы обречена на провал.

С учетом всех нюансов св. Юстиниан избрал следующую тактику. С одной стороны, своим законом он подтвердил православие Халкидонского Собора, и поэтому все монофизиты едва ли не автоматически подпали под категорию правонарушителей и даже преступников, что позволяло при необходимости применять к ним меры государственного принуждения. С другой стороны, в практической деятельности царя суровая норма римского закона многократно смягчалась многочисленными неафишируемыми снисхождениями к человеческим слабостям.

Здесь ему на помощь пришла жена св. Феодора, которую народное сознание считало тайной монофизиткой. Пока святой император демонстрировал Риму свои православные убеждения и принимал меры против инакомыслящих, она оказывала тайную поддержку их вождям и смягчала официальные действия правительственной власти. Очень много доводов за то, чтобы признать это «домашней заготовкой» царской семьи. Было выгодно, чтобы рядом с императором, разделяя с ним верховную власть, располагался человек, с которым связывалась надежда на милость и благоволение к монофизитам. Гонимые монахи из Сирии в озлоблении оскорбляли портрет императора и тут же благословляли св. Феодору, желая ей победы над «несторианствующим синодом», то есть над ее же мужем. Помимо прочего, для самого императора св. Юстиниана это была некоторая гарантия того, что в случае волнений монофизиты не станут свергать его с трона из-за уважения к личности св. Феодоры. А то, что такая возможность существовала в течение всего царствования святого царя, подтверждают три раскрытых заговора. И кто знает, сколько в действительности нереализованных заговоров устраивалось на св. Юстиниана?

Как это традиционно повелось в Римской империи, вероисповедание императора почти всегда предрешало вопрос о признании той или иной церковной партии – православной или еретической. Поэтому св. Юстиниан с первых дней определил свою позицию, издав уже в 527 г. безупречно православный закон «О Всевышней Троице и Кафолической вере». «Поскольку правая и непорочная религия, – заявил он, – которую исповедует и проповедует Святая Божественная Кафолическая и Апостольская Церковь, не признает никакой новизны, то мы, следуя учению святых апостолов и пастырей Церкви, признали необходимым объявить всенародно, как мы, руководствуясь Преданием и исповеданием св. Божьей Кафолической Церкви, понимаем веру нашу таким образом». И далее следует изложение православного вероисповедания.

Много дискутируя с епископами и богословами, целыми ночами проводя в изучении тонкостей Священного Писания и творений Святых Отцов, император написал несколько книг о Тайне Боговоплощения, которые он разослал по провинциям, а также знаменитый тропарь «Единородный Сыне и Слове Божий Бессмертный Сый...», вошедший в состав православного богослужения.

Помимо богословских способов борьбы за истину Православия, св. Юстиниан широко использовал государственный закон для достижения поставленных целей. Понимая, что настоящих идейных противников у Халкидона немного, а основная масса антихалкидонитов, включая клириков, сочувствует монофизитам по иным мотивам, император применил действенное средство для очищения Церкви от тайных еретиков или сомневающихся в своих догматических убеждениях христиан. Своим эдиктом он установил, чтобы каждый вновь хиротонисанный епископ письменно свидетельствовал о согласии со Вселенскими Соборами и анафематствовал еретиков. Если же принадлежность епископа к ереси открывалась уже после его восшествия на престол, то того вызывали в Константинополь для личной беседы с императором (!), а в случае отказа отречься от заблуждений – низвергали из сана.

Надо сказать, что эта вариативная политика в отношении монофизитов нередко была предметом жесткой критики со стороны ортодоксов и царя часто обвиняли в непоследовательности. Однако лично св. Юстиниан был безупречно православен (в том числе и как богослов), а что касается его «перегибов», то, как увидим ниже, даже в крайних случаях царь никогда не предавал Халкидон, хотя и не склонялся к огульному преследованию всех сторонников Севира Антиохийского. Нельзя умолчать и о некоторых ошибках императора, вызванных верным осознанием размаха монофизитского движения, но неточным выбором средств борьбы с ним. В некоторый момент времени его компромиссная политика едва не привела к публичному покровительству монофизитства и даже бросила тень на православие императора.

В 535 г. умер Константинопольский патриарх Епифаний. Зная настроение масс, св. Феодора настояла на поставлении патриархом Трапезундского епископа Анфима (535–536), постника и аскета, признававшего Халкидон в части анафем на Нестория и Евтихия, но отвергшего его орос. Восторгу монофизитов не было предела, но это было только начало. Ободренный покровительством царя, еще вчера гонимый халкидонитами, Севир приехал в Константинополь и полностью подчинил своему влиянию столичного патриарха. Теперь св. Юстиниану пришлось поволноваться всерьез: внезапно выяснилось не только то, что он мало-помалу отказался от собственных убеждений, но в результате под угрозой оказалось общение с Римским епископом, столь необходимое императору для начала войны с остготами.

Помог св. Юстиниану замечательный подвижник Православия Антиохийский патриарх Ефрем (526–545), ставший на кафедру после смерти патриарха Евфрасия (521–526), погибшего во время землетрясения. Аскет, чрезвычайно порядочный и образованный человек, он пользовался непререкаемым авторитетом у своей паствы. Видя положение дел на Востоке и всерьез обеспокоенный ситуацией в столице, он написал напрямую Римскому папе Агапиту (535–536) письмо, в котором объективно описал состояние Восточной Церкви. Тот как раз отправлялся из Рима в Константинополь в качестве официального посла Остготского короля Феодогаста – кажется, это был единственный, хотя и малопривлекательный, способ для понтифика непосредственно переговорить со св. Юстинианом по наиболее важным вопросам, не опасаясь обвинений в измене остготам. Под восторженные крики православных папа прибыл в столицу Римской империи и первым делом отказался вступать в общение с Анфимом Константинопольским, сославшись на формальное нарушение древнего канона, согласно которому не разрешалось переводить епископа с кафедры на кафедру. Человек тихий и кроткий, Анфим решил добровольно оставить кафедру и укрылся по предложению императрицы в ее покоях царского дворца.

Как рассказывают, первоначально император без энтузиазма встретил инициативу апостолика и даже заявил, что отправит того за своеволие в ссылку. На что Агапит ответил: «Я думал, что еду к христианнейшему императору Юстиниану, а приехал к Диоклетиану. Но твои угрозы не запугают меня!» Император понял и признал свою ошибку, и с его согласия Римский папа поставил в патриархи православного св. Мина (536–552), которого рукополагал он сам, шесть итальянских епископов и пять римских диаконов. Никто из восточных епископов при хиротонии не присутствовал. Это было время решительного перелома в религиозной политике императора.

Апостолик сразу после этого заболел и умер, но император св. Юстиниан довел дело, начатое папой, до конца. В 536 г. он созвал Собор, который осудил нескольких предводителей монофизитства, после чего утвердил это осуждение государственным законом. В этом законе (42-я новелла) говорится, что издание таких церковных актов – дело не необычное для царства, поскольку всякий раз, когда епископы осуждали и низлагали еретиков, царство присоединяло свой голос к авторитету иереев, таким способом сходились воля Божественная и воля человеческая, составляя единое согласие – «симфонию». Анфим, писал св. Юстиниан, виноват в том, что не захотел принять человеколюбие и снисхождение императора, который, заботясь о его спасении, предлагал отречение от ереси. Постановление епископов на Соборах само по себе действительно, но, как отмечает император, еще более законным его делает царство. Патриарху Константинопольскому св. Мине, на имя которого бьш издан этот закон, предписывается сообщить его содержание всем подчиненным митрополитам, чтобы те довели его до своей паствы.

Новый патриарх немедленно рассмотрел жалобы столичных монахов, просивших разогнать монофизитов в Константинополе, заочно лишил на Соборе Анфима Трапезундской кафедры и вообще священства. Впрочем, в этой акции было больше политики, чем богословия: достаточно напомнить, что постановления Собора 536 г. легли в основу праздника в честь Халкидонского Собора. В службе праздника (16 июля в русской Минее) патриарх Анфим не упоминается среди осужденных еретиков. Это свидетельствует о том, что византийцы не придавали большого значения его осуждению.

Под давлением обвинений, могущих перерасти в приговор, Севир Антиохийский оставил Константинополь и удалился в пустыню, где скончался в 538 г. Когда Александрийский патриарх Феодосий (535–537) отказался признать Халкидон в полном объеме, он тут же был отставлен с кафедры. Вместо него Константинопольский патриарх св. Мина совместно с апокрисиариями Антиохийского и Иерусалимского архиереев хиротонисал в патриархи монаха Павла (539–541) из Тавенниссии. Всем александрийским епископам, священникам и монахам приказали признать Халкидон, и внешне все покорились. Но втайне патриарх Феодосий рукоположил в епископы монаха Иоанна, ставшего организатором монофизитского сопротивления на Востоке. Лишь после многих приключений митрополит Ефрем из Антиохии сумел вытребовать того из Персии, где монофизит сколотил группу последователей. Иоанна препроводили в монастырь, где он и скончался в 538 г.

Своеобразным «репрессиям» подверглись не только вожди умеренного монофизитства. Императора не могла не угнетать слепо риторичная позиция Рима, где всех сколь-нибудь сомневающихся в Халкидоне тут же зачисляли в еретики. Он небезосновательно подозревал, что в такой принципиальности гораздо больше желания отстоять непогрешимость Римской кафедры и нежелания входить в тонкости восточного богословия (гораздо более содержательного и нюансированного, чем казалось Западу), чем объективно желания воссоединить с Церковью заблуждающихся монофизитов. К папе Агапиту св. Юстиниан, конечно, хранил почтительное отношение. Но когда Велизарий вошел в Рим, и казалось, что Империя уже зримо восстала в прежних размерах, царь не простил самовольного, без его участия и одобрения, доставления на престол папы Сильверия (536–537).

Суть развернувшейся интриги заключается в том, что Сильверий был «избран» Остготским королем, причем с нарушением канонических норм. Как следует из «Папской книги», в ходе «избрания» Сильверия в ход были пущены подкуп и угрозы по отношению к клирикам и мирянам. И, конечно, императору никак не мог импонировать ставленник остготов в период развернувшихся военных действий. Помощь Сильверия Велизарию, вследствие которой римлянам удалось захватить Вечный город, мало помогла папе. В Константинополе и в самом Риме на него смотрели с подозрением, справедливо рассуждая, что человек, раз предавший готов, может предать и византийцев. Когда на Остготский престол взошел Витигес, Сильверий попытался вступить и с ним в тайный сговор, но его действия своевременно были пресечены.

По приказу царя Велизарий предъявил папе обвинение в государственной измене (сношение с готами), сверг с кафедры, а понтификом по велению царя был избран Вигилий (537–555). Из общих соображений новый кандидат казался императору более привлекательной фигурой, чем Сильверий. Он являлся личным другом и секретарем покойного папы Агапита, и св. Юстиниан искренне полагал, что Вигилий, с которым он состоял в переписке, станет его единомышленником и по цели религиозной политики – воссоединить с Церковью монофизитов, и по способам ее достижения – полемика, диспуты, убеждение.

Здесь произошел случай, бросающий тень на непогрешимость Римской кафедры и лично на Вигилия. Вступив на престол, новый понтифик должен был обменяться с остальными патриархами Кафолической Церкви посланиями, в которых следовало изложить собственное вероисповедание. Видимо, желая устранить малейшие сомнения в каноничности своего доставления на кафедру, он направил послания не только остальным Вселенским патриархам, но даже в Феодосию и Севиру, причем его письмо было составлено в духе «Энотикона». И хотя понимая, чем может для него обернуться публикация таких писем, папа сделал все, чтобы текст его вероисповедания оставался тайным, этот секрет недолго удержался.

Несколько ужесточив меры против монофизитов, св. Юстиниан не оставил метод убеждения и разъяснения. В 542–543 гг. он собственноручно написал замечательный трактат «Против монофизитов», где полемизировал с покойным уже к тому времени Севиром Антиохийским. Он доказывал, что ересь Нестория и Евтихия затрагивает далеко не терминологический уровень, как казалось некоторым. В монофизитской формуле «до соединения – две природы, после соединения – одна» проявляется несторианская идея предсуществования человека, в которого вселился Бог. В этой связи выход для тех и других один: принятие Халкидонской терминологии, которая, по сути, есть терминология св. Кирилла Александрийского. Таким образом, легко разрешалось старое недоумение многих восточных епископов, ошибочно полагавших, будто в Халкидоне свершилось предательство богословия св. Кирилла.

Дискутируя с монофизитами, император рассчитывал на помощь Рима. Но попытка императора обратить критику в сторону несторианства и таким способом привлечь отпавших христиан в Церковь вновь натолкнулась на непонимание Запада, ошибочно заподозрившего в действиях св. Юстиниана ревизию Халкидона. «Возникшая в связи с этим западная полемическая литература до сих пор оказывает большое влияние на историографию, и многие дела св. Юстиниана представляются в анекдотическом виде».

В результате всех перипетий св. Юстиниан пришел к единственно верному выводу: для привлечения антихалкидонитов нужно осудить то, что они приписывали Православию и что было для них неприемлемым, равно как и для самой Церкви. Святой Юстиниан не поднимал нового богословского вопроса, он лишь задумал лишить монофизитов повода к нападкам на Церковь, а несториан – средств к утверждению собственной ереси. А логика последних была проста: в Халкидоне епископ Феодор Мопсуэстийский, духовный отец Нестория, не был осужден – следовательно, он признан православным. Вслед за этим получалось, что Халкидон якобы принял сторону Нестория и несториан. Помимо Феодора смущение вызывали еще два архиерея – Феодорит Кирский и Ива Эдесский. По крайней мере в 533 г. севериане в диспуте с православными епископами, организованном императором, возражали против Халкидона со ссылкой на фактическое восстановление, по их мнению, Вселенским Собором в сущем сане Феодорита Киррского и Ивы Эдесского.

Потратив много времени на личное изучение данного вопроса, в 543 г. император пишет трактат «Против «Трех глав» – сочинение названо так потому, что каждому из персонажей посвящена отдельная глава. Этим событием открывается спор о богословии епископов Феодора Мопсуэстийского, Феодорита Кирского и Ивы Эдесского, вызвавший новую бурную полемику и неожиданно жесткое противодействие Рима.

Восток хотя не без колебаний, но принял указ императора, и восточные епископы почти в полном составе одобрили документ. Правда, патриарх св. Мина подписал указ при условии того, что, если Римский папа не согласится с ним, он дезавуирует свою подпись. Патриарх Зоил Александрийский (541–551) подписал документ под угрозой ссылки и снятия с престола. Аналогичный мотив сыграл решающую роль в подписании сочинения императора Антиохийским патриархом Ефремом (526–545). Наконец, Иерусалимский патриарх Петр (524–552) вначале также объявил себя врагом указа, но спустя некоторое время все же признал правоту царя. Причина такого сопротивления заключалась в том, что все они опасались подрыва авторитета Халкидона. Кроме того, осуждение уже умершего Феодора Мопсуэстийского, пребывавшего до последней минуты в мире с Церковью, считалось превышением человеческих полномочий. Однако богословская позиция царя была столь аргументированной, а его действия столь настойчивыми, что восточный епископат или принял указ об осуждении «Трех глав», или «поверил на слово» св. Юстиниану.

Но на Западе ситуация развивалась иначе. Следует иметь в виду, что в свое время именно по инициативе Рима три богослова, на которых обратился взор царя, были прощены Вселенским Собором, и в покушении на их имена Запад увидел косвенное как минимум опровержение Халкидона. Помимо этого, в Италии господствовало ошибочное убеждение, будто послание Ивы Эдесского персу Мару, ставшее предметом критики св. Юстиниана, было одобрено Халкидонским Собором. Естественно, Рим в категоричной форме не принял богословия императора. Римский диакон Стефан Факунд Гермианский из Африки написал трактат «В защиту «Трех глав», отрицательные ответы на сочинение императора были получены из Рима от папы Вигилия и от Карфагенской церкви. А архидиакон Карфагенской церкви Ферранда в письме к диаконам Римской церкви Пелагию и Анатолию отверг императорский эдикт на том основании, что провозглашение истинных богословских утверждений находится всецело в компетенции епископов, но не царя. «Никто не может, – писал он, – заручившись множеством подписей, придать собственной книге авторитет, признаваемый Кафолической Церковью только за каноническими книгами. Для спокойствия Церквей было бы полезно, чтобы никто не предписывал Церкви, что она должна делать, но всякий придерживался бы того, чему учит Церковь». Конечно, такой подход принципиально был неприемлем для св. Юстиниана Великого.

Впрочем, нельзя сказать, что протесты всегда носили содержательный характер. Например, епископ Понтиан отписал св. Юстиниану, что сочинение Феодорита Кирского неизвестно в его епархии, поэтому он рекомендует уклониться от осуждения этого епископа, тем более что автор уже давно мертв, а мертвых осуждать не следует.

Для умиротворения ситуации осенью 544 г. св. Юстиниан решил вызвать папу Вигилия в Константинополь – действительно, должен же был он хоть когда-то начать оправдывать то доверие, которое оказал ему царь? Формально вызов был обусловлен опасностью, которой папа подвергался в осажденном Остготским королем Тотилой Риме. Очень неохотно папа принял этот вызов (приказ?) – на Западе это нежелание даже позднее переродилось в легенду, будто императорский чиновник, доставивший понтифику повеление св. Юстиниана, имел поручение задержать папу и силой доставить того в восточную столицу. В любом случае Вигилий тянул время, надеясь, что все уляжется само собой без его деятельного участия. Папу посадили на барку и отправили на Сицилию, где на него со всех сторон накинулись противники императора.

Сюда же прибыл Зоил Александрийский, позднее отозвавший свою подпись под осуждением Феодора Мопсуэстийского, Феодорита Кирского и Ивы Эдесского. Осенью 546 г. папа Вигилий наконец тронулся в дальнейший путь, по дороге рассылая письма остальным патриархам с предложением отказаться от осуждения трех богословов. Нарекания в свой адрес вызвал и Константинопольский патриарх св. Мина, которому папа пенял на неразумие и скоропоспешность в выводах.

В конце концов в сопровождении пышной свиты 25 (или 27) января 547 г. Вигилий торжественно въехал в Константинополь. Его встреча была беспрецедентно пышна и торжественна. Константинопольцы хором скандировали при проезде апостолика: «Eccea dvenit dominator dominus!» («Се грядет господин и владыка!»).

Но после этого мир в Церкви внезапно закончился: папа тут же отлучил патриарха св. Мина и вычеркнул того из диптихов, а Константинопольский архиерей, естественно, сделал то же самое. Император пригрозил обоим архипастырям ссылкой и, видимо, был по-настоящему грозен в своем гневе. По крайней мере, как свидетельствуют летописи, страшась царя, папа пытался бежать в церковь св. Сергия, чтобы там искать защиты, но был вытянут силой из храма. Остыв, св. Юстиниан принял понтифика, а тот по просьбе царицы св. Феодоры 29 июня 547 г. принял в общение патриарха св. Мину. После этого папе ничего не оставалось делать, как дать императору и императрице письменное согласие на осуждение «Трех глав». Он также пообещал возглавить несколько «конференций» епископов и обсудить на них этот вопрос.

11 апреля 548 г. он передал императору секретный приговор суда епископов, judicatum, в отношении «Трех глав» при условии неприкосновенности авторитета Халкидона. Хотя документ был закрытым (по просьбе самого понтифика), папа показал его римским диаконам Рустику (своему племяннику) и Севастиану, которые после этого отделились от него и оповестили о judicatum весь Запад; в ответ папа отлучил обоих от Церкви. Но дело было сделано – Запад проклинал и своего папу, и всех, кто соглашался с judicatum. Иллирийские епископы низложили за его принятие архиепископа Первой Юстинианы Бенената, а Африканские архиереи в 550 г. осудили самого Вигилия. Как нередко бывает, далеко не все поняли, о чем вообще идет речь. Так, в Галлии обеспокоенные епископы, не получившие точных известий, 28 октября 549 г. собрались в количестве 71 человека и на всякий случай произнесли анафему... на Евтихия и Нестория, после чего разъехались. Ввиду таких осложнений император 15 августа 550 г. дал разрешение Вигилию публично отказаться от judicatum при условии, что тот будет тайно помогать царю в осуждении «Трех глав».

Надо сказать, терпению и спокойствию императора не было конца: желая мирно уладить недоразумения и решить вопрос богословски, а не административно, он организовал 17 июня 550 г. Собор в самой Мопсуэстии, чтобы узнать, как Мопсуэстийская церковь относится к Феодору. На Соборе выяснилось, что имя Феодора не значится в диптихах этой церкви и вместо него туда внесено имя св. Кирилла Александрийского. Это было подтверждением неправославности епископа: собственная церковь изгладила память о нем из себя, и потому Феодор не мог считаться членом Кафолической Церкви. Как следствие, правомерно вставал вопрос о возможности анафематствования умерших – по крайней мере, тех, которые еще при жизни фактически отпали от Церкви.

Трудно сказать, желал ли изначально св. Юстиниан вынести эти вопросы на Вселенский Собор, но теперь получалось, что без того уже не обойтись. Следует отметить, что святой царь был искренне убежден в том, что изменчивая позиция папы Вигилия обусловлена тем давлением, которое на него оказывает Запад. По его мнению, Вселенский Собор, расставивший все точки над i, спасет авторитет понтифика и позволит тому более успешно содействовать миру в Церкви. Но, прежде чем созвать Собор, император в начале 551 г. издал новый эдикт под названием «Исповедание веры», в котором изложил 13 анафематизмов. Александрийский патриарх Зоил не принял документ и не стал его подписывать. За это он был снят с кафедры, но документ не принял и папа Вигилий, нарушив тем самым в очередной раз свое обещание императору. Более того, на новой «конференции» епископов он потребовал, чтобы архиереи уговорили императора отозвать свое «Исповедание веры» до тех пор, пока его не рассмотрят латинские епископы (!). Если же царь не согласится с таким предложением, заявил папа, епископы должны были прекратить с ним общение под страхом быть отлученными от Церкви Апостольской кафедрой.

Конечно, это было прямое предательство и клятвопреступление. Опасаясь гнева императора, папа Вигилий тайно бежал из дворца, в котором проживал, в базилику Петра, и письменно засвидетельствовал отлучение Константанопольского патриарха Мины. Спасли понтифика терпение императора и народ, оказавшийся в храме в тот момент, когда прибывшие чиновники и солдаты начали вытаскивать Вигилия из алтаря. Тяжеловесный и грузный телом, папа едва не погиб под крышкой мраморного стола, за который ухватился, чтобы не быть вытащенным из церкви, и ропот народа, вознегодовавшего на такое обращение с апостоликом, избавил того от ссылки.

Но история на этом не закончилась – да и как она могла завершиться ничем в такой ответственный момент? Спустя некоторое время папа вновь решил ретироваться из ненавистного ему Константинополя, где пребывал в качестве пленника. В декабре 551 г., переодевшись, он бежал в Халкидон, где написал послание ко всем Церквам, в котором перечислил все свои мытарства в столице и осудил патриарха св. Мину. В довершение всего он издал энциклику «Constitutum», в которой кардинально изменил свою позицию и официально выступил против осуждения Феодора Мопсуэстийского, Ивы Эдесского и Феодорита Кирского.

Такого самоволия св. Юстиниан выдержать уже не мог, хотя и на этот раз уклонился от административных мер. К понтифику несколько раз являлась делегация от императора, предлагая вернуться в Константинополь, но папа требовал письменных гарантий того, что царь оставит свои нововведения и продолжит политику предшественника, императора Юстина. Неудивительно, что такого предложения царь принять не мог, но продолжал упорно добиваться мирного разрешения опасной для Церкви и самой императорской власти ситуации. Вопрос разрешился смертью Константинопольского патриарха св. Мины, мягкого и незлобивого человека, старавшегося за счет отдельных компромиссов примирить монофизитов с Церковью. Вместо него по прямому указанию св. Юстиниана, которому привиделся вещий сон, патриархом столицы был поставлен Евфимий (552–565), апокрисиарий Амасийского митрополита. Новый архиерей был давним сторонником политики императора и даже помогал ему в подыскании богословских доказательств возможности осуждения умерших. Ему после избрания св. Юстиниан и поручил восстановить отношения с Вигилием.

Понимая всю тонкость и деликатность порученной миссии, Евтихий не спешил. Только 6 января 553 г. он направил папе послание, в котором засвидетельствовал признание всех Вселенских Соборов и собственное православие, заявив, что целью его письма является желание сохранить единство с Апостольской кафедрой. Он же предложил созвать Вселенский Собор под председательством понтифика, и это предложение подписали патриархи св. Аполлинарий Александрийский (551–568), Домнин Антиохийский (545–559) и митрополит Илия Фессалоникийский.

Попутно понтифик издал новую энциклику «Universe populo Dei», в которой обвинил императорский двор в насилии над собой и тут же «скромно» заявил себя ревнителем Православия, подтвердив приверженность Халкидону. Он высокомерно предлагал василевсу отменить декрет о «Трех главах» и направить двоих представителей для встречи с папскими легатами, дабы устранить новый церковный раскол. Это был очередной пример величайшей дерзости. По счастью, император обладал куда более глубоким религиозным чувством, чем папа, и св. Юстиниан перетерпел и это оскорбление. Как справедливо говорят, если бы святой царь действительно являл собой образчик «цезаропапизма», он, без всякого сомнения, немедленно сместил бы Вигилия, вне зависимости от последствий.

Наконец, папа согласился вступить в общение с Константинопольской кафедрой и даже согласился на Вселенский Собор, но при условии, что тот пройдет в Италии или на Сицилии, поскольку, дескать, западные епископы, недовольные осуждением «Трех глав», желают познакомиться с этим вопросом более обстоятельно. Но св. Юстиниан обоснованно не принял такого условия: он прекрасно понимал, что в таком случае ему угрожает серьезная оппозиция, сильная своим количеством. С другой стороны, император убедился в том, что пресловутый западный «папизм» безусловен пока что только для самих Римских епископов – остальные итальянские епархии все еще сохраняют за собой свободу суждения.

Для того чтобы не ставить папу в безвыходное положение, в качестве альтернативного варианта царь предложил Римскому папе созвать третейский суд – Вигилий охотно согласился, полагая, будто он и остальные восточные патриархи будут представлять собой две равные по численности партии по четыре человека. Но на самом деле в предложении императора шла речь о пропорциональном представительстве всех патриархов – каждый должен был прибыть в сопровождении равного количества епископов своего патриархата, а не Востока и Запада. Когда заблуждение папы выяснилось, тот срочно отозвал свое согласие на третейский суд, но и император показал характер, настояв на созыве Вселенского Собора помимо воли и согласия понтифика.

Весной 553 г. в Константинополь стали съезжаться епископы. Как и повелось, этот Вселенский Собор был тоже преимущественно «восточный»: всего присутствовало около 150 восточных епископов и 25 западных; отсутствовали даже епископы из Иллирии, не говоря уже об Испании или Галлии. Из Африки приехали 8 епископов, из которых 6 приняли участие в первых заседаниях. Но вина в этой диспропорции никак не может быть возложена на императора, поскольку св. Юстиниан предложил папе вызвать столько западных епископов, сколько понтифик пожелает. Но тот сам отказался от этой мысли, понимая, что латиняне не испытывают желания обсуждать спорный вопрос.

Наконец, 5 мая 553 г. в Константинополе Вселенский Собор открыл свое первое заседание. Не желая давать поводов для слухов об императорском давлении на епископов, св. Юстиниан ни разу не появился на его заседаниях. Даже его представители из числа высших сановников не прибыли на Собор, и диалог царя с Отцами велся посредством гонцов, передававших послания от одной стороны другой. Председательствовали на Соборе совместно патриархи Евтихий Константинопольский, св. Аполлинарий Александрийский и Домнин Антиохийский. Император общался с Собором исключительно с помощью чиновников, которые приносили его послания Собору и по прочтении сразу же удалялись.

Папа Вигилий, ссылаясь на непропорциональность представительства западного и восточного епископатов на Соборе, сразу же отказался на нем присутствовать, но официально это не было сообщено собравшимся Отцам. Святой Юстиниан внешне старательно скрывал истинные взаимоотношения между императором и Римским папой, щадя его достоинство и честь Апостольской кафедры. Особенно показательным явилось первое заседание Собора. Явившись на него, селенциарий Федор зачитал послание св. Юстиниана, в котором выделяется несколько аспектов. В первую очередь император обращал внимание на свое законное право заниматься внутренними вопросами Кафолической Церкви. «Искоренять возникающие по временам ереси посредством собирания благоговейнейших епископов, и единодушным провозглашением правой веры доставлять мир святой Церкви Божией – было всегдашней заботой православных и благочестивых императоров, предков наших», – говорит он.

Затем св. Юстиниан перечисляет духовные подвиги своих предшественников во имя чистоты веры и обеспечения благочестия в Церкви, приравнивая к царям, созывавшим Вселенские Соборы и императора св. Льва I Великого. Царь детально разбирает богословскую подоплеку вопроса, объясняя, чем опасны уже осужденные им Феодор Мопсуэстийский, Феодорит Киррский и Ива Эдесский. Он излагает свое мнение об этих лицах и их сочинениях, а затем спрашивает мнение епископов. Нет сомнения в том, что это был заочный и несколько закамуфлированный ответ императора на категоричное нежелание папы Вигилия признавать за ним право заниматься богословскими вопросами и высказывать свое мнение по ним.

Поскольку так или иначе у присутствовавших Отцов Собора должен был возникнуть вопрос о папе Вигилии, император очень тактично смягчил истинное положение дел. «Вигилию, благоговейнейшему папе Древнего Рима, – пишет он в своем послании Собору, – мы объяснили о «Трех главах» подробно все, когда он прибыл в наш царствующий город, и спрашивали его, как он думает об этом деле. И сам он не раз и не два, а довольно часто в своих посланиях излагал анафему на нечестивые «Три главы». А что у него всегда была мысль об осуждении «Трех глав», это он выразил и в весьма многих иных своих поступках и в осуждении Рустика и Севастиана». Затем св. Юстиниан пространно и очень умело обходит вопрос о возникших между ним и понтификом разногласиях и о предательстве папы и оправдывает отсутствие того на Соборе желанием понтифика самостоятельно разобраться с этим вопросом.

Впрочем, присутствовавшие епископы не в полной мере удовлетворились таким объяснением и напомнили царю, что уже не раз просили папу принять участие в Соборе. Большая делегация епископов отправилась к Вигилию, но, вернувшись, объяснила, будто понтифик по «слабости телесной» не может явиться на заседание, но завтра обещал высказать свое мнение о «Трех главах». По этой причине заседание решили отложить на другой день.

На следующем заседании Отцы выслушали епископов, вновь направленных к папе Вигилию за ответом. Те поведали, что апостолик опять отказался явиться на Собор, поскольку, по его словам, на нем много восточных епископов и очень мало западных. Отцы напомнили ему, что и ранее, на других Вселенских Соборах, существовала такая диспропорция, и в этом нет ничего страшного. Сейчас же, когда в Константинополе находится сам папа и множество латинских епископов при нем, никаких преград для его участия нет. В мягкой форме они заметили, что по велению императора в таком случае они будут вынуждены сами рассмотреть вопрос, «ответ на который наполовину готов», чтобы не вводить народ в соблазн; но и это не убедило Вигилия. Присутствовавшие на заседании императорские сановники также сообщили, что были у папы, но тот повторил свое желание самостоятельно, вне стен Собора (!), дать ответ на поставленные вопросы. Сановники огласили ответ св. Юстиниана, который рекомендовал епископам не смущаться отсутствием папы и напомнил им, что он всегда защищал и защищает все четыре Вселенских Собора, и велел внести их в диптихи, чего не решались сделать другие, бывшие до него, императоры.

Со страниц «Деяний» остро чувствуется, какая волнительная атмосфера возникла на Соборе. Папа не являлся, открыто бойкотируя Вселенское собрание, и не высказывал своего письменного мнения. Для всех непредубежденных лиц, убедившихся в искусственной вариативности отказа Вигилия явиться на Собор, было ясно, что ждать его бессмысленно. Вслед за понтификом попытались игнорировать Вселенский Собор и некоторые западные епископы. Ссылаясь на то, что понтифик отсутствует на Соборе, они также отказались участвовать в его работе. Потратив много времени, Отцы решили обсудить вопрос о «Трех главах» без папы.

Впрочем, попытки образумить папу не прекращались: Вигилия неоднократно приглашали на Собор, но вновь и вновь безуспешно. В конце концов, св. Юстиниан предписал Собору удалить имя папы Вигилия из диптихов, «сохраняя при этом единство с Апостольским престолом». Конечно, это был вопиющий прецедент, вполне, впрочем, адекватный поведению понтифика. «Документ этот настолько скандален для папизма, что в первых католических изданиях Соборных деяний он отсутствует, как отсутствует и в русском переводе Деяний. Впрочем, и св. Юстиниан сознавал беспрецедентность своего шага. Отсюда – необычное различие «inter sedem et sedentem» («между престолом и занимающим его»). Первоначально св. Юстиниан направил Собору устную рекомендацию, и только потом, при редактировании Деяний, было составлено письменное распоряжение, датированное 14 июля 553 г.».

Как следствие, Вселенский Собор превратился в судебный орган по отношению к папе Вигилию, где обвинителем выступил сам император, а обвиняемым – понтифик. И, что весьма обидно для Римской кафедры, Собор признал апостолика виновным в ереси. Это наглядно свидетельствовало о том, что епископство Вигилия приблизилось к своему не вполне естественному завершению.

Наконец, на четвертом, довольно длительном заседании Собора Отцы начали рассмотрение вопроса по существу. Заслушали отрывки из сочинений Феодора Мопсуэстийского, наверняка подобранные непосредственно императором, и дружно решили предать того анафеме, но не немедленно. Хотя епископы и отметили, что законы императорские уже осудили его, однако для полного изучения всех обстоятельств они решили продолжить обсуждение сочинений, что и произошло на пятом заседании. В этот день помимо иных свидетельств были заслушаны законы императоров св. Феодосия Младшего и Валентиниана III, в которых Феодор и Несторий предавались анафеме. Были рассмотрены и другие подтверждения неправославия заочных подсудимых, включая деяния Мопсуэстийского Собора 543 г., о котором выше шла речь.

Видимо, Отцам надоело выступать в роли безответных просителей перед Римским папой, поэтому на этом же заседании они направили Вигилию представление, в котором отметили, что если он получил свыше жребий священства, то ему надлежит известить свое мнение о том, что касается спокойствия Святой Церкви. Разумеется, для Востока было совершенно непонятно, как Римский папа, авторитет которого так высоко подняли III и IV Вселенские Соборы, мог столь беззастенчиво игнорировать новый Собор и вопросы, нарушающие мир Церкви. Это было не только попрание обязанностей епископа, тем более архиерея одной из главенствующих церковных кафедр, беззастенчивое нарушение старинных традиций, но и открытое пренебрежением к императору и Вселенскому Собору.

На шестом заседании Отцы приступили к исследованию сочинения Ивы Эдесского персу Маре, в котором тот анафематствовал св. Кирилла Александрийского. Разбирательство было очень обстоятельным: зачитывали различную переписку, выписку из деяний Халкидонского Собора, и в завершение работы анафематствовали послание Ивы.

На седьмом заседании Отцы выслушали царского сановника Константина, квестора императорского дворца, который предложил епископам изучить послания папы Вигилия, должные свидетельствовать о его отношении к «Трем главам». «Известно вашему блаженству, – сказал он, – сколько попечения имеет всегда победитель император о том, чтобы возбужденный некоторыми спор о «Трех главах», которые рассматриваются теперь у вас, получил конец, и Святая Церковь Божия освободилась от возведенных на нее нареканий. Не потому, чтобы он не знал правоты вашей святости в догматах, и намерение, которое вы имеете относительно того, что служит предметом волнения, но для того, чтобы еще соборно было постановлено определение об этих «Трех главах».

Затем он предложил зачитать некогда письменно высказанные папой Вигилием мысли. Этот отрывок очень любопытен. Император еще раз показывает, что для него вопрос о «Трех главах» – давно решен. Но, желая соблюсти собственную формулу: «Царь через Соборы епископов утверждает правую веру», император дает возможность епископам максимально полно исследовать все нюансы. Кроме того, поскольку отказ Вигилия от участия в Соборе подрывает вселенский характер собрания, св. Юстиниан различными способами пытается «пристегнуть» его к V Собору. Примечательно и то, что, заслушав документы, Отцы не остались безвестными в отношении истинной роли св. Юстиниана и Вигилия, начав славословия в адрес царя (!). «И ныне ясно обнаруживается угодное Богу попечение благочестивейшего и миролюбивейшего императора, который всегда делал и делает все, что сохраняет святую Церковь и православные догматы».

Наконец, на восьмом заседании Собора, ставшем последним, было вынесено общее и окончательное осуждение «Трех глав» и утверждены 14 анафематизмов.

Прежде чем Вселенский Собор сделал последние постановления, папа Вигилий отправил 25 мая императору подписанный им и еще 16-ю западными епископами письмо – «Constitutum detribus capitulis», в котором признает еретическими сочинения Феодора Мопсуэстийского, но не готов анафематствовать умершего, поскольку тот уже предстоит перед Богом и ждет Страшного суда. Затем он развил ту мысль, что, собственно говоря, анафематствовать Феодора как несторианца было бы неправильно, поскольку в Халкидоне тот публично осудил Нестория; таким образом, принятие предложения императора подорвало бы авторитет Халкидона. Дальше – больше: в окончании письма папа обязывает архиереев учить все Церкви (!) о «Трех главах» только так, как предписывает он сам, а все, сделанное иначе, анафематствует властью Апостольского престола.

Конечно, император даже не принял его послов. Через чиновников царь пояснил им, что если понтифик имеет что-либо сказать по поводу обсуждаемых на Соборе вопросов, то он рекомендует папе принять участие в нем. Но, в общем, в этом нет особой нужды: папа уже столько раз высказывался по «Трем главам», что если в новом послании отказывается от самого себя, то, следовательно, заслуживает анафемы. Этот эпизод описан в протоколе седьмого заседания Собора, и ответ императора получил одобрение Отцов. В целом епископы очень высоко отозвались о заботах св. Юстиниана по охранению Православия. Достаточно привести хрестоматийный отрывок из послания императору от епископов Второй Киликии, в котором они пишут: «Всегда мы удивляемся трудам Вашего христианства для благочестия, относящегося к Богу, и верим, что награда за усердие, которое Вы имеете к лучшим и превосходнейшим из дел человеческих, даст Вам участие в Царствие Небесном».

Особое место в истории V Вселенского Собора занимает осуждение Оригена. Еще в 529 г. св. Юстиниан закрыл Академию в Афинах, которая являлась последним очагом языческой культуры. Однако языческие учения продолжали жить, и одно из них тесно переплеталось с именем великого христианского богослова и подвижника Оригена. В IV в. продолжателями учения Оригена явились Дидим Александрийский (ум. около 398 г.) и Евагрий Понтийский (ум. в 399 г.). В век св. Юстиниана оригенизм был широко распространен среди монашеской интеллектуальной элиты, причем многие мысли, приписываемые поздними почитателями Оригену, мало корреспондировались с его учением.

Что же представляло собой интерпретированное учение Оригена? Как отмечают богословы, в триадологии Ориген вводит субординационизм, а его христология тесно связана с учением о мире и человеке. Мир вечно сосуществует Богу, считал Ориген, и все сотворенные духи существуют в Боге как нерасчлененная единица, поскольку расчленение связано с удалением от Бога. По мере удаления от Бога тварный ум охладевает и превращается в душу. Воплощение душ – наказание за их удаление от Бога. Единственный тварный ум не отпал от Бога; этот ум, предвечно соединенный с Богом Логосом, воплотился на земле от Девы Марии. Крестная Жертва не уникальна, так как может быть повторена Христом, когда Он воплотится в других зонах. Как следствие, Ориген допускал перевоплощение других людей.

Отпавшие от Бога духи воплощаются не только в человеческие тела, но и в животных, и в небесные светила. Спасение состоит в возвращении к Богу, которое Ориген понимает как развоплощение. Хотя в воскресении будет некая телесность, это будет совсем новая, тонкая, «сферообразная» форма тела. А после определенного периода окончатся муки осужденных нечестивых людей и демонов и произойдет всеобщее восстановление «в прежний ранг».

К чести св. Юстиниана, он понял противоречие философии Оригена Священному Писанию и Церковному Преданию. Он противопоставил ему Библейское учение об одновременном сотворении тела и души, из которых и состоит человек, и отметил, что учение о совечности мира по Оригену утверждает зависимость Бога от мира и ограниченность Бога.

В 543 г. св. Юстиниан обратился к патриарху Константинопольскому св. Мине с посланием против Оригена, где подробно разбирал учение этого богослова. В том же году в Константинополе состоялся Поместный Собор, осудивший Оригена. В опровержении мнения некоторых историков, анафематствование Оригена случилось не на V Вселенском Соборе, а в 543 г. на указанном Поместном Соборе, анафематизмы которого были впоследствии приписаны Вселенскому Собору. И хотя иногда утверждают, что V Вселенский Собор вообще не занимался вопросом об Оригене и, следовательно, того нельзя считать осужденным высшей церковной инстанцией, но в 11-м анафематизме Ориген анафематствован вслед за Несторием и Евтихием. «Если кто не анафематствует Ария, Евномия, Македония, Аполлинария, Нестория, Евтихия и Оригена с нечестивыми их сочинениями и всех прочих еретиков, которые были осуждены и анафематствованы святой Кафолической и Апостольской Церковью и святыми помянутыми Соборами, и тех, которые мудрствовали или мудрствуют подобно вышесказанным еретикам, и пребыли в своем нечестии до смерти; тот да будет анафема».

Как полагают исследователи, по всей видимости, об Оригене шла речь на неофициальных заседаниях Собора. Впрочем, эти исторические детали не имеют принципиального значения, поскольку VI Вселенский Собор повторил осуждение Оригена, прибавив к его имени имена Дидима и Евагрия, и их осуждение повторил VII Вселенский Собор.

Так завершил свою работу V Вселенский Собор 553 г., который интересен еще и тем, что на нем не было принято ни одного канона, как неизменно случалось ранее.

На Востоке решения Собора были восприняты безоговорочно, но иначе сложились дела на Западе. Там возник раскол, длившийся десятилетия, и для прекращения его император отправил в ссылку основных своих идейных противников – диакона Рустика и Феликса, а заодно с ними и самого понтифика. Но уже 8 декабря 553 г. Вигилий в послании к Константинопольскому патриарху Евтихию признал свой протест против «Трех глав» безосновательным, а 23 февраля 554 г. повторил собственное признание в документе «Constitution dedamnation etrium capitulorum», предназначенном, как можно понять, для западных епископов. Простив папу, летом 554 г. император разрешил тому вернуться в Рим. Но по дороге папа Вигилий умер на Сицилии.

Его преемник папа Пелагий I (556–561), ранее активно содействовавший Вигилию, без колебаний принял V Собор. В извинение того, что папа Вигилий не сразу осудил «Три главы», он в своем послании к епископу Илии Аквилейскому и другим епископам Истрии, также не принявшим V Вселенский Собор, отмечал, что все дело в незнании латинянами греческого языка (!). Конечно, это было грубой натяжкой, но за ней скрывалось главное – Рим признал правоту императора. Однако, как и следовало ожидать, раскол на Западе временно только усилился. Тосканские епископы считали Вигилия еретиком, их мнение разделяли и франкские архиереи; некоторые епархии не вступали в общение с Римом вплоть до конца VII в.

Пожалуй, самое интересное в данной истории заключается в том, что новый понтифик ранее был широко известен как личный враг императора и его декрета об осуждении «Трех глав». Он помогал Вигилию в написании конфронтационных посланий царю и даже по царскому указу провел некоторое время в заточении за оскорбление царского величества в константинопольских монастырях. Там он написал большую апологию «Трем главам» и даже обвинил папу Вигилия в нерешительности. Но, как видим, св. Юстиниан не побоялся выдвинуть кандидатуру именно этого человека на пост Римского епископа и не прогадал. Как честный человек, Пелагий во всем разобрался и стал ярым приверженцем V Вселенского Собора.

Вскоре после смерти папы Вигилия, когда раскол на Западе деятельными усилиями других понтификов был преодолен и V Собор получил повсеместное признание, для Рима встал актуальный вопрос: каким образом оправдать своего предшественника. Интересную попытку предпринял папа Пелагий II (579–590), заявивший в одном из своих посланий следующее. «Вы прибавляете, – пишет он адресатам, – что сначала и Апостольский престол в лице папы Вигилия, и все предстоятели латинских провинций твердо противостали осуждению «Трех глав». В этих словах мы замечаем, что та же самая вещь, которая должна была бы вас призвать к согласию, отвлекает вас от него. Ведь латиняне, а также люди, незнакомые с греческим языком, поздно узнали свою ошибку потому, что не знали языка. И им тем скорее должно верить, что их твердость не оставляла спора до тех пор, пока они не осознали истину. А если бы они согласились опрометчиво, прежде чем осознали истину, то ваша братская любовь справедливо смотрела бы на них с презрением, но они согласились после долгого труда и после того, как долгое время спорили, даже до обид».

Конечно, эти аргументы абсурдны. Более того, как легко убедиться, они идут вразрез с обычным утверждением предстоятелей Римского престола, будто Вселенские Соборы созывались их велениями (в отношении V Собора такой тезис просто нелеп и смешон) и будто бы Соборы провозглашали лишь то, что высказывал понтифик.

В литературе иногда встречаются попытки умалить достоинства V Вселенского Собора, а следовательно, и императора св. Юстиниана Великого. Но послушаем, что сказал по этому поводу авторитетный автор. «Пятый Вселенский Собор, – пишет он, – нередко оценивается негативно. Иногда – резко отрицательно. Такая оценка основывается не на внутреннем достоинстве Собора, а на его исторических обстоятельствах и последствиях. Для католиков Собор являет вопиющее несоответствие догмату папской «непогрешимости» и вообще представлениям о канонической роли папы в Соборах. Последствия Собора не были во всем таковы, какими их хотели увидеть инициаторы Собора. Большие массы окраинного населения, иногда целые народы, так и не приняли Халкидон. Но, думается, в области греческого богословия Собор был решительной и решающей победой, которая положила предел столетнему творческому цветению «монофизитского» богословия. С тех пор монофизитство консервируется в элементарных формулах-лозунгах и окончательно становится знаменем окраинного антиимперского национализма. Отныне в греческом богословии пересмотр Халкидона был невозможен. Появившееся позднее монофелитство было попыткой компромисса с антихалкидонитами без отречения от Халкидона».

С практической точки зрения V Вселенский Собор, наверное, не принес тех результатов, на которые рассчитывал император, да и могло ли быть иначе? Уже в течение 100 лет Империю и Церковь раздирал национально-религиозный сепаратизм окраинных провинций, и неудивительно, что политика св. Юстиниана не могла в одночасье решить все те проблемы, над разрешением которых бились его предшественники.

Но человеческая натура суть греховна, и от слабостей и страстей не свободны даже великие и благочестивые люди. В некоторых летописях содержатся сведения, будто богословски победив монофизитство, в последний год жизни св. Юстиниан начал менять свое отношение к нему и даже попытался издать не дошедший до нас новый указ «О тленном и нетленном», чуждый благочестию, как говорит историк. Если это и так, то, по счастью, документ не был подписан и опубликован – великий император скончался; Господь уберег его от греха ереси.

Впрочем, следует особо отметить, что ссылки на монофизитство «позднего» св. Юстиниана должны воспринимать критически. В первую очередь нужно обратить внимание на чрезвычайную скудость исторических свидетельств на этот счет. Во-вторых, «все то, что известно о богословской линии св. Юстиниана, которая, подобно его церковно-политическому курсу, была средней линией, противостоящей, как это и свойственно истинному Православию, крайностям и с одной и с другой стороны. Очень трудно допустить, что св. Юстиниан, который анафематствовал даже умеренное монофизитство, вдруг в конце жизни впал в самую крайнюю его форму».

Как видим, об этом событии можно судить только по косвенным признакам. Справедливости ради отметим, что в пользу существования сочинения «О тленном и нетленном» – факт освобождения от кафедры бывшего царского любимца патриарха Евтихия, которого император снял за то, что тот не подписал данный документ.

Но все же наиболее правильным объяснением обвинений императора в уклонении от Халкидона является его небольшая популярность при жизни среди подданных. Еретики действительно не любили василевса за «новую линию», а население тяжело страдало от податей, взыскиваемых для ведения войны. Излишне, наверное, говорить, что, не знающая греха, Церковь своим соборным разумом расставила все на свои места. И сегодня, как и 1500 лет назад, имена св. Юстиниана Великого и св. Феодоры содержатся в списке святых и прославленных Церковью христиан.

После заключения мира с Персией ситуация на восточной границе оставалась крайне неспокойной – честолюбивый царь Хосров желал восстановить политические и территориальные позиции на Кавказе.

Его план казался тем более перспективным, что св. Юстиниан был занят войной на Западе. Тайные сношения остготов с персами позволили скоординировать (насколько, конечно, это было вообще возможно) им свои действия, и Хосров неплохо знал, сколько римских войск может противостоять ему. В значительной степени облегчили нападение персов на Византию армяне, недовольные притеснениями со стороны римской администрации и поднявшие в 538 г. антиримское восстание.

Нечего и говорить, что Хосров не стал терять время в столь благоприятных условиях. Первоначально он велел арабу Аламундару придумать повод для расторжения мирного договора с Империей, и тот заявил, будто другой арабский вождь Ареф – союзник римлян – покушается на его владения. Затем уже сам Хосров заявил римскому послу Стратегию, что император хотел переманить на свою службу Аламундара, чем оскорбил его и нарушил условия договора. Весной 539 г. к персу прибыли тайные послы Остготского короля Витигеса, которые в очередной раз убеждали Хосрова объединить усилия и просили его начать войну с Римской империей. Это событие вдохновило Хосрова, и он начал деятельно готовиться к войне. Для усмирения армян император направил своего любимца Ситгу, проживавшего в столице после заключения мира с Персией, и действия полководца первоначально были очень успешными. К сожалению, однажды он во главе небольшого отряда попал в засаду, устроенную армянами, и погиб.

Заменивший его военачальник Вуза не сумел найти общего языка с восставшими армянами, хотя и убил их вождя. Как следствие, те явились к Хосрову, предложили свои услуги и настойчиво просили напасть на Римскую империю. Осенью 539 г. Персидский царь направил королю остготов Витигесу письмо, в котором уведомил того о своем согласии воевать с римлянами. Своим полководцам передал поручение не позднее весны следующего года выступить в поход. Узнав об этом, император направил к нему послом Анастасия, но тот не сумел убедить перса сохранить мир. Зимой 540 г. Хосров с громадным войском вторгся в римские владения. Хитростью ему удалось захватить город Сурона (Сура), жителей которого постигла печальная участь. Большинство из них погибло в неволе, и только некоторых удалось выкупить при содействии местного епископа.

Получив известие о вторжении персов, св. Юстиниан направил на Восток своего племянника Германа, отрядив тому вследствие недостатка сил (все остальные войска были на Западе) только 300 кавалеристов, пообещав, правда, вскоре передать под его командование более многочисленное войско. Но дать обещание оказалось гораздо легче, чем его исполнить. Томимый вынужденным бездействием, не имея должного числа солдат, Герман терпеливо ждал помощи, не в силах противостоять персидскому войску, а Хосров тем временем подошел уже к Антиохии. По пути перс овладел городом Верой и, не получив ответа от антиохийцев о том, сколько они готовы заплатить ему за то, чтобы его армия не штурмовала город, решил осадить столицу Сирии.

Осада Антиохии была очень тяжелой для персов и стоила многих жизней, но все же город был ими взят. Впрочем, силы персидской армии были сильно подорваны этими боями, поскольку Хосров внезапно сменил свое настроение, принял римских послов, долго препирался с ними, доказывая, что виновником этой войны является св. Юстиниан, однако в конце концов согласился заключить мир на определенных условиях. Но пока послы сносились с Константинополем и определяли суммы ежегодных выплат, не отличающийся щепетильностью в вопросах чести Хосров разграбил Селевкию, Апамею и Халкиду. Когда перс был уже неподалеку от Эдессы, прибыли римские послы с предложением св. Юстиниана заключить мир на условиях выплаты тех сумм, которые установил Хосров; тот согласился. Готовясь к возвращению на родину, перс решил продать всех пленных антиохийцев, и тогда жители Эдессы проявили удивительную ревность по вере и собрали деньги на выкуп своих сограждан.

Но на обратном пути коварный Хосров решился-таки захватить столь ненавистную ему римскую крепость Дара, доставлявшую персам множество неприятностей, однако прямой штурм ничего не дал. Возмущенный тем, что во время перемирия Хосров продолжает боевые действия, св. Юстиниан заявил, что расторгает договор и не считает себя связанным его условиями. Встревоженный положением дел на сирийской границе, император поначалу вообще хотел прекратить итальянскую кампанию. Кактолько пала Равенна, он немедленно отозвал Велизария с Запада и направил против персов.

Весной 541 г. император назначил его военачальником Востока; вместе с ним римские войска возглавил Валериан, боевой товарищ Велизария. Очевидно, византийцы сделали выводы из предыдущей кампании, поэтому готовились к войне тщательно и собирались начать первыми, чтобы вести войну на территории врага. Но и персы деятельно готовились к началу военных действий. Целью летней кампании для них являлась Лазика, обладание которой открывало доступ к Черному морю и к Балканам. Хосров весьма профессионально запутал врага, распустив слух, будто в действительности начнет военные действия в Иверии, и в результате византийцы оказались дезинформированы.

Помимо прочего, персы получили союзника влице народа лазиков, недовольных тем, что римляне содержат на их землях свои воинские подразделения. Их царь Губаз предложил свои услуги Персии, чем еще более осложнил положение византийцев. Как следствие, война пошла на встречных курсах: Хосров грабил римские поселения и даже взял город Петру, казавшийся неприступным, а Велизарий вторгся в Персию, сея там панику и смятение. Но оба войска уже устали и потому отбыли на зимние квартиры, а Велизарий уехал в Константинополь.

Весной 542 г. Хосров в третий раз перешел границу и напал на город Сергиополь, что на берегу Евфрата. Но осада оказалась безуспешной для персов, которые не смогли сломить сопротивления римских солдат числом не более 200 человек; поэтому Хосров отошел. Не праздновал труса и римский полководец. Прибыв из столицы в местечко Европ, Велизарий начал спешно собирать разбросанные по гарнизонам войска, и вскоре под его началом оказалась достаточно сильная армия. Сюда вошли иллирийские, фракийские, готские, герульские части, а также вандалы и маврусии, всего числом не менее 8 тыс. воинов – довольно грозная сила в руках талантливого полководца. По крайней мере, Хосров, узнав о его присутствии, спешно затеял мирные переговоры, ссылаясь на то, что будто бы именно император отказался заключать новый договор. Приняв посла, Велизарий хитростью убедил того в силе римского войска, разбив свой лагерь на открытой местности и приказав солдатам непрестанно ходить с места на место, чтобы возникла видимость их многочисленности. Персидский царь испугался и отдал приказ своему войску отступать, для чего срочно организовал переправу через Евфрат. Но и Велизарий переправился через эту реку, и, уже находясь на персидской земле, посредством демонстрации римской силы окончательно укрепил Хосрова в мысли о необходимости вновь затеять мирные переговоры.

К сожалению, ухудшение дел в Италии вынудило императора вернуть Велизария на Запад (тот, как мы видим, буквально разрывался между Италией и Востоком), и Хосров, пренебрегая заключенным договором, вновь напал на римлян, захватив город Калинник. Однако дальнейшие военные действия внезапно пресекла моровая язва, охватившая и Империю, и Персию. Византия, воюющая в течение нескольких лет на два фронта, была буквально истощена. В довершение всех бед Константинополь сильно пострадал от землетрясения, произошедшего 16 августа 542 г.

Из-за страха перед страшной болезнью Хосров перебрался с войском в Ассирию, где ее признаков еще не наблюдалось, а навстречу ему уже направлялось римское войско численностью около 30 тыс. воинов. Единственный, но существенный недостаток армии заключался, как обычно, в множественности командиров и отсутствии единоначалия. В 543 г. состоялось сражение у города Англона, закончившееся страшным поражением римлян. Погиб и храбрый военачальник Нарзес, некогда перешедший на римскую службу из Персии вместе со своими братьями.

В следующем, 544 г. Хосров вновь совершил набег, двинув свои войска в Месопотамию. Как пишет современник тех событий, единственным его желанием было унизить христиан, поскольку с городами Эдессой и Авгарью у них связаны особые воспоминания. Персу очень хотелось взять город, тем более что во сне ему привиделось, будто если он не возьмет Эдессу, то покроет свое имя страшным позором. Но горожане мужественно отбили все атаки персов, раскрыв их хитрости в ходе осады, и Хосрову ничего не осталось, как получить выкуп и уйти обратно. Очевидно, и возможности Персидского царя были не беспредельны – когда к нему в 545 г. явились римские послы, он заключил долгожданный мир с Римской империей на довольно сносных для византийцев условиях.

Впрочем, мир продолжался недолго. Святой Юстиниан, как православный император, считал делом чести прекратить работорговлю в Кавказском регионе, где издревле существовала практика покупки молодых красивых мальчиков, их кастрации и продажи в качестве евнухов богатым лицам. Кроме того, ему хотелось закрепить свои права на Лазику, которую он просил уступить Хосрова еще при заключении мирного договора, но не получил согласия.

Желая покончить со страшными традициями, император отправил кабазгам, жившим рядом с лазами, евнуха своего двора Евфрата, уроженца этих мест, со строгим приказом прекратить чудовищный промысел. Посланнику было также поручено организовать миссионерство среди диких язычников. Проповедь христианства была столь успешной, что абазги выгнали своего царя и признали над собой власть Римского императора. В городе Севастополе, отстроенном царем после персидского нашествия, был воздвигнут храм Пресвятой Богородицы. Вскоре власть Константинополя признали над собой даже готы-тетраксиды, проживавшие в низовьях современной Кубани. Они даже приняли в 547 г. к себе православного епископа из столицы.

Впрочем, настроение горцев было очень нестабильным. В скором времени они начали тяготиться налогами и повинностями, которыми их обложили имперские чиновники, и, восстановив у себя царя, обратились к Хосрову с просьбой принять их под власть Персии и защитить от Римского императора. Но когда лазы узнали, что Хосров вынашивает план переселить их в глубь своей территории, а родовые земли кавказцев заселить более лояльными ему подданными, их царь Губаз тут же отправил посольство в Константинополь. Он просил св. Юстиниана принять лазов под власть Византийской короны и помощь в борьбе с персами. Император тотчас откликнулся на эту просьбу и послал в Лазику молодого полководца Дагисфея с отрядом в 7 тыс. воинов. Кроме того, Лазский царь завязал сношения с гуннами-сабирами и аланами, обещая тем денежные средства за помощь против Персии. Начальные действия Дагисфея не отличались успехом. Когда на помощь осажденной византийцами крепости Петра подошли подкрепления во главе с персидским военачальником Мермероисом, римские воины попросту разбежались и оставили осаду. Но начавшийся так неудачно 549 г. завершился успешно: Дагисфей соединился с лазами Губаза и, неожиданно напав на персидский лагерь, захватил богатую добычу.

В 550 г. из Константинополя пришли деньги для оплаты услуг гуннов и подкрепления под начальством полководца Рекифанга. На свою беду, персы не учли нового соотношения сил, и когда весной они решили дать римлянам сражение у крепости Петра, то потерпели сокрушительное поражение. Заменивший Дагисфея полководец Бесс восстановил власть императора в земле абазгов и в 551 г. захватил при помощи гуннов уже упоминавшуюся крепость Петра, имевшую громадное стратегическое значение. Примечательно, что во время штурма Бесс, несмотря на свой возраст и тучное тело, первым влез на крепостную стену, был сброшен оттуда врагами, отлежался в палатке, а затем вновь возглавил атаку и овладел городом. Персы храбро сражались, остатки их гарнизона заперлись в цитадели и погибли в огне. Римлянам достались громадные запасы продовольствия и оружия. К сожалению, вместо того чтобы закрепить успех, старый воин почил на славе и получал дивиденды от своей должности магистра армии. В результате армия оказалась разбросанной по многим крепостям и местам расквартирования. Как выяснилось вскоре, это было чрезвычайно легкомысленно.

Весной того же 551 г. персидский военачальник Мермероис опять пошел походом на Лазику, имея под рукой 12 тыс. воинов и шесть боевых слонов, еще 4 тыс. воинов ему прислали сабиры, воюющие на обе стороны. Узнав о приближении персидской армии, римляне бросились бежать, и только случайность избавила их от полного разгрома. Но затем Мермероиса ждало первое разочарование: он попытался с ходу овладеть крепостью Археополь, но натолкнулся на упорную оборону защитников. В какой-то момент они сделали удачную вылазку и ранили боевого слона персов, который смял ряды наступающих; контратака осажденных довершила разгром. Погибло около 4 тыс. персов, а римлянам достались четыре вражеских знамени, отосланные императору в качестве дара от армии. После этой неудачи Мермероис направился в Лазику и занял города Мухерезий, Кутаиси и крепость Ухимерий.

Пока шли военные действия, Хосров отправил в Константинополь посольство с предложением заключить новый мирный договор. Соглашение было возобновлено на условиях выплаты персам денег за защиту границ от кочевников, но вопрос о Лазике был обойден молчанием. Пользуясь этим, Хосров тут же после возвращения послов отдал часть полученных от св. Юстиниана средств Мермероису для продолжения войны. Персидский полководец еще раз попытался в 553 г. разгромить римлян на их территории, но вновь неудачно. Кроме того, его действиям очень мешал царь Губаз, оставшийся верным св. Юстиниану. В результате действия персов в стране абазгов окончились провалом, равно как и новая попытка захватить Археополь.

Озабоченный судьбой кавказских владений, св. Юстиниан прислал подкрепление во главе с Юстином, сыном своего племянника Германа. Но качество подготовки римских солдат и состояние боевого духа были крайне невысокими. Обманув римских военачальников ложными слухами, Мермероис удачным маневром поставил тех в тяжелое положение, и римское войско бежало, едва не потерпев страшное поражение. Единственным утешением византийцам стало то, что осенью 554 г. Мермероис неожиданно заболел и скончался.

Его заменил знатный перс Нахораган. Но вместо того чтобы воспользоваться сменой командующего у врагов, римляне устроили интригу между собой, вследствие которой вначале был выслан из армии старый Бесс, а затем погиб от рук своих же товарищей Губаз. Взволновавшиеся лазы прекратили все отношения с Константинополем, и среди них пошла широкая агитация в пользу персов. По счастью, проримская партия и христианская вера оказались сильнее, и лазы обратились к св. Юстиниану с просьбой поставить им нового царя – брата покойного Губаза Тцафия. Император удовлетворил эту просьбу, сопроводив посольство в Лазику богатыми дарами и приказом провести расследование об убийстве бывшего Лазского царя.

Пока происходили эти события, персидский полководец Нахораган весной 555 г. вступил в Лазику, имея под рукой почти 60 тыс. воинов и множество боевых слонов. Ему противостоял командующий римской армией Мартин. Первые действия персов вновь закончились провалом – сабиры и римские войска предупредили попытку неожиданно напасть на них и разбили врага. В следующей схватке возле города Фазиды персы вновь потерпели поражение – погибло более 10 тыс. воинов, но в целом Нахораган сумел сохранить порядок в своем войске. Военные действия проходили уже с очевидным преимуществом римлян, которые снискали уважение среди местного населения справедливым правосудием над убийцами Губаза и своими победами. В развитие успеха римские войска в 557 г. захватили сильную крепость Цахар, и война, по существу, завершилась. Вызванного в царскую резиденцию Нахорагана осудили и казнили: с него с живого сняли кожу.

В 557 г. было заключено новое перемирие сроком на 5 лет, и оба государя договорились признать свои владения по факту на момент заключения соглашения. В 558 г. отряд римских войск под главенством полководца Феодора вступил в земли цаннов и окончательно восстановил власть императора в этой земле.

Однако политический статус Лазики так и остался неопределенным на все время перемирия между двумя державами. В 561 г. на границе между Нисибином и крепостью Дара съехались уполномоченные послы обеих сторон, высокопоставленные и опытные дипломаты. Стороны урегулировали почти все важные вопросы, включая подчиненность спорных территорий, суммы ежегодных выплат персам за охрану границы, международную торговлю и, очень важное условие для св. Юстиниана, неприкосновенность христиан и разрешение беспрепятственно отправлять свой культ. Подписав договор, византийский посол Петр отправился непосредственно к Хосрову, чтобы обсудить с тем вопрос о том, кому принадлежит Свания, граничащая с Лазикой. Собственно говоря, ответ на этот вопрос предопределял стратегическую судьбу самой Лазики и всего Кавказа. Персидский царь отказался уступить Сванию, но согласился на уступку Лазики византийцам. Таким образом, св. Юстиниан установил на длительное время ясные и четкие границы между двумя империями и обеспечил за собой единоличное господство над Черным морем.

Помимо войны с персами, большие тревоги св. Юстиниану начали доставлять северные границы, пролегающие по Дунаю. Особенно досаждали гунны, систематически разрушавшие приграничные укрепления и наносившие жестокие поражения местным гарнизонам. В 540 г., когда все внимание Константинополя было приковано к Западу и Персии, гунны совершили дерзкий налет на Иллирику, где взяли 32 укрепления и дошли почти до стен Константинополя. Второй волной они прошли в Грецию и в Херсонес Фракийский, также разоряя все на своем пути. Рассказывают, что общее число пленных римских мирных жителей достигало 120 тыс. человек.

Северная граница являла собой пеструю картину, а проживавшие близ нее народы всерьез угрожали безопасности Римской империи. Несмотря на запустение этих земель, император приказал восстановить старые укрепления и гордо уверял, что это – римские земли. Размах его пограничного строительства потрясает: всего, по расчетам специалистов, было восстановлено и реставрировано более 500 укрепленных пунктов. И, надо сказать, это был очень своевременный шаг, учитывая опасных соседей.

Дикие племена герулов, жившие на территории Фракии, считались самыми грубыми из германских племен. И хотя их царь Гретис принял Крещение и его восприемником стал сам св. Юстиниан, все же среди них господствовало арианство. Неподалеку, в землях Прибрежной Дакии, жили другие роды гепидов, более цивилизованные и верно служившие императору. В частности, они принимали участие во всех его западных войнах. Признав власть Римского императора над собой, они традиционно сохранили определенную самостоятельность и свой общественный строй. В излучине Дуная и Тиссы издавна проживали гепиды, систематически воевавшие с Римской империей и лангобардами (в переводе с германского – «длиннобородые»). Поощряя последних, св. Юстиниан передал лангобардам некоторые римские земли для проживания, что еше более усилило вражду между ними и гепидами.

Еще после ухода остготов с Теодорихом Великим в Италию часть бывших римских территорий оказалась занята гепидами, не хотевшими теперь отдавать уже обжитую ими провинцию Вторая Паннония. Но на нее претендовали и лангобарды. В 545 или 546 г. вражда между двумя германскими племенами достигла своего апогея и обе стороны обратились в Константинополь, чтобы император разрешил между ними территориальный спор и помог воинскими соединениями. Сохраняя добрые отношения с лангобардами, втайне надеясь за счет этой войны ослабить неуемных гепидов, св. Юстиниан послал их врагам на помощь 10 тыс. воинов под командованием полководцев Константиниана, Бузы и Аратия. Но военные действия велись вяло, и вскоре стороны заключили перемирие, как и следовало ожидать, недолговечное. Опасаясь, что св. Юстиниан и на этот раз окажет помощь лангобардам, гепиды обратились к гуннам-кутугурам, проживавшим в низовьях Дона, и те прибыли к ним с 12-тысячным войском. Но и римляне поспешили на помощь союзникам, хотя формально мирный договор Константинополя с гепидами не расторгался. Совместно византийцы и лангобарды нанесли гепидам тяжелое поражение.

Это были не единственные варвары, требовавшие пристального внимания. Ближайшими соседями гепидов являлись славяне, в начале VI в. прочно осевшие на берегах Дуная. Разбитые на множество племен, они не знали единой власти, часто воевали между собой, но иногда объединялись для совместных набегов на римские земли. Несколько ранее, в 530 г., римский полководец Хильбудий попытался совершить предупредительный поход против них, но потерпел поражение, и с тех пор Дунай стал открытым для славянских набегов. Император попытался применить к славянам те формы взаимоотношений с варварами, которые уже были апробированы на германцах. В 545 г. он предложил им некоторые свободные земли на левом берегу Дуная при условии, что те примут на себя обязательства охранять имперские провинции от гуннов, но согласия достигнуто не было. Напротив, славяне совершили набег, который отразили герулы, освободившие множество пленных римлян. Но в 547 г. славяне повторили набег, на этот раз удачный, и разграбили Иллирику. В 549 г. набег был повторен, и вновь военное счастье улыбнулось им. Они взяли несколько городов, усеяв свой путь множеством трупов, и дошли до местечка, находившегося всего в 12 днях пути от Константинополя.

В 550 г. славяне вновь перешли Дунай и направились к Фессалонике. Получив известие о приближающихся имперских войсках, они сменили направление движения и ушли в Далмацию, где перезимовали, а затем, получив подкрепления, двинулись на Адрианополь, под стенами которого разбили римские войска. В последующие годы славяне не прекращали своих набегов, но обычно кооперировались для этих целей с гуннами.

Самое страшное гунно-славянское нашествие приходится на 559 г. Зима была очень морозной, и, воспользовавшись тем, что Дунай замерз, варвары перешли огромной массой на левый берег реки и прошли во Фракию и Македонию. Разграбив все по дороге, захватчики подошли почти к самому Константинополю. Все окрестное население спешило под защиту столичных стен, а царь приказал свозить из ближайших церквей драгоценности, чтобы ими не завладели варвары.

Спас положение, последний раз блеснув своим полководческим искусством, Велизарий, составивший из старых солдат и остатков своей личной дружины небольшой отряд, отразивший захватчиков. Те отошли, но, услышав, что на Дунай выходят римские суда, собираясь перекрыть им обратную дорогу домой, вступили в переговоры с императором о выкупе пленных, которых было великое множество. В конце концов выкуп был заплачен, и варвары ушли на север. И хотя политика св. Юстиниана, зачастую воевавшего с варварами золотом, а не оружием, встречала недовольство среди подданных и сановников, это была наиболее правильная стратегия в условиях войны сразу на несколько фронтов.

Тяготы царского служения и одиночество, остро чувствуемое после потери любимой жены, к тому времени совершенно измотали св. Юстиниана. Ему было далеко за 70 лет, и его работоспособность уже была далеко не та, что раньше. Современники замечали, что он часто оставался равнодушным при поступлении известий с театра военных действий, все более и более находя себе отраду в диспутах с епископами и написании сочинений на богословские темы. Эта перемена в поведении царя (впрочем, нельзя сказать, что внезапная) вызвала к жизни новых претендентов на императорский титул. Многие сановники были недовольны св. Юстинианом и его политикой по отношению к варварам. В результате жизнь царя сильно осложнилась: мало того, что ему приходилось воевать на всех границах, решать внутренние вопросы, отдавать значительное время урегулированию отношений с Римом и монофизитами, так теперь опасность нависла над его жизнью.

В 559 и 560 гг. царя ждали сразу два заговора, раскрытые один за другим. В первом случае сановники-заговорщики распустили слух, будто царь умер, – очевидно, они надеялись посеять панику, а в идеале вообше поднять народ на бунт. Но сенат вовремя сориентировался в ситуации, и город был успокоен. Евгений, бывший префект города, видимо, желая отогнать от себя подозрения, ложно обвинил сановника Феодора в этих беспорядках, но в очередной раз потенциальный цареубийца был помилован. Хотя его имущество и было конфисковано, сам заговорщик остался невредимым, прибегнув к защите Церкви и спрятавшись в храме. Во втором случае замысел устранить царя принадлежал некоему Зимарху, куратору Плакидия. Но заговор был раскрыт, а обвинителями Зимарха выступили родственники царицы св. Феодоры – Георгий, куратор Марины, и Иоанн, бывший ипат.

Под конец жизни св. Юстиниана произошло еще несколько событий, значение которых будет понято позднее, – на историческую арену начали выходить новые народы, существенно изменившие политическую карту мира. В 558 г. многочисленное племя аваров обратилось к аланам с просьбой познакомить их с римлянами, то есть, буквально выражаясь, свести с Римским двором. Те согласились, и вскоре послы варваров прибыли в Константинополь с предложением назначить им ежегодный пенсион в обмен на их союзничество. В принципе это предложение не несло больших выгод Византийской империи, а война с ними, в случае нападения варваров, едва ли была бы тяжелой. Но император был уже очень стар и решил добиться мира обычным путем, подарками и хитрой дипломатией отдалив опасность от римских границ.

Когда послы следовали по столице, на удивительных варваров выбежало поглядеть все население города, особенно византийцев поражали длинные волосы, заплетенные в косы и свисавшие у тех на плечи со всех сторон. Обсудив вопрос с сенатом, император согласился на мирные инициативы варваров. В 562 г. договор был продлен, и авары пошли на Запад, вторглись в Тюрингию и даже разгромили франков в жестоком сражении. А в 563 г. в столицу прибыли послы турок, только что впервые потревоживших восточные границы Персии.

В 561 г., уже под конец жизни, императору было дано испытать еще одно покушение на свою жизнь. Двое сановников – Марцелл и Сергий – воспользовались служебным положением, чтобы попасть на императорский прием, и приказали своим слугам, стоявшим в проходе, убить царя. По счастливой случайности заговор был раскрыт, и Сергий показал на двух офицеров из свиты Велизария, якобы действовавших с ним заодно. Арестовали и тех – задержанные офицеры оклеветали Велизария, заявив, будто тот является организатором заговора. Старый полководец был искренне возмущен этим обвинением, но он все равно попал под судебное следствие, продолжавшееся почти 8 месяцев. В конце концов суд признал Велизария невиновным, ему возвратили имущество и прежний почет. Даже крайне тенденциозные авторы не верят, будто, как утверждают позднейшие историки, св. Юстиниан лишил полководца зрения и, конфисковав его имущество, низверг старика в нищету. Никаких оснований утверждать подобное не имеется – в действительности Велизарий благочестиво отдал Богу душу через несколько месяцев после окончания судебного разбирательства.

В 562 г. император отдал Вторую Паннонию аварам, но те, привыкшие к своим степям, отказались переселяться. И вскоре мир между римлянами и аварами сменила затяжная вражда, стоившая Империи многих неспокойных минут. Продолжали беспокоить персы, искавшие повода для новой войны. Всю жизнь вынужденный воевать за Римскую империю, св. Юстиниан даже под конец жизни не имел покоя. Все же последним актом императора в земной жизни был мир. В 562 г. по поручению царя начальник придворной гвардии Петр выехал к Хосрову и после долгих переговоров подписал мир с Персией.

Жизнь любого человека, тем более поставленного Богом императора, подлежит оценке не только на Страшном суде, но и на земле. В отношении св. Юстиниана, чье царствование продолжалось почти 40 лет, это – более чем трудная задача. Слишком много событий мировой истории связано с его личностью, слишком разнородные и многочисленные силы противостояли ему, а круг вопросов, которые повседневно вынужден был решать император, поражает воображение.

Что можно сказать о святом царе? В описаниях тех исторических событий перед нами встает личность сильная, уверенная в себе, хотя и сомневающаяся, цельная, творческая и многогранная, удивительно последовательная и бесконечно терпеливая в реализации своих идеалов. Святой Юстиниан был зачастую на удивление незлопамятным человеком, и множество виновных лиц, совершавших государственные преступления, включая попытки дворцовых переворотов, остались не только не наказанными, но и получали впоследствии высокие назначения.

Это был способный администратор и управленец, умеющий найти опытных и верных помощников. При нем существенно изменилась правящая верхушка Римской империи. Будучи прагматичного склада ума, св. Юстиниан ценил в своих помощниках не умозрительные рассуждения, а результат. Поэтому нет ничего удивительного в том, что вокруг него сплотились «новые люди», выдвинувшиеся исключительно практическими талантами. Замечательные способности Трибониана раскрылись исключительно благодаря св. Юстиниану, вовремя заметившего молодого юриста. С моральной точки зрения это были далеко не все, не всегда и не во всем безупречные люди, например Иоанн Каппадокиец, но взяточничество и стяжательство являются отличительной чертой не только византийской бюрократии. При св. Юстиниане появились и проявили себя в качестве талантливых полководцев многие военачальники: Сита, Велизарий, Догисфен, Нарзес, Герман, Патрикий, Юстин.

Его личные характеристики невероятно высоко оценивались современниками, увидевшими после многих веков отчаянной обороны от варваров и утраты территорий в Римской империи настоящее Вселенское государство и вершину человеческой культуры. Пожалуй, никогда ранее ни один Римский самодержец не получал такого вотума доверия со стороны варварских вождей и племен, тянувшихся к римской цивилизации и считавших за счастье быть ее союзниками и вассалами. И успех христианского миссионерства в эти десятилетия в значительной степени связан с именем св. Юстиниана.

Замечательно, что в летописях времен царствования св. Юстиниана Великого содержатся неоднократные упоминания того, как варварские вожди один за другим обращались с просьбой к императору стать их восприемником от святой купели. Так, уже в первый год самостоятельного царствования василевса к нему обратился царь герулов Гретис, принявший христианство, а вместе с ним его 12 родственников и все знатные лица племени. В этом же году царь боспорских гуннов Гордас сделался христианином и союзником императора. Вернувшись в свое племя, варвар уничтожил всех языческих истуканов, которым поклонялись его соплеменники. И хотя вскоре те убили своего царя-христианина, но в конце концов на Боспоре воцарился мир и спокойствие.

Иверийский царь Саманорс также прибыл в Константинополь вместе с женой и вельможами и просил мира у императора, желая стать его верным союзником и другом. Аксумский царь Адад в 543 г. направил к св. Юстиниану послов, которые просили дать им епископа и клириков, чтобы те научили их христианской вере. Им был выделен благочестивый муж, 62-летний девственник, и вскоре вся страна аксумитов стала православной.

Вожди варварских племен обращались к царю как высшему третейскому судье, когда между ними происходили территориальные споры. У него же варвары просили разрешения поставиться на царство. Его дружбой гордились и дорожили, а военная помощь римлян оказывалась решающей силой, определявшей успех того или иного племени в варварских междоусобных баталиях. Очевидно, такие события были бы немыслимы без, во-первых, доверия варваров императору как главе Вселенской Империи, и, во-вторых, без высокой оценки его личного благочестия.

Иногда встречающиеся ссылки на коварство императора как его природные качества души можно опустить как бездоказательные и искусственные. Любая государственная политика содержит в себе известную степень целесообразности, а потому не всегда корреспондируется с нормами морали – в этом отношении святой царь не открыл ничего нового. Но он никогда не был «железным канцлером», для которого цель являлась самодостаточным фактором, и император никогда не собирался делать этот принцип в своей деятельности довлеющим.

Невероятно высоко оценивая статус царя, св. Юстиниан в жизни был скромным человеком, крайне щепетильным и строгим по отношению к себе в вопросах морали. Обстоятельства организации и проведения V Вселенского Собора показывают, что в навязанных царю условиях демонстрации папских амбиций и прямого предательства со стороны понтифика св. Юстиниан был на высоте положения. Он отразил атаки Рима на свои царственные прерогативы и в то же время не дал ни малейшего повода упрекнуть себя в жестком администрировании при проведении собственной религиозной политики. По сравнению с индифферентизмом Запада в отношении целостности Империи, полного пренебрежения судьбой многих восточных провинций и Поместных Церквей император показал себя государственником и защитником интересов Кафолической Церкви в несоизмеримо высшей степени, чем некоторые апостолики.

Один из исследователей назвал внешнюю политику св. Юстиниана «блестящей» по замыслу и результатам, и такая оценка является объективной и обоснованной. Как бы ни казались кому-то тщетными его надежды на реставрацию Римской империи в прежнем виде, но при отдельных неудачах успехи в этом отношении просто поразительны. В конце его царствования размеры территории государства выросли почти вдвое. Действительно, часть бывших римских территорий (Галлия, Испания, Западная Африка и даже Прованс) оказались недоступными. Но у варваров были отвоеваны Далмация, Италия, Восточная Африка, Юго-Восточная Испания и острова западного бассейна Средиземноморья: Сицилия, Корсика, Сардиния, Балеарские острова. Средиземное море вновь стало «Римской лужей». А император, как и древние цезари, именовался Африканским, Вандальским, Алеманнским, Готским, Германским и Франкским царем.

Можно сколько угодно долго дискутировать на тему ошибочности имперской внешней политики св. Юстиниана. Но при этом нужно учитывать, что Римский государь жил и смотрел на мир глазами своего времени, мыслил современными ему категориями, зачастую уже просто недоступными для нас, и соблюдал тот нравственный закон, который жил в его груди. Вселенная вмещалась для него в рамках той территории, которую некогда его доблестные предки присоединили к Риму в оборонительных и наступательных войнах. Это была территория цивилизации, облагороженная римским правом и светом учения Христа. За ее пределами лежали другие, дикие земли, еше требующие своих святых сподвижников и должные влиться в состав Римской империи.

Впрочем, это было делом будущего. Но отдать сейчас мраку и безверию то, что ранее принадлежало Церкви-Империи, ни один разумный и полный силами император не мог физически – это было бы в их понимании актом предательства Христа, забвением своих обязанностей перед Богом и человечеством. Не только св. Юстиниан, но и другие Византийские цари, имевшие необходимый запас сил, неизменно вели войны за восстановление Римской цивилизации и защиты тех людей, которых некогда Рим взял под свою защиту и с кем делился своей величайшей культурой. Другое дело, что результаты внешней политики св. Юстиниана на фоне иных, более поздних попыток – беспрецедентны.

Оценивая военные походы императора, нельзя не отметить, что все враги, покоренные им и прекратившие свое существование как исторические персонажи, являлись сильнейшими народами своего времени. Почти не прекращавшаяся на протяжении всего царствования война с Персией также была не «загородной прогулкой». Персия и до св. Юстиниана, и позднее была и оставалась могущественной державой. Достаточно сказать, что всего через 60 лет после смерти святого императора персы поставили под сомнение само существование Римской империи. Лишь с великим трудом Империя перехватила стратегическую инициативу, а потом сломила сопротивление многовекового врага. Безусловно, было бы нелепо ожидать, что при масштабных и многолетних военных действиях, происходящих в царствование св. Юстиниана, удача всегда будет сопутствовать византийцам. Но, как правило, побеждали они, наглядно демонстрируя старый римский принцип: Рим может проиграть сражение, но не проигрывает войн.

Зная, чьи руки потянутся к Италии после смерти св. Юстиниана, невольно возникает вопрос: а имели ли смысл военные предприятия на полуострове? Ведь вскоре Империя будет вынуждена отказаться от своих исконных территорий, а властителями их станут франки. Но следует учесть, что объективно разница между франками и остготами была большая. Остготы – правители Италии, являлись арианами, а православная страна жила по римским законам и сохранила свою национальную элиту. И совершенно невозможно предположение, будто конструкция того искусственного политического равновесия, которое выстраивал Теодорих Великий, имела перспективы в будущем. Рано или поздно должен был встать вопрос «или – или», и неизвестно, что случилось бы с Италией в случае торжества германцев.

В отличие от остготов, франки были православными. Как писал современник, «франки не номады, как многие из варваров, но в большинстве случаев пользуются римскими гражданскими законами, равным образом одинаково мыслят о договорах, браке и божественной службе. Все они христиане (то есть православные. – А.В.) и придерживаются вполне христианской веры. Праздники они совершают так же, как и мы, и для варварского племени они представляются очень благопристойными и культурными, ничем от нас не отличаясь, кроме варварской одежды и особенностей языка». Облагороженные Римской цивилизацией и христианством, они гораздо органичнее вписались в жизнь Италии, чем их предшественники, и переняли многие традиции Византийского двора.

Безусловно, затраты на бесконечные войны были колоссальными, но, с другой стороны, победы в них создали Империи особый престиж, авторитет и обеспечили ей ту моральную силу, которой во многом и живет государство. Помимо чисто военных приобретений, войны св. Юстиниана дали другие результаты, для древнего сознания не менее значимые. Так, окончательно было стерто арианство в лице своих носителей, и никогда более оно уже не могло подняться с земли хотя бы на колени. Италия сбросила с себя варварское иго и вновь вернулась в лоно Римской цивилизации. Итог напряженных войн с Персией – полная религиозная терпимость персов по отношению к христианам. С военно-политической точки зрения, Римско-персидские войны отдали в руки Византии Лазику и отрезали Персии выход к морю.

Реставрируя Римскую империю, св. Юстиниан действовал на освобожденных территориях не как завоеватель, а как рачительный хозяин, деятельно восстанавливая старые культурные и хозяйственные связи, возникшие столетия назад во времена единой Римской империи. Особой заботой был окружен Боспор – старый культурный центр, служивший посредником между Империей и восточными странами. После крещения гуннов в Таврии власть императора на этой территории стала прочной. Такого же внимания со стороны Римского царя заслужил и Херсон, являвшийся перевалочным пунктом на пути торговли Востока с Константинополем. Святой Юстиниан заново отстроил его стены и усилил оборонительные укрепления. Примечательно, что жившие поблизости готы, сохранившие Православие, получили нового епископа из столицы и, обладая известной самостоятельностью, признали над собой власть Римского императора. Они поставляли в его войско свое ополчение и оберегали Херсон от набегов других варваров.

Святой Юстиниан был убежден (и в этом он оказался совершенно прав), что одним из столпов Римской империи в древние времена являлась активная и самостоятельная провинциальная организация, допускавшая широкую местную автономию. Поэтому он всячески стремился обеспечить необходимым административным аппаратом, позволявшим, с одной стороны, проводить единую государственную политику, а с другой – справедливость и защиту прав местного населения. Он без сожаления укрупнял провинции, если того требовали интересы населения и правосудия, вследствие чего в 535 и 536 гг. были объединены обе Каппадокии, Пафлогония и Онориада, Полемонийский Понт и Еленопонт.

Под руководством царя была восстановлена хозяйственная жизнь Северной Африки после освобождения от вандалов и отстроено 150 новых городов, а старые города, как, например, Карфаген, Адрумет, Капса, Капут-Вада, значительно расширены и обустроены. Хотя только под конец своего царствования, но св. Юстиниан сумел укротить Африку – римские войска под командованием племянника императора Маркиана подчинили мавров.

Творчеству и внимательной заботе императора обязано своим появлением чудо из чудес света – храм Св. Софии в Константинополе, созданный за 5 лет (!), по-прежнему не устающий поражать воображение величием своей архитектуры и внутренним убранством. Вообще, за годы царствования императора Константинополь невероятно преобразился и расцвел: на строительство и украшение столицы золото текло буквально рекой. Было построено множество великолепных храмов: Св. Апостолов, Св. Ирины, Архангела Михаила, храм Богородицы «У источника», апостолов Петра и Павла, Свв. Сергия и Вакха, Св. мученицы Феодоры и множества других. «Непрекращающееся с тех пор строительство отовсюду стягивало в столицу таланты и возбуждало творчество. С этих пор Византия стала на целый ряд веков царицей искусства и из нее исходили лучи, будившие дремавшие еще инстинкты варварского и варваризованного Запада».

Святому царю Римская империя обязана широкой благотворительной деятельностью. Василевс построил новую богадельню в Бостре и восстановил богадельни в городе Курике и в Апамии. Для удобства путешествующих он устроил странноприимные дома, бани и церкви. Многие из них использовались одновременно как дома для престарелых и больницы. Например, в Иерусалиме существовало два таких заведения и одно в Антиохии. В самом Константинополе был построен по совету св. Саввы большой странноприимный дом на 200 человек, на нужды которого василевс ежегодно выделял 1850 солидов. Больницы в Пифии и Вифинии, известные своими горячими источниками, были расширены и реконструированы. На берегу Черного моря царь открыл лепрозорий. Много учреждений было создано для бездомных детей и детей-сирот. Причем многие из них существовали на личные средства императора.

Ревнитель благочестия, василевс проявлял редкую заботу о римских пленных воинах, разрешая употреблять на их выкуп даже церковную утварь, которую в иных ситуациях категорически запрещал пускать в торговый оборот. В 7-й новелле содержатся следующие строки: «Наказанию должен быть подвергнут всякий, кто, в нарушение нашего закона, закладывает, продает или меняет церковные сосуды, ибо мы полагаем, что тот, кто осмелится совершать столь неблагочестивые поступки в отношении церковной утвари, посвященной Богу, должен понести наказание. Исключение может быть сделано для названного нами случая выкупа пленных, когда человеческие души могут быть спасены от смерти и цепей путем продажи неодушевленных сосудов».

Император прилагал титанические усилия для обеспечения женской чести и ликвидации проституции – по крайней мере, принудительной. В 17-й новелле от 535 г. он запретил предоставлять церковное убежище прелюбодеям, насильникам и торговцам проститутками. Большую помощь в этой деятельности св. Юстиниану оказывала его святая супруга императрица Феодора. В один момент она выкупила всех столичных проституток у содержателей притона, обеспечила несчастных женщин средствами к существованию и работой. Для них они организовали специальный женский монастырь «Метаноя» («Раскаяние») на берегу Черного моря, куда могли попасть только раскаявшиеся проститутки. Как говорят, там пребывало до 500 сестер.

Святой Юстиниан прославил свое имя не только как великий законодатель и богослов, военный стратег и политик, но и как реформатор. Он уделил самое серьезное внимание оптимизации государственного управления и борьбе с пороками, всегда в той или иной степени присущими государственному аппарату: продажа должностей, беззаконие, взяточничество. Вообще следует сказать, что вопросам государственного управления посвящено огромное количество новелл св. Юстиниана. Так, в 8-й новелле от 1 мая 535 г. царь откровенно описывает беды, которым подвергаются его подданные, а затем дает указание префекту претория, на чье имя, собственно говоря, и «выписана» новелла, воспретить на будущее два вида оплаты административных должностей, существовавших ранее, – обычай и суффрагий. Теперь все чиновники получали четко установленную таксу, а другие вознаграждения запрещались. В этой же новелле император установил, что чиновниками могут быть только православные (т.е. халкидониты), и обязал их перед вступлением в должность давать клятву, в которой те обязуются под страхом Страшного суда по совести служить государю и государыне.

«Как не воровать без всякой опасности для себя, – горестно восклицает император, – или как не грабить безответственно, когда смотришь на власти и видишь, что все у них променивается на деньги, и раз выносишь убеждение, что за любое преступление можно откупиться серебром! Отсюда проистекают убийства и прелюбодения, набеги и хищения, увод женщин и смуты в собраниях, пренебрежение законом и властями, так как и у всех сложилось мнение, что власти выставлены на продажи, точно жалкие рабы». Спросим откровенно: многие ли правители так искренне и с такой болью в душе раскрывали перед всем народом общественные язвы? Но св. Юстиниан не только восклицал: понимая, насколько эта практика пагубна для государства, он предпринимал многочисленные усилия для борьбы с казнокрадством и беззаконием чиновничества.

Но, увы, он встретил жесткую фронду. Как верно замечают, поражает факт написания императором многочисленных указаний своим чиновникам по одним и тем же поводам. Догадка о том, что его распоряжения часто просто не исполнялись, подтверждается самим св. Юстинианом, который в 545, 553 и 556 гг. в своих новеллах указывает на проворовавшихся администраторов, бесстыдно бойкотирующих царские указания, и обращает внимание на крайнее нерадение многих должностных лиц, не спешащих прибыть в провинции на свое место работы. Высшие и низшие чины как до св. Юстиниана, так и позднее неизменно воровали и повсеместно брали взятки, и сам император ничего не мог с ними сделать. Для усмирения казнокрадов и взяточников он вводил один вид контроля над другим, обязывая даже местных епископов следить за государственными чиновниками, но в целом успеха не достиг.

Изменился порядок управления провинциями, а также расширились полномочия чиновников. Своими новеллами царь определил области, где отменялось старое разделение между военной и гражданской властью и все бразды правления сосредоточил в руках одного лица: Писидия (24-я новелла), Ликаония (25-я новелла), Геленопонт(28-я новелла), Каппадокия (30-я новелла), Пафлогония (29-я новелла), Фракия – Европа (26-я новелла). Эти правители получали титул претора, а иногда и консула, и, помимо общих указаний об их компетенции, император каждому из них дал детальные инструкции, направленные на улучшение быта граждан этих провинций. Особое внимание царь обязывал уделять состоянию дорог, мостов, водопроводов и крепостных стен.

Понимая тем не менее всю тяжесть римской администрации, св. Юстиниан предусмотрел создание (вернее, восстановление, поскольку этот институт существовал и ранее, но затем пришел в забвение) на местах специального органа defensor civitatis. На эту должность избирались лица местных сообществ, и defensor имел право непосредственно обращаться к самым высшим чинам Римской империи, если того требовали обстоятельства дела. В 535 г. император издал даже специальный закон о дефензорах (15-я новелла) и распространил этот институт на все провинции.

Все же, к сожалению, его административная реформа в целом хотя и продемонстрировала фонтан всевозможных идей, но в итоге не реализовалась полностью. Величайшая занятость царя, постоянные военные хлопоты, дела Церкви, природные катаклизмы, бунты ипподромных партий и внешние набеги варваров постоянно отвлекали его на более неотложные дела.

Серьезное влияние царя испытала на себе финансовая политика государства и торговля. 30 апреля 531 г. на пост префекта претория был назначен Иоанн Каппадокиец, длительное время служивший мелким чиновником в ведомстве магистра армии, а затем сумевший добиться доверия царя. Это был один из самых близких ему людей. Его целеустремленная политика в деле взимания налогов и устранения любых субъективных препятствий дала государству невиданный прирост налоговых поступлений и... отставку самого Иоанна, который ополчил против себя всех. Но в 532 г. император, остро нуждавшийся в средствах, вновь предоставил ему этот пост. И до второй своей отставки Иоанн преданно служил интересам государства, хотя сам не был чужд казнокрадству.

Презирая откупщиков налогов, св. Юстиниан тем не менее не решился отменить данный институт. Главное заключалось в том, что он обязал правителей провинций взыскивать налоги полностью под угрозой отрешения правителей от должности. Но и после отставки к такому правителю мог быть предъявлен иск, ответчиками по которому становились даже его наследники. Мысль в данном случае проста и понятна – не желая допускать всевозможных договоренностей и поблажек, которые местные правители зачастую оказывали определенным знатным лицам за вознаграждения, он заставил чиновников помнить о долге перед государством.

Для пополнения казны и устранения спекуляций при продаже хлеба в Константинополе св. Юстиниан монополизировал этот вид торговли, наделив полномочиями префекта города, которому предоставлялось право самостоятельно устанавливать цену на него, исходя из конкретных обстоятельств. В скором времени такая же государственная монополия была введена и на товары первой необходимости. По-видимому, это была эффективная мера, она касалась только строго определенных видов товаров и имела свой «потолок» цен. В отношении частных лиц никакая монополия не допускалась.

Но в некоторых случаях император был довольно непоследователен. Ненавидя продажу должностей, он по факту разрешал ее, если такой источник мог дать казне реальные средства. Так же несколько опрометчиво он отдал на откуп частным лицам взыскание таможенных сборов – основной источник дохода Константинополя с давних пор. Стабилизации финансов очень препятствовала война и, конечно, землетрясения и чума.

Святой Юстиниан очень заботился об имущественном состоянии средних слоев населения, видя в них основу государства. В 17-й новелле, изданной на имя Трибониана, устанавливаются полномочия правителей провинций, которым вменялось в обязанности следить за правопорядком и не допускать, чтобы богатые землевладельцы захватывали земли бедных крестьян или уводили колонов.

Среди ежедневных поисков финансов случались иногда и неожиданные удачи, как, например, распознание секрета шелка и сосредоточение всего производства этой ткани, ранее находившейся в руках финикийцев, у римлян. Торговля шелком дала казне очень серьезный доход.

Жизнь св. Юстиниана была обильна не только войнами и религиозными волнениями, но и уличными столкновениями ипподромных партий. В 547 г., 11 мая, в день Святой Троицы, произошло побоище между венетами и прасинами, которых царю пришлось разгонять экскувитами и меченосцами. В 549 г. ипподромные партии вновь схлестнулись в кровавой схватке, в результате которой отдельные предместья Константинополя охватил пожар. В 550 г. кровавые ристания опять имели место. За два года до смерти царя очередной бунт ипподромных партий был подавлен Юстином, предавшим виновных лиц публичному позору.

Особенно донимали природные катаклизмы, значительно опустошившие казну. В 536 г. землетрясение разрушило город Помпейополь Мезийский, и половина строений вместе с жителями ушла под землю. Тогда же царь выделил много денег из личных средств на организацию раскопок, спасение жителей и их благоустройство. В 544 г. землетрясение разрушило почти полностью город Кизик. В следующем году прилив воды до 4 км (!) покрыл побережье Фракии, вследствие чего погибло множество людей. А в 546 г. землетрясение в очередной раз сильно разрушило Константинополь. В 548 г., за несколько месяцев до кончины святой государыни, опять было большое землетрясение и сильные дожди, уничтожившие урожай. В 551 г., 9 июля, сильнейшее землетрясение накрыло целые области Палестины, Аравии, Месопотамии, Сирии, Финикии. Море ушло от берега на 1 км, а в городах Тире, Сидоне, Берите, Триполе и Библосе погибло множество людей. Как и прежде, царь вновь проявил щедрость и человеколюбие и дал средств из личных запасов на помощь пострадавшим. Эти печальные события можно перечислять долго: почти каждый год та или иная восточная провинция Империи страдала от страшных землетрясений, ливней и других природных явлений.

Неверно было бы умалчивать о том, что великие дела св. Юстиниана нередко имели и обратную сторону. Борьба с монофизитами, объективно неизбежная, вела все же к постепенному обособлению Египта и Сирии и развитию сепаратистских настроений. Большое напряжение податных сил населения также подрывало экономику Римской империи и не способствовало благодушному отношению граждан к верховной власти – впрочем, это обязательное следствие любой войны, даже победоносной. Когда царствование св. Юстиниана естественным образом завершилось, оценка императора была двойственной. Им восхищались, но его преемника население нередко встречало словами: «Сжалься над нами, иначе мы погибнем; облегчи нашу нищету!»

Конечно, далеко не все мероприятия св. Юстиниана дали немедленные и эффективные результаты, но вот вопрос: можно ли было рассчитывать на большие успехи? Император боролся с внешними врагами, недостатками государственного управления и расколом Церкви и сделал все, что мог. При всех ошибках его царствования в Египте и в Италии с неизменным восхищением говорили о превосходных мерах, которые помогли восстановить порядок в этих странах. Вокруг его имени народное воображение соткало целый цикл живописных и чудесных рассказов. Сразу же после смерти его назвали «Великим», а затем в течение многих веков его имя неизменно оставалось символом Римской империи. Век спустя Римский папа св. Агафон (678–681) свидетельствовал о святом императоре следующее: «Блаженной памяти Юстиниан Август – ревнитель истинной Апостольской веры; правота его веры была столь же угодна Богу за свое чистое исповедание, сколько и за то, что возбуждала христианское царство, поэтому у всех народов почитается достойным уважением благочестивая память того, правая вера которого хвалится во всем мире за его святейшие постановления».

Другой папа – св. Агапит (535–536) – восторженно писал святому императору: «Мы благодарим тебя, о достойнейший император, за твое горячее усердие в Кафолической вере, за то, что, живя в страхе Божием, ты ежедневно являешь столь преданную решимость сохранить и укрепить мир Церквей; за твое горячее желание, чтобы всем христианским народам была проповедана одна и та же вера, твердо охраняемая и неизменная».

Отцы VI Вселенского Собора величали его исключительно в величественных эпитетах: «Святой почивший», «благочестиво скончавший дни свои», «благочестивейший государь», «пребывающий среди святых». Епископ Медиоланский в письме к императору Константину IV восхвалял св. Юстиниана за его православные убеждения и труды на благо Церкви. А при Константинопольском патриархе Иоанне (1111–1134) впервые был установлен день памяти св. Юстиниана – 2 августа. Позднее память святого царя стала праздноваться четыре раза в году – 2 августа и 14, 15, 16 ноября.

Хотя император был уже глубоким стариком и физически не мог править государством, до последнего дня он не выпускал из рук бразды правления Римской империей. Иногда с огорчением, а зачастую с благодарственной молитвой Богу взирал он на плоды своего царствования. Император уже не имел сил исправить свои ошибки, а плоды его деятельности пожинали другие императоры Римской империи.

14 ноября 565 г. святой и благочестивый император Юстиниан Великий скончался. Его тело было похоронено в храме Святых Апостолов, а в 1204 г., когда вандалы-крестоносцы разрушили его гробницу, всем были явлены нетленные мощи святого царя.