К истории борьбы с пьянством на Руси

Решительный удар пьянству в России нанесён в наши дни, одновременно с началом войны с другим вековым врагом славянства – немцами. Закрытие сначала на время мобилизации, потом на весь период военных действий казенных винных лавок и ограничение продажи вообще спиртных напитков показали, с одной стороны, что правительство хочет и властно бороться с алкогольной отравой, а с другой стороны – спокойствие и даже радость от этого шага опивавшегося до сих пор русского народа обнаружили, что он может обойтись без хмельных напитков. Таким образом, классическое изречение вложенное летописцем (или автором особой повести) в уста кн. Владимира: «Руси есть веселье питье, не можем без того быти», теперь потеряло свой живой смысл, хотя довольно верно характеризовало отношение к охмеляющим питьям, русских не только X–XII вв., но и всех последующих», вплоть до настоящего момента.

Издавна засвидетельствованную любовь славян вообще и русских в частности к хмельному некоторые ставят в связь с строем земской жизни и готовы даже идеализировать ее, что касается давних времен: почетные и честные братчины, пиры и беседы, на которых «братски сходился человек с человеком, сходились мужчины и женщины», содействовали тому, что «скрепленная весельем и любовью, двигалась вперед социальная жизнь народа», «и питейный дом делался центром общественной жизни известного округа»¹. Но насколько эта идеализация не соответствовала исторической действительности, достаточно вспомнить свидетельство о пьянстве русских араба Ибн-Фоцлана (X в.): «они предаются питью вина неразумным образом и пьют его целые дни и ночи: часто случается, что они умирают со стаканом в руке»². Это мрачное веселье и любовь только к вину! И подобные картинки приходилось наблюдать чрез полтораста лет преп. Феодосию, хотя русские подверглись уже благотворному влиянию христианства. Печерский игумен видел, как пьяные ползали на коленях, не имея возможности стать на ноги, как валялись в грязи и навозе, на посмеяние всем людям³...

Можно было бы думать, что в отношении к хмельным напиткам русские после крещения не изменились. И, действительно, есть данные полагать, что христианская церковь не отнеслась с решительной строгостью как раз к тем языческим обычаям, которыми сопровождалось пьянство, и даже как будто санкционировала их. Апостол России, святой князь Владимир, отличавшийся в язычестве любовью к пирам, сделавшись христианином продолжал устраивать частые «почетные столы», но в этот раз с благословения церковной власти, поощрявшей благотворительность, ибо в праздники Владимир кормил не только дружину, но и нищих и духовенство⁴. Добрая цель этих пиров заставляла духовенство закрывать глаза на излишества, которым предавались пирующие, в том числе сами духовные... Не могло духовенство запретить и те пиршества, которыми сопровождались похороны и поминки умерших у русских славян: этот языческий обычай был даже поддержан, потому что и духовенство проповедовало необходимость молитвенного поминовения усопших в некоторые дни и поощряло кормление нищих, сбиравшихся на поминки, и самих духовных, являвшихся первыми гостями на этих трапезах. По тому же мотиву поддерживались и всякие пиршества – по случаю семейных ли торжеств или церковных праздников, случайно совпавших с праздниками народными. Иногда приспособление духовенства к народным праздникам и обычаям шло так далеко, что оно допускало или совмещение в один день христианского праздника с языческим или употребление чисто языческих обычаев и обрядов. Из одного слова мы узнаем, что священники ради своих «окладов» дозволяли обычай ставить во второй день Рождества Христова трапезу Роду и Рожаницам и освящать ее тропарем Богородицы. А автор другого слова прямо заявляет, что духовенство поощряло такой обычай, как освящение на праздничных пирах брашен и питий по язычески: «попове и книжницы – одни, видя деяния злая и слыша о них, не хотят учить, другие же и сами приобщаются им, допускают совершение помянутого языческого действия и ядят моленое то брашно»⁵. Если в подобных случаях можно утверждать попустительство со стороны духовенства, то ему уже прямо принадлежала инициатива в введении в русскую жизнь чисто-христианского обычая, тоже прикрывавшего собою любовь к хмельному. Разумею пение тропарей и выпивание каждый раз чаши вина в честь святых на праздничных трапезах. Этот греческий обычай, пересаженный на русскую почву, повел к чрезмерному умножению числа тропарей и – чаш. Преп. Феодосию в конце XI в. пришлось уже, борясь с злоупотреблением, установить только три чаши – в честь Иисуса Христа и Девы Марии и во здравие государя⁶.

Преп. Феодосий не один боролся с народным пьянством, но оно все росло и росло, потому между прочим, что оно стало под защиту церкви. Мало того, что служение Бахусу отправлялось под покровом христианских праздников и обычаев, оно нашло приют в самих церквах. Для церковных торжеств, трапез, стало отводиться помещение в самих храмах, в западной части их, получившей от того название «трапез».

Приходские пиры, называвшиеся иначе братскими пирами или братчинами, несомненно вели начало от языческих праздничных жертв и поминок предков, сопровождавшихся пиршествами и тризнами⁷. Приурочены они были к большим или престольным праздникам – к Рождеству, к Петрову или Николину дню, отчего и назывались петровщиной, никольщиной и т. д. Кроме чисто религиозного характера братчины имели значение моральное: они были выражением приходской солидарности и любви, охватывавшей весь ли приход, как было на севере России, или только членов братства, как в юго-западной Руси. Был в них и экономический момент: доходы от сваренного пива или мёда шли на нужды прихода и церкви.

Но, несмотря на столь высокие цели, соединявшиеся с древнерусскими братчинами, и несмотря на святость места, где они совершались, людская слабость допустила и здесь с течением времени ряд злоупотреблений: благочестивое питье сменилось безобразным пьянством, братское трапезование выродилось в ссоры и драки, даже со смертоубийством. Случалось это тем чаще, чем больше «складочное пиво» мешалось с казенным вином. Для этого же смешения возможность была тем большей, что «государев кабак» обычно бывал вблизи церкви⁸. Еще песня о Ваське Буслаеве отметила эту близость и эти переходы людей, любивших выпить, с мирского пира в кабак и обратно:

Послышал Васинька Буслаевич

У мужиков Новгородских

Канун варен, пива ячныя.

Пошел Василий со дружиною,

Пришел в братчину в Никольщину.

«Не малу мы тебе сыпь платим,

3а всякаго брата по пяти рублев».

А за себя Василий дает пятьдесят рублев.

А и тот-то староста церковной

Принимал их в братчину в Никольщину.

А и зачали они тут канун варен пить.

А я те-то пива ячныя.

Молодой Василий, сын Буслаевичь,

Бросился на царев кабак

Со своею дружиною хороброю.

Напилися они туто зелена вина

И пришли во братщину, в Никольщину.

В результате «ребята» стали сначала бороться между собою, а потом у них пошла драка с новгородцами:

«От того бою от кулачнаго

Началася драка великая»

Васинькины «удалы добры молодцы

…………………………………………

Прибили уже много до смерти,

Вдвое, втрое перековеркали,

Руки, ноги переломали»⁹

Как раз подобный случай смешения приходского пива с казенным зеленым вином зарегистрирован в печатаемом ниже документе, – случай, и послуживший поводом к окончательному запрещению, по крайней мере в Архангельской епархии, распития складочных пив в церковных трапезах.

Беспорядки в церковных трапезах давно уже беспокоили духовную власть, недовольную тем, что миряне, секуляризовав, так сказать, эту часть храма, сделали ее центром своей приходско-волостной жизни и превратили не только в съезжую избу, но и чуть не в питейный дом. В церковной трапезе, по своим размерам равнявшейся самой церкви с алтарем¹⁰ и снабженной лавками и столами, происходили сходки по делам не только приходским, но и мирским, земским и государевым. В ней отправлялось правосудие, делались сообщения («вести» и «явки») обо всем, что имело общественный интерес и что происходило в волости или за пределами её. Трапеза была местом хранения волостной казны и государевых и епископских грамот, которые в ней же и объявлялись. Прихожане тем свободнее чувствовали себя в трапезе, что на нее, как и на самый храм, смотрели как на свою собственность. Доходило до того, что они не стеснялись отправлять в ней свои мирские дела – со всем свойственным народным сходкам шумом, гвалтом и криком – в то самое время, когда в храме шло богослужение. Вот что писал царю около 1652 г. заказной староста – диакон Никольской церкви Черевковской волости Устюжского уезда Артемий, рисуя положение вещей не только в этой волости, но и по всему Устюжскому уезду: «когда во святых Божиих церквах поют вечерню, или заутреню, и молебны, и часы, и святую литургию, и в то время в трапезе за столами сидят судьи и целовальники, и денежные зборщики с дьячками, берут всякие государевы доходы, дань и оброк, и многожды бывает во время святыи литургии и шум и крык велик, земские судейки суды судят и всякие советы советуют мирския, и приставы на правеже держат крестьян, правят и в колоду садят всяких пенных людей, а колода устроена в трапезе». Случалось иногда, что «во время божественнаго пения и приходят в трапезу и в церковь кабацкие целовальники и с приставами и с кабацкими ярышками, имают всяких чинов людей в напойных деньгах, и люди смятутца в церкви и в трапезе, – бывает в то время у них шум и крык велик, что церковного пения не слышить»¹¹. Зло приняло такие размеры и так укоренилось, что с ним не могло покончить даже вызванное челобитной диак. Артемия строгое, под угрозой ссылки в Сибирские дальние города, запрещение подобных безчиний со стороны государя. По крайней мере тридцать лет спустя (в 1683 г.) Великоустюжскому епископу Геласию пришлось вновь обратить внимание на злоупотребление прихожан церковными трапезами, причем он попытался совсем освободить последних от служения мирским целям. Владыка распорядился, чтобы, «приходя приходцкие люди к церквам Божиим и в церковных трапезах, всяких чинов люди для всяких своих земских и мирских дел сходов не чинили, и меж собою великия раздоры и мятежи и неподобыя матерныя брани и бои не были»¹². Речь шла о переносе мирских сходок и обсуждения житейских дел из трапез и церквей в другие места, и фактически это было возможно и легко, потому что еще в начале XVII в. кое-где уже были особые земские или «схожия» избы¹³. На этот путь направляли и духовные власти. В соседней с Устюжской Холмогорской епархии архиеп. Афанасий как раз в это самое время (1682–1702) указывал, что нужно строить земские избы, и определял минимальное расстояние, в каком они должны находиться от храмов (20–25 саж.)¹⁴. Труднее было прихожанам отступиться от трапез, как мест сходок по земским делам, по соображениям принципиального характера, в виду вековой привычки собираться там и убеждения, что трапеза и церковь – мирское строение. Но конец XVII в. и начало ХVIII-го, эпоха Петра Великого, были временем, когда и светское правительство и духовное ополчились на автономию прихода, на право выбора духовенства и церковных старост и на другие привилегии мирян. Расшатав или даже совсем уничтожив многих из них, легко уже было выселить из церквей мирские сходки.

Но не так легко было заставить прихожан отказаться от трапез, как места совершения братчин и других пиров, связанных с церковными обычаями, ибо они имели и давность большую и часто поддерживались низшим духовенством, лично в том заинтересованным. Черевковский диакон Артемий свидетельствует, что бесчиние в трапезах умножалось в праздничные дни, когда там пили пиво и происходили брань и драки в церкви. На все запрещения «такого нечестия» со стороны священника и диакона крестьяне одно твердили: «у нас де то издавна зачалось, были де преже попы и лутче вас, а нам про то не запрещали, сами с нами пили и нас благословляли».

Яркую бытовую картинку таких «благословленных» попами пиров-братчин дает та же челобитная: «Да у них же бывает по Владычным празникам или в которой волости храм святому, и крестьяна варят пива на поварне, и привозят к праздничной вечерни бочек по десяти и болши, и ставят бочки в трапезу, нацедят пива в сосуды и приносят в церковь, и поставят на стол перед Владычним образом или Пречистыя Богородицы или которой во имя храм празник, отпоют святую литоргию и над кануном, и крестьяна соберутца в трапезу пива пити и напьютца до пьяна; и бывает от пьяных шум велик и брань неподобная и срамословие у них между собою о пиве драка и шум и вопль и срамословят всякие словеса бесстыдно». Пользовались прихожане трапезами и для поминаний и свадеб и даже как будто для «вспрыскивания» продажи-купли. «А когда они крестьяна родителей помянают – докладывал тот же диакон – и приносят в церковь к панахиде пивной канун и ставят в ряд с кутиею, да приходит в торг продавать заицы давленыя, а по мясоедам свадьбы играют, лучица (случается) против среды и пятка, а приезжают к венчанию ввечеру поздно среди нощи, а после венчания продолжитца стол и питие до заутреннего пения». Таким образом, церковные трапезы превращались в городские рестораны или залы для поминальных обедов и свадебных ужинов. Мало того, диакон Артемий констатировал и «иное безчиние» в них: «после Рожества Христова и до Крещения после вечерни младые люди в трапезах играют всякими играми и кощунают, всякое словеса бестыдно говорят», причем на замечания по этому поводу так оправдываются: «церковь де и трапеза – строение наше, как де хотим, так и играем¹⁵.

Царским указом, вызванным челобитной Артемия, были осуждены все виды «безчиния», на которые жаловался последний. Но если, несмотря на то, остались в силе те из них, в поддержании которых не было заинтересовано приходское духовенство, тο тем менее можно было ожидать прекращения пирушек в церковных стенах: батюшки в большинстве случаев сами любили выпить не менее своих словесных овец и при этом, вероятно, получали немалую долю «пивного кануна» и съестных припасов, помимо поминальной кутьи. Вот почему еп. Геласий в 1683 г. в заботах о «церковном устроении» пытался не только выселить из трапез мирские сходки, но и пиршества. Он должен был распорядиться, чтобы прихожане «по праздникам молебных пив в церковь не носили бы и в трапезе не пили бы»¹⁶.

От выселяемых из храмов братчин страдали не только церковное благочиние, но и церковная казна. Оказывается, часть церковного достояния шла на варку сборного пива. Драгоценная для нас челобитная диак. Артемия относительно этого дает такое показание. «А на всякой год на Владычные храмовые праздники варят пив по двенадцети и больше, солод збирают миром, а хмель купят на церковные деньги. А во многих, государь, церквах скудно книгами и иными потребами, нечем воску купить на свечи и фимьяну и пшеницы на просвиры, во многих церквах просвиры приносят на жертвенник ржаные; о от того проторю многие церкви оскудели. Досталную церковную казну земския судьи и целовальники в мир розняли займами в кабалы (т. е. под росписки), а платить по кабалам тех церковных денег мирские люди и не думают: «церковь де наша и строение наше и казна наша».

Из этого свидетельства видно, что существование братчин в том, по крайней мере, виде, какой они имели на севере России в ХVII в., было тесно связано с самостоятельностью прихода, его независимостью от центральной власти, и правами на храм и на все его хозяйство. Естественно потому, что достигнуть успеха в попытке – не уничтожения братчин, а хотя бы удаления их из трапез – можно было лишь после того, как расшатана будет автономия приходов, что случилось только при Петре Вел.¹⁷. Но братчины и после того продолжали существовать, а один документ 1708 г. позволяет думать, что они все еще не порвали тогда с храмом. Приговор главной ратуши об осмотре и описи на севере России винокуренных котлов, труб и всякой винокуренной посуды предполагает наличность её между прочим в приходских церквах у церковных прикащиков (старост) и повелевает взять её за деньги, а найденные там же пивоваренные котлы – оставить ¹⁸. Очевидно, приготовление братского, в складчину, пива и именно под покровом церкви не запрещалось: запрещено было только цедить вино, что, значит, вошло уже в практику некоторых, если не всех, братчин...

Решительная попытка порвать давнюю связь между братчинами и храмами сделана в 1750 г. в Архангельской епархии. Найденный нами и ниже печатаемый документ свидетельствует, что в данной епархии было еще общим обычаем собираться прихожанам при церкви, в трапезах и папертях, привозить с собою пиво, напиваться допьяна, ссориться и драться между собою. Одна такая братчина кончилась столь сильным поранением священника, что он чрез месяц отдал Богу душу. Этот-то случай и послужил для епархиального начальства поводом к повсеместному запрещению распития пива в трапезах. Возможно, что в этот раз и удалось вытеснить братчины из трапез, тем более, что первые потеряли уже давно свой религиозный характер, и на самые трапезы прихожане смотрели как на простой дом или как на царев кабак, куда, по примеру Васьки Буслаева, совершали прогулки во время братского пира, чтобы скорее и сильнее опьянеть.

Братчины, по удалении из трапез, на севере России не прекратили своего существования¹⁹. Но теперь они должны были потерять церковное значение и религиозную санкцию, хотя, конечно, и продолжали посещаться духовенством. Как раз для средины ХVIII ст. сохранилось свидетельство M. В. Ломоносова, тем более ценное, что он был северянин, дающее видеть, что священники наши не отказывались от участия во всяких семейных торжествах своих прихожан, где пахло выпивкой. В записке об обязанностях духовенства Ломоносов противопоставляет германским пасторам наших священников: те не ходят никуда на обеды по крестинам, родинам, свадьбам и похоронам, а наши попы при всякой пирушке по городам и селам первые пьяницы²⁰… В виду этого и присутствию духовенства на братчинах вне трапез едва ли уже придавался идейный смысл, особенно после того, как епархиальная власть пригрозила священникам всякими прещениями за допущение пирующих в стены храмов.

Приводимый ниже указ архиеп. Варсонофия, представляя собою видное звено в цепи мероприятий правительства, ограничивавших пьянство, насколько оно прикрывалось автономией прихода, пополняет собою скудные вообще сведения наши о судьбе такого исконного русского института, как братчины. Насколько судьба его в последние два столетия слабо освещена историческими показаниями, видно из того, напр., что новейший биограф первого Холмогорского архиерея, В. Верюжский, детально изучивший архангельские церковные отношения в конце XVII – начале ХVIII ст., совершенно не знал, пережили ли братчины архиеп. Афанасия: этот автор так выражается, что они, «как кажется, ещё существовали «во времена Афанасия», но что они должны были исчезнуть, как не гармонировавшие с общим направлением, какое приняла при нем приходская жизнь, в частности не мирившиеся с контролем церковных сумм²¹.

Имеет данный документ и частное значение – для истории Тарнянского прихода Шаргородского уезда Архангельской епархии. Тарнянский городок, где совершилась драма, приведшая к изгнанию из церковных трапез братских пиров, по Краткому историческому описанию приходов и церквей Архангельской епархии, II, 35 (Архангельск. 1895), представляется самостоятельным только с 1820 г., с 1421-го же года входившим в состав соседнего Райбальского прихода, хотя и имел свои храмы: каменный с 1818 г. и деревянный Ильинский с 1785 г. Судя по данному документу, в Тарнянском городке была церковь еще в 1748–1750 г. и именно Ильинская: 20 июля там пили роковое пиво... Впрочем, из напечатанных еще в 1892 и 1894 г.г, Актов Холмогорской и Устюжской епархии (I. II) стало известно, что церковь была в Тарнянском городке ещё в 1601 г.²².

Печатаемый нами указ извлечен из Сборника копий с указов по Архангельской епархии Императорской публичной библиотеки II, F, 191, л. 6, и издается с изменением орфографии и интерпункции.

К. Харлампович

Указ её императорского величества самодержицы всероссийския из Щенкурского духовного правления Подвинской четверти Вершинской волости попу Иакову Иванову с причетники и с прихожаны. Сего апреля 11 числа в указе её императорского величества из консистории преосвященнейшего Варсонофия, архиепископа Архангелогородского и Холмогорского, во оное духовное правление написано: Минувшего де 1749 года августа 31 дня в присланной в консисторию преосвященнейшего архиепископа из Важеской воеводской канцелярии промемории написано: по следственному в реченой воеводской канцелярии делу оказалось: в прошлом 748 году июля 20 числа кокшенской четверти Шевденицкой волости крестьянин Семен Ульяновский, будучи в Тарнянском городке и после обедни пивши при церкви в паперте сборное с крестьян пиво и потом пивши в кабаке и паки пришедши в паперть с прочими крестьяны, где и священник оной волости Ларион Иванов находился ж для питья оставшего пива, и, напившись, оной Ульяновской пьян покорился²³ с крестьянином Пешковым, за что их оной священник из паперти выслал, и, вышед на имеющийся при церкви рундук, оной же Ульяновской с другим крестьянином Петром Поповым бранился и дрался, отчего показанной священник объявленного Семена разговаривал, чтобы напрасно оного крестьянина Попова не обижал и не бранился, и против тех слов оной Семен Ульяновской в пьянстве, без умыслу и без всякой ссоры, вышеписанного священника, схватя за волосы, с того церковного рундука, на котором стояли, пo лестнице бросил, после чего был болен августа по 15 число и того числа умре. А понеже и в прочих епархии его преосвященства приходех при церквах, в трапезах и папертях, такоже прихожане сбираются, привозят с собою пива, которыми напиваются допьяна, и между тем бывают ссоры и драки, что правилом святым велми противно, того ради по её императорского величества указу и по определению преосвященнейшего Варсонофия, архиепископа Архангелогородского и Холмогорского, велено отныне в епархии его преосвященства во всех приходах при церквах святых, в трапезах и папертях и в оградах церковных, вышеподобных питей не чинить и для оных людских скопов не иметь, дабы в пьянстве ссор, драк и прочих продерзостей при церквах святых, как в оном Тарненском городке учинилось, отнюдь впредь не происходило, и попам с причетники в своих приходах к тому никого не допускать под неотменным за преступление истязанием и лишением чинов своих, чего закащикам надзирать в каждом заказе и десятским попам накрепко, и о том во все заказы и к десятским попам, кои не под заказами, а из заказов, и от десятских ко всем сельским приходским попам с причетники и прихожанами послать указы. И того ж числа по резолюции Шенкурского духовного правления велено о вышеписанном для непременного исполнения в Шенкурской собор, Шенкурской и Подвинской четвертей во все приходы и попам с причетники и с прихожанами послать указы, о чем сей к вам и послан к попу Иванову с причетники и с прихожаны. Чинить о том по сему её императорского величества указу, а о получении сего указа репортовать в оное правление в указной по генеральному регламенту срок. На подлинном писано (тако): Закащик протопоп Михаил. Подьячий Николай Подосенов. Апреля 27 дня 1750 году.