архим. Агапит

Глава XIV. Отношение старца о. Макария к посторонним монастырям – мужским и женским

Далеко-далеко разносилась добрая слава о смиренном оптинском подвижнике, батюшке о. Макарии, так как духовная его деятельность, или руководствование к вечной жизни, как видели мы выше и увидим далее, не ограничивалось одними иноками Оптиной обители. По временам он лично навещал и другие монастыри, начальствующие коих имели к нему особенное расположение.

Так, из обителей своей Калужской епархии старец посещал иногда общежительные обители: Мещовский Георгиевский монастырь, пока в нем настоятельствовал о. игумен Никодим (Демутье), лет шесть поживший в Оптиной Пустыни, откуда определен был и настоятелем в Мещовск, а затем Малоярославецкий Николаевский монастырь, коим при жизни старца Макария управляли преемственно настоятели из оптинских братий – о. игумен Антоний (Путилов) и за ним переведенный из Мещовского монастыря и возведенный в сан архимандрита вышеупомянутый о. Никодим101. Но особенно любил старец пустынь во имя преп. Тихона, Калужского чудотворца, которая обязана началом своего благоустройства отеческому попечению о ней предместника старца Макария, старца о. Леонида (в схиме Льва). В последние годы жизни старца Макария настоятелем оной пустыни назначен был один из преданных его учеников, иеромонах Оптиной Пустыни о. Моисей102. Сердечно утешался старец Макарий внешним и внутренним благоустройством сей обители, простым и отеческим обращением настоятеля с братиею, трудолюбием братий, поощряемых к тому примером самого настоятеля и его внимательностию к общим и частным их нуждам. Проживая в сей тихой пустыни по нескольку дней, старец имел обыкновение высказываться так: «Я отдыхаю здесь душою».

Современные старцу Макарию иноки отдаленных, более общежительных монастырей и пустынь других епархий, а также некоторые из белого духовенства, зная о духовных его дарованиях, приезжали к нему сами пользы ради и советов духовных; другие же, не имея на сие времени и возможности, обращались к нему за советами письменно.

Из женских иноческих обителей ближе других к старцу Макарию был монастырь Севский, Орловской епархии, где, как выше сказано, он в течение немалого времени был духовником и где в то время пребывали некоторые преданнейшие ему ученицы, и в том числе двоюродная его сестра и две родных племянницы. Об этих своих племянницах старец Макарий прилагал всевозможное попечение. Начиная с 1848 года и по 1860-й, последний год своей жизни, он едва ли не каждую почту писал к ним письма103, чаще всего с ответами на их вопросы, всегда склоняя их к терпению, самоукорению и смирению, без коих невозможно проводить жизнь в мире и спокойствии душевном и благоугождать Господу, и всегда именовал их нежно-отеческим именованием: «Возлюбленные чада о Господе». Одна из них, м. Мелания, была болезненная, и старец весьма сочувственно относился к ее слабому здоровью, всегда сожалея о ней, но вместе с тем и склоняя ее к безропотному терпению, которое одно может заменить все произвольные иноческие подвиги. Нередко извещал их о своих личных обстоятельствах, а иногда и о монастырских оптинских. Словом, относился к ним как самый близкий сердобольный и доброжелательный отец. Впрочем, и в судьбах всей Севской обители старец принимал постоянно весьма близкое участие и, хотя изредка, навещал оную для духовного подкрепления и утешения как своих родственниц, так и прочих относившихся к нему сестер обители.

Впоследствии одинаковым расположением старца Макария пользовалась и сопредельная Оптиной Пустыни Белевская женская обитель, в особенности с тех пор, как была поставлена настоятельницею оной одна из преданнейших учениц Оптинских старцев, о. Леонида и о. Макария, монахиня Павлина; а казначеей в то же время определена была опытная в жизни духовной старица, м. Магдалина (бывшая рясофорная монахиня Анфия), претерпевшая в свое время, по наветам исконного невидимого врага, много великих скорбей за свое духовное отношение к помянутым старцам. М. игумения Павлина не только сама постоянно пользовалась советами старца Макария во всем, относившемся к внешнему и внутреннему благоустройству своей обители, но и поощряла к сему всех вверенных ее попечению сестер, имея на сие дозволение и благословение своих Тульских владык – преосвященного Димитрия (впоследствии архиепископа Одесского) и преемника его преосвященного Алексия. Плодом же сих духовных отношений белевских инокинь к старцу Макарию было: 1) быстрое процветание обители чрез совершенствование относившихся в жизни духовной и чрез умножение насельниц ее, привлекавшихся материнскою любовию настоятельницы и возможностию иметь на первых же шагах иноческой жизни руководство опытного в жизни духовной старца; и 2) устройство при помощи пожертвований от самих же состоятельных монахинь новых в монастыре зданий для помещения нуждавшихся в помощи. Потому монастырь этот, по преимуществу в то время, справедливо мог назваться, как по внешнему, так и по внутреннему благоустройству, лучшим из иноческих женских обителей, обличая своим благосостоянием – чего не достает другим, то есть руководства опытных в жизни духовной старцев или стариц; так как это последнее всегда было одним из верных средств к благоустройству монастырей.

Для более наглядных представлений взаимных отношений между старцем о. Макарием и его ученицами, белевскими монахинями, предлагаются здесь вниманию благочестивых читателей устные рассказы некоторых из них, лично знавших старца.

Рассказ монахини Павлины Овсянниковой. Приблизительно в 1849–1850 году батюшка о. Макарий ехал в Воронеж и по пути остановился в г. Мценске Орловской губернии у купца Фомы» Никитича Кулешова, которого любил и даже благословлял мценским жителям обращаться к нему за советами, как к старцу. Мне, говорила м. Павлина, было тогда лет 14. Еще раньше возили меня к батюшке, и потому, когда узнала я о его приезде, пришла к Кулешовым. Когда батюшка меня увидал, то спросил: «Что, Полюша (мирское имя), не отнял у тебя Господь желание в монастырь пойти?» Я раньше не думала идти в монастырь, но на батюшкин вопрос ответила, что желаю пойти. Тогда батюшка перекрестился и сказал: «Слава Богу!» Действительно, спустя немного времени я поступила в монастырь в Белев.

В Белев батюшка ездил большею частию три раза в год: в январе, мае и августе. Пока у нас в монастыре не было своей гостиницы, он останавливался в городе у о. протоиерея Глаголева; а как выстроили при монастыре гостиницу, стал останавливаться в монастырской гостинице. Иногда он любил приехать неожиданно и незаметно пройти в корпус к матушке игуменье с заднего крыльца. Если келейная заметит, то батюшка погрозится, чтобы молчала. Проживал он в Белеве дня по три, по четыре и обязательно, бывало, обойдет келлии всех сестер, ни одной не пропустит. Были и такие монахини, которые не любили его. К таким он всегда шел к первым. Иногда кто-нибудь скажет: «Батюшка! Что ж вы к ним пошли? Ведь они вас не любят». А батюшка ответит: «Потому-то и надо вперед к ним пойти». А те, как батюшка у них побывает, и посмирятся.

Радовались сестры приезду батюшки, как Светлому дню. Все, кому было можно, бросят, бывало, свои работы, оденутся по-праздничному и ходят за ним всюду по монастырю. В церкви, во время служб, батюшка стоял около матушки игуменьи. Идешь, бывало, на клирос, поклонишься матушке, а она укажет на батюшку. Примешь от него благословение и стоишь всю утреню легко и радостно. Из церкви батюшка пойдет, бывало, к матушке в корпус рядом с нею; а мы все за ними. Раз, помню, он остановился на крыльце, оперся на костыль и говорит: «Игуменья, игуменья! Веди их в Царство Небесное». «Да буду ли я-то, батюшка, там?» – сказала она. «Будешь, будешь, – ответил старец. – И их всех за собой веди». В другой раз нас собралось много в чайной у матушки. Батюшка пришел к нам, посмотрел на всех нас и сказал: «Ах, девочки, девочки! Жалко мне вас; будем и мертвым завидовать». Как будто предупреждал, что жизнь чем дальше, тем будет труднее.

Когда мы с матушкой игуменьей приезжали в Оптину, и если, бывало, приедем поздно и батюшку вечером не увидим; то утром, как в монастыре к утрени ударят в колокол, мы и пойдем к скиту. Позвоним у ворот (хибарки тогда еще ни одной не было), выйдет келейник, узнает, что это матушка, и скажет о сем батюшке, хотя она и не велит, бывало, о сем сказывать. Он выйдет к воротам, благословит нас, а в свое время утром придет к нам на гостиницу чай пить. Иногда придет обедать, пришлет скитского кушанья и благословит матушке все есть, и она кушала без вреда; а дома, по болезненности, кроме ухи, ничего есть не могла. Как лекарство, батюшка благословлял ей пить воду из Пафнутьевского колодца104.

Батюшка держал себя очень просто. За обедом не позволял переменять ему тарелки.

Купила я себе раз батюшкин портрет и прошу, чтобы старец им меня благословил, а он и говорит: «На что тебе такого дурака?» – а все-таки благословил.

Последнее время, когда мы в Оптиной готовились к причащению Св. Таин, батюшка посылал нас исповедоваться к о. Пафнутию105. Мне очень не хотелось идти к нему. Я и спрашиваю батюшку: говорить ли некоторые грехи, которые я уж раньше ему самому открывала. А он ответил: «Не надо – про одни дожди не говорят трожди».

В Белеве последний раз батюшка был незадолго до своей кончины, в августе. Раньше он думал после Белева поехать в Вязьму. Когда же стал уезжать из Белева, келейник говорит ему: «Батюшка! Тарантас плох. Надо починить, прежде чем в Вязьму ехать». А батюшка ответил: «Теперь не только в Вязьму, а и в Белев последний раз приехали».

Когда узнали о батюшкиной болезни, поехали мы с матушкой в Оптину; но за день до его кончины пришлось уехать назад. В Белеве ждали владыку, и батюшка сам благословил матушке ехать, сказав: «Только меня ты больше не увидишь». «Кому вы нас оставляете, батюшка?» – спросила матушка. «О. Амвросию и о. Илариону», – ответил старец. «А с разными старцами мы не разойдемся по разным дорогам?» – «Нет. Верую Богу, что не разойдетесь».

Незадолго до батюшкиной кончины вышло разрешение постричь у нас в мантию сверх штата. Матушка представила к постригу в мантию некоторых монахинь, уже постриженных тайно. Батюшка велел их предупредить, что это вторичное пострижение в церкви вменится им в постриг схимнический.

После кончины батюшки, в ночь под сороковой день, я видела его во сне, будто он велел матушке постричь меня в мантию. Потом во второй раз, во сне же, велел назвать меня Павлиною. Вскоре после этих двух снов мне дали подписать какую-то бумагу; так как мне иногда приходилось подписываться на разных бумагах, то я не обратила внимания на эту бумагу. Вслед за этим опять увидала я во сне батюшку, который сказал мне: «Знаешь ли, что ты подписала? Это тебя к мантии представили». После я узнала, что на самом деле подписала прошение о постриге.

Моя келейная знает один случай, в котором проявился дар предвидения в батюшке. Крестьянин с. Нарышкина Тульской губернии, Андрей Кутепов, ездил с дочерью к батюшке при жизни его, чтобы благословиться выдать ее замуж. «Боже, избавь! – сказал батюшка, – она будет несчастна». Когда же они возвратились домой, мать не захотела исполнить батюшкин совет, выдала дочь свою замуж, но не прошло и года, как молодая женщина и муж ее сошли с ума.

Из числа мирских, часто бывавших у батюшки о. Макария, помню орловского купца Ивана Михайловича Немытова и болховского – Василия Куркина106.

Рассказ монахини Никандры Зайцевой. Мои родные жили недалеко от Оптиной и имели великую веру к Оптинским старцам. Поэтому я девочкой часто бывала у батюшки о. Макария и лет пятнадцати, по его благословению, поступила в монастырь. При поступлении же моем в обитель была в Оптиной одна севская монахиня, которая очень просила батюшку благословить меня к ней жить. Сначала он как будто соглашался, но вдруг решительно отказал, хотя она очень оскорбилась этим отказом, и благословил мне ехать в Белев. После я узнала, что с помянутою севскою монахинею вскоре что-то неладное случилось. Она как бы в прелесть впала и как-то горестно окончила свою жизнь.

Сначала батюшка поместил меня в корпус к матушке игуменье. Затем пришлось мне жить в келлии, где было много народу. Он пришел однажды и говорит: «Видишь, сколько тут народу? И у тебя в твоей келлии столько будет, как сельдей в бочонке». Потом батюшка благословил мне построить свою келлию и сам для меня место купил. Вправду, приходилось иногда так тесниться в этой моей келлии, что вспоминались его слова: как сельди в бочонке будем.

Особенно любил старец между сестрами мир. Помню, раз пришел он к нам – а нас вместе жило много, – остановился на пороге и спрашивает: «Мир у вас? Если мир, то пойду; а если нет, не пойду». И только тогда вошел к нам в келлию, когда мы уверили его, что у нас мирно.

Забыть не могу батюшкину любовь и внимание, с которыми он относился к нам. Это был не отец, а самая нежная мать. Решительно на все он обращал внимание. Случалось мне после посещения родных моих заезжать прежде в Оптину. Так он сам все посмотрит – что дали родные и все ли у меня есть, что нужно. Иногда приедешь к нему – скорбишь и жалуешься, что родные забыли. А он скажет: «Бог любит тебя и потому посылает скорби. Родные тут ни при чем. Все – Бог. Он им не возвещает, вот и не шлют. Тебе нужны деньги? Возьми у меня, сколько надо?» А сам вынет из кармана кошелек и подаст мне. Стану отказываться, а он начнет настаивать: «Бери, бери! Ведь мне дают!» Так батюшка утешал, что, бывало, и подумаешь: «Ну что ж, что скорби есть? Зато благодаря им батюшка так утешает».

К немощам нашим в отношении соблюдения постов старец был снисходителен. Когда приходилось нам быть в Оптиной Великим Постом, сам, бывало, пошлет к нам на гостиницу келейника и дозволит до часов чаю напиться; требовал только больше смирения и мира между сестрами. Впрочем, поначалу он не благословлял мне чай пить с хлебом, и притом, чтобы пить не больше трех чашек; а за лишнюю чашку, если придется выпить, положить пять поклонов. И строго выговаривал мне, когда я однажды, бывши в миру, выпила семь чашек. «Эдак ты на все будешь согласна, когда в миру бываешь», – сказал он.

Ко всяким скорбям и нуждам батюшка был очень отзывчив; старался всячески помочь нуждавшимся; за бедных монахинь сам платил за номер в гостинице.

Батюшка все укорял себя. Придет ко мне, бывало, в келлию и скажет: «Вот я твою келлию осквернил». Не любил он сладко кушать. Скажет, бывало: «Вы мне кушаний никаких не готовьте, я мужичок, мне щей да каши нужно».

Из книг мне батюшка давал больше читать Поучения преп. аввы Дорофея и св. Иоанна Лествичника. Мне хотелось прочитать Библию, но он не благословил.

Говорил батюшка, что он больше всех монастырей любит Белевский а племянницам своим не благословил сюда поступить; потому что в прочих сестрах могла возбудиться ревность, что он своих родных больше их любит.

Раз мне пришлось передать батюшке, что какой-то странник сказал мне что-то особенное, а он и говорит: «Я тебе запрещаю странников принимать. Если примешь в келлию странника, все равно что врага, то есть беса, примешь».

Однажды мне очень не хотелось уезжать из Оптиной, так как близок был праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы107; а батюшка говорит: «Надо ехать. А то запоют: приведутся Царю девы в след Ея, а ты здесь с мужиками».

Однажды мой брат собрался поехать в Киев и нашел себе товарища странника, но батюшка решительно не благословил с ним ехать. «Боже, избавь! – сказал он. – Откажись и ступай после один». Брат послушался. И когда потом поехал, то в одном месте увидел, что собралась около чего-то толпа народа. Он подошел посмотреть и увидел, что странник, с которым собирался он ехать, лежит мертвый. Убили ли его, или, быть может, он сам умер, неизвестно. Но, во всяком случае, если бы батюшка не удержал брата, то и брат мог бы также пострадать.

Когда батюшка скончался, я думала, что для меня все пропало, и плакала сорок дней, почти не переставая. Наконец увидала я батюшку во сне. Он и говорит мне: «Что ты плачешь? Мне хорошо. На мне одежда, как на св. Иоанне Крестителе». И показал мне ее. На нем надето было что-то волосяное, подобно тому как изображают св. Иоанна Предтечу Господня.

Через год после батюшкиной кончины, вечером под 7-е сентября (день кончины старца Макария), мои родные проезжали мимо Оптиной Пустыни и видели два огненных столба, которые, как им казалось, поднимались – один над монастырем, а другой над скитом.

Раз мне пришлось на явившегося во сне беса призвать молитвы батюшки о. Макария. «А! Знает, кого призывать», – сказал он и исчез.

Помню еще такой случай: умирала у нас монахиня, родная мать монахини Магдалины Сотниковой, совсем уже кончалась. В это время показали ей портрет батюшки. Портреты его тогда только что вышли. Она страшно закричала: «Не покаялась!» И кричала сорок дней, а потом скончалась.

Монахини Капитолины. Я поступила в монастырь по благословению батюшки о. Макария. Вместе со мной поступила еще моя родственница. И ей батюшка благословил как можно скорее одеться в монастырскую одежду. Она была больная. Одевшись, очень мало пожила и скончалась.

Мне батюшка дал в руководство на всю жизнь такое наставление: «Живи так: видеть не видала, слышать не слыхала. Люби Бога и начальницу; а с ябедами начальницу не беспокой». Да все учил терпению: «Терпи. За терпение Бог не оставит». Позовет иногда своего келейника и в шутку скажет: «Отец Сергий! Купи Вере (мирское имя) терпения». «Батюшка! Да я сама куплю», – скажу я. «Нет, ты дорого дашь», – ответит старец.

Первое время по поступлении моем в монастырь я мало занималась по келлии черной работой – все берегла руки, чтобы не загрубели и чтобы можно было кружева плесть, а тетка, у которой я жила, за это сердилась на меня. Вот приехали мы с ней однажды к батюшке. Она и говорит ему, что намерена отослать меня домой, потому что я не работаю. Батюшка взял меня за руку и повел на кухню. Выпачкал свои ручки в саже и затем всю меня вымазал – и лицо, и руки; да так и провел по гостинице. Все на меня смотрят и смеются. С этих пор не стала я жалеть своих рук – все стала сама делать.

Не любил батюшка, если что скажешь про других. Скажет: «Это не твое дело».

Пришлось мне раз поехать с теткой в Троице-Сергиеву лавру. И когда мы оттуда вернулись, батюшка все мне рассказал, что мы там делали.

Батюшку очень любили мценские жители. Помню, когда проездом в Воронеж он остановился в Мценске у Фомы Никитича Кулешова, у дверей дома его собралась такая толпа народу, что батюшку провели чрез заднее крыльцо, посадили в экипаж и проводили в путь; а мы верст 15 гнались за ним следом.

В Белеве батюшка жил дня по три-четыре; а в последний раз пробыл целую неделю и несколько раз повторял: «Надо, девочки, ехать на покой». Ходит он, бывало, по монастырю, а мы за ним – целой толпой. Увидит он матушку игумению и пошутит: «Игуменья, игуменья! Я с конвоем».

Когда старец был у нас в последний раз, я сказала ему, что сержусь на брата, который перестал мне помогать, не буду писать ему и молиться за него. Батюшка сейчас же приказал мне написать брату письмо и что-то сам приписал ему. Скоро я получила от брата письмо, в котором им было написано: «Какого это вы нашли там старца? Он мне свое писание вложил прямо в сердце».

За год до своей кончины батюшка о. Макарий передал меня батюшке о. Амвросию: накрыл меня полою, передает ему и говорит: «Вот тебе дуру, дуру!» А батюшка о. Амвросий тут же занялся со мною и прямо в первый раз рассказал мне всю мою жизнь с семи лет.

Когда матушка игумения наша спросила умиравшего батюшку о. Макария, – что она теперь будет делать; он ответил ей: «Бог будет помогать. И я буду помогать».

Когда батюшка скончался, матушка игумения сначала поехала в Оптину одна, а потом прислала благословение ехать всем, кто хочет. Я немного опоздала и пришла, когда уже перенесли батюшку из скита в монастырскую церковь. Личико его было совсем закрыто и зашито, а мы подпороли покрывало и посмотрели. Батюшка лежал, как Ангел Божий. Когда гроб его несли опускать в могилу, сестры и народ теснились около него и старались оторвать что-нибудь от гроба на благословение. Около нас шел за гробом иеромонах о. Варсонофий. Он вынул из кармана ножницы, отпорол немного позумента с бахромой и разрезал нам по кусочку.

Монахини Татианы Ивановой. Я с детства жила у помещицы Марии Михайловны Кавелиной. Ее имение недалеко было от Оптиной Пустыни, и она постоянно ездила к батюшке о. Макарию, и батюшка каждый год ездил к нам в деревню. Когда он, бывало, приедет, все крестьяне соберутся принять от него благословение. Батюшка выйдет к ним и сядет; и пока благословляет их, говорит им что-либо в назидание, как будто ни к кому не относя своих слов, а между прочим многих в это время обличит.

У нашей помещицы был пчельник – хорошенький тихий уголок. И батюшка любил бывать там. За этим пчельником смотрела моя тетка. И батюшка всегда ей говорил: «Вот тут-то прекрасно! Сиди себе да читай духовные книги. И Таню к этому приучай».

Моя барыня была очень предана батюшке. Но находились люди, которым эта преданность казалась странной. Сын нашего сельского священника, молодой человек, часто насмехался над привязанностию моих господ к старцу; но вдруг заболел горячкой. Больной, он стал сознавать свою вину и раскаиваться. «Не за то ли, – говорил он, – Бог наказывает меня, что я смеялся над старцем?» И вскоре выздоровел. После того он приехал к нам и просил мою барыню: «Марья Михайловна! Вы поедете к старцу, попросите у него за меня прощения; а сам я боюсь к нему ехать». Но барыня уговорила его самого поехать; и он тотчас же поехал. Возвращаясь же, он опять заехал к нам и говорит: «Ну, Марья Михайловна, я не могу вам передать, что я чувствовал, когда увидел батюшку. Лишь только сказал он мне слова два, как все во мне похолодело, а потом загорелось. Я почувствовал, что это не земной, а небесный человек; и только мог сказать: «Батюшка! Простите меня во всем». А он говорит: «Бог тебя простит! Ты сам не понимал, что делал».

Я сама три раза исцелена была батюшкой. С детства я жила с теткой у барыни очень тихо. Меня никуда не пускали. Но один раз, когда я была почти уже взрослая, меня отпустили на вечеринку к моему крестному отцу. Там мне вдруг стало очень тяжело. Я почувствовала, что у меня начали дергаться лицо и руки. Спустя немного и всю меня стало дергать; и потому вскоре отвезли меня домой, где я встречена была барыней и теткой. Я была в жалком положении. С трудом могла говорить. Рот кривился, все лицо было изуродовано, тело дергало. Тетка поехала к батюшке, который, узнав о случившемся со мною, недоволен был тем, что меня отпускали на вечеринку. По его словам, у меня была Виттова болезнь. К доктору не велел обращаться, сказав: «Не надо; вы не понимаете; это не докторская болезнь; и если будете лечить, вы ее совсем изувечите». Он дал тетке масла из лампады пред иконою Знамения Божией Матери, которая находится в их скитской церкви, и велел влить его в лампаду пред чудотворной Калужской иконой Божией Матери, которая была у нас дома, и зажечь ее на шесть недель. Каждый вечер велел он давать мне по ложке масла из этой лампады; а утром чтобы я клала по три поклона и пила богоявленскую воду; а если не могу поклоны класть, то пусть за меня кладет их тетка. Я стала так делать. Мне сделалось легче; а потом я и совсем выздоровела.

Года через четыре болезнь моя опять вернулась. Меня привезли к батюшке; а он и говорит: «Ты, верно, возгордилась, осуждала людей; вот тебе и попустилось опять заболеть». Я сказала, что не осуждала, а смеялась над другими. «Все равно, – сказал он, – это все то же; вот за это и заболела опять». И в этот раз батюшка лечил меня так же. Болезнь прошла и более не возвращалась. И в первый раз, по выздоровлении, батюшка благословил свозить меня в Троице-Сергиеву лавру, а во второй раз – в Воронеж и Задонск. А когда тетка моя стала благодарить батюшку, что за его святыми молитвами я выздоровела, он сказал: «Ты мне это не приписывай; это – Божие, не мое. Вот пообещайся съездить к св. угодникам, Господь и поможет». И всегда батюшка очень недоволен бывал, когда я исцеление приписывала ему, даже и оскорблялся. «Это, – скажет, – у тебя вражие, что ты мне не мое прикладываешь. За это Господь накажет; болезнь опять вернется».

В третий раз я простудилась, когда ехала в Оптину. У меня открылась лихорадка, потом как будто горячечное состояние. Батюшка не пустил меня с гостиницы домой до следующего дня. Все от меня ушли за батюшкой на другую гостиницу, а я одна сидела у окна. Это было днем. Но мне вдруг стало страшно. Я оглянулась и увидела, что вся комната, где я сидела, наполнилась бесами. Они ехали на конях, рубились. Все стены и все было усеяно ими. Только на стоявшей в комнате иконе, на лике Спасителя ничего не было. Я пришла в ужас и стала кричать. Позвали тетку, но и при ней я продолжала видеть то же. Тогда пришел батюшка, прочитал псалом: Живый в помощи Вышняго..., окропил меня и все вокруг богоявленской водою и велел тетке читать надо мною этот псалом до тех пор, пока все исчезнет. Виденное мною, таким образом, стало делаться бледнее и наконец совсем исчезло. Но после я проболела недель шесть горячкой. Батюшка сам удивлялся этому моему видению и говорил, что так бывает с человеком только в предсмертные минуты; но, видно, Господу угодно особенно посетить таким искушением эту девочку.

Батюшка часто обличал меня. Придет, бывало, отведет меня в сторону и прямо сам скажет, что я сделала и подумала. А иногда захочет испытать – ждет, пока сама скажу. Утаить было нельзя. Сейчас скажет, что лгу. А если запрусь, скажет: «Что ж не говоришь? Ты за это болезнию поплатишься». Все мои помыслы – все он знал. Посоветовал как-то мне батюшка воздерживаться понемногу в пище. Приехала я домой, дня два поела поумереннее, а потом и думаю: «Это батюшка так себе сказал, ведь надо же ему что-нибудь говорить», – и стала опять вволю есть. Приехала затем в Оптину, а батюшка меня и обличил – сказал: «Ему делать нечего, он так себе и скажет».

Вообще батюшка был очень ласков, но бывали случаи, когда и очень строго взыскивал. Помню, раз отправляя меня одну домой, он строго приказал, чтобы я немедленно села на воз и не смела идти пешком. А я заговорилась со знакомым мне монахом. Он проводил меня через паром. Сначала я спокойно шла и разговаривала с ним, а потом его навязчивость очень испугала меня, и я едва отвязалась от него и уехала. Когда же мы приехали к батюшке в следующий раз, он пришел к нам на гостиницу, а на меня и не смотрит и ни разу не благословил меня. Когда он стал уходить, я побежала за ним и стала просить у него прощения. Сначала батюшка сделал вид, что и не знает моей вины. А когда я чистосердечно раскаялась в преступлении его заповеди, он мне сказал: «Помни! Последний раз прощаю; больше прощения тебе не будет. Хочешь ко мне относиться – слушайся! А не хочешь слушаться, лучше не беспокой меня, не ходи ко мне и времени не отнимай».

Один раз барыня моя не послушалась батюшку. День ее Ангела, 22 июля, пришелся в постный день. Батюшка прислал к ней сына ее, скитянина, о. Леонида, сказать, чтобы за обедом ничего не было скоромного. У нее в это время гостил какой-то родственник – лицо очень важное, который никогда не ел постной пищи, потому она и велела подавать ему скоромное. Батюшка так этим оскорбился, что она потом едва могла выпросить у него прощения. И никогда она не видала его таким гневным, как в этот раз.

От батюшкиных увещаний люди очень изменялись к лучшему. Моя барыня была очень горячего характера, а потом стала очень кроткая. У нее был сын военный. В полку он вел разгульную, бурную жизнь; потом приехал в деревню, стал ездить к батюшке и в несколько времени изменился: оставил свои дурные привычки и стал жить как следует. Из полка он вышел в отставку; потому что с ним стали делаться припадки, которые были так сильны, что, бывало, в верхнем этаже дома слышно, как он хрипел внизу. Один из таких припадков случился с ним в Оптиной при батюшке. Батюшка приказал принести из своей келлии пелену, присланную ему из Иерусалима, и накрыл ею больного, который тотчас стал успокаиваться. Припадок наконец совсем прошел и за молитвами батюшки более никогда не повторялся. Выздоровев, Кавелин женился и долго жил.

Однажды бешеный волк в нашей местности искусал несколько человек крестьян, в том числе и двух мужиков моей барыни. Как раз в это время приехал к нам батюшка. Искусанных крестьян отправляли в больницу; а крестьян моей барыни старец не благословил туда отвозить. Их позвали к батюшке. Он их благословил, окропил их раны святою водой и утешил надеждою на милосердие Божие, так как они очень скучали и боялись взбеситься. Затем велел им полагать по три поклона, молиться Царице Небесной и св. Николаю Чудотворцу и пить по утрам богоявленскую воду. Они так делали и остались живы и здоровы; а все прочие, отправленные в больницу, умерли.

Приезжали к батюшке раскольники, неправоверующие, и от бесед с ним делались правоверными. Только одного помню старообрядца, кажется, по суду присланного к батюшке для увещания, который не послушал гласа истины и не изменил своих заблуждений. Батюшка про него сказал: что с ним ничего нельзя сделать.

Из угодников Божиих батюшка чаще всего советовал прибегать к св. Иоанну Крестителю и св. Николаю Чудотворцу, а больше всего к Самой Царице Небесной.

Сам батюшка кушал суровую пищу, но других любил угощать.

Монахини Алевтины. Помню, один раз я с матерью своею, дожидаясь батюшку о. Макария, разговорилась о том, что меня, как проходил слух, хотели постричь в рясофор. Только что мы об этом поговорили, смотрим – идет батюшка и, обратившись прямо ко мне, говорит: «Постригаться собираешься, а смиряться не смиряешься». На меня батюшка ни постов, ни каких-либо особенных правил не налагал, а все требовал от меня смирения.

Еще рассказ: моя родная сестра, Мария Павловна Полунина, страдала припадками беснования. Мать наша приехала с ней в монастырь, и мы с матерью повели ее в Оптину Пустынь. Еще перед тем в нашей церкви она сильно беспокоилась, а дорогой все бранила меня, что у меня рука проклятая, на руке же у меня были надеты батюшкины четки. Когда мы пришли в Оптину, то сели дожидаться батюшку на дорожке около скита. Вдруг сестра закричала: «Вон идет седой!» – и забилась. Действительно, из скита вышел батюшка, подошел к нам и каким-то пояском опоясал больную. Она перегнулась назад, как бы переломилась, и как будто оцепенела. Потом, как оправилась, батюшка послал нас на могилку батюшки о. Леонида. Он всегда прикрывал чем-нибудь свои исцеления. Там мы помолились и взяли песочку с его могилки. Сестра успокоилась. На другой день была у обедни. Батюшка давал ей антидор; и она принимала спокойно. После того прежних припадков с нею уже никогда не было.

Монахини Иустины Бурцевой. Раньше я была крепостная гг. Загряжских. Со своей барышней, жившей в Зосимовой пустыни и желавшей перейти оттуда в Белевский монастырь, приехали мы в Оптину к батюшке о. Макарию, которого я видала раньше; так как он проездом в Малоярославецкий монастырь к о. игумену Антонию останавливался в имении моих господ. Батюшка пришел к нам на гостиницу, благословил мою барышню и на меня обратил внимание: «Это кто с тобой?» – спросил он барышню. А затем спросил и меня: «Хочешь, девочка, в монастырь?» Когда же занялся с моей госпожой, позвал меня к себе и говорит так ласково: «Ну, говори мне свои грехи, ведь мы с тобой тут двое», – а сам гладит меня по голове. Я рассказала, что у меня было на душе, что мне хотелось поступить в монастырь, но я боялась, что меня не примут по той причине, что раньше мне предлагали в монастырь поступить, а я отказалась. «Бог милостив, – сказал батюшка, – будешь в монастыре». Вскоре он запретил мне носить цветное платье. На другую же девушку, которая была с нами у батюшки, он не обращал внимания и ничего ей не говорил. После того мы обе с этой девушкой поступили в монастырь; но она прожила год и вышла из монастыря, а я осталась. Шесть лет не одевали меня в монастырское платье, потому что я была крепостная племянника моей барышни-монахини, а он меня не отпускал совсем. Я очень скорбела по этой причине, а батюшка всегда мне говорил: «Будешь одета, когда воля будет». Так и случилось. Скоро затем крепостным дали волю, и я оделась.

Иногда батюшка строг бывал к моей монахине-госпоже, особенно за какие-нибудь барские капризы. Придет, бывало, к нам в номер и будто сильно на нее разгневается, даже ножками на нее затопает. Она расплачется, а он так и уйдет. Обойдет все гостиницы и опять к нам зайдет. Жаль ему станет ее, скажет: «Где тут слезокапка? Все, наверно, плачет». И утешит ее.

Барышня моя была брезглива. Раз при батюшке и зовет меня стереть накапавшее на стол со свечки сало: «Устюша! Сотри эту гадость». А батюшка и говорит: «Где? Какая гадость? Никакой гадости нет». Собрал на свой палец это сало, да и помазал ей лицо.

Монахини Флавианы. Монахиню мою, у которой я была келейницей, батюшка перевел из Великолуцкого монастыря в Белевский; находил жить там для нее непомерным, потому что близко к ней были ее родные. Она и меня привезла с собою туда же; но я стала очень скучать на новом месте. Ей стало жалко смотреть на меня. Вот она и говорит старцу: «Батюшка! Я хочу Аннушку назад отправить – она все плачет». А батюшка ответил: «А ты с кем поедешь?» Она удивилась этому, так как никуда не собиралась ехать. Но чрез несколько лет ее назначили игуменьей в другой монастырь. Ей и пришлось со мной ехать. А перед этим батюшка еще раз прямо сказал ей: «Ты игуменья будешь». «Ну, батюшка, куда таких дураков в игуменьи ставить?» – ответила она на его слова. «Хоть дура, да игуменья», – подтвердил он. Однажды она сказала старцу: «Батюшка! Какая счастливая м. Макария Сомова, что вместе с вами именинница!» «И ты вместе будешь», – ответил он. Уже после кончины батюшки ее постригли в мантию и назвали Макарией.

Батюшка любил во всем простоту. Вошел он однажды к нам в келлию и увидел, что на подушках у нас покрышки с оборочками. Взял, да и побросал их на пол. Никогда он не позволял нам ни шерстяного подрясника и ничего цветного сделать.

Очень не любил батюшка, чтобы сестры ходили по келлиям. Иногда, бывало, со вздохом скажет: «Ах, девочки, девочки! Если бы вы знали, какой грех по келлиям ходить! Ты пойдешь чашку чая выпить; а там празднословие и осуждение. И за одну чашку сколько греха наберешься!»

Приехал однажды батюшка к нам в монастырь. В это время две монахини поссорились из-за стройки келлии и просили батюшку прийти рассудить их. Когда же он пришел, они стали вперебивку обвинять одна другую. Долго стоял батюшка между ними молча, опершись на свой костыль. Потом вдруг стал живо повертываться то к той, то к другой и скороговоркой говорить: «Ты какова? А ты какова? А ты какова?» Все присутствовавшие тут рассмеялись; тем суд и окончился.

С монашествующими батюшка занимался больше, чем с мирянами; но, по смирению, очень старался скрывать свои духовные дарования. Если, бывало, спросишь его о чем-нибудь очень прямо, скажет: «Не знаю, не знаю».

Однажды батюшка, отпуская меня из Оптиной перед вечером, очень усталую, пешком, говорит: «Ступай! Там тебе оказия будет; сегодня дома будешь». И правда. Только немного прошла я дорогой, нагнали меня какие-то добрые люди, посадили и довезли до монастыря.

Помню, одна бесноватая ударила батюшку по щеке, а он подставил ей другую. Она так и упала замертво.

Любвеобильный был старец. Совсем уже был больной перед кончиной и то все заботился, чем бы утешить сестер. «Пошлите, – скажет келейникам, – что-нибудь на гостиницу: там сестры приехали». Они и принесут нам или яблок, или еще чего-нибудь.

Про келейника своего о. Илариона, который впоследствии был скитоначальником и старцем, батюшка говаривал как бы шутя: «Вот этот старец лучше меня проберет вас». Скитскому иеромонаху о. Исаакию говорил, что он должен быть настоятелем в Оптиной Пустыни, а о. Флавиану – казначеем. Все это в свое время и исполнилось.

Монахини Анны Леонтьевой. Девочкой лет 12-ти была я у старца батюшки о. Леонида, и он послал меня исповедаться к батюшке о. Макарию. Пришла я в церковь, где он исповедовал людей; а мать моя, со мной пришедшая, осталась на паперти церковной. Батюшка меня спросил: «Прощалась ли ты со своею матерью?» Я ответила, что нет, да и не знаю, как надо прощаться. «Пойдем, – сказал батюшка, – я покажу тебе как». Повел меня на паперть и заставил три раза матери в ноги поклониться. Очень не хотелось мне кланяться, потому что там много народу было. А батюшка смеется и приговаривает: «У нас нос-то кверху смотрит; а вот мы его и нагнем». Матери же моей сделал выговор, что не учит меня просить пред исповедью прощения, и только тогда стал меня исповедывать.

Помню еще, как я приезжала к батюшке о. Макарию, когда уже была замужем. Жизнь моя в замужестве так была тяжела, что я готова была лишить себя жизни, если бы не поддержал меня батюшка. Мать моя уговаривала меня бросить мужа и уехать на жительство к ней, но батюшка и слышать об этом не хотел. «Что ты, старая, придумываешь?» – говорил он ей. Обратившись же ко мне, сказал: «В чем другом слушайся своей матери, Анна; а в этом не слушайся. Что Бог сочетал, то пусть не разлучает человек. Терпи и помни – не ты первая, не ты последняя. В мире несчастных много. Время исход покажет. А если уйдешь от мужа, лишишься Царствия Небесного». Эти слова его меня ободрили, и я стала терпеливее. Трогательно уговаривал батюшка и мужа моего. Он поставил нас обоих пред Казанской иконой Божией Матери и так говорил ему: «Помни, ты отдашь за нее ответ Богу. Ты в детстве разорял птичьи гнезда. Вот и с ней ты, как с таким же беззащитным птенчиком поступил. Исправься! Иначе тебя ждет большое наказание». Муж не исправился и получил, как говорил батюшка, еще здесь наказание: он сослан был в Сибирь. (Оставшаяся жена по времени поступила в монастырь).

Монахини Анны Горбылевой. Когда дед мой вздумал женить моего отца, он сначала поехал к батюшке о. Макарию испросить его благословения, какую невесту взять, так как невест находилось много. Батюшка вдруг и говорит ему: «Да ты возьми за него свою куму». Дедушка задумался. Сначала и вспомнить не мог, про какую куму сказал ему старец, а потом припомнил, что года три назад он ездил из Мценска в г. Новосил; дорогой остановился в доме, где был новорожденный ребенок, при крещении коего ему пришлось быть восприемным отцом; а восприемною матерью была тамошняя небольшая девочка. Поехал он в тот дом. Девочка в то время была уж как раз невеста. Посватался. Женил на ней своего сына; и они жили счастливо.

Монахини Матроны Косторновой. Я жила келейницей у м. Макарии Сомовой. Приехал однажды батюшка в Белев и пришел к нам обедать. Покушавши, он помолился Богу и говорит: «А теперь надо игуменье поклониться», – и поклонился м. Макарии в ноги. Смутившись этим поступком старца, она только произнесла: «Батюшка! Что вы делаете?» А он опять говорит: «Нет, нет; игуменье надо поклониться». Вечером в тот же день батюшка позвал ее пойти с ним к матушке игуменье, настоятельнице обители; надел на нее свою камилавку, а в руки дал костыль свой, да так и повел. Привел и говорит: «Игуменья! Я к тебе игуменью Макарию привел». Года через два после этого м. Макарию поставили игуменьей в Каширский монастырь.

Монахини Марии Добровольской. Пред поступлением в монастырь приехала я в Оптину Пустынь к батюшке о. Макарию. Увидала меня тут одна севская монахиня и стала звать к себе в келейницы. Пришел к ней на гостиницу батюшка. Она и просит у него благословения взять меня к себе и рассказывает, что и как она для меня сделает, а батюшка на все только говорит: «Изрядно!» Потом, обратившись ко мне, сказал: «Поезжай, поживи до весны». Я поехала с этой монахиней в Севский монастырь, но меня там не приняли в число сестер, потому что она привезла меня без благословения игуменьи. И потому весной мне, на самом деле, пришлось вернуться к батюшке, и он поместил меня в Белевский монастырь.

Бывши как-то раз в Оптиной Пустыни, я с другой монахиней остановилась поговорить с одним иеромонахом. В это время проехал мимо нас батюшка на гостиницу. Мы поклонились ему и пошли вслед за ним. Я и говорю своей спутнице, что, верно, батюшке не понравилось, что мы стояли и разговаривали. «Он, наверно, ничего не видел», – ответила она. Подходим к гостинице, а батюшка выходит из экипажа. Стали мы помогать ему взойти на лестницу; а он и говорит: «Да, да, девочки, ведите меня; а то я слеп, ничего не вижу».

Пред кончиною батюшки о. Макария, когда, по прибытии в Оптину, мы с товаркою узнали, что он опасно болен, пошли было с ним проститься; но немного опоздали. Подходим к скиту, а наша матушка игуменья, уже побывавшая у старца, встречает нас на дороге и говорит, что батюшка изнемог и не принимает больше. Мы поскорбели, но делать нечего, повернулись и пошли на гостиницу. Вдруг слышим, нас зовут назад; потому что прозорливый батюшка, хотя ему и не докладывали о нас, сам велел нас позвать к нему. Мы пришли и простились с ним.

После кончины батюшки, в день его Ангела, мне приснилось следующее: увидела я здание необыкновенной красоты; когда вошла я внутрь, увидала там множество окон, на которых стояли цветы, и много столов, покрытых белыми скатертями. За ними сидели старцы такого благолепного вида, что я смутилась, что взошла сюда, и подумала: хоть бы кого-нибудь знакомого здесь увидеть. И вот вижу – пятым от меня сидит батюшка и смотрит на меня. Я ему очень обрадовалась. Потом старцы встали из-за стола. А батюшка подошел ко мне и спросил: «Хорошо у нас?» «Так хорошо, что и высказать не могу», – ответила я. «Ну, пойдем, – сказал он, – я тебе еще покажу». И повел меня в прекрасные сады, где протекали ручейки. Опять батюшка спросил: «Хорошо ли тут?» Когда же я похвалила, он сказал: «Терпи! И тебя Бог не оставит». У меня была в то время скорбь, и я, пока мы с ним ходили, все собиралась высказать ему. А он и говорит: «Я всю твою душевную скорбь знаю», – и дал мне из одного ручейка выпить воды. Мне стало так хорошо, что я во сне от радости закричала: «Батюшка!» – и проснулась.

У меня была сестра, которая, по благословению старцев, в миру старалась жить по-монашески. Место ее жительства было недалеко от Оптиной Пустыни, и монахи оптинские, которым по делам приходилось проезжать чрез эту местность, всегда останавливались отдыхать и ночевать в ее доме. Часто они привозили ей в благодарность или святую просфору, или еще что-нибудь на благословение; а один монах привез как-то сестре портрет батюшки о. Макария, но позабыл его отдать ей, да так и уехал. В следующую за тем ночь сестра увидела во сне, будто батюшка едет через их город; а к ней не заехал. Она этим очень огорчилась, а батюшка говорит: «Я сейчас здесь только проездом, а на возвратном пути заеду к тебе». Чрез несколько времени монах, забывший отдать сестре портрет, возвращаясь в Оптину, завез его сестре. И она чтила его как чудотворный; потому что в скорбях своих получала от него утешение.

Монахини Иустины Попошиной. Шли мы в Оптину и разговаривали дорогой, что, кажется, мы на руках бы унесли батюшку, если бы монахи нам его отдали. Приходим к батюшке, а он и говорит: «Еще берется на руках меня понесть».

В последний год своей жизни батюшка приехал к нам в Белевский монастырь с батюшкой отцом Амвросием и пошел по монастырю. За ним шел и батюшка о. Амвросий. Подбегает в это время к батюшке о. Макарию одна сестра и со слезами говорит: что отец ее хочет насильно взять ее из монастыря и выдать замуж, что уже и жениха дня нее нашел. Сначала батюшка о. Макарий все молчал, а потом промолвил: «К Амвросию обращайся». Батюшка о. Амвросий видит, что она все плачет, а батюшка о. Макарий ничего ей не говорит, утвердительно сказал: «Не возьмет!» Так и случилось. Пробовал отец взять ее из монастыря, однако не удалось.

Монахини Клеопатры. Я поступила в монастырь без всяких средств, так что мне казалось невозможным иметь когда-либо свою келлию. Когда же стала проситься в монастырь еще моя сестра, я стала говорить батюшке о. Макарию, не благословит ли он ей поступить в какой-либо общежительный монастырь; а то что мы, обе такие бедные, будем делать в своекоштном монастыре. Но батюшка не благословил, сказав, что у нас будет своя келлия, что сестра нужна будет м. игуменье. Стал он сам пробовать ее голос, она запела дискантом, а он хвалит, что у нее хороший бас. В нашей обители в то время были певчие с такими хорошими голосами, что я подумала на батюшкины слова: вряд ли в моей сестре будут нуждаться. Однако ее приняли в нашу обитель и определили ей клиросное послушание. Через несколько лет ее голос перешел в бас, и в ней стали очень нуждаться на клиросе; потому что некоторые из певчих с хорошими голосами перешли в другой монастырь. За молитвами батюшки Господь послал нам и свою келлию.

Когда батюшка в последний раз приезжал к нам в монастырь, мы с сестрой стали проситься у него поехать на родину. Меня он отпустил, а ее ни за что не хотел отпустить, хотя она очень просилась. Я уехала, а батюшка без меня скончался. Сестра в то время и нужна была здесь, потому что певчие наши ездили в Оптину на похороны батюшки.

Монахини Рафаилы. Когда батюшка о. Макарий стал ослабевать в силах, он благословил нам исповедоваться у духовника о. Паисия; но чрез несколько времени почему-то запретил ходить к нему и у него исповедоваться. Между тем, в бытность нашу в Оптиной Пустыни, о. Паисий сам пришел к нам в номер, и мы постеснились не принять его. Вдруг на гостиный двор приехал батюшка; мы выбежали его встретить, а он сказал, что придет в наш номер. Хотя мы не звали о. Паисия, однако были непокойны, что, вопреки заповеди старца не иметь с ним общения, о. Паисий был у нас в номере, и потому мы предложили батюшке заняться с нами где-нибудь внизу, тем более что номер наш был в третьем этаже, и взойти туда батюшке было затруднительно. Но батюшка сказал: что он все-таки туда пойдет, и в одну минуту был уже наверху. Отворил дверь нашего номера, посмотрел на о. Паисия, молча затворил ее и ушел от нас. И это было наказанием за нарушение заповеди старца.

После приведенных здесь нескольких устных рассказов белевских монахинь о старце о. Макарий имеется в виду сказать несколько слов о Борисовской Тихвинской женской пустыни в Курской епархии. Эта обитель издавна имела в себе немало учениц первого приснопамятного Оптинского старца о. Леонида, которые вместе с тем были и ученицами старца о. Макария. Обитель эту, по словам оптинского старожила, игумена Марка, старец Макарий в отношении жизни духовной ставил выше других женских обителей; так как в его время там жили и подвизались замечательные по жизни старицы. Из них в особенности известны были две схимницы – Алимпия Сукачева и Лаврентия Ускова, обе из дворян-помещиц. Между прочими сестрами сей пустыни известна была еще схимница Анатолия, тоже из помещиц, в мире Параскева Феодотовна Трунова, которая нередко приезжала в Оптину Пустынь к старцу Макарию и передавала о нем следующие замечательные случаи.

Приехала я однажды в Оптину, – так она рассказывала, – и по обычаю остановилась на монастырской гостинице. Увидела из окна своего номера, что на гостином дворе появился батюшка о. Макарий, и бросилась впопыхах принять от него благословение, забыв при этом и запереть свой номер, где лежало несколько моих денег для путевых расходов. Увидев меня, прозорливый старец тотчас сделал мне замечание: «А что же номер бросила распертым? Иди, иди, запри. У нас тут не всегда бывает благополучно». Отошедши от старца, я остановилась было на несколько минут еще издали посмотреть на него; но он погрозился на меня пальцем, чтобы я шла в свое место; что, конечно, я и исполнила.

В другой раз, приехавши в Оптину, я вместе со своими спутницами- монахинями и с одной мирской девицей пришла в скит к батюшке о. Макарию. Он ласково принял нас и угостил чаем. Поблагодарив старца за угощение, мы отправились на гостиницу. Дорогой не понимавшая старца и монашеской жизни мирянка с самодовольством говорила: «Ах! Как батюшка был нам рад! Как мы его утешили!» И так всю дорогу проахала. Но лишь только мы успели войти в свой номер, как тотчас же вошел к нам старец и повел обличительную речь: «Я пришел поблагодарить вас. Как вы меня утешили! Как я вам был рад!» Сконфузившись от этих слов, мы в оправдание себя стали указывать на мирскую, что это она так говорила. Но батюшка продолжал свое обличение: «Так вот потому-то я и пришел поблагодарить вас, что вы меня уж очень утешили, и я был очень рад вам».

Еще случай. Шла однажды я в своем монастыре по дорожке мимо сада. На дороге валялось яблоко. Помысл смущал меня поднять яблоко и съесть. Но, одумавшись, я сочла это за искушение; потому подняла яблоко и бросила в сад. Чрез несколько времени, приехавши в Оптину, я пришла к батюшке, который встретил меня такими словами: «А яблочко-то бросила в сад». Я уже и забыла об этом. «Какое, батюшка, яблочко?» – спросила я. «А мимо сада-то шла, помнишь? На дороге валялось яблочко, а ты взяла его и бросила в сад». Тут уже и мне этот случай пришел на память.

Скончалась моя сестра замужняя. Когда донесли о сем батюшке о. Макарию, он велел жившей со мною в монастыре другой моей родной старшей сестре возвратиться к вдовому зятю, чтобы заведовать хозяйственными домашними делами, сказав при сем, что она все-таки окончит жизнь свою в монастыре. Мне же старец благословил одну маленькую сиротку, племянницу Дашу, взять с собою в монастырь – что я и исполнила. А сестра моя монахиня, проживши в миру у зятя семнадцать лет, по предречению старца Макария, опять возвратилась в Борисовскую пустынь, где, прожив еще лет двенадцать, скончалась.

Чрез несколько лет после смерти вышеупомянутой сестры моей мирянки тяжко заболел и муж ее. По этому случаю я вызвана была домой. В это самое время батюшка о. Макарий проездом на возвратном пути из Киева в Оптину случился в Курске. А так как Курск от нашего местожительства находился всего в 50-ти верстах; то я, с согласия нашего больного зятя, решилась поехать к старцу в Курск, дабы спросить у него, лечиться ли зятю или положиться на волю Божию. Старец ответил: «Чего там лечиться! Поспешай-ко поскорее домой, а то не застанешь его в живых». При этом батюшка велел мне взять к себе в монастырь еще другую сиротку, сестру Даши, которая была немного постарше ее. Когда же я стала со скорбию отказываться: «На что мне их, батюшка? Что я с ними буду делать?» – старец сказал: «Вот ты не желала ходить за детьми, а Господь хочет, чтобы ты за ними походила». С тем я и возвратилась домой к зятю, который на третий день по моем возвращении и скончался с христианским напутствием. По воле старца и другая сиротка взята была мною в монастырь. А вскоре после сего и остальные две их, тоже маленькие, сестры попали в одно стадо.

Упомянутая пятилетняя Даша страдала в монастыре сильною лихорадкою и расстройством желудка. Часто с нею случалась рвота, в особенности после того, как иногда, бывало, покушает жареной рыбы. Вот приехал однажды к нам в монастырь батюшка о. Макарий и посетил нашу келлию. Ему доложили про лихорадку Даши. «А вот мы ее увезем», – сказал он и посадил больную девочку с собою обедать. Ему заметили было хозяева: «Зачем, батюшка, сажаете с собою девчонку?» Но он настоял на своем и приказал девочке кушать уху из одной с ним тарелки. Потом подали жареного карася. Старец разрезал его вдоль пополам и одну половину отложил себе, а другую приказал есть девочке. Та кушает и плачет, будучи уверена, что после этого удовольствия у нее откроется сильная рвота. Старец же, несмотря на ее слезы, понудил ее съесть всю отложенную ей половину карася. Девочка послушалась. Затем батюшка, распростившись с нами, отправился восвояси, а Даша оказалась совершенно здоровою. Ни лихорадка, ни рвота с нею больше уже не повторялись.

Нелишне еще сказать о том, как старец о. Макарий ценил святое послушание. М. Анатолия долгое время несла в обители послушание ризничей. Когда же силы ее стали ослабевать, она, бывши в Оптиной, объяснила батюшке о. Макарию, что намерена отказаться от своего послушания. «А ты не знаешь, – возразил старец, – как высока цена святого послушания? Тут шаг (при этом он для большей выразительности шагнул), а там (указывая на него) рубль. Тут другой шаг, а там другой рубль». Последние слова произнесены были старцем с теми же знаками выразительности. После сего м. Анатолия оставила свое намерение и до самой кончины несла благое иго своего послушания.

Кроме помянутых женских обителей духовным руководством и наставлениями старца Макария пользовались также некоторые внимательные к себе сестры монастырей: 1) Великолуцкого, игуменьею которого была мать П., одна из преданнейших учениц старца Макария; 2) Вяземского Аркадиевского, в котором настоятельницею была также одна из учениц старца, мать А-ия; 3) Казанского монастыря, игуменья м. Д-ея, бывшая ученица еще старца о. Леонида; 4) Курского монастыря, игуменья м. А-на, и некоторые из сестер оной обители; 5) Серпуховского; 6) Калужского; 7) Елецкого; 8) Брянского; 9) Осташковского; 10) Золотоношского; 11) Смоленского; 12) Тульского; 13) Каширского; 14) Зосимовой пустыни; 15) Белевского монастыря; 16) Орловского; 17) Бородинского и некоторых московских монастырей. Инокини эти по временам нарочито приезжали в Оптину Пустынь для свидания со старцем о. Макарием, дабы, подкрепясь духовно устными его советами и наставлениями, продолжать потом пользоваться его назидательными письмами.

* * *

101

О. игумен Антоний скончался на покое в Оптиной Пустыни 1865 г. 7 августа вечером, а о. архимандрит Никодим – в своем Малоярославецком монастыре тоже на покое 1864 г. 7 февраля.

102

Иеромонах Моисей в сане архимандрита скончался в своей Тихоновой пустыни 1895 г. 4 ноября

103

Таких писем к одним племянницам старца составился впоследствии целый том, 3-й к монахиням, на который можно смотреть как на его дневник.

104

Недалеко, может быть, с версту от монастыря есть колодезь преп. Пафнутия, на который бывает крестный ход из обители два раза в год, 1-го мая, на память преп. Пафнутия Боровского, и 14-го сентября.

105

Скитоначальник и братский духовник в Оптиной Пустыни, впоследствии настоятель Малоярославецкого монастыря и архимандрит.

106

Немытов под руководством Оптинских старцев, иеросхимонахов Льва и Макария, проходил высокую умную молитву. Куркин тоже замечателен был своим благочестием; а кроме того, по молитвам старцев, Бог благословил его и временным богатством. Из бедного человека он сделался миллионером.

107

Главный храмовый праздник в Оптиной Пустыни.



Источник: Агапит (Беловидов Андрей Иванович; схиархим.; 1843-1922). Жизнеописание оптинского старца иеросхимонаха Макария / [Архимандрит Агапит; Коммент. Е. Болдиной и др.]. - М. : Отчий дом, 1997. - 415,[1] с., [16] л. ил., факс. : ил.; 24 см.; ISBN 5-7676-0035-X

Комментарии для сайта Cackle