(Разъяснение по делу крестьянина Малиновского на основании документов1)
Мы прочитали, изучили, насколько могли, подлинное дело литовской духовной консистории о крестьянах, совратившихся в латинство, в том числе и о крестьянине Малиновском2, и спешим передать читателям «Церковного Вестника» главнейшие данные, извлеченный нами из него. Мы не могли оторваться от этого, в высшей степени, замечательного памятника. Перед нами проносились то яркие, законченные, то едва намеченные, или почти совсем затертые опытною рукою картины близко знакомых нам нравов и даже образы некоторых, лично нам знакомых людей. Мы не сомневаемся, что будущий историк современного состояния западной России сразу выдвинет это дело на видное место в ряду других памятников. Не сомневаемся также, что и многие читатели «Церковного Вестника» без утомления пройдут с нами по извилинам западно-русской жизни, начерченным в этом деле, – извилинам, любопытным для нас – посторонних зрителей, и очень дорого стоившим для многих, в действительности проходивших по ним на месте.
Мы изложим это дело в его, так сказать, историческом развитии, с важнейшими его осложнениями и неожиданными эпизодами, нередко чисто драматического свойства. Но прежде этого мы должны сказать несколько слов о главнейшем лице в этом деле, – священнике Гомолицким, на котором защитник крестьянина Малиновскаго г. Спасович сосредоточил самые сильные удары своего красноречия и своей адвокатской опытности. Другое главное лицо, даже самое главное, если угодно, – крестьянин Малиновский, о котором мы будем высказывать каждое слово с опасением увеличить хотя на малейшую долю его вольное или невольное несчастье, пусть выступает сам.
В нашем опровержении передовой статьи (№ 127) «Церковно-Общественного Вестника», мы между прочим сказали:
«Он (г. Спасович) приводит из показаний этого священника ссылку на интриги латинян. Когда я прочитал это место речи г. Спасовича, то остановился в великом недоумении: так ли действительно священник Гомолицкий не далек и не сведущ, что ограничился в своих показаниях одним общим местом касательно интриг латинства, или в его показании есть разные подробности, не взятыя из дела г. Спасовичем? Предполагая даже первое, я опять недоумевал, неужели г. Спасовичу, даже помимо судебного дела Малиновского, неизвестны эти подробности»?
Теперь, на основании дела о совратившихся в латинство, я обязан, прежде всего, вывести священника Гомолицкого из положения недалекого и несведущего человека касательно латинских интриг; обязан также вывести и г. Спасовича из представленного ему мною более удобного положения – присяжного, не нашедшего в деле нужных подробностей этого рода, и предоставить ему самому занять какое-либо другое положение, едва ли столь же выгодное.
Я не знаю лично священника Александра Гомолицкого и не могу судить, в какой мере он сам заслужил обрушившиеся на него невзгоды; но что касается его знания и твердости в раз занятом положении ратоборца за православие, то его собственноручные бумаги, находящиеся в этом деле, дают ему неотъемлемое право на великое внимание и глубокое уважение. Он основательно знает своё дело, понимает его глубже всех его окружавших, и ни разу не изменяет себе. Раз только он обнаружил как бы упадок энергии, когда уже сдвинутый со своего места и подвергшийся запросу и на новом своём месте о делах за десять лет до того, заключит свой ответ: «продолжительность времени и обстоятельства всё изгладило (изгладили?) у меня из памяти», хотя и тогда даже, как увидим, он твёрдо сохранял светлое воспоминание о лучшем времени его пастырства (1866 г.), когда народ «в общем восторжном (как выражался отец Александр) воодушевлении, друг друга подкрепляющие, поощряли к принятию св. таинств по обряду св. православной церкви»3.
Обратимся теперь к самому делу. С первого пункта своего движения и до конца оно служит яблоком раздора для всех. Недоразумения, разлад, страстность даже в официальных бумагах всех заражают, и только одно учреждение сохраняет замечательное спокойствие и, как убедятся, надеемся, сами читатели, даже большую гуманность. Это – литовская духовная консистория, дела которой в настоящем случае дают право сказать, что и теперь живёт в западной России дух великого иерарха Иосифа Семашки.
С 1866 года, когда происходило присоединение многих латинян к православию, и до 1870 года свислочская область не обращала на себя всеобщего внимания какими-либо особенно выдающимися явлениями своей религиозной жизни. Одни из присоединившихся слились с массою православной паствы и даже известны были особенными усердием в православной церкви. Из числа оказавшихся после вне свислочской православной паствы, некоторые даже крестили своих детей в этой самой – православной свислочской церкви. Совершались ещё будто бы какие-то насилия над этими последними священником Гомолицким, но мы не могли дознаться по имеющимся у нас данным, чтобы они сделались известными в этот именно промежуток времени. Религиозная жизнь свислочской области делается общеизвестною и вызывает больший и больший шум только с 1870 года, т. е. спустя слишком четыре года после известного движения латинского народа западной России к православию. И в деле литовской духовной консистории оно начинается с конца этого года, и начинается сразу оригинально, становится, что называется, ребром. 30 декабря 1870 г. исправлявший должность судебного следователя волковыйского уезда г. Эртель4 предъявляет литовской духовной консистории суровое требование понудить священника Гомолицкого дать ему г. Эртелю объяснение, «на основании каких данных привлекаются к исполнению обрядов православной церкви» шесть крестьян свислочской волости и в числе их родной брат известного нам Осипа Ивановича Малиновского, Франц Иванович Малиновский(л. 1). По делу оказалось, что объяснение Гомолицкий давно уже послал г. Эртелю, именно ещё 10 декабря (л. 3). Неизвестно, не могла ли эта бумага нагнать г. исправлявшего должность судебного следователя, при его частых разъездах, и засела где-либо, или она заслонена была на его столе другими многими бумагами и тоже исчезла, или наконец её не доставил в течении 20 дней на столь близком расстоянии Свислочи от Волковыйска рассыльный свислочского волостного правления, доносивший впрочем до этого города исправно прошения о возвращении в латинство. Мало того. Не оказалось у г. Эртеля и вторично данного ему священником Гомолицким отзыва от 16 февраля 1871 г. (лл. 9 и 30). Г. Эртель не находит возможным оторваться от других своих многотрудных дел, чтобы разъяснить себе, что значит это отсутствие у него бумаг священника Гомолицкого, – пропадают ли они где-либо, или Гомолицкий в своей только исходящей тетради записывает числа и номера бумаг, на самом деле не писанных и не посланных? Г. Эртель избирает более простую и удобную меру. Он пока совсем отворачивается от Гомолицкого, как бы признаёт его безнадежным, а обращается прямо в туже литовскую консисторию с требованием самой вытребовать от Гомолицкого нужные сведения и доставить ему (л. 9 на обороте). Наконец он теряет терпение и по отношению к литовской консистории, и шлет ей в роде внушения, что она должна была послать ему не те, а другие бумаги5.
Литовская консистория стоит твердо и спокойно на пути обычного делопроизводства, и её твердость и спокойствие теперь нам понятны. У неё есть веские вещи, о существовали которых начинает смутно догадываться сам г. Эртель, предполагаемый знаток русских законов, и может быть вследствие этого пишет новые свои запросы в литовскую консисторию уже не на четвертушках бумаги, а на полулистах (л. 31–32).
Из той же Гродны, из которой так подогрета была односторонняя ревность г. исправлявшего должность судебного следователя волковыйского уезда, г. Эртеля, подан был новый сигнал жалобщикам на насильственное обращение их в православие6. По недоверию ли к успеху ревностной следовательской деятельности г. Эртеля, в подкрепление ли ея, или наконец для усиления соблазна в западно-русском православном мире, свислочские жалобщики летом следующего, т. е. 1871 г., вступают на новый путь, – подают одни за другими духовной православной власти прошения о незаконном привлечении их к православию и о возвращении их к латинству, от которого они, по их словам, никогда не думали отступать. Но сразу эти простые люди, ещё вероятно недостаточно тогда вразумлённые опытными хитрецами тяжебных дел, попадают впросак, сами в своих прошениях простодушно открывают их незаконность. Первый застрельщик в этом деле (вольный или невольный, не знаем) Иван Широковский в первых же строках своего прошения выдает, что он сын православной матери (л. 4), следовательно, в силу известного русского закона касательно смешанных браков, должен быть православной веры. Проситель, т. е. неопытный составитель его прошения, находится в совершенном неведении касательно этого действующего закона русского государства; но он хорошо знает закон этого рода от прежнего времени и как специальный закон одной лишь русской области. Неизвестно, поляки ли западной России, любящие жить в области своего давнопрошедшего и более пригодного им прошедшего русского, напомнили составителю прошения прежний закон, действовавши в западной России, что дети от смешанных браков следуют вере своих родителей сообразно их полу, или балтийские немцы, которых теперь так много в западной России и из числа которых один недавно был судим за ниспровержение русских законов в ковенской губернии, воодушевились ревностью распространить на западную Россию недавнюю свою привилегию касательно смешанных браков, только Широковский потому и указал в своём прошении на своё происхождение от православной матери, чтобы показать, что в его роде соблюдался этот именно особый порядок касательно смешанных браков, – сестры его содержать православие, а он с братьями, как сын латинянина, содержит латинство, и с его точки зрения так и должно быть и его не должны считать православными (там же).
За Широковским или, лучше сказать, вместе, одновременно выступает с прошением наш Осип Иванович Малиновский, которого прошение писано тем же лицом и помечено одним и тем же числом, 3-го июня 1871 г., но подписано другим лицом и, вероятно, писано после первого. Здесь тот же случай – происхождение Осипа Ивановича Малиновского от православной матери, но дело гораздо сложнее и потому, вероятно, и придумано несколько иное исходное начало для его объяснения. Малиновский, несмотря на своё православное происхождение, своих детей – и мальчиков (кроме одного по особому случаю, как увидим) и девочек крестил в латинскую веру. Для ослабления силы этого явления, становящегося в разрез и со старым русским законом, в прошении показано, что Осип Иванович Малиновский родился от униатки (л. 6).
Литовская духовная консистория сначала как будто не представляла себе ясно этого главнейшего пункта в истории смуты из-за обращения в православие латинян свислочской волости, и как бы желая стать на более современную точку зрения и проще затушить всю смуту, энергично налегла на другое основание – добровольное присоединение к православию всех вообще жалобщиков, подтверждаемое их подписками и внесением их в метрические книги. В этом смысла она сразу думала оборвать усердие г. Эртеля и дала знать о своём решении считать этих лиц православными и в латинскую консисторию и самим этим лицам через полицейское управление и местному священнику для продолжения его увещаний совратившимся (лл. 17 на обороте и 19 и 20).
Если пристальнее вглядеться в это решение литовской духовной консистории, то оно в существе своём заключало следующие мысли: перестаньте, посторонние лица, вмешиваться в это дело и дайте прежде свободу пастырскому увещанию!
Но это вовсе не значило, что и литовская духовная консистория игнорировала действующий закон Российской империи касательно смешанных браков. Об этом давно писал ей священник Гомолицкий; об этом он давал пояснения своему викарному архиерею, и, можно сказать, всем твердил, что у него есть в запасе эта внешняя сила. Литовская духовная консистория знала всё это, слагала, так сказать, в своём сердца, и только когда обнаружились, ясно раскинутые поляками-латинянами и их неразумными пособниками сети, озадачила всех своим указанием на силу 47 ст. XIV т. Св. Законов. Это было уже почти спустя год после начала этого шумного дела (л. 47).
Г. Эртелю оставалось или совсем остановить своё усердие или направить его на проверку документов с прежней точки зрения литовской консистории, – на проверку подписок на присоединение к православию, причём представлялся удобный случай проверить и пастырем дела священника Гомолицкого и бывших гражданских чинов волковыйского уезда и всю вообще так называемую в речи г. Спасовича и в «Церковно-Общественном Вестнике» систему обрусения западной России. Он избрал этот последний путь и дал своей следовательской ревности ещё более одностороннее направление.
Но пока определялись вверху начала и направления деятельности, внизу, в несчастной среде простых людей, которых совесть была смущена, дела шли старыми путями, и бедные люди более и более запутывались в сетях расставляемых им ловкими людьми. Впрочем, кое-что из новых начал и направлений проникало в эту темную среду, но на большую ещё пагубу ей. И не нашлось ни одной доброй души из образованной русской среды, которая бы сказала верное слово этим простым людям и охранила их от вышесказанных сетей, в расстановке которых приняли участие и жиды! Один священник Гомолицкий – этот ужасный человек по изображению г. Спасовича – был действительным охранителем от ещё большего зла этих простых людей. После первого, очень дурного раздражения священника Гомолицкого, что эти простые люди так неразумно поднимают совсем чужое дело, – раздражения, выразившегося в требование предать их суду, как бунтовщиков (л. 5 на обор. и 11 на обор.), в нём задребезжала, сначала едва слышно, чисто народная западно-русская струна и потом уже не переставала дребезжать громче и громче, и наконец, как громкий, многострунный звук, раздалась для исторического слуха не только в том светлом воспоминании о народном восторжном настроении, какое хранилось в нём и тогда даже, когда всё изгладилось у него из памяти, но и в другом случае, в сильнейшем разгаре страстей, гораздо раньше, когда он в другом своём донесении ещё из Свислочи сказал: «воодушевление и восторг вообще тогда (в 1866 г. во время присоединения к православию латинян) проявлялся было в народе» (л. 127 на обороте).
За первыми двумя прошениями, писанными одною, весьма не твёрдою и может быть женскою рукою, последовали одно за другим другие прошения, писанные уже другими (двумя) руками, показывающими гораздо больший навык и одно из них даже твёрдость и бойкость пера не только в смысле почерка, но и в смысле слога, если переписчик прошений был в тоже время и автором их. Составлялись эти прошения по одному принципу: чем больше скажется, тем лучше. Более и более выдвигается лиц и в числе их то и дело род Осипа Ивановича Малиновского, именно то сам он, то его брат, то его дети, наконец, неизвестно чьи дети – Малиновские, и более и более поражающие доказательства насилия при отбирании подписок. Одновременно с тем г. Эртель энергично производил своё дознание об этих самых подписках, об этих самых насилиях. Священник Гомолицкий оказался в положении столба, к которому подходят со всех сторон и со всех сторон поражают. Литовская духовная консистория по каждому новому прошению требует его объяснений; г. Эртель идёт за ним по пятам во всех его дедах и производит ревизии всего его пастырства на глазах у всей свислочской волости, – православных, латинян и жидов. К крайнему нашему сожалению, мы не находим в деле литовской духовной консистории подлинного дознания г. Эртеля, а только извлечение из него, и не может судить, насколько этот, оставленный в одиночестве западно-русский столб свислочской области Гомолицкий колебался от ударов осаждавшей его армии; но перед своею – литовскою консисториею, в многочисленных своих донесениях, составляющих драгоценный исторический памятник, он не только не колебался, а напротив наносил осаждавшей его армии удары – один другого сильнее и весче на весах исторических. Мы представим в самом сжатом виде эту поистине трагическую борьбу одинокого человека, безжалостно оставленного всеми интеллигентными русскими людьми свислочской местности, – борьбу с целою армией осаждавших его врагов.
На первом плане этой замечательной батальной западнорусской картины, способной вызвать сильную боль во всяком русском сердце, выделяются прежде всего кроме одинокого, но возвышающегося над всеми священника Гомолицкого, Осип Иванович Малиновский с целым его родом, затем его ближайшие пособники, далее люди, коварно выдвинутые просто для скандала, пугающиеся на первых же шагах того, что они делают, и несколько раз то оборачивающиеся лицом против Гомолицкого, то с ребяческим непостоянством обращающиеся на попятный двор. Наконец на отдаленном месте этой картины, в полумраке и, по-видимому, в совершенно безопасном от ударов Гомолицкого положении, обозначаются действительные двигатели всех этих военных сил7. Но зоркий, опытный глаз священника Гомолицкого видит этих действительных своих врагов, действительных виновников народной смуты, и потому нередко, минуя ближайшие ряды осаждавшего его войска, как свою же родную кровь, направляет свои меткие удары на этих отдалённых врагов, и если бы не явное закрывательство, устроявшееся им со стороны русских людей, то в свислочской области была бы смута совершенно иного рода.
Первый застрельщик Иван Широковский получили от Гомолицкого сразу столь сильный удар, что сейчас же сошёл с поля битвы и потом уже не выступал. Гомолицкий обнаружил, что называющий себя Иваном Широковским есть Иван Чурак, что дед его из древне-православных насильственно совращён был помещиком в латинство, что мать его была тоже древне-православная и наконец, что в 1866 году он дал добровольную подписку на отречение от латинства и на всегдашнее повиновение законам св. православной церкви со всеми семейством (л. 5). Тут же затронут и Осип Иванов Малиновский и, главное, оба они представлены, как выборные от трёх, приходов, и делают дело на собранные с этих приходов деньги. Священник Гомолицкий очевидно уже вглядывался в отдалённых, скрывавшихся в тумане действительных врагов своих. В той же бумаге, по всей вероятности знакомой г. Спасовичу, он прямо обращает внимание своей власти на «действие подземной свислочской латино-папской коалиции». Действительные удары этой коалиции, а при этом и неизбежные удары Осипу Ивановичу Малиновскому, он нанес в других своих бумагах. Осип Иванович Малиновский выступал со своим прошением по одному, весьма важному обстоятельству в его жизни. Его 19-ти летняя дочь, уже обрученная невеста крестьянина Добровольской волости Болбота, не могла вступить в брак, потому что «священник Гомолицкий не разрешал и понуждал принять православие». На последовавший запрос священник Гомолицкий выступил с таким победоносным оружием, которое при других порядках в западной России сразу дало бы другое направление делам о совращениях, они едва ли дошли бы до сената и ни в каком случай не давали бы г. Спасовичу возможности защищать крестьянин Малиновского и нападать на обращение в православие латинян в 1866 г., как он теперь это делал. Священник Гомолицкий показал, что Малиновский не только сын православной матери и сам добровольно дал подписку на православие, но что он до настоящего времени мысли о совращении и обнаруживал, а всегда отвечал только: ещё обожду, надумаюсь, и весьма недавно, в 1869 г., самым осязательным образом доказал, что склоняется на православие. Он в этом году крестил с благоговением, как говорит Гомолицкий, своего сына в православной свислочской церкви (л. 7 на обороте). Вопрос о подписки Мадиновского на принятие православия, на изобличение подложности которой г. Спасович потратил столько усилий и подверг посрамлению сколько людей, получает такими образом совершенно иное юридическое освещение. Но мало того. Гомолицкий показал, что и жених дочери Малиновского напрасно считает себя латинянином. Он тоже со своими отцом присоединился в 1866 г. к православию и получил звание латинянина очень оригинальными образом. Ему пришлось поступить в казённые полесовщики и для этого принести присягу. Г. лесничий обратился за сведением, какой веры кандидат в полесовщики, крестьянин Болбот, не к духовным лицам, а в волостное правление, которое дало свидетельство, что Болбот – латинянин. По этому то ложному свидетельству Болбот получил и охрану казенного леса, и звание латинянина. Это показание взято Гомолицким из уст отца полесовщика и потому заслуживаем большой веры. Гомолицкий при этом увидел на отдалённом плане битвы ещё новых врагов, которых и мы едва наметили. Указывать их прямо смущается сам Гомолицкий. Он входит в довольно длинное скорбное рассуждение о том, что «папизм, павший по-видимому на главном своём седалище... здесь, в православном государстве, при последних судорогах своих, очевидно усиливается и укрепляется». Наконец, только по доверию к своей духовной власти, он прямо заявляет, «что к увеличению сего зла, т. е. к потрясению спокойствия нашей православной церкви в окрестностях Свислочи, больше всего способствуют своим потворством или безвместным вмешательством ближайшие влиятельные на народ власти, которые не только не стараются содействовать духовенству православному, чтобы успешнее возвратить и укоренить в здешней, фанатизмом панским и полонизмом заражённой местности православие элемент русской народности, как древнее достояние сего края, но из непонятных мне причин, будто бы (как бы?) в противность душевному стремлению всех истинных сынов России и чад православной церкви, ласкают и защищают всех отступников православной церкви, ласкают и почти награждают всех преступников 1863 года, и таким образом дозволяют и почти помогают повторяться, продолжаться и сильно утверждаться всему, прежде введённому чуждому, вредному православной церкви и русской народности, – кажется больше, чем в прежние времена, только больше скрытыми путями» (л. 7 и 11).
В то самое время, когда Гомолицкий рисовал такую мрачную картину состояния православия и русской народности в свислочской области, в осаждавшей его арми происходило большое движение. Готовилась атака на него всеми передовыми силами. Задолго ещё до объявления литовской духовной консистории, что давшие подписку на православие должны оставаться в нём, в свислочской области сделалось известно, что подпискам даётся такое важное значение, и вот – все, решившиеся удержаться в латинстве, не смотря ни на своё происхождение от православных родителей, ни на эти росписки, 21 человек, в том числе и Осип Малиновский с родичами8, подали в тот самый день, когда писал своё знаменитое донесение Гомолицкий, одно общее прошение, в котором свидетельствуют, что не заявляли сами никакого желания присоединяться к православию, а привлечены к нему обманом и насилием со стороны бывшего мирового посредника Щербова9. Гомолицкий здесь оставляется как бы в тени; но это было сделано, как убедимся ниже, с большим расчётом. Щербова тогда не было уже в волковыйском уезде. Предполагалось вероятно, что отсутствующего и опозоренного всеми, как на это указывается в самом прошении, Щербова не станет сильно защищать даже свящ. Гомолицкий или защита его в глазах всех будет казаться слабою. Но вожди наступающей армии жестоко ошиблись в своём расчёте. Гомолицкий не стал напрасно тратить своих сил на чужое дело, хотя, конечно, был не дурного мнения о Щербове. Он даже мало возмущается натиском наступающей армии и просто, без всяких распространений и скорбных рассуждений, указывает на происхождение одних из подававших прошение от православных родителей и на добровольное, личное присоединение к православию других. Эта, по-видимому, странная невнимательность Гомолицкого к нападавшей на него целой армии отпадших от православия была в действительности очень естественна. Гомолицкий ясно увидел действительных своих врагов, и стал бить их наповал. Враги Гомолицкого сделали одну непростительную ошибку. Набирая ратников, они каким то образом захватили и такого человека, который совсем не годился для их армии и в действительности никогда не думал оставлять православие. Он сознал весь позор своего участия в этой безнравственной атаке, бросил своих новых соратников, возвратился к Гомолицкому и весьма существенно дополнил имевшиеся у него сведения о действиях главных вождей этого полчища10. Органистый свислочского латинского костела был ближайшим вождём этой армии, ходил по домам жалобщиков, поднимая их на жалобу, и хитро склонил к участию в этом даже возвратившегося к Гомолицкому крестьянина, от рождения православного, всегда исполнявшего свои христианские обязанности и по-видимому усердного, как говорит Гомолицкий. За латинским органистым стоял ещё более важный вождь, свислочский латинский ксендз, который, выражаясь славами Гомолицкого, «разными подземными изветами, посредством тайных своих агентов (братчиков, нищих?) обнадёживает легковерных и не вполне в православие утверждённых яловских и свислочских крестьян в возврате их опять в латинство, и многим, наипаче яловским ново-присоединившимся и склонным к отпадению преподает тайно духовные требы» (л. 74–75).
В деле литовской духовной консистории нет никакого указания на то, как посмотрели те, кому надлежало смотреть, на этих указанных Гомолицким вождей латинского движения в свислочской области; но мы имеем и в других источников сведения, что эти вожди даже при тех потворствах, о каких говорил Гомолицкий выше, найдены действительно таковыми, какими изобразил их Гомолицкий, и лишены командования над этой армией.
Вот в это-то время, 5-го ноября 1871 г., литовская консистория выдвинула и огласила уже упомянутый нами принцип, что кто добровольно принял православие и даль подписку, тот должен оставаться в православии, причём поименованы лица, подходящие под такой принцип (л. 19 и 20). Но в свислочской области и в это время, как и прежде, дела шли своим, так сказать, независимым путем.
Восемь человек свислочской волости (мужчины и женщины), как будто ничего не зная о том, что выдвинуть вопрос о значении подписок на православие и что на незаконность этих подписок жаловались их же братия числом 21, подали 5-го октября 1871 г. православной духовной власти прошение, в котором, совершенно игнорируя своё присоединение к православию, выражали изумление, почему Гомолицкий даёт запрещение их латинскому ксендзу принимать их в костёл, к которому они принадлежат от отцов и дедов, и таким образом они, как какие-либо неверующие в Иисуса Христа, остаются без святых таинств, в опасении умереть без христианского напутствия. Не довольствуясь ещё и этим, достаточно сильным заявлением, новые жалобщики в конце своего прошения рассказывают о таком действии Гомолицкого, которое способно было возмутить до глубины души даже неверующих, и если бы оказалось действительным, то подвергало бы Гомолицкого лишению сана. «Неизлишным считаем доложить, пишут жалобщики, что из нас просителей Прасковья Кардашева когда насильно была приведена в церковь по распоряжению отца Гомолицкого, то по выслушании от неё исповеди, хотя она заявила, что была под евший (т. е. уже немного ела?) но отец Гомолицкий несмотря на то насильственным образом дал ей святые тайны» (л. 37). Пошли обычные запросы Гомолицкому. Легко и удивительно спокойно развязывает он этот Гордеев узел. Пять человек из числа жалобщиков дали, по его показанию, добровольную подписку на присоединение к православию, миропомазаны, приобщены и числятся в метрических книгах11. Двое других! (Цыдзик и Чмель) присоединены в соседнем приходе, где и должны быть документы. Что же касается Прасковии Кардашевой, которая будто бы насильно приобщена, то она «есть, говорит Гомолицкий, личность выдуманная, ни по метрическим книгам и исповедным росписям при свислочской церкви не состоящая12, как выдуманный (выдуман?) и никогда не бывалый извет на свислочскую церковь о ея Прасковии Кардашевой нигде в мире сем не существующей (несуществующем?) причащении». Затем Гомолицкий поясняет, что подобного рода «изветы и легенды, оскорбляющие святую православную церковь, выдумываются и разглашаются латинскою шляхтою»... (одной из соседних околиц)... и делает догадку, что всю эту историю выдвинул один из шляхтичей, получивший чин коллежского секретаря за долговременную службу на одном педагогическом посте, (назван по фамилии), всегда оными (т. е. изветами и легендами) рыкующий (рыкающий) (л. 40 и 41).
В деле литовской духовной консистории нет ни малейшего указания на то, произведено ли было удостоверение, каким образом попало в прошение несуществующее лицо, принёсшее такую вопиющую жалобу, или не виновен ли в самому деле Гомолицкий? В деле находятся лишь архивные справки. По одной из них подписки на православие Прасковии Кардашевой действительно не оказалось. Не оказалось сначала этой Прасковии Кардашевой и по другой, более важной справке – в метрических консисторских книгах свислочской Церкви, но потом в этой последней справке тою же рукою имя ея надписано вверху после другой Кардашевой-Анны, тоже жаловавшейся в том же прошении (л. 41 на обороте)13. Так и остаётся это вопиющее дело не уяснённым, прекратившимся без конца. Но оно прекратилось только в бумагах. В действительности оно оказалось живучим, только в другой форме; оно воскресло в другом прошении с именами двух крестьян, помещенных в этом прошении.
Мы замечали выше, что о двух из жалобщиков, подававших прошение вместе с мифическою Прасковьей Кардашевой, Гомолицкий заметил, что они присоединены в соседнем приходе (росском). Подписки их оказались в литовской консистории, но для более точного разъяснения дела консистория послала запрос росскому священнику. По всей вероятности, эти жалобщики-крестьяне Цыдзик и Чмель узнали о таком направлении их дела и 1-го мая 1872 года подали новое прошение, в котором изображают поразительную картину насилия, каким подвергал их другой мировой посредник – Львов, как к ним наезжала экспедиция волостных властей, как их тягали то в Свислочь, то в Росу, где заключали в такое тесное помещение, что нельзя было ни свободно стоять, ни сидеть, что наконец, в их отсутствие из домов туда наезжали и внезапно нападали на их семейства сторож и казак, от чего некоторые из женщин впадали в обморок, но что не смотря на все эти насилия, они просители не соглашались принимать православие, подписки за них подложно писал кто-либо другой, вернее всего, волостной писарь, и что наконец, хотя ксендз не принимает их к себе уже столько лет, но они остаются при своём решении быть латинянами14. Это запутанное и без того дело осложнилось ещё самым неожиданным образом. Священник росской церкви на упомянутый нами запрос об обращении в православие Дыдзика и Чмеля ответил, что такого обращения у него не было, подписки на православие этих крестьян с его подписью должно быть подложны, и он тогда только признает их подлинность, когда своими глазами увидит свою подпись на них. Подписки послали, а между тем вторично спросили Гомолицкого. Гомолицкого это дело мало казалось, но этот знаток свислочских событий быстро вспомнил довольно уже давно прошедшее время и раскрыл на прощании со Свислочью, как сейчас увидим, весьма важные вещи, по крайней мере, касательно одного из жалобщиков. «Когда Симон Жванов Чмель, писала Гомолицкий 14-го октября 1872 г., изъявив вожделеннейшее желание присоединиться к православно-кафолической церкви из латинского обряда и выдал в том добровольную подписку в присутствии свидетелей и священника, то после сего он, Чмель, прибыл было с женою Софиею и дочерью. Гульяною в волостное ятвеское правление и в присутствии г. мирового посредника и моём при многих бывших свидетелях и волостном писаре изъявили сами: жена и дочь Симона Чмеля искренное восторжное добровольное желание остаться прихожанками православно-кафолической церкви – нераздельно жена с мужем и дочь с отцом, вышепрописанным Чмелем (таковое воодушевление и восторг вообще тогда проявлялся, было в народе), и на основании такового их собственного добровольного желания, они сопричислены к приходу Свислочской церкви, и комиссия, бывшая тогда для поверки народонаселения гродненской губернии по вероисповеданию, признала их Софью и Юлью (Иульяну) Чмелевых православными христианами и в присутствии ксендза депутата отчислила их от прихода латинского» (л. 127–128)15. Дело затянулось, перешло в 1873 г. и, как увидим, потребовало еще нескольких дет и обнаружило такие новые, ещё более неожиданные особенности, который должны были бы немедленно вызвать самое напряженное внимание исправлявшего должность волковыйского судебного следовавателя г. Эртеля; но его внимание, по прежнему, обращено была совершенно в другую сторону и совершенно поглощено было старым делом.
Между тем свислочский уединенный столб-Гомодицкий поколебался, – поколебался не от натиска и прямых ударов осаждавшей его армии, а напротив – от того, что она отошла от него и сосредоточилась у следовательской камеры г. Эртеля, где одно за другим выступали беззакония Гомолицкого, где, между прочим, выступил союзник мифической Прасковии Вардашевой Феодор Осипов Янушкевич, совершенно также, как Малиновский, и происходившей от православной матери, и давший подписку, в 1866 г. и также крестивший в православной церкви своего сына, однако, жаловавшейся, что его насильно присоединили и приобщили, несмотря на его заявление, что он уже пил водку и закусывал булкой (л. 111).
* * *
Примечания
Обращаемся к читателям с покорнейшею просьбой удержаться при чтении этой статьи, хотя на время, от суждений о наших личных мнениях, симпатиях и антипатиях. Мы не имеем здесь в виду ни оправдывать, ни доказывать какие бы то ни было насилия в деле веры. Мы просто пишем здесь на основании документов хронику страстной религиозной борьбы в одной из самых глухих местностей западной России, – местности, бывшей, однако, не раз укромным уголком для польской смуты. Справедливость требует сказать, что и теперь эта местность очень удачно выбрана смутотворцами.
По архиву литовской духовной консистории № 191, по 4 столу № 18.
Дело л. 162. Да будут эти наши слова и нижеследующие утешением и возбуждением к добру этому священнику, много испытавшему в своей жизни зла! Сейчас мы прочитали в № 46 «Литовских Епархиальных Ведомостей», что это тот самый священник Гомолицкий, который в последнюю польскую смуту «4 месяца вёл скитальческую жизнь вне дома, преследуемый мятежниками, свившими в Свислочи своё гнездо». Этого священника мы хорошо знаем по нашим бумагам и просим читателей усилить все наши похвалы ему.
Мы знали до сих пор двух гг. Эртелей: одного знали по старым бумагам – непомерно сурового двигателя русских начал в западной России; другого, – строителя православных церквей в той же западной России мы знали лично, и он нам всегда представлялся гуманным человеком. Этого третьего г. Эртеля не имеем удовольствия знать и не знаем, где он теперь находится, но, конечно, он теперь надежно будет приобщен в наших воспоминаниях к двум другим гг. Эртелям, как совершенно выделяющийся из них своим особым направлением. Не сомневаемся, что и многие читатели не легко забудут этого третьего г. Эртеля, прочитав настоящую статью.
Г. Эртель даже возвратил назад бумагу консистории, заключавшую в себе уведомление его о посланном Гомолицкому предписании удовлетворить требованиям г. Эртеля, и на той же возвращаемой бумаге написал свое внушение (л. 13–16).
Мы имеем точные, достоверные сведения, кто подал этот новый сигнал. Подал его русский человек, занимавший притом такое положение, откуда никак нельзя было ожидать смущения совести ново обратившихся к православию латинян. Этот злой человек, имевший кроме того возможность несколько лет калечить прекрасное направление лучшего слоя западно-русского юношества, теперь далеко от Западной России. Мы не назовём его имени, а позволим лишь себе сказать ему то, что сказал об Олеге Святославиче, наводившем на русскую землю кочевников, наш древний летописец: дабы и Бог простил греха сего! и так как этот злой человек два уже раза совершал этот грех, – в двух западно-русских областях смущал совесть новообращённых, то мы от души желаем, чтобы ему не пришлось когда-либо услышать более полный укор этого летописца: «Се уже третие наведе поганыя на землю русскую, его же греха дабы и Бог простил, занеже много крестьян изгублено бысть».
Исправлявшему должность судебного следователя г. Эртелю мы не можем назначить здесь определенного места, потому что не имеем в руках его подлинного дознания и полученных им в своё время инструкций от г. прокурора гродненской уголовной палаты. Если мы получим возможность ознакомиться и с этими документами и увидим, что они дают определённое место г. Эртелю, а тем более, если это место совершенно иное, чем мы предполагаем, то мы сочтём себя обязанными сообщить об этом читателям «Церковного Вестника» в ближайшем же номер этого издания.
Ниже мы увидим, что опущение отчества Осипа Малиновского имеет весьма важное значение в настоящем случае.
Выписываем это прошение, удерживая его правописание, хотя это копия его. «От непамятных лет предки наши и родители всегда были католиками и все семейства исполняли обряды в римско-католическом костёле – но в 1866 г. по распоряжению и личному настаиванию б. (бывшего?) мирового посредника Щербова всякому известного (известно?) о его преследовании католиков и истязаниях им причиняемых, мы были принуждены возмутительными мерами в волостном правлении о даче подписок на принятие православия, но когда мы на то при всех усилиях местного православного священника не согласились, то гоняли нас как бы преступников по другим православным приходам и там увещевая нас с укорительными угрозами и неблаговидными мерами к принятию православной веры, но мы на то при многих мучениях и истязаниях не согласились и никаких подписок не давали, и если показано православным духовенством, что будто бы мы согласились и дали подписки, то никто на то не мог бы решиться как только писарь волостного правления по наставлению мирового посредника Щербова, и при таких хотя угнетательных действиях, держась мы своей оставленной родителями нашими католической веры, в течении уже нескольких лет остаёмся без исповеди, а родившиеся дети наши не крещёнными; ибо местный настоятель свислочского костела не решается к допущению нас к исполнению католических обрядов, объявил нам, что будто бы мы по объявлению местного православного священника дали подписки к принятию православия, чего никогда не было и мы о подписках, кто бы ложно совершил таковые, ничего не знаем (Л. 73). (Дальше – просьба оставить их в латинстве и перечисление лиц подававших это прошение).
Этот, обманом завербованный ратник помещён в прошении очень странно. В прошении говорится: «по личной просьбе неграмотных крестьян» таких то... перечисляются имена и фамилии жалобщиков в родительном падеже, – и вдруг наш ратник, человек грамотный, поименован в именительном падеже, а дальше – опять имена и фамилии в родительном падеже и наконец: «как за неграмотных по личной их просьбе росписуюсь Феодор Вайцеховский». Дело очевидное, что наш ратник просто расписался только за неграмотных просителей, а потом ратники ещё набирались после его подписи, и оказался нужным другой грамотный человек, который бы подписался и за них, и таким явился Вайцеховский. Но наш ратник смешан был с просителями и так прошёл по некоторым бумагам, как желавший держаться латинства.
(Такие то крестьяне «Сами добровольно явились ко мне в церковь, пишет Гомолицкий, изъявили добровольное, решительное своё намерение из латинства присоединиться к святой православной кафолической церкви, выдали в том собственноручные подписки приняли святое Миропомазание, – после того исповедались и причастились Тела и Крови Христовой в свислочской вверенной мне церкви и записаны в метрической книге о присоединившихся за 1867 год (л. 39).
В другом своём донесении Гомолицкий выражается ещё обстоятельнее. «Прасковия Кардашева, – говорит он, – ни в документах церковных нигде не записана и в деревни Рожках не обретается, – это личность совершенно выдуманная, так как и прошения их (жалобщиков) пишутся по наговору подземных деятелей в пользу папизма всегда почти напротив воли принуждённых просителей» (Л. 126).
Мы по телеграфу просили сделать новую справку, есть ли в метрических книгах свислочской церкви за 1867 г. Прасковии Кардашева или нет? Ответ, подписанный г. секретарем лит. д. консистории, получен: «записи Прасковии Кардашевой нет». Затем получено письменное извещение, что такого лица нет в метрических книгах не только за 1867 г., но и за ближайшие годы, за 1866 и за 1868 г.
Выписываем более важную часть этого довольно длинного прошения (подлинник). «В 1866 году бывший наш ятвезский волостной старшина... (назван) и писарь Николай Доброхотов, ныне умерший, по распоряжению мирового посредника 2-го участка волковыского уезда майора Львова, присылал в нашу деревню (Ясколдов) сторожей ятвезского волостного правления доставить нас в волостное правление, для предложения нам, присоединиться к православию, но мы все не являлись, зная в чем состоит суть; наконец, прибывший из местечка Роси мировой посредник Львов в Свислочь, приказал старшине (фамилия старшины) и писарю Доброхотову вызвать нас письменною повесткою в волостное правление, и последний раз предложить нам присоединиться к православию и буде и за сим не присоединимся к православию, то доставить нас в Росс к нему. Сказано, – сделано. Нас в числе других взяли и доставили к посреднику Львову в Росс, В Росси из нас Цыдзика Львов посадил в теснейшую коморочку, в которой нельзя было, ни свободно стать, ни лечь, а Чмеля посадил, тот же Львов, под арест, при волостном правления, в этих заключениях, мы пробыли близко суток, и по распоряжение Львова имели нас разослать православным священникам на увещания, но когда из нас Цыдзик на это не согласился, то по распоряжению Львова от имени нашего написалась одна подписка, о том, что будто бы мы добровольно присоединяемся и за нас предложена была к подписи в росском волостном правлении какому то маленькому помощнику волостного писаря..., (назван), за нас неграмотных, чего конечно, мы не просили и на присоединение к православию не соглашались. По этой подписке мнимого нашего желания присоединиться к православию мы нигде у православных священников не исповедовались и в православных церквах не приобщались (л. 123)...
Всё это, очевидно происходило до того времени, когда Цыдзик и Чмель призывались мировым посредником в Росс. Понятно, после этого, почему они туда призывались и почему даже за женщинами посылали в деревню. Всё это могло быть, но было потому, что все эти лица ещё прежде сами зачислили себя в среду православных, даже в присутствии латинского ксендза.