Об изучении Закона Божия в школе

Всякое свое занятие мы привыкли рассматривать и оценивать с точки зрения практической от него для нас пользы. На эту практическую оценку мы свели наше учение и даже нашу науку. Мы хотим и сами учиться и детей наших учить не потому, что учение – свет, а главным образом потому, что оно обещает и потом, действительно, с собой несет жизненные выгоды. И каждый в отдельности предмет в школе нами изучается потому, что в жизни он нам принесет известную пользу. Грамота полезна до очевидности; без арифметики тоже не продашь – не купишь, и всякий тебя обсчитает. И предметы эти всеми нами изучаются без всяких возражений. Но зачем нужен в школе Закон Божий? Какая от него жизненная польза? А он преподается не только в низшей, но и средней и даже высшей нашей школе. И во всех них занимает первое место. Почему же так?

Если нельзя преподавать в школе с надлежащей пользой для дела никакой другой предмет, не зная, зачем и для чего он нужен в общей сумме человеческих знаний; то тем более такой сознательности относительно своего жизненного значения требует для своего преподавания Закон Божий. Как может кто-либо преподавать детям, а тем более взрослым юношам, Закон Божий, не зная, какое значение в жизни нашей – этой земной – имеет Закон Божий? Разве такой слепой преподаватель не принесет детям больше вреда, чем пользы своим бессознательным, теплохладным отношением к взятому им на себя делу законоучительства? Чтобы внушить детям какие-либо положения, нужно самому учителю быть твердо и сознательно убежденным в истине и жизненном значении их. Дети большие психологи, и безразличное, а тем более отрицательное отношение учителя к Закону Божию непременно передастся им и создаст в душе их ту безрелигиозность, хуже и опаснее которой ничего быть не может. Поэтому всякий, приступая к законоучительству в школе, особенно низшей – народной, должен непременно проникнуться сознанием важности взятого им на себе дела и всего жизненного значения для человека от того, что им будет сообщаться на уроках Закона Божия.

Конечно, законоучители-священники и даже многие диаконы хорошо сознают все это значение; но в последнее время, и с каждым годом все в большем количестве, на помощь им в деле законоучительства выступают народные учителя и учительницы. С развитием школьного дела, с умножением школ по приходам, законоучители-священники и диакон, конечно, не в состоянии во всех школах прихода своего с надлежащей пользой для дела, быть фактическими законоучителями и естественно должны передать эту высокую и важную обязанность учителям и учительницам. Эти же, в своем громадном большинстве, люди без надлежащей для законоучительства подготовки, очень часто сами недостаточно сознают важность взятого на себя дела, а иногда даже и отрицательно к нему относятся. Разумеется, для последних лучше, честнее всего было бы отказаться от законоучительствования; но разные жизненные обстоятельства бывают настолько сильны, что не дозволяют им сделать этого. Поэтому, прежде чем говорить о том, как преподавать в школе Закон Божий, необходимым является выяснить всю необходимость, важность и психологическую естественность, изучения детьми, и именно в школе, Закона Божия.

Автор сих строк надеется, что уяснение этих вопросов, далеко не безинтересных и не совсем-то ясных для законоучителей и с полной семинарской богословской подготовкой, даст возможность всякому законоучителю, со всякой предварительной подготовкой, спокойно и уверенно преподавать в школе Закон Божий, с полным сознанием не только высоты и важности, но и практического значения в жизни человека истинной веры, т. е. всего того, что в школе именуется Законом Божии

Жизненно-практическое значение Закона Божия, как предмета преподавания в школе, определяется целью его преподавания. Цель эта двоякая: во-первых, требуется на уроках Закона Божия сообщить детям к усвоению соответствующее количество религиозно-нравственных истин и церковно-исторических сведений и, во-вторых, на основе этих данных, помочь дитяти составить себе определенный взгляд на себя, на окружающую природу и прочих людей, выработать правильное отношение ко всему вне его лежащему, т. е. составить христианское цельное мировоззрение. Это мировоззрение, давая ему – впоследствии взрослому человеку – ответы и разъяснения на все естественные у человека запросы о себе самом и о других, о природе и о Высшей силе, тем самым будет способствовать устроить жизнь на основе правильно сообщенных и верно усвоенных истин, внесет в жизнь уверенность и сознательность, а вместе с ними – внутреннее удовлетворение и спокойствие духа. Владеть же всем этим значит проводить жизнь счастливо для себя и с пользой для других, т.е. видеть и даже воплощать в жизни своей смысл, и в земном бытии своем – цель. Таким образом, преподавание в школе Закона Божия имеет в конечном результате своею целью указать и разъяснить будущему человеку-гражданину: кто он, откуда и как произошел и как должен жить, чтобы быть ему счастливым. А как все это для жизни необходимо, всем слишком хорошо известно. Самая небольшая справка из жизни и литературы с наивысшею очевидностью подтверждает истину сего.

Наше время характеризуется, как время блестящих открытий и удивительных изобретений.

Человек, кажется, все рассмотрел и исследовал, всему нашел вес и меру, все познал и изучил. Ветру повелевает, светом пользуется, теплом управляет; пар обратил в коня, электричество призвал лечить свои недуги, воздух поставил на службу себе. Давно-ли он научился владеть паровозом, а уж и путешествие по воздуху переходит из области мечты в действительность. Кажется, каждый день несет человеку все новое и новое завоевание, каждый год манит его обещанием – поставить его превыше всего, соделать его действительным царем вселенной, дать ему в руки тот рычаг, которым он будет вращать землю по своему хозяйскому желанию, добывать из нее все по своему господскому хотению, получать от нее нужное по капризу сердца своего...

Перспективы так заманчивы, а действительность... так тяжела и непривлекательна, даже печальна. Все человек познал, а голодает он больше, чем голодал дикарь. Всем владеет, а никак не может не только от старых болезней избавиться, но и новых избежать. И живет, и умирает он теперь не более счастливым, чем прежде. Человечество выродилось, слышится ныне постоянно; нет уж теперь тех великанов и богатырей, о которых рассказывают даже наши предки. Процент больных и немощных, слабых и одержимых всякими недугами все увеличивается из года в год.

Не более счастлив человек и в области духовной жизни своей. Как будто бы чем более прогрессирует он в области открытий и изобретений, тем все менее и менее духовно чувствует себя удовлетворенным. Всюду тоска, всюду скука и разочарованность, всюду томление духа. Человек как будто куда-то идет и на пути падает; куда-то устремляется всем существом своим и с разбитыми мечтами погружается все глубже в прежней грязи. И невольно начинают думать некоторые, что каждое поступательное движение человека вперед по пути завоевания природы есть шаг назад от уже владеемого им счастья. Отсюда ужасное развитие пессимизма, недовольства жизнью и, как следствие этого, поражающее и все увеличивающееся количество самоубийств. Отовсюду слышится одно: жить так, как живет большинство, невыносимо тяжело; в жизни, каковой она теперь сложилась, нет отдыха и счастья...

Вот два отзыва-характеристики нашего времени. Принадлежат они людям, для которых будущее жизни должно рисоваться в самых радужных красках, – правоверным марксистам, теоретикам социал- демократии. Первый принадлежит ставшему в последнее время известным Луначарскому, который пишет: «Пришли новые времена. Человек мало-помалу стал самоуверенние. Мифологическое творчество сменилось, наконец, точной наукой, вера в магизм рухнула и заменилась верой в труд. На место анимизма стал теперь научный энергизм, на место магизма – современная техника. Но разве добился человек счастья? Разве не живет в душе его больше желаний? Разве его мечты об истинном счастье стали бледнее, его идеалы тусклее и ближе?»...¹

В другом месте тот же автор так характеризует настроение некоторых представителей интеллигенции: «Скучно, серо, жестоко, холодно стало в мире», говорит поэт. «Страшно стало, бессмысленно. Мы с нашим разумом живем в пасти бездушного диавола («мирового механизма»), который размозжит нас своими несокрушимыми зубами и равнодушно разложит в своем раскаленном чреве на химические элементы нашу мысль, нашу красоту, любовь и идеал. Страшно!» говорит идеалист.²

Другой писатель, тоже социалистического направления, пишет: «Современный интеллигент все знает и всего хочет, а оттого, что он все знает и что он хочет всего – даже самого противоположного, – он страшно устал и ничего по-настоящему не хочет. Он хотел бы хотеть, но и этого не может. Во внутренней своей жизни – это настоящее царство, разделенное на ся. Весь он соткан из противоречий, все нутро его разодрано из края в край антиномиями».³

Итак, в век блестящих открытий и изобретений человек не только не более счастлив, чем прежде, но, кажется, тоска, уныние прежде никогда не достигали таких размеров, как теперь. Причина же этому лежит в том, что человек потерял смысл жизни и цель своего земного бытия потерял же потому, что удалился от жизни по вере, от религии, «убил Бога в себе». Только одна религия в состоянии вернуть ему потерянное, успокоить его мятущееся сердце; она одна может разрешить ему его «вековечные вопросы» о нем самом, о мире и о Боге. Ни наука, ни философия сделать этого не могут.

Наука потому и называется положительной, что она имеет дело с явлениями, и силами природы, и с законами, на них основывающимися; она исследует лишь в области опыта. «Наука исследует в мире явлений, – здесь ее область», говорит наш русский писатель Казмин-Вьюгов.⁴ «Есть граница, читаем в речи Эрдмана, помещенной в официальном отчете 34-го собрания германских естествоиспытателей и докторов, – за которую естественная наука по самому существу своему не может и не должна переходить; разумею границу, за которой невозможны чувственные опыты и основанные на них выводы». Известный химик Тиндаль отказывается отвечает на вопрос: «нашла-ли наука или может-ли, по крайней мере, найти причину мира... Вопрос этот, говорит он, остается без ответа до настоящего времени и «не дело науки разрешать eгo». У знаменитого Вирхова есть утверждение, «что научное исследование не в состоянии разрешить задачу мироздания»...⁵

Правда, вопрос о смысле жизни и цепи бытия пытается разрешить философия. Но человек никогда не может принять ее решений и на них успокоиться. Каждая философская система, даже каждый философский ум разрешает эти вопросы по своему, на основании собственного опыта и размышления. Поэтому таких философских разрешений существует очень много со взаимным противоречием одних другим, притом не имеющих за собой никакого авторитета и никакой высшей санкции, чему бы человек мог довериться. От этого философские разрешения остаются достоянием небольшой группы ближайших учеников философа и то не на долгое время.

И только религия вполне авторитетно, от Лица Высшей Силы, Существа абсолютно совершенного, полно, целостно дает человеку нужный ему и его духовной природе сродные сведения о смысле его жизни и цели бытия, дает ясно, определенно и без всяких противоречий. Имея эти сведения, нося в сердце своем религию, человек спокойно, с полным сознанием им совершаемого, может жить и работать. А если прибавить, что религия говорит человеку и о будущей жизни, уверяет его надеждой на блаженство в ней при страданиях и бедах этой земной жизни, то жизненное значение Закона Божия вполне станет для нас ясным. «Уже в сей жизни невозможно истинное счастье без мира совести, мир совести – без верного исполнения своего долга, а последнее без религии. Между тем как приложение прочих предметов ограничивается более всего здешнею жизнью, значение религии простирается за пределы гроба. Она определяет вечную участь человека» (Кельнер).

Хорошо выразил это значение религии Чехов в своей пьесе «Дядя Ваня». Одна из героинь ее – жизнью неосчастливленная, духовно разбитая – Соня так утешает своего дядю, тоже, кажется, все, в жизни потерявшего. «Мы, дядя Ваня, будем жить. Проживем длинный-длинный ряд дней; долгих вечеров; будем терпеливо сносить испытания, какие пошлет нам судьба; будем трудиться для других и теперь и в старости, не зная покоя, а когда наступит нам час, мы покорно умрем и там за гробом мы скажем, что мы страдали, мы плакали, что нам было горько, и Бог сжалится над нами, и мы с тобой, дядя, увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся и на теперешние наши несчастья оглянемся с умилением с улыбкой – и отдохнем. Я верую, дядя, я верую горячо, страстно... Мы отдохнем!.. Мы услышим ангелов, мы увидим, как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир, и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как ласка. Я верую, верую»...

У М. Горького в его прежних произведениях едва ли не единственный положительный тип – Лука в пьесе «На дне», – всегда спокойный, уравновешенный, тихий, всем довольный и, видимо, счастливый. Но он с именем Господа «Иисусе Христе» на устах и с верой в Бога в сердце. Вот он как утешает умирающую, забитую, несчастную страдалицу – Анну. «Помрешь – отдохнешь. Призовут тебя ко Господу и скажут: Господи, погляди-ка, вот пришла раба твоя Анна. А Господь взглянет на тебя кротко-ласково и скажет: знаю я Анну эту! Ну, скажет, отведите ее, Анну, в рай. Пусть успокоится... Знаю я, жила она очень трудно... Очень устала... Дайте покой Анне»...

Каким миром навевает на душу от чтения этих слов! Как спокойно, благодушно должен себя чувствовать имеющий такую веру. И благодушие это – не признак «мещанского счастья»: оно от него скорее отклоняет. При вере такой все недоумения устраняются, вопросы – разрешаются, и самый большой из них вопрос о страданиях – облекается в самую светлую форму.

Неудивительно после этого, что и современные ученые все более и все чаще приходят к признанию необходимости веры религиозной для счастья жизни. В книге г. Кожевникова «Современное научное неверие» (Сергиев Посад, 1912 г., ц. 1 руб.) приведено свыше сотни имен современных ученых – известных и знаменитых математиков и астрономов, физиков, химиков, биологов, зоологов, ботаников, анатомов, физиологов и медиков, минералогов и геологов, географов, антропологов, которые, оставаясь на строго научной почве, в то же время свидетельствуют своею горячей религиозностью, что наука и религия не только не противоречат одна другой, но что подлинно истинная наука непременно приводит человека к Богу. По словам известного химика Либиха, только те, которые «хватают верхушки исследования естественных наук и воображают, что имеют право объяснять несведущей и легковерной публике, как произошел весь свет и жизнь», – только они остаются без Бога. Еще давно философом Бэконом было сказано, что «никто не отрицает Бога, кроме того, кому выгодно, чтобы не было Бога». А другой писатель добавляет: «Я хотел бы увидеть

трезвого человека, умеренного, целомудренного, справедливого, который бы отрицал, что Бог существует и что душа бессмертна. Но такой человек не может быть найден» (Ля-Брюйэръ).⁶ Школа народная призывается воспитать именно трезвых во всех отношениях, целомудренных и справедливых людей; она должна указать им путь к их духовному счастью; сделать для них все, чтобы они были духовно удовлетворены и спокойны. Поэтому Закон Божий, т. е. изучение веры христианской, как имеющий своей задачей, по разъяснении человеку всех его «проклятых вопросов», устроить его жизнь на основе личного и общего духовного счастья, должен в ней не только изучаться, но и стоять по справедливости на первом месте. И, таким образом, преподавать Закон Божий в ней должно с полным убеждением во всей важности и жизненнопрактическом значении его. Отсталым от направления времени поэтому нужно считать не того, кто изучает веру свою и дорожит ею, а того, кто отстает от нее и хочет жить без нее.

Примемся-же за преподавание Закона Божия в школе народной с полным сознанием всей важности этого предмета, ответственности взятой на себя работы и необходимости для счастья в жизни воспитания детей в духе религии нашей.

Какими особенностями характеризуется душевная жизнь дитяти?

Все те, которые специально занимались изучением детской души, отмечают почти единодушно, что у детей особенно развиты и в общем строе их душевной жизни выпукло выступают область чувствований и пытливость ума.

«Раннее детство характеризуется восприимчивостью, подражательностью, внушаемостью... Чувствительность представляет собою нормальное детское свойство» (Друммонд У.)...⁷

Известный исследователь детской души Джемс Селли пишет: «У детей много сострадания к тому, что мы считаем жертвой природы. Жизнь растений, по-видимому, часто пробуждает в детях различные чувства». И далее он приводит из одного родительского дневника рассказ о том, как восьмилетняя девочка плакала от жалости, смотря на падающие с деревьев осенью листья.⁸

У него немало приводится и других подобных же наблюдений, характеризующих детей со стороны развития в них области чувства. Наш русский психолог, проф. Сикорский отмечает: «Хотя вся жизнь в ранний период детства носит в общем неглубокий характер, но отдельные проявления могут быть глубоки. В особенности глубиной отличаются так называемые нежные чувства, которые в этот период достигают иногда зрелости, можно сказать, превышающей крошечные силы дитяти. Привязанности детей и проявляемые ими чувства доходит, по временам, до степени высших чувств. Чувство благоговения является одной из важнейших основ нравственного развития (Карлейль). Это чувство можно рано воспитывать у детей».⁹

О пытливости детей из многих суждений приведем слова Дж. Седли. «Ум мальчика (6 или 7 лет) старается понять устройство и ход машин, в том числе и этой большой машины мира... Дитя не только наблюдает, но и начинает обдумывать то, что наблюдает. Оно прилагает все силы, чтобы понять те удивительные явления, которые встречает его взор...

Благодаря живости и подвижности своего ума, который далеко выходит из тесных пределов действительности и строит фантастические предположения относительно скрытого вдали, ребенок начинает мыслить, т. е., рассуждать о причинах вещей»...

По утверждению Дж. Седли с четвертого года у детей начинается период вопросов. Первый вопрос что это? Как называется? Потом является вопрос – почему? О причине вещей. Вопросы о происхождении вещей, как они производятся, – играют у детей чрезвычайно важную роль. Многие из вопросов «имеют метафизический характер, так как они выходят за пределы повседневной жизни и науки. Дитя является метафизиком в том же смысле, в каком метафизиками были первые мыслители: его вопросы относятся к сокровеннейшей сущности вещей и к их абсолютному началу».¹⁰

Эти две особенности душевной жизни дитяти – развитое чувство и пытливость ума – делают дитя весьма восприимчивым по отношению к религиозным истинам и церковно-историческим событиям: ум дитяти и сердце его являются близкими и как бы родственными тому, что является сущностью всякой религии и тем более христианской.

На самом деле, в чем заключается сущность христианства нашего? С одной стороны – оно есть ответ – прямой, определенный и категоричный, какой обычно только любят и ценят дети, – ответ на естественные у всех вопросы: откуда, как и почему? С другой стороны – оно есть обращение, призыв к сердцу человека, к его чувству. Люби Бога и ближнего твоего, люби всякую травку, всякое создание Божие целуй лобзанием святым, – вот чему научает нас христианство наше. Недаром поэтому оно по преимуществу старается воздействовать на сердце человека, воспитывать его чувство. Душа дитяти – чистая, на все доброе отзывчивая, милующая и сострадательная – представляет для христианства благодарную почву, на которой семена правды и истины никогда не пропадут, даже и тогда, когда посев очень быстро заглушается всякими сорными травами житейской низости и пошлости. Таким образом религия наша христианская дает уму и сердцу дитяти пищу самую для них подходящую, соответствующую потребностям его духовного организма и роста, развивающую и облагораживающую, им легко усвояемую и совершенно безболезненно перевариваемую. Вполне прав У. Друммонд, который сказал: «Изучение детского возраста вполне ясно показывает, что в этот период жизни представляется такая возможность религиозного обучения, как ни в какое иное время.¹¹

Проф. Сикорский, вообще придающий громадное значение чувствам в жизни души, признает совершенно необходимым воспитывать детей в религиозном направлении. «Чувство религиозности – это одно из самых естественных чувств дитяти и пренебрежение развитием этого чувства было бы равносильно игнорированию или непризнанию естественных законов развития человеческой души. Развитие религиозного чувства является самым естественным психологическим фактом духовного прогресса, который начинается в детском возрасте своими простейшими фактами страха, зависимости, почтения, а в дальнейших возрастах проявляется в самых возвышенных формах удивления, симпатий и благоговения».¹²

В одном из докладов, прочитанных в С.-Петербургском родительском кружке (27 Янв. 1907 г.) было сказано, что «у ребенка с детства являются религиозные представления, отрадное чувство веры; оно подсказывает ему, что жизнь дана Богом; является чувство благодарности, которое, соединяясь с благоговением, вызванным величием мира, образует самое отрадное чувство – любовь».¹³ А на другом заседании того же кружка прямо было высказано, согласно с мнением Декарта, что «чувство религиозности прирождено человеку; нет момента в жизни человека, когда бы в нем не было хотя потенциального (т. е. в зародыше) чувства религиозности».¹⁴ Даже такой писатель, сам далекий от веры религиозной и никогда не занимавшийся делом воспитания детей, но хорошо знавший душу человеческую, как известный критик Белинский не мог не признать всей сродности для души дитяти религии христианской, всей понятности последней для детей при умелом только влиянии на них. «Когда, писал он, радуга развернется на небе своими яркими цветами, когда облака окаймятся золотою чертой, когда игра теней образует множество мимолетных очертаний, – укажите вашему дитяти на эти явления, и вы откроете в сердце доступ религии. Природа, поведающая слова Божии, говорит детскому сердцу лучше всяких рассуждений. Дети не поймут, конечно, отвлеченных определений Бесконечного существа, но заставьте их любить Его – этого Бога, который является им и в ясной лазури неба, и в ослепительном блеске солнца, и в торжественном великолепии восстающего дня, и в грустном величии наступающей ночи, и в реве бури и в раскатах грома, и во всем, что есть в природе живого, так безмолвно и вместе с тем так красноречиво говорящего душе юной о Боге». ¹⁵

При столь очевидной естественности изучения с детьми веры христианской тем не менее находится немало лиц, нередко весьма благосклонно расположенных и к вере, и к детям, однако считающих невозможным преподавать детям истины религии. Возражения, которые они делают против религиозного воспитания детей, в общем сводятся к следующему.

1. Говорят, что дети не понимают религиозных истин, «Церковно-религиозное воспитание, сообщая детскому уму догматы, притупляет детскую пытливость, силу и ясность ума, прививает привычку довольствоваться вместо идей и образов – словами... Оно препятствует развитию любознательности, логичности, приучая постоянно признавать вмешательство в ход причин сверхъестественных могущественных сил неба и ада»...¹⁶ Еще Спаситель повелел «испытывать писания» (Ин.5:39), т. е. все, что сообщается учителями веры, принимать сознательно и разумно, после предварительного испытания и критического рассмотрения сообщаемого. Поэтому современное религиозное образование непременно всегда сопровождается стараниями законоучителя уяснить сознанию ученика, насколько это возможно, приемлемость того или иного учения разумом человеческим, духовную потребность в нем и соответствие его духу человеческому. Отсюда – естественность постоянных школьных взаимных – со стороны законоучителя и ученика – вопросов: «почему? отчего? как так?..» Времена слепой веры давно прошли... Да и самая природа религиозных истин такова, что они постоянно будят ум, требуют размышления, порождают еще большую любознательность, приучают к логичности в мышлении и под каждым словом заставляют разуметь самые точные, определенные понятия. Ведь не иное что, а религиозные вопросы и запросы породили науку наук, это любомудрие – философию. И достаточно ознакомиться, хотя бегло, с каталогами книг и статей из отдела по богословию, чтобы убедиться, как вера религиозная заставляет ум верующего работать, изыскивать, исследовать, изучать...

То правда, что среди истин веры есть, так называемые, непостижимые для разума. Но здесь нужно различать непостижимость истин от неприемлемости их разумом, т. е. от неразумности. У нас эти понятия часто смешиваются, а потому непостижимое нередко отожествляется с неразумным. Истины веры непостижимые напр., учение о Триединстве Божества, о Боговоплощении, разуму в достаточной степени понятны и разумом приемлются не в меньшей мере, чем, допустим, в психологии учение о единстве души при троичности ее сил, о двучастном составе человека и т. под., или учение о вращении земли вокруг своей оси и солнца, или даже сама таблица умножений... Можно-ли сказать, что уяснить дитяти то явление, что кусок чугуна, связанного с деревом, тонет в воде, а корабль – плывет, – легче, чем уяснить ему многое из религии ?!..

Быть может, в известной степени верно и то, что дети не понимают некоторых религиозных истин. Но цель преподавания Закона Божия в детском возрасте состоит не в сообщении наибольшей суммы знания и не в введении детей в понимание всей глубины спасительных истин, а в научении его вере и жизни по вере. А для этого, по словам одного немецкого педагога, «отнюдь не требуются совершенные, ясные и полные понятия. Они могут быть даже смутными, лишь бы не были они ложными и неправильными. Нет решительной необходимости в том, чтобы дитя под словами катихизиса мыслил все то, что мыслит зрелый человек или богослов. Все представления и понятия у человека вначале несовершенны, неполны и смутны; лишь спустя долгое время, из мрака появляется свет и слово получает содержание и жизнь. К тому же опыт показывает, что и смутные представления часто производят глубокое и продолжительное впечатление на человеческое сердце. А в сердце-то и коренится жизнь религиозная»...¹⁷ Поэтому великий педагог Кельнер с полным правом мог обратиться к учителям и родителям с такими словами: «влагай, учитель, в ребенка семена, которые, хотя вначале и покоятся в нем бессознательно, однако в свое время взойдут и принесут отрадный плод.¹⁸ Вначале усвоенное бессознательно, семя веры только бы нашло добрый уход за собой, тогда оно непременно произрастет само и душу ребенка сделает религиозно восприимчивою. Если бояться этой непонятности религиозных истин для души дитяти, то, быть может, придется совсем отказаться от научения вере не только детей, но и взрослых. Ведь среди истин веры, как всем хорошо известно, есть такие, которые, как и во всякой отрасли человеческого знания, воспринимаются только верой. Если учитель арифметики, преподавая детям элементарные математические и геометрические истины, или учитель географии, преподавая первоначальные сведения из астрономической географии, не боятся отбиваться от учеников запоминания многого по доверию к словам учителя, без должного понимания запоминаемого самими учениками, то почему законоучитель не может иное из области религиозных истин отнести к воспринятию на веру? «Должны-ли дети 4–7 лет слышать о Боге и предметах Божественных? спрашивает один немецкий писатель и сам же отвечает: О, положа руку на сердце, никому не позволяйте сбить вас с толку в этом отношении! Что здесь непонятного разуму детскому, то останется навсегда непонятным и нашему разуму, именно потому, что оно сверхъестественно. В это мы должны веровать. В таком случае дозвольте детям вашим веровать вместе с вами! Ведь они ежедневно, единственно на основании ваших слов принимают на веру тысячу разного рода вещей, которых вы еще не можете и не желаете объяснить им» (В. Гей).¹⁹

Утверждение, что религиозное воспитание, сообщая детям догматы, «прививает привычку довольствоваться вместо идей и образов – словами», совершенно не верно. Оно противоречит складу детского ума, который все самое отвлеченное переводит на язык конкретных фактов. Всем известно, как сильно работает у детей творческое воображение. По словам Дж. Селли «в игре воображения значительное место занимает сильный одухотворяющий или олицетворяющий элемент. Иными словами – дитя видит нечто живое и одаренное сознанием в том, что мы рассматриваем, как мертвое и бездушное». У него приводится немало и примеров такого одухотворения, когда дитя из буквы делает нечто в роде личности.²⁰

Эта особенность душевной жизни ребенка, разумеется, не только не дозволяет ему мыслить словами, а необходимо очень в значительной степени помогает ему все сообщаемое ему отвлеченное из учения о Боге переводить в образы и картины и в такой реальности усвоять и представлять себе учение в Боге. Примеры подобных олицетворений учения веры всем хорошо известны. «Стоит только, говорит г-жа Манасеина, внимательно вглядеться в малюток, которые лепечут свои детские молитвы, чтобы убедиться, что они могут усвоить идею Бога, хотя, конечно, идея эта должна быть в соответствии со всем содержанием их детской души, – она должна быть чисто детской.²¹

Неверно и то, что религия будто бы «приучает постоянно признавать вмешательство в ход причин сверхъестественных сил». Неверно оно уже потому, что наряду с учением о Сверхъестественной Силе, о Промысле Божием детям сообщается и о человеке, как разумно-свободном существе. Уже один библейский рассказ о свободе людей при грехопадении их в состоянии заставить детей скорее остановиться на мысли о свободе человека, чем о постоянном вмешательстве Божества в жизнь человека. Да и Божество, во всех сообщениях детям о Нем, представляется действующим не произвольно, но в строгопричинном соответствии с жизнью людей и с их благополучием. Таким образом, сообщение детям о Божием Промысле более способно внедрить в сознание их мысль о причинности, чем о произвольности; оно естественнее может побуждать их к личному свободному избранию добра, чем к беспечному возложению всего на Бога.

2. Против научения детей религии еще говорят, что религия внушает детям принудительно те или иные свои истины, как абсолютные, которые дитя должно без рассуждения принять на веру. Отсюда происходит, во-первых, то, что в уме дитяти собираются положения, им сознательно не воспринятые, во-вторых – религиозное воспитание сводится к навязыванию детям взглядов других людей; а вера есть интимная область жизни души и у каждого должна складываться и развиваться вполне свободно.

Это возражение должно было бы счесть за сильное, если бы его нельзя было сделать вообще против воспитания и даже обучения детей. Педагогам хорошо известен взгляд на воспитание Л. Н. Толстого, делом воспитания детей не мало занимавшегося. По его словам, в основе воспитания в какой бы форме мы его ни взяли, «лежит один и тот же принцип: признанное за одним человеком или небольшим собранием людей право делать из других людей таких, каких им хочется». «Воспитание есть возведенное в принцип стремление к нравственному деспотизму».²² В известной степени это мнение Л. Н. Толстого справедливо. Если бы мы – старшие детей наших ничему не учили, т. е. ничего им не внушали, ничего им не навязывали к усвоению, то дети наши не научились бы не только мыслить, но и говорить. Воспитание по самой природе своей основывается на внушении. Это признают и этого требуют для целей воспитания даже и сами наши возражатели против религиозного воспитания, как основывающегося на принуждении. И по их убеждению, нельзя при воспитании детей «невмешательство вводить в догмат... Воспитатель иногда должен приостановить развитие некоторых наклонностей ребенка... Если семья имеет свою узкую классовую физиономию, то при полной свободе воспитания в такой семье из ребенка выйдет типичный «купчик» или «дитя кулис» или «барчук» и тому подобное.²³ Итак, значит, без принуждения в той или другой мере не обойтись. А поэтому нельзя возражать против внушения детям и религиозных истин в целях религиозного воспитания их.

Но это «насилие» во всяком случае не будет навязывать взглядов одних людей другим. В христианстве религиозное воспитание преследует не личные какие-либо цели или идеалы, а один – общий, абсолютный, одинаково обязательный как для воспитываемого, так и для воспитывающего. Поэтому в христианском воспитании главным руководителем является не воспитывающий, а именно этот абсолютный, для всех одинаково обязательный, идеал. Сущность его выражена, в словах Спасителя: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Mф.5:48). Стремлением к совершенству личному, к тому, чтобы сделаться «идеальным человеком», определяется личная жизнь человека; стремлением к тому, чтобы сделаться «идеальным гражданином», определяется жизнь человека в его отношениях к обществу, этих двух направлениях и должен быть воспитываем человек. Какого-нибудь насилия здесь со стороны личности воспитывающего над личностью воспитываемого нет и не может быть; нет и не может быть их взаимной борьбы. А есть только нравственная, внутренняя борьба личности с самой собой, в которой воспитывающему принадлежат только положение руководителя в размерах его личного в ней опыта. Само религиозное воспитание состоит, таким образом, не в подчинении молодого и слабого дитяти взрослому и сильному воспитателю, а в подчинении обоих одному высшему идеалу добра и истины.

3. Иногда говорят, что религиозное воспитание вносит в сознание детей разделение и внушает неприязнь к людям разной веры.

Но трудно себе представить, чтобы дитя не могло иным путем узнать о людях различных вер. Как бы родители и воспитатели не старались оградить детей своих от знакомства с иноверием, самый факт наличности последнего невольно знакомит с собой детей разными путями. Ведь нельзя же воспитывать дитя совершенно от всего и от всех изолированно. На уроках же Закона Божия знакомясь с разными верами, а в школе видя и детей разных вер, дитя не только не услышит, разумеется, за немногими исключительными, ненормальными случаями, не услышит внушения враждебных отношений к ним, а как раз обратное встретит. Тут ему хотя и будут говорить, и то не в первый же год обучения, о разных верах, но будут говорить со всевозможными предосторожностями, имея целью не вражду к ним поселить, а жалость и снисходительность внушить. Конечно, где в школе есть дети разных вер, законоучитель обязан касаться пунктов расхождения в вере. Но каждый законоучитель обязан знать, как это ему нужно сделать. Он не должен разности в вероучении школьников брать пункт за пунктом и обличать опровергая их; он не должен даже и формулировать самые эти пункты расхождения, а если почему-либо найдет себя вынужденным это сделать, то обязан говорить о них не с пренебрежением и насмешкой, не с враждой и ненавистью к чужому верованию, а с полным уважением и беспристрастием. Лучше же всего, зная, в каких пунктах православного учения дети его школы расходятся, законоучитель должен обратить самое серьезное внимание на эти пункты нашего учения, как можно подробнее их раскрыть и обосновать с положительной стороны, разъяснить необходимость и естественность этого нашего верования именно в таком, а не в ином положении, опять-таки не формулируя противоположного нашему вероучению и не говоря, даже стараясь не давать оснований детям думать, что все это он делает в целях обличения другой веры. Когда законоучитель все это, и именно так, сделает, он вполне достигнет своей цели утверждения своих православных школьников в их вере, не касаясь и тем более не оскорбляя ничьей другой веры. И он ни коим образом не внесет в отношения детей вражду, а скорее и ту неприязнь, какая очень нередко наблюдается в наших русских православных семьях к чужим верам, он умалит и даст ей иное направление по линии искренних братских бесед о вере с заблуждающимися.

Детская душа, детский ум характеризуются теми чертами, которые дают ему полную и самую естественную возможность усвоять религиозные истины. И эти, в свою очередь, в главных своих положениях, совершенно сродные душе дитяти. Поэтому мы и утверждаем полную психологическую естественность изучения Закона Божия в детском возрасте. Но в детском, именно школьном, возрасте не только естественно, но даже прямо-таки необходимо изучать Закон Божий; изучения его требует счастье и благополучие жизни человеческой.

Дети, как всем нам хорошо известно, очень восприимчивы. Они положительно на все обращают внимание, всем интересуются, все хотят узнать; ничто, совершающееся вокруг их, не ускользает с поля их духовного зрения. И эта их восприимчивость далеко не безразлична для всей их последующей человеческой жизни. Именно в детстве мы запасаемся тем умственным содержанием, которым в последующие годы определяет в очень значительной степени наше мировоззрение; здесь мы приобретаем те черты характера и навыки, ко- которыми впоследствии создаются наши вкусы и интересы в детстве собирается то, что потом делает нас определенной личностью, ярко выраженной и, пожалуй, почти совсем не поддающейся перевоспитанию. Значение детства с этой стороны хорошо выражает русская пословица: каков в колыбельке, таков в могилке». Детство создает в каждом из нас будущего человека. И значение детства с этой стороны признается всеми педагогами, каких бы разнообразных взглядов на самый детский духовный мир они ни держались.

При столь громадном значении детства вполне понятна важность наполнить этот детский мир, детскую духовную жизнь всем самым добрым, идеальнейшим; – вложить в детское сознание начала того, из чего впоследствии развился бы цельный индивидуум; – сообщить основы для гармонично-развитого мировоззрения и определенного, в сторону добра направленного характера. Такое-то содержание вложить, такие-то основы и начала дать детской душе может только религия, только вера христианская; только она одна имеет все данные помочь дитяти вырасти в полного целостного человека, самоотверженного брата для ближних.

1. Религия, давая дитяти ответ на весьма сильно занимавшие его вопросы о бытии о Боге, о человеке и т. под., этим самым помогает ему – еще в юности – имеет все необходимо нужное в качестве естественного материала для создания впоследствии определенного, целостного мировоззрения. Конечно, и религиозно воспитанный юноша в свое время не избежит волнений от так называемых вечных «проклятых» вопросов: они и в его душе и уме вызовут сомнения, недоверие и всесторонний пересмотр всей, из детства вынесенной, веры. Но для него волнения от этих вопросов не будут столь мучительными, как для юноши без религиозных основ. В прежнем религиозном обучении он будет иметь для себя прочную основу, на которой он может построить теперь величественное здание философско-продуманного и научно-обоснованного мировоззрения. Детские религиозные настроения и переживания, Закон Божий детской школы отклонит юношеские сомнения от отрицаний, волнения от страданий, отчаяния и неудовлетворенности, и, проведя детскую веру чрез дебри модного неверия и декадентства, поможет ей еще более прочно и твердо укрепиться. Кто из нас не переживал в молодости моментов пересмотра детской веры, не волновался потребностью перестроить детское мировоззрение, не сомневался и даже в той или иной степени не отрицал?! Но у кого прочны были детские религиозные основы, у того этот естественный процесс проходил безболезненно, нормально, затем еще большею религиозною убежденностью. А большая часть верующих и в неверии своем страдающих, обращаясь в памяти своей к детству, не находит там фундамента для религиозности. Вот почему, более умные и сердечные из современных безбожников, сами оставаясь в безбожии, детей своих стараются воспитать и обучать в истинах и правилах веры христианской: они теперь сами на себе, хотя и отрицательным путем, но все-таки убедились в великом жизненном значении веры христианской и в безусловной необходимости для счастья жизни научить детей религии.

2. Религия в своих церковно-библейских рассказах, веро-и нравоучительных истинах дает юноше самую возвышенную духовную обстановку, создает для него самую идеальнейшую атмосферу. Она говорит ему постоянно о Высшей истине, чистейшей правде, о совершеннейшей красоте. Евангельские повествования наполняют душу дитяти неиссякаемым источником духовного восторга; мученики воспламеняют его готовностью за все доброе, истинное, Божье пожертвовать собственною жизнью. А чем больше мы живем в известном духовном настроении, тем более проникаемся положительным содержанием его. Быть может, этим и приходится объяснить то, почему неверующие и дурные люди не становятся окончательно врагами общества: детская религиозность с прежним восторгом пред всем высоким, чистым и светлым не совсем еще погасла в душе от ветра житейского зла, идеализм прежних лет, хотя и отражением, но все еще действует на душу человека. Этим, т. е. опять-таки детским религиозным идеализмом нужно объяснить и то, что и все мы, при всей грязи и пошлости жизненной обыденности, иногда и при отказе нашем от самой веры религиозной, все-таки не утериваем не только сознание добра, но и постоянного стремления к нему. Немало каждый из нас читывал рассказов о том, как человека отклоняло от злого поступка или побуждало сделать великое, доброе дело, по-видимому, совершенно случайное воспоминание о детской религиозности, о детской молитве, о посещаемой церкви, о матери, коленопреклоненно молящейся. И каждый из нас согласится, что многое доброе мы делаем по повелению какого-то, нами плохо улавливаемого, но неопреодолимого внутреннего голоса: то голос детской религиозности, голос детского Закона Божия. Но, воспитывая детскую душу в идеалистическом настроении, направляя ум к собиранию всего прекрасного, доброго, христианская религия, однако, очень далека от того, чтобы приучить детей к пустому бессодержательному идеальничанию, тешит душу их разными иллюзорными картинами, при первой же встрече с жизненной неприглядностью разбивающимися, как мыльные пузыри. Говоря о прекрасном и добром, религия говорит и о царящем в мире зле и грехе, и своими речами о этих последних, как обычных явлениях жизни, пред которыми необходимо не склониться в изнеможении, а стать с победным оружием и с сознанием возможности избежать их, религия, отклоняя детей от пустого резонерства, приучает их к твердости в работе, к мужеству в перенесении бед и несчастий, к обдуманности в своих поступках и к постоянной работе над самим собою... Только религиозное воспитание может дать светлое настроение, радостное мировоззрение, сознание победы добра над злом, и никогда не допустить человека не только до отчаяния, но и до гнетущей тоски и малодушного уныния.

3. Дитя, как известно, в нравственном отношении является далеко не совершенным. По словам философа Канта, «человек должен развивать свои способности к добру. Провидение не вложило их в него в готовом уже виде; это одни способности, безразличный в нравственном отношении».²⁴ Детям должно много, очень много употреблять усилий над собою, чтобы нравственно развиваться. Но если всякое развитие – тяжело и требует достаточных для него побуждений, то тем более тяжело нравственное совершенствование, и тем более в основательных побуждениях оно нуждается. Но где и в чем, кроме религии, найдет дитя такие для себя побуждения?! Если человеку взрослому, умственно и нравственно развитому, нельзя внушить убеждения делать добро ради добра или ради счастья ближних или по другим каким-либо этическим и социальным мотивам, то как возможно внушать все это детям? Все рассуждения так называемой автономной морали для них – пустой звук, непонятная отвлеченность, только лишь принудимость к добру от других, в их сердце не находящая соответствующего отклика... И только религия своими речами о Боге всевидящем, о Боге – все доброе требующем, а злое нетерпящем, о Боге, за первое награждающем, а за второе наказывающем,– своими речами о человеке, Божием образе, от Бога происшедшем и снова к Богу имеющем возвратиться, и тому подобными рассуждениями религия христианская способна дать, внушить детям вполне достаточные основания для того, чтобы побеждать им в себе дурные привычки, злые навыки и пожелания и, даже с отказом от многих удовольствий, творить доброе. Во всех этих сторонах значение религиозного обучения и воспитания так очевидно, что против него никто из педагогов и людей вдумчивых не решается что-либо говорить. Только люди, не признающие религии, на место религии для данного значения в жизни человека поставляют или науку или философию. В первой главе мы уже видели всю невозможность подобной замены по сознанию самих даже людей науки. Здесь приведем еще несколько отзывов со стороны светских писателей о великом значении религиозного обучения детей.

Известный писатель Прессансе пишет: «Воздух неба необходим для небесного растения, которое мы хотим выростить в сердце наших детей. И только одна жизнь христианская распространяет его вокруг себя с чудным благоуханием Иисуса Христа. Ребенок, выросший под его благотворным воздействием, хранит о нем вечное воспоминание. И это составит, во дни борьбы, скрытую, но всемогущую силу для него, которая и приведет его к Господу. Воспоминания о благочестии сольются для молодого человека с чистыми и приятными воспоминаниями отроческих лет. В них для него будет заключаться особая прелесть, и в совести его навсегда живо сохранится тот свет, который необходим для различения добра и зла»...²⁵

У другого писателя по психологической педагогике Эд. Клапареда находим такое рассуждение. «Резкое подавление религиозного чувства во имя каких-нибудь «позитивистических» догматов может вызвать у юноши и еще больше у молодой девушки серьезное смятение духа. Если даже предположить, что религия не соответствует никакой объективной «истине», она все же может в известный период приносить большую пользу, служа поддержкой и средством выражения вполне реальных чувств, а это выражение помогает без сомнения личности перейти один из трудных моментов в ее развитии».²⁶

Некто Луи Проаль, член кассационного суда в Париже, в своей книге «Воспитание и самоубийство детей» – религиозному обучению детей придает громаднейшее значение для отвращения детей, да и взрослых людей от самоубийства. Он пишет: «Для формирования характера, для исправления недостатков и развития добрых чувств религиозные верования оказываются более полезными, чем всякая иная доктрина. Они лучше всего предохраняют от самоубийства; так, по крайней мере, я думаю, судя по предсмертным письмам детей-самоубийц; в этих письмах дети нередко заявляют, что они более ни во что не верят: ни в Бога, ни в существование души, ни в будущую жизнь. Из такого скороспелого скептицизма вытекает лишь или преждевременная извращенность или такое же разочарование... Когда ребенок ни во что не верит, то его не удерживает мысль, что Бог запрещает самоубийство; если он чувствует себя несчастным, то легко поддается искушению покончить с жизнью. Отнять веру в Бога, в будущую жизнь и в осуждение за гробом – это значит не только увеличить трудности воспитания, и без того крайне тяжелые, но еще уменьшить средства для борьбы с самоубийством». Это свое положение Луи Проаль подтверждает ссылками на двух известных женщин – на Жорж Санд и Софью Ковалевскую. Первая о себе говорит, что у нее была очень навязчивая мысль, о самоубийстве и от нее она избавилась лишь молитвой и думами о загробной каре. «С тех пор, говорит она, как у меня нет больше тех тяжких сомнений при которых опасная мысль о полном небытии приходит в страстное, непобедимое желание...; с тех пор, как я верю в вечное существование за пределами этой жизни, мысль о самоубийстве появляется у меня лишь мимолетно, и ее легко отогнать размышлением». Г-жа Ковалевская София, по словам ее биографа, часто признавалась, что одна только боязнь посмертной кары мешала ей добровольно расстаться с жизнью». Приведя эти примеры, наш автор заключает: «У ребенка еще более, чем у взрослого человека, есть потребность сохранить эту веру в Бога, в будущую жизнь и в лучший мир. Не одной только песней убаюкивается скорбь человека – ребенка или взрослого; успокаивает ее и доктрина, которая учит человека уважать жизнь, свято исполнять обязанности, а также и дисциплина, которая заставляет его придерживаться добродетелей, ограждающих от насилий над самим собою»...²⁷

Кому неизвестны примеры, когда люди из детства, вынесшие религиозную настроенность и религиозные познания, в горе и несчастиях жизни сохраняют бодрость духа, твердость своих надежд, поражающее нас мужество и над всем царящая радость и спокойствие духа! И как нам бывает тяжело видеть тех, которые, выйдя в жизнь без религиозных устоев, при малейших неудачах жизни теряются, падают духом, унывают.., оказываясь ладьей без руля и ветрил... После всего этого можно ли, по каким бы то ни было, хотя бы, по-видимому, самым благочестивым мотивам, говорить о том, что не нужно детей в их школьном возрасте обучать религиозным истинам?! Кто хочет счастья детям, тот должен всячески заботиться об изучении детьми Закона Божия и о воспитании их в духе христианской веры...

В настоящее время от людей даже религиозных, и к Церкви относящихся в общем благожелательно, нередко можно слышать уверения, что в школе цель изучения Закона Божия не достигается; из школы очень нередко выходят юноши и девицы не только религиозно и нравственно не развитыми и без соответствующего настроения, но даже совсем Бога не признающими и поставившими себя по ту сторону добра и зла. Быть может, думают ныне многие, – изучение морали в школе вместо Закона Божия поможет научить наших детей тому, как нужно нравственно жить и работать в обществе, внедрить в их ум и сердце сознание высоты нравственных норм и необходимости нравственной ответственности. И от замены в школе Закона Божия моралью многие искренно начинают ждать избавления детей наших от безнравственности и возможности воспитать в них добрых, честных людей.

Но такая замена даст ли, может ли дать нами желаемое? Спасет ли, может ли спасти наших детей она от нравственной порчи и распущенности? Внушит ли им уважение к нравственным основам и воспитает ли нравственно-высокие характеры?

Школьная безрелигиозная мораль может быть двоякой: безрелигиозной только для школы, для лучшего нравственного воспитания детей, но в общем на религии, как на своей крайней основе, покоющейся и из неё проистекающей, – безрелигиозной, значит, только в относительном смысле слова, – или безрелигиозной в полном, настоящем смысле слова, с полным и всецельным отрицанием религии.

Но можно ли изучать мораль, хотя в относительном смысле безрелигиозную, без изучения религии, если она на последней всецело основывается и ею определяется? Найдется ли такой ученый, который станет преподавать механику без предварительного изучения со своими слушателями математики или медицину без анатомии? Точно так же невозможно изучать и мораль, – то, что есть вывод, жизненное приложение, – без религии, ее определяющей. О чем бы ни заговорил учитель морали со своими учениками, у них будут постоянные вопросы: «да почему должно быть это, а не то, – этак, а не так? Для чего это нужно? Чем оно вызывается, требуется?..» И учителю придется или читать своим ученикам целые лекции из области оставленного Закона Божия, или не отвечать совсем на вопросы учеников. Насколько непедагогично и для учеников вредно то и другое, легко понять всякому. Если беспочвенность всюду вредна, то в деле выработки нравственных норм, образования из дитяти нравственно сознающей и самоопределяющейся личности она прямо-таки совершенно недопустима, и изучать так понимаемую безрелигиозную мораль значит воспитывать не нравственно стойкую, убежденную личность, а только какую-то куклу, которая всюду вертится, куда бы ее ни повернули.

Не менее очевидна невозможность преподавать в школе мораль, совершенно религию не признающую, ее отрицающую. Прежде всего – что такое есть безрелигиозная мораль? Разные ученые, отстаивающие безрелигиозную или – как принято называть – автономную мораль, на этот вопрос дают разные ответы. Одно о ней думают утилитаристы, и совсем иное – последователи морали так называемых бескорыстных чувств; отстаивающие мораль склонностей расходятся с приверженцами морали нравственных чувствований. Одно о ней говорит, допустим, Бэнтам, к совсем другим выводам о ней приходят Кант и Гербарт, а Ницше, зачеркивая рассуждения всех, выставляет свою собственную нравственность.²⁸ За кем же из них в понимании и определении естественной безрелигиозной морали следовать, чье понимание её ввести в школу, а чрез нее и в жизнь? Не значит ли это ввести партийность в школу и в дело нравственного воспитания детей: дать возможность и даже право каждому учителю толковать нравственные правила и обязанности по-своему, вплоть до проповеди не только классовой борьбы, но и животной, зверской расправы одних с другими?!...

Да и может ли быть безрелигиозная мораль? Она не только не установлена, но уже самым фактом своего разнообразного растолкования и определения подрывает право на свое существование. Мораль – ведь это сама жизнь; но всякая жизнь устрояется в зависимости от мировоззрения, от той или иной метафизики. Все поступки людские, права и обязанности людей, их даже внешнее благоприличие нормируются непременно общими принципами, а эти последние – плод той или иной метафизики и религии. Это, конечно, хорошо сознается всеми поборниками естественной морали; и строго-то говоря, вся речь их о безрелигиозной морали не есть ратование за мораль, отрешенную от общих метафизических принципов, а проистекает из желания их установить мораль, независимую только от христианского мировоззрения. Поэтому-то предложение ввести в школу для преподавания детям естественную мораль, собственно говоря, проистекает не из заботы о поднятии нравственного воспитания детей в школе, а из желания освободить их от всякого нравственного воспитания, влияния и авторитета; оно есть желание предоставить детям нравственно формироваться так, как каждому хочется, возможно и, по их мнению, для жизни полезно. Педагогично ли это и полезно ли для создания цельных нравственных натур и для образования сознательных граждан, – ответит на это, кажется, теперь нетрудно. Это наше утверждение не есть лишь вывод из логических построений: результаты введения безрелигиозной морали во французской школе нас в этих выводах самым категоричнейшим образом подтверждают и оправдывают.

Как известно, во Франции Закон Божий из школы уже удален; взамен его предписано там изучать мораль. В основе морали положен Контовский позитивизм, устами новых реформаторов школы провозгласивший: «нация берет на себя воспитывать души её детей и не нуждается для этого ни в авторитетах религиозной догмы, ни в престиже культа, ни в особых служителях». Авторитетом должна быть свобода, догмой – права и обязанности гражданина, высшим откровением – совесть и разум. О самой сущности, о бытии Бога школьные инструкции предлагают либо рассуждать чисто-рационалистически, либо совсем умалчивать. Вот как, наприм., говорится о Боге в одном учебнике, составленном инспектором училищ: «Бог – Создатель мира и Отец всех людей. Обязанности по отношению к Богу предписываются каждому человеку его религиозными взглядами! Не все понимают Бога одинаково. Поэтому существует несколько религий. Какова бы ни была наша религия, мы должны почитать Бога, как высшее Существо. Мы должны любить Его, как Отца человеческой семьи. Любить добро и любить Бога – одно и то же, так что повиновение законам долга является лучшей хвалой, какую только мы можем воздать Богу».

Вот и все о Боге. И это – на последней странице книжки учебника морали.

Чем же заменена религиозная мораль?

Г.О. Карский, научавший лично «народное образование во Франции» и описавший его на страницах журнала «Русская Школа» за 1907 год, так отвечает на этот вопрос: «Душа школьника, пишут школьные программы, будет укрепляться путем приобретения существенных понятий о «человеческой морали, общей всем доктринам и необходимой всему цивилизованному человечеству»... Действуя на сердце, укрепляя волю, учитель заставить чувствовать величие нравственного закона... «Нравственные принципы, – говорил Жюль Ферри, защищая в 1887 году пред сенатом свой проект светской школы, – и их практические приложения – вещь ясная и очевидная для всякого прямого ума, всякого честного сердца. Обязанности по отношению к самому себе и к другим, к отечеству, семье обществу; личное достоинство, солидарность, братство, любовь к истине, уважение к справедливости, покровительство слабым, презрение к мести и тому под., – все эти моральные истины могут быть свободно разъяснены без необходимости прибегать к мраку метафизики или к свету Синая».

Такова, в наиболее характерных чертах, теория, вложенная в основу преподавания морали в начальной школе Франции.

...Посмотрим – пишет дальше г. Карский, – как прививаются эти принципы демократической культуры на тернистой почве буржуазной действительности. Из области высоких истин спустимся в практическую жизнь, к маленьким, незаметным проводникам теоретических основ. Прежде всего мы встречаемся с целой грудой всевозможных «руководств по морали» как для учителей, так и для детей. Мне пришлось просмотреть их за разные годы... Узко утилитарные, буржуазные нравственные правила, которые в учебниках для девочек, вдобавок, отличаются слащавым сентиментализмом, заполнили эти руководства по морали. Конечно, высокие истины вдоль и поперек рассекают эти книжки... Но все это, увы, тонет в общей атмосфере мелочного расчета. Вот несколько перлов из учебников морали, написанных прежде – 35 лет назад и теперь.

Детям необходимо привить разумную любовь к школе. Для этой цели автор «Нравственных максим французского школьника», Жерар, удостоившийся премий французской академии наук, не находит лучшего сравнения, как уподобить школу обеденному столу: «оставить учение, поверь, это все равно, что уйти от стола, на котором расставлены лучшие блюда»... Другой моралист призывает учиться, так как «прилежание и труд дают стипендии». И дети, действительно, как отмечает одна анкета о преподавании морали в начальной школе, на вопрос, почему они ходят в школу, отвечают: «чтобы лучше впоследствии устроить свои дела», либо даже проще: «чтобы поступить в бюро»...

Особенно усердно культивируется идеал буржуа в отношении накопления богатства и беспечного существования. Некто Петр Лялюа считает своим долгом указать, что «человек работает, чтобы обогатиться» и что «каждый из нас горит желанием приобрести богатство для себя и для своих». Приводится, конечно, и целый ряд советов, каким путем, кроме труда, можно обогатиться. На первом плане, конечно, сбережения, которые, как говорит госпожа Жюранвиль, «внушают уважение к самому себе»...

Встречаются даже и такие нравственные рецепты: «если тебе удастся стать патроном, то старайся увеличить свою прибыль, только не на счет публики, так как публика не позволяет себя долго обманывать (!), но и не в ущерб рабочим, так как у плохого хозяина плохие и служащие» (!).

В виде угрожающих стимулов, на место библейского ада, детям преподносят статью уголовного кодекса. «В цивилизованных странах, разъясняет Жерар, воровство, поджог, убийство наказываются тюрьмой, каторгой и смертной казнью; если же ребенок своим дурным поведением причинит горе родителям, то его можно отдать в исправительный дом». Другой наставник г. Брюно, еще красочнее рисует; «кто не повинуется закону, того жандармы приведут на суд, где и происходит наказание». Для пущего же наставления ребятам преподносится рядом картина: злоумышленник, посягающий на чужую собственность, посреди двух жандармов, хранителей морали»...²⁹

Само собой понятно, что такая безрелигиозная мораль не может вести к нравственному оздоровлению французского общества и плоды её прежде и ярче всего обнаружились в увеличении количества преступлений и в свободном, легком отношении к ним. Преступность среди молодежи в возрасте 16–21 года, т. е. среди тех, кто оставил школьную скамью или еще кончает школу безрелигиозную, сильно увеличилась. «Утилитаристская проповедь о выгоде быть честным человеком приводит молодежь к обратным выводам – выгодно быть нечестным человеком».³⁰ Таково признание самих же французов.

Особенно в данном случае важны отзывы о влиянии безрелигиозного образования на нравственность со стороны лиц, по своим служебным обязанностям близко стоящим к фактам преступности. Судебные чиновники приходят в ужас от сильного роста преступности среди молодежи. «Всякий здравомыслящий человек, пишет судебный следователь в Париже, Гильо, каких бы убеждений он ни был, не может отрицать, что страшное увлечение числа юных преступников стоит во внутренней связи со введением безрелигиозного обучения. У юношей отняли религиозные идеалы, а вместе с ними и все другие, не исключая и патриотизма. Тому, что зло не приняло более широких размеров, мы обязаны вольным католическим школам, воспитавшим для бедной Франции, хотя и маленькое, но отборное войско боящихся Бога, религиозно-нравственных людей».

Бонжан, адвокат суда сенского департамента, пишет: «Франция быстро идет к погибели. Обучение без Бога – вот главная причина быстро прогрессирующего вырождения»...

А вот и иллюстрация к этому заявлению. В докладе статистического бюро департамента Сены свидетельствуется: «из 100 детей, привлеченных к суду, 11 обучались в католических школах, а 89 – в школах безрелигиозных».

Как глубоко был прав Виктор Гюго, еще задолго до наших дней сказавший: «Нужно привлекать к суду всех родителей, посылающих своих детей в школы, на дверях которых стоит надпись: «Закон Божий здесь не преподается».

Один врач пишет: «20 лет я практикую, и на моих глазах произошло падение многих благополучий в знакомых мне домах. Из 342 распавшихся семей 320 совсем не посещали храма. Из 417 заблудших, опозоривших своих родителей, молодых людей и девиц, только 12 не чуждались церковной молитвы. Из 25 сыновей, бессердечно отнесшихся к своим родителям, 24 с детского возраста не готовились по-христиански встретить светлые дни Пасхи. Я подавлен ужасным красноречием этих цифр, но сказать ли? – я испытываю некоторое удовольствие, уверяясь в справедливости Божией к тем, которые восстали против Него».³¹

Этот ужас, эти страшные результаты безрелигиозной школы теперь повсюду, не исключая и самой Франции, стали сознаваться родителями и воспитателями. Эти всеми мерами начинают выражать свое недовольство безрелигиозной школой. Так подымаются в своем количественном росте школы частные с преподаваемым в них Законом Божиим.³² В самом Париже образовался крепкий «Союз против дурных учителей». Во главе его стоит известный писатель Морис Барре, выступавший лет 5 тому назад в Париже с публичной лекцией, в которой восставал против учителей безбожников и призывал родителей объединиться в протесте против безрелигиозности школьного образования.³³ Там же, во Франции – целый округ (Аренны) подал правительству петицию с просьбой не вымарывать из учебников имени Божия. В Париже не так давно образовалось новое «общество борьбы с распространением социализма среди детей», требующее специального закона, запрещающего продажу несовершеннолетним социалистических газет, брошюр и книг.³⁴

Против безрелигиозной школы ведется борьба и по другим государствам Европы. Так в Австрии, где в недавнее время широко раскинул свою антирелигиозную пропаганду «Союз учителей», учителя совместно с законоучителями добились того, чтоб Распятие не стало выноситься из школ.³⁵ В Дании начальников частной, правительством признанной, школы, хотя бы начальником был еврей, обязывают заботиться о христианском обучении питомцев государственной религии...³⁶

Не так давно у нас выдвинуто было новое, как бы срединное, мнение, которое по-видимому хочет удовлетворить и сторонников безрелигиозной школы, и защитников изучения Закона Божия детьми в школе. Оно формулировано так.

«Школа может и должна сделать по отношению к религии следующее: она должна создать атмосферу серьезного отношения к религии, которая бы удержала верующих в их вере и не дала бы возможности развиться религиозному скептицизму...

Вследствие сказанного представляется более целесообразным сделать религиозное воспитание частью нравственного воспитания вообще, а не наоборот».³⁷ Это мнение, по-видимому, продиктовано попечением о «серьезном отношении к религии» со стороны учащихся в школе. Но не трудно видеть, что проведение этого мнения в практику неминуемо должно привести как раз к обратным результатам. На самом деле, веру, религию хотят утвердить, сделавши ее лишь «частью нравственного воспитания вообще». Но часть не есть целое, и религия, становясь только частью, естественно теряет целостность своего значения, из самодовлеющей сущности жизни делаясь лишь средством нравственного воздействия, из законнейшей и необходимейшей потребности человеческого духа превращаясь лишь в узду для сдерживания людских страстей, низводясь в орудие властвования для правителей. Не говорю уже – религия, но объединяющаяся с такой религией нравственность может ли быть авторитетной для детей?! Далее – ставя нравственное воспитание центром, целью, а религию обращая в служанку для нравственности, можем ли мы требовать от школы «удержать верующих (детей, а тем более – юношей) в их вере?« Не ясно ли для всех будет, что религия нужна лишь для подпорок нравственности, а эта, опирающаяся на явление, само по себе ненужное, неважное, в свою очередь есть излишнее, а, быть может, в общественной жизни даже и вредное явление? – Да, наконец, и сама нравственность в вышеприведенном мнении берется как «нравственное поведение». Иначе ее понимать не могут те, для которых религия есть что-то второстепенное, лишь посредствующее.

А нравственность, как нравственное поведение, это и есть та безрелигиозная мораль, о которой заботятся поборники светской школы, только лишь вступающая в школу под флагом религии и ею прикрывающаяся.

«Серьезное отношение к религии» и надлежащее «нравственное поведение» тогда только вынесут дети из школы, когда Закон Божий в школе останется на своем месте и когда будут приняты меры не к тому, чтобы положение религии там так или иначе умалять, а чтобы её значение всячески возвышать. Школа без религии, что свет без тепла. «Тот, заключим словами одного немецкого писателя, похищает солнце с неба и отнимает весну у года, кто изгоняет Закон Божий из школы» (Тротцендорф),³⁸ какими бы благочестивыми соображениями он здесь не руководствовался.