Белые крылья. Дивеевская быль

Первый раз эта книга была издана в 2002 году. Тогда я еще не был священником. Перед изданием с отцом Василием из села Суворово мы ездили в Арзамас, получать благословение на это у епископа Иерофея. Он лежал тогда в больнице (сейчас он отошел ко Господу).

В то время я жил у старенькой матушки Елены в Рязани. Рядом был дом баптистов. С ними частенько проходили жаркие споры. Это положило отпечаток и на эту книгу. Отсюда в ней множество цитат Священного Писания. Тогда, в конце 90-х, еще не было достаточно православной литературы. После безбожного времени только начинали восстанавливаться храмы и начали печататься православные книги. Поэтому в книге хотелось донести некоторые истины православной веры, которые, может быть, в наше время некоторым могут показаться наивными или элементарными. Но я решил оставить всё как есть, потому что, как написано в «Индийских письмах» святителя Николая Сербского: «Вера без искренности – не вера, а холера».

Думаю, читателям так же будет интересно узнать об удивительных чудесах Суворовских мучениц по воспоминаниям их односельчан.

протоиерей Николай Баринов

В наш компьютерный век высоких технологий давно уже кажутся сказками многим современным людям истории о жизни и чудесах древних христианских святых. И вот, оказывается и в наше время существуют удивительные примеры жизни людей, не желающих плыть в общем потоке страстей по воле «князя господствующего в воздухе» (сатаны). И Господь прославляет своих святых, как и во все времена поразительными чудесами, которые происходят прямо на наших глазах.

Этот небольшой труд содержит воспоминания очевидцев о жизни и исцелениях на могилке угодниц Божьих Евдокии, Дарьи, Дарьи, Марии, невинно расстрелянных в 1919 году.

Конечно, из-за давности времени, слабости человеческой памяти, субъективности понимания происходящего трудно со всей точностью восстановить ход событий во всех деталях. Ведь даже одно и то же событие разные люди понимают и описывают по-разному.

Здесь приводится попытка наиболее достоверно отразить происходившее в те времена и исправить, по возможности, неточности, вкравшиеся в книгу иеромонаха Дамаскина («Мученики и исповедники XX в.»), в которой также есть описание жизни угодниц Божьих.

В процессе сбора материалов автору довелось своими глазами видеть случаи исцеления, которые также приводятся в этой книге. Прошу не судить строго мой убогий труд. Единому же Богу Отцу и Сыну и Святому Духу слава во веки веков. Аминь.

Баринов Николай

Недалеко от Дивеево Нижегородской области лежит небольшое село Суворово, до революции называвшееся Пузо, потому, что располагалось на покатом холме, напоминающем живот. Совершенно неприметное на первый взгляд селение. Но есть здесь то, ради чего приезжают даже за многие тысячи километров полные автобусы людей. Что же заставляет многих, как правило, тяжелобольных людей, проделывать такие утомительные путешествия? Оказывается это самая обычная могилка на самом обычном кладбище. Но похоронены здесь совершенно необычные люди – расстрелянные в 1919 г. святые мученицы. По их молитвам и совершаются на могилке убиенных Евдокии, Дарьи, Дарьи, Марии огромное количество исцелений, совершенно казалось бы неизлечимых болезней.

Суворовские мученицы блаженная Евдокия и три её келейницы Дарья, Дарья, Мария до конца пронесли свой крест в нашей короткой, но нелёгкой земной жизни, умерщвляя свои страсти суровейшими аскетическими подвигами, наподобие подвижников первых веков христианства. За это сподобились они получить от Господа разнообразные дары Святаго Духа, помогая людям в их бедах и болезнях. И после своей мученической кончины они не оставляют нас грешных своей помощью.

Родилась Дуня в 50-х годах 19 века в селе Пузо (ныне Суворово). Мать, Александра, умерла рано. Отец, Александр, женился на другой и тоже вскоре умер. Отроческие годы Дуня жила у дяди и тёти. Дунюшка была тихая, и здоровье у неё было слабенькое. Уже с детства она была не от мира сего. Шумных игр она не любила. Зайдут к ней девочки: «Дунюшка, пойдем играть». Она говорит: «Пойдемте, пойдемте». Выведет их на дорогу – и бежать от них. Была у неё в детстве только одна подружка – Мария, да и та вскоре умерла. После этого стала Дуня часто ходить в церковь. Смерть близких часто заставляет людей понять скоротечность нашей земной жизни и задуматься о вечном. Стоять Дунюшка долго не могла, поэтому в церкви опускалась на колени и так всю службу молилась. Ходила она с палочкой и всё этой палочкой крестила. Несмотря на своё слабенькое здоровье, старалась Дунюшка помогать по хозяйству, но вскоре совсем слегла. И сподобил её Господь за целомудренное благочестивое житие дара прозорливости еще с отроческих лет. Тетя её сначала не верила: «Да ладно болтать-то!» А она как скажет, так всё и сбывалось. Ходила она во всём тёмном: обвяжется – чуть личико видно. А как слегла, сделали ей лежанку из досок. Постелили портянки, под голову – зипунок. На этом она и лежала. Стали за ней ухаживать две девушки. Был у Дунюшки и духовный наставник – прозорливый старец из Сарова, отец Анатолий. И начала Дунюшка вести строгую подвижническую жизнь.

«Нищим свойственно просить, а обнищавшему грехопадением человеку свойственно молиться. Молитва – плач падшего и кающегося человека пред Богом. Молитва – излияние сердечных желаний, прошений, воздыханий падшего, убитого грехом человека пред Богом... Молитва есть мать и глава всех добродетелей, как средство и состояние общения человека с Богом», – писал святитель Игнатий (Брянчанинов)¹. И Дунюшка отдавала основную часть своего времени молитве. Молились они с 5 утра до 12 дня, было по 20 минут отдыха. Пели тропари и кондаки Царице Небесной и святым, читали Псалтирь, Евангелие, каноны, акафисты. Клали поклоны. Вечером молились с 8 до 12 ночи.

Домик у них был старенький о двух окошках, третье – боковое, где она и лежала. Печка того и гляди развалится. Зимой было очень холодно. Хожалки – так звали тех, кто за ней ухаживал – настолько уставали, что падали и спали на полу, не взирая на мороз. Вспоминая страдания Спасителя за нас грешных, Дунюшка взяла на себя тяжелый крест постоянных страданий, который несла всю свою жизнь. В бане она не мылась, бельё не меняла, пока не истлеет на ней рубашка. За её жизнь на ней истлело 3 одежды. Те куски хлеба, которые она клала себе на постель, высыхали и впивались в тело. Вшей и тараканов было море.

Страдающий плотию перестаёт грешить (1Пет.4:1), – говорил апостол Петр. И Дунюшка с келейницами добровольно умерщвляли плоть свою ради вечного Небесного Царствия. Никто не знал когда Дунюшка надела на себя вериги². Со временем они вросли в тело. Поэтому, когда её поднимали, она стонала: «Ой-ой, тихонько, тихонько!» Омывали её хожалки иногда по частям холодной водой.

Вскоре отец Анатолий благословил ухаживать за Дуней Дарью Тимагину. Пела она хорошо, Псалтирь наизусть знала. Но родители её были неверующие и вскоре просватали Дарью. Подобно тому, как преподобный Феодосий Печерский презрев временные греховные наслаждения убегал от матери к преподобному Антонию, чтобы проводить чистую равноангельскую жизнь, так и Дарья убежала к Дунюшке. Родители нашли её, за волосы вытащили из кельи и, подобно тому же Феодосию Печерскому, сильно били. Но кто отлучит нас от любви Божией? (Рим.8:35), – вопрошал апостол Павел. Так и Дарью ничего не могло остановить. Два раза её сватали, и два раза она убегала: И враги человеку домашние его (Мф.10:36), – исполнились евангельские слова. Непонятна, странна и враждебна неверующим людям христианская подвижническая жизнь. Хотя никто не видит от учеников Христовых никакого зла, но: Как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, поэтому ненавидит вас мир (Ин.15:19), – сказал Сам Господь в Евангелии. Людям, утопающим в грехах, у которых бог века сего (сатана) ослепил умы (2Кор.4:4) ненавистно чье бы то ни было чистое житие, потому, что оно само по себе уже обличает их грехи. Да и все, желающие жить благочестиво во Христе Иисусе, будут гонимы; злые же люди и обманщики будут преуспевать в зле, вводя в заблуждение и заблуждаясь (2Тим.3:12–13) Суд же состоит в том, что свет пришел в мир, но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому, что дела их были злы. Ибо всякий, делающий злое ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы (Ин.3:19–20). Но Господь никогда не оставляет любящих Его. Наконец, родители Дарьи успокоились, и она потом уже 20 лет не выходила из Дунюшкиной кельи. Приходил к ним священник со Святыми Дарами – Плотью и Кровью Христовой. Сам Господь дал нам это величайшее Таинство, когда на Литургии просфора и вино пресуществляются в Тело и Кровь Христовы: Если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни; ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную...(Ин.6:53–54) Дунюшка по болезни не могла ходить в церковь, поэтому священник причащал их на дому.

Когда они молились – никого не пускали. По-разному относились к Дунюшке в деревне. Многие её любили, ходили к ней за советом, помогали, вместе молились. Но были и такие, кто её ненавидел. Один раз в первый день Пасхи выбили им окна. Удивительное терпение показывала Дуня! Лежала она в стеклах и крови, пока не окончили правило. Только тогда позволила убрать.

Еще в древние времена слабую девушку Иустину не мог победить могучий маг, которому повиновались действием нечистых духов и сами силы природы, потому, что сила её была в крестном знамении. Так и Дуня всё ограждала крестным знамением: и стены, и углы, и пищу, и воду с молитвой: «Огради, Господи, силою Твоего Честнаго и Животворящаго Креста!» Ибо слово о кресте для погибающих юродство есть, а для нас спасаемых – сила Божия (1Кор.1:18). Воистину, велика сила крестного знамения, которое бесов опаляет и не дает приближаться им к человеку, если человек с верою и благоговением наносит его! Ведь оно есть прообраз Креста, на котором Не Сделавший Греха пострадал за нас грешных. Крест наносится ровно на лоб, живот, правое плечо, левое плечо. Большой, указательный и средний пальцы складываются в щепоть, как будто мы берём соль. Они являются прообразом Святой Троицы. Два остальных пальца прижимаются к ладони. Они обозначают два естества, Божественное и Человеческое, Господа нашего Иисуса Христа.

Одну из хожалок Дунюшки звали Марией. По национальности она была мордовка. До появления у Дуни она три года лежала в больнице с больной ногой. Рядом одна старушка призывала на помощь Николая Чудотворца. Стала и Мария молить его о заступничестве перед Господом. И вот явился ей Николай Угодник и исцелил ей ногу. Обещала она ему странствовать по святым местам. Но пришла домой и забыла. Явился ей второй раз Николай Угодник: «Ты что же забыла обещание!?» Упросила она мужа отпустить её: И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать или жену, или детей или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную (Мф.19:29) Так появилась она у Дуни. Мария смиренная была, как ребёнок.

Совершенно другая по характеру была Аннушка – еще одна хожалка. Благословил её к Дуне отец Анатолий. Пришла она из весёлой жизни, и поначалу ей было очень тяжело, ведь свою жизнь у Дунюшки они проводили в подвигах, посте и молитвах. И враг рода человеческого – лукавый – подбил Аннушку на нехорошее дело. В то время начали к ним приходить люди, приносить гостинцы, чтобы Дунюшка помолилась. А так как ели они мало, то много оставалось. И Аннушка, выкрав всё, убежала к родным. Так любостяжание толкает людей на самые отвратительные грехи. Ведь украсть пропитание и обидеть больного убогого человека – грех вопиющий к небу об отмщении. Но милосердный Господь даёт время покаяться. Голос Божий в человеке – его совесть. И Аннушка услышала этот голос. Пожила она год у родных и затосковала. Пошла к Дуне, упала в ноги и заплакала. Плакала и Дунюшка. Ведь и у Ангелов небесных великая радость бывает и о едином грешнике кающемся (Лк.15:10).

Последней из келейниц – хожалок пришла к ней Дарья Сиушинская. Она непрестанно молилась Иисусовой молитвой, как и апостол увещевает: Непрестанно молитесь (1Фес.5:17). Еще живя в миру, она прочитывала каждый день весь Псалтирь стоя. Жила она у Дуни последних шесть лет. Так жили великие подвижницы и молитвенницы.

Стали ходить к ним люди спросить совета, попросить помолиться, исцеляться от болезней. Как целебны сухарики из чугунка преподобного Серафима, так и Дунюшкины сухарики часто приносили людям исцеление и облегчение болезней. Дуня некоторым за голову подержится и боль проходит. Ходили и спрашивали Дунюшку и о бытовых делах, у кого лошадь пропадет или корова: «Дунь, лошадь не пришла! Все поля обошли!» – «Да будет вам! Бегите, она у ворот стоит». Идут, а лошадь у ворот стоит. Вот чудо! Воистину и горы могут переставлять такие святые люди, как Дунюшка. Изгоняла она и бесов, как в простонародье говорят – лечила порченых. Приходили к Дунюшке со всех сторон со слезами, от неё никто не уходил не утешенным.

Много открывал Господь Дунюшке. И поэтому она помогала людям наставлениями, необходимыми для их спасения. Это та мудрость, которой не обучают в светских учебных заведениях. Как и апостол Павел говорит: Проповедуем премудрость Божию, тайную, сокровенную, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей, которой никто из властей века сего не познал; ибо, если бы познали, то не распяли бы Господа славы (1Кор.2:7–8).

Великое дело помогать больным и страждущим, поэтому доктор – очень хорошая профессия. Дунюшка говорила: кто больного жалеет, крест должен нести, т.е. служить для его нужд и днем и ночью отвергшись себя.

Но всё же Дуня не велела никому обращаться к врачам: идите в монастырь, примите Святые Дары (причастие), воду святую пейте. Велела мазаться освященным маслом и сама никогда к врачам не ходила: «Разве Бог не исцелит? Бог что раньше, что теперь – одинаково». Нам маловерам необходима, бывает, конечно, и врачебная помощь. Но если кто непоколебимо тверд, то терпение болезни и благодарение за неё Богу вменяется в подвиг.

Велела Дунюшка творить милостыню: Блаженны милостивые, ибо помилованы будут (Мф.5:7). Кто имеет корову – велела подавать молоко: «Хоть стакан, а подай». Говорила: «Когда жнешь – «Богородицу» читай, а когда пояс ткёшь – читай «Отче наш». Заповедь – «не укради» – Дунюшка объясняла на разных примерах: кто пашет, не трогай чужого, не переноси межу, лучше пусть твоё останется, а то целый год милостыню за другого будешь давать; кто торгует – не обвешивай, а лучше немного завесь не в свою пользу; кто сдает квартиру – не бери дорого, а по силам, а то будешь вор; если дешево с обманом купишь что, тоже говорила – вор. Строго запрещала она чужое у себя утаивать и от них милостыню не принимала.

Не любила Дуня нотное и быстрое пение, когда пропускали слова: «Разве святые отцы писали здесь, чтобы слова-то оставлять?» Отец Софроний – новый Дунюшкин духовный наставник не велел на клиросе петь мужчинам и девушкам, говорил: «Сено с огнем не лежит; не принято Богом это богослужение».

Дуня говорила: есть пост не в пост, и молитва не в молитву, и послушание не в послушание; если постишься, то и мягкий ржаной хлеб не ешь, и досыта не вкушай. Если ты постишься и один день не ешь, а на другой приготовишь себе хорошую пищу, такой пост Бог не примет. Если ты молишься для людей, чтобы тебя видели, а на душе у тебя этого нет, это не молитва: Ты же когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно (Мф.6:6). А послушание, если ты исполняешь его так, что тебе легко, это не послушание, а то послушание принято у Господа, которым Бог благословит. За непослушание Господь попускает болезни.

Говорила Дуня: «Человек спасения ищет, а спасение – человека. Друг к другу идут, и друг друга не найдут». Потому что милостивый Господь постоянно ставит нас в такие условия, чтобы мы сотворили добро, но человек всегда легче склоняется ко злу.

Очень велела охраняться от тайноядения. Она говорила: от него корень злобы вырастает, человек всё равно что змею глотает.

Сам Господь в Евангелии запрещал разводиться с женами, кроме вины прелюбодеяния: Что Бог сочетал, того человек да не разлучает (Мк.10:9). И Дуня строго наказывала исполнять эти слова.

Особенно Дунюшка любила монастырских людей и духовенство. Я, говорит, их считаю как Ангелов. И поэтому велела им особенно строго к себе относиться: монахиням девство хранить, а если кто падет, то лучше до трех раз пасть, а не выходить замуж. Лучше покаяться, и опять Богу служить. Тело свое не велела показывать и в баню не благословляла со всеми ходить, а холодной водой мыться. В пище советовала воздерживаться. Женщинам руку не позволяла никому давать, кроме как под благословение подходить. На мужчин возбраняла смотреть, а смотреть вниз. По кельям она тоже не разрешала ходить. Монах выйдет из кельи – в келью войдет не такой. Повинуйтесь наставникам вашим и будьте им покорны, ибо они неусыпно пекутся о душах ваших, как обязанные дать отчет; чтоб они делали это с радостью, а не воздыхая, ибо это для вас не полезно (Евр.13:17), – писал апостол Павел. Вот и Дуня велела чтить начальников монастырским людям. К службе наказывала ходить неопустительно. Женщинам в нечистоте к службе не позволяла ходить до шести дней. Плакала Дунюшка, если кто волосы стрижет из монашествующих. За трапезой не разрешала говорить ни слова, и всё везде и всегда ограждать крестным знамением. И одеваться, и обуваться, и спать ложиться – ограждать и окна, и двери – это и мирским – и скотину ограждать вечером и утром. Не разрешала часто посещать женские монастыри монахам и наоборот. Человек, приходя в монастырь, отвергается всего ради Господа, поэтому Дунюшка велела терпеть все скорби, как бы трудно не было, но из монастыря в монастырь не переходить – какой Бог крест послал, терпи. Как и сказал Господь: Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя и возьми крест свой и следуй за Мною (Лк.9:23).

Господь заранее открыл Дуне какой смертью она умрет. И она очень переживала. Ведь сам Сын Божий прежде своих страданий, когда молился в Гефсиманском саду сказал: Душа моя скорбит смертельно (Мк.14:34). И зная о своих крестных страданиях, Дунюшка добровольно пошла на смерть за Христа. Но тем светлее мученический венец. Когда звонили в колокол Дунюшка лежала недвижно: «Глас Господень, чтобы о рабах молились. Господи, какие люди счастливые! Помрут – звонят, а меня как скотину в яму свалят!»

«Если нет скорби при подвиге, и если тебя только все ублажают и чтут, не велика цена такого подвига для Господа, – говорила Дуня, – если же подвиг ради Бога, то будет скорбь непременно. Если враг (греховные страсти) побежден, он будет действовать через других людей».

Не смог лукавый победить Суворовских подвижниц и тогда воздвиг на них нечестивых людей. В Глухове жил некий Илья. Вначале он много ночами молился, постился. Поставил часовню. Затем уехал на Афон. Принял схиму. Через два года вернулся и привез с собой много всякой святыни. Гордость и тщеславие – то, из-за чего пал первый ангел – денница и стал гнусным диаволом. И здесь подстерегало Илью то же искушение. Стали его почитать за святого, спрашивать у него совета. Ведь действительно, подвизаясь на Афоне, он стяжал дары Духа Святаго. И не смог устоять – возгордилось сердце Ильюшино. Сделался он игрушкой в руках нечистых духов. Как сейчас говорят – впал в прелесть. Сребролюбие довершило дело. Ибо корень всех зол есть сребролюбие, которому предавшись, некоторые уклонились от веры и сами себя подвергли многим скорбям (1Тим.6:10). Уехал Ильюша в Москву, всё продал и завел торговлю. Через три года вернулся он обратно в Пузо и стал развратно жить. Люди думали, что он просто блажит. Затем его взяли на военную службу. Он приехал в отпуск и просрочил. Ненавистно было ему Дунюшкино Богоугодное житие. Приходил, мешал молиться, глумился. Его у Дуни и взяли в милицию. А он обманом убежал и опять пришел к Дуне: «Я убегу!» – «Ты убежишь, а нас убьют тогда» – «Ну и пусть!» – обругал всех матерно и убежал...

Скорбела и тосковала Дунюшка, как Господь в Гефсимании. Послала она к о.Софронию. Он передал ей большую просфору в платочке: «А этим платочком пусть слезки утирает». Принесли гостинец Дуне. Она развернула, взяла просфору и говорит: «А этим платочком я буду слезки вытирать». Оба прозорливые были, всё заранее знали. Но любовь изгоняет страх (1Ин.4:18). Не побоялась Дунюшка с хожалками пойти на смерть: Чашу, которую послал мне Господь, мне ли не пить её? (Ин.18:11).

И вот, приблизилось время Дунюшке с келейницами принять венец славы: А живем ли – для Господа живем, умираем ли – для Господа умираем (Рим.14:8). Пришли солдаты. Искали дезертиров, Ильюшу. И узнали они, что он захаживал к Дуне. Стали стучать в двери. Поля (еще одна хожалка) побежала к верующим за помощью. Когда вернулась, прибежала и Анна. Их не пустили. Ударили несколько раз плетью и заперли дверь. Поля видела в окно, как шел обыск. Солдат бросил просфоры и елей в лицо Дуне, обзывал её скверными словами, побросал все иконы. Затем он полез в чулан, его схватила крыса. Он остервенел, стащил Дуню с постели и начал её бить.

По всей стране в те тяжкие дни поднялись «проклятьем заклейменные», как они и сами о себе пели в своих песнях. Не обошла эта участь и Суворово. В доме учителя собрали сход активистов, были и солдаты. Почти все они голосовали за расстрел Дуни. Это называлось военно-полевым судом. И не удивительно, ведь растление души начинается с растления ума. Интеллигенция, казалось бы образованные люди, но именно в доме учителя и творилось это злодеяние. Зараженные материалистическими взглядами люди, несмотря на светское образование, осудили на смерть неповинную беззащитную болящую Дунюшку. «Много умных, но мало добрых», – говорил преподобный Амвросий Оптинский. Только тогда приносит образование добрые плоды, когда оно ложится на духовно здоровую почву. Ибо от избытка сердца говорят уста (Лк.6:45). Несколько дней солдаты Дуню били плетьми, топтали ногами. Перед расстрелом солдат попался добрый. Дуню не бил и разрешил привести священника, причаститься. Священник и говорит:

– Вас убьют, Дунюшка!

– Чай суд должен быть?

– Они уже решили промеж себя!

Дунюшкиных хожалок солдаты отпускали:

– Вы можете идти, мы вас отпустим.

– А куда Дунюшка?

– А Дунюшка пойдет, откуда не вертаются.

– И мы тоже с ней.

Не ушли Дунюшкины келейницы. Как все христианские мученики всех времен с радостью шли они на смерть.

Вышли они, помолились на храм. Подъехал мужик на лошади. А самую беззащитную болящую Дунюшку солдаты выбросили у крыльца. Даша подняла её и взяла на колени. Дунюшка была вся высохшая, как дитя.

Но не смог могущественный падший ангел победить слабенькую немощную Дунюшку, ибо Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное (1Кор.1:27).

В дикой ярости ослепил лукавый умы и сердца мучителей. Когда люди отвергают Бога, они делаются игрушкой в руках бесов. Ослепленные духами злобы солдаты били плетьми беззащитных мучениц. Но дивны дела Твои, Господи ! Ангелы белыми крыльями закрывали те места, куда ударяли плети. Эти белые крылья видели многие жители села.

Достойны упоминания четверо из них. Они не побоялись вооруженных солдат и пытались защитить невинных: Карасевы Петр и Федор, Уланов Никифор, Макаркин Иван. «Она наша селечка, никаких дезертир не пускала!» Стали бить и их. Дунюшка сказала: «Смотри, как с них грехи сыплются. Как с веника листья в бане!» Как и во времена первых христиан, мученическая кончина их обращала к Богу множество людей. И здесь, ранее неверующий мужик, Иван Анисимов, когда это увидел, уверовал: «Теперь бы я и последнюю корову отдал, только бы их не убивали».

И вот привезли их на могилу, посадили по крестам. Но видя болящую, иссохшую, избитую Дунюшку, даже у некоторых солдат проснулось милосердие. Многие отказались стрелять, даже татарин: «Хоть меня убивайте, руки не поднимаются!» Но нашлись четверо, как Каин, который был от лукавого и убил брата своего. А за что убил его? За то, что дела его были злы, а дела брата его праведны (1Ин.3:12).

Дали четыре залпа. Мария еще дышала: «А меня, что же?» Красноармеец приколол её штыком. Заставили местных жителей копать могилу, одну на четверых. Солдаты не отходили: «Ройте!» Вырыли. Постелили зипунок, другим покрыли. Когда хоронили, то увидели Дунюшкин подвиг – вериги. Цепи вросли в тело. Всю жизнь она тайно несла добровольный крест страданий, исполняя евангельские слова: когда творишь добрые дела не труби перед собою, как делают лицемеры в синагогах и на улицах, чтобы прославляли их люди, ...они уже получают награду свою. У тебя же… пусть левая рука твоя не знает, что делает правая,, ...и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно (Мф.6:2–4).

Прозорливая Дунюшка заранее знала о своей смерти и очень переживала, что её свалят в яму без христианского погребения. Так и случилось. Но Господь прославляет Своих святых. Как не смогут избежать наказания нечестивые ни в нашей короткой временной жизни, ни в вечности, так не останутся без награды и все, потрудившиеся и пострадавшие ради Господа, наследуя вечное Небесное Царство.

Чудеса начались сразу после казни. Некоторые любившие Дунюшку жители взяли на память, как великую святыню вещи: Крест, Евангелие и т.д. Но были такие, кто решил поживиться на несчастье мучениц. С жадностью накинулись они на чужое добро. Но Всевышний ненавидит грешников и нечестивым воздает отмщением (Сир.12:6). Те, кто растаскивали домой продукты, к удивлению обнаруживали: вместо крупы – камушки, вместо меда – пчел. Три воза скарба сгрузили на склад. Заперли. По утру открыли – ничего нет, даже веревки не осталось. Три страшных пожара пронеслись по селению. Село выгорало до основания. Причем горели дома не только голосовавших за смерть и расхищавших вещи мучениц, но и тех, кто хорошо к ним относился. Понять причину нам, возможно, поможет другая мученическая смерть – невинно убиенных святых царственных мучеников. Вот слова святителя Иоанна Шанхайского на смерть оклеветанного, униженного и умученного, но чистого сердцем и любившего свою страну больше жизни святого Царя Николая II: «Весь народ виновен в пролитии крови святого царя. Одни убили, другие одобряли убийство, и тем совершили не меньший грех, третьи не помешали. Все виновны... Сегодня день скорби и покаяния»³.

Кто алчет чужого добра: оно отнимает жизнь у завладевшего им (Притч.1:19). Расхищавших вещи Дунюшки постигло страшное наказание. Одна женщина сняла с мертвой Дунюшки чулки. И сама умерла плохой смертью, и дочь её ничего не могла одеть на себя – гнила кожа. Так и лежала накрытая куском толя⁴. Лице же Господне на творящия злая, еже потребити от земли память их (Пс.33:17). Так и солдаты, которые устроили казнь, погибли: кто в лагерях, кого расстреляли ... Воистину, страшна смерть неправедного рода!

После смерти человека, душа проходит мытарства, где истязаются грехи, содеянные в нашей жизни. Изглаживаются те грехи, в которых человек покаялся на исповеди. Кому простите грехи, тому простятся, на ком оставите, на том останутся (Ин.20:23), – Сам Господь даровал такую власть апостолам, а через них священникам. И если остаются нераскаянные грехи, то душа с этих мытарств низвергается в ад где плач и скрежет зубов (Мф.13:50). Поэтому великое дело – поминовение, молитва за усопших. Особенно во время прохождения этих мытарств – сорок дней после смерти, когда определяется место пребывания души до Страшного Суда. Поэтому Дунюшка, чтобы оставить после себя молитвенницу о них, перед казнью отправила Анну под неким предлогом на скит к о.Софронию. Но он был прозорливый: «Беги обратно, а то их расстреляют». Аннушка успела, солдат её впустил. Пришла и говорит: «Я тоже хочу с вами на страдания!» – «Нет, Анна, останешься и будешь нас поминать» – «А чем же я вас буду поминать? Ведь всё разорят!» – «О-ох, миленькая! Уж к сороковым годам-то, так ты нас будешь поминать, все удивятся!» И отправила. Долго потом жила Аннушка. Поминала Дунюшку с хожалками. И не только она, многие в селе устраивали поминки – кормили односельчан, особенно в день её памяти 18 августа и на день её святой, Евдокии. Конечно, в постные дни поминали постной пищей и без спиртного. За это дается благодать и прощение грехов тем, кого поминают. А если здесь грешить, напиваться на поминках, нарушать посты, то какое же прощение грехов усопшему? Вела Анна такую же строгую подвижническую, как и у Дунюшки. Была больна, и из-за этого полная. Дети за это дразнили её в советские времена. Так же тайно заковала она себя в вериги. Отошла она к Господу уже после войны.

Односельчане сочинили кант Евдокии. И многие в селе доныне любят и почитают Дунюшку с хожалками. Сочиняют им стихи...

Их жизнь и смерть нам не понятны

В земной погрязшим суете...

Знать на душе греховной пятна

Затмили Жертву на Кресте.

Мы полувидим, полуслышим,

Мы полуверим, полунет,

Мы полулюбим, полудышим,

И знаем только полусвет.

Кто получил от Бога знанья

И жизнь Ему кто посвятил,

Земную цель существованья

Себе кто твердо уяснил...

Тот крест всегда, тяжелый самый,

Всю жизнь без ропота несет –

Как из руки из Божьей данный

И в небо свой готовит взлет

На сельском кладбище травою

К могилке путь не зарастет:

Сюда и летом, и зимою

Народ идет, идет, идет.

И здесь та белая береза,

Что над почившими растет.

Она склонившись тихо слезы

Над злодеянием нашим льет.

Вот здесь невинность расстреляли,

Подняли руку на Святых.

Те, кто невест Христовых знали,

Как вы не защитили их?

Когда-то вы несли девице

Свои болезни, скорбь и жаль...

Она учила вас молиться,

Снимала хвори и печаль.

Прости нас, матерь Евдокия,

За сатанинский наш оскал,

Что нами предана Россия,

Что наш народ в безумье впал.

За то, что Храмы осквернили,

Забыли для чего живем,

Что, как тебя, – Царя убили

И за грехи расплату ждем.

Но ты своей молитвой к Богу

Останови Руси развал,

В Храм освети собой дорогу

Тем, кто страх Божий потерял.

Разрушь масонов злую волю

И новоявленных Иуд.

Развей по Русскому по полю

Тех, кто конца России ждут.

На горло встань хмельному змию,

Не дай народ в конец споить.

Врагов Отечества за выю

Отправь на Соловки дожить.

Верни народу Честь и Славу

И Православного Царя.

Возвысь Российскую державу

За океаны и моря.

Чтоб нам с тобою, Евдокия,

Свободно Бога прославлять,

Чтоб окрыленную Россию

Опять святою стали звать.

О, матерь наша Евдокия

Смиренная, раба Христа

Прими молитвы, воздыханье,

К тебе зовут наши сердца!

Твой крест от Господа посланный

В скорбях смиренно ты несла.

И вместо слезного роптанья

Хвалили Господа уста.

И нам, рабам твоим презренным

Пример смирения подай,

Чтоб мы безропотно сумели

Твоим последовать стопам.

Как ты несла свой крест великий,

Так крест нести нас научи.

Все наши горести и слезы

Ты нам на радость преложи.

Лишь кто придет к тебе с тоскою.

К святой могилке подойдет –

Исчезнет всё мгновенно горе

Покой и радость он найдет.

Вздохни, о наша дорогая

Невеста Господа Христа,

От тьмы греховной избавляя

С молитвой Богу предстоя.

Пусть он Творец и Вседержитель

Нам мирна ангела пошлет,

На путь спасения наставит

И вечного огня спасет.

Чего я слыхала от матери с отцом. Она еще в девках, а уж прихварывала. Держали посев. Были ведь осьмины (бригады по восемь человек). В одной осьмине она с матерью-то моей и была. Жать-то придут, она на межу ляжет, да и лежит. А мать моя подойдет: «Дунь! Да что ты всё лежишь? Нянька всё жнет, а ты?» А она: «Тетя Арина, я больно хвораю». Еще в молодости. Только мать-то всё сказывала. Я то говорю: «Дунь! Да ты хоть маленько ей подсоби, хоть пяток нажни». А она: «Нет, тетя Арина, больно хвораю». Всё ляжет на межу и лежит. А уж тут дошло дело, она совсем слегла и посев бросила. Уже не могла.

В юности в церковь придет, становится на коленки и всё время стоит на коленках. Вся закутана: «Мне стоять нельзя». Как уж она слегла – и всё.

Дуня с детства такая была. Болела и работала. Всё узнавала ещё когда маленькая была. Тетка или сестра её скажет: «Да ладно тебе болтать-то!» А она как скажет, этак и случается.

Свекровка моя рассказывала. Еще молодая Дунюшка ходила. Станут перебирать картошку, она около них ходит и палочкой всё крестит кругом. Вид у ней был болезненный, бледный. Во всём темном. Обвяжется, чуть личико видно. Потом она слегла. Её стали навещать люди. У неё были хожалки – две Дашеньки и Машенька. Был такой «коник» из досок сделан, на нем она и лежала на портянках и на коротышке (зипуне). Была у них служба. Только службой и занимались.

Я от свекровки слышала, Дунюшка в детстве жила на выселках. Вот к ней зайдут подружки: «Дунюшка, пойдем гулять». Она говорит: «Пойдемте, пойдемте». Вот только выведет их на дорожку, и от них бегом! Никогда она с ними не гуляла – не играла.

А кельюшка у них какая была! Об двух окошечках, третье боковое, где она лежала. А дворик был небольшой. В бане Дунюшка не мылась. Белье не меняла, пока не истлеет на ней рубашка. Когда молились, никого не пускали.

Дашка была просватана. Отстала от жениха и ушла к Дуне:

– За Дуней буду ухаживать. Ни за кого не пойду.

Ну и ходила за ней. Вот, бывало, пойдем в церькву с матерью. Понесем милостыньку Дуне, ситничек али чего. Дашка выйдет:

– Дашк, пусти!

– Нет, Арина, не время. У нас служба идет. После придёте.

Ну, отдадим милостыньку, да в церькву. Они вот тут жили, напротив церкви.

Наша рассказывала-то Викеева Катерина. У ней умерла девка – семнадцать лет. Она больно уж плакала и всё ходила к Дунюшке. «Пришла, – говорит, – сидим, девки служат, а Дуня лежит. А я вот около этого бокового окошечка. Откуда ни возьмись – молния из чулана вожжой, да прямо мимо глаз. А я, – говорит, – Ой, Дуня! Дуня!» А она: «Катенька, не пугайся, не пугайся. Это благодать Божия».

Много мне рассказывали. Корова не придет, али лошадь. Ходят, ходят по селу, пойдут к Дуне:

– Дунь! Лошадь не пришла! Все поля обошли!

– Да будет вам. Бегите она стоит у ворот.

Идут, а лошадь у ворот сюит. Откуда взялась?

Люди, как не придет какая скотина, сразу к Дуне:

– Придет! Придет! Ступайте!

А у одной пропала корова. Пошла к Дуне:

– Твоя корова не найдется. Её угнали и зарезали.

Ходили к Дуне, а она всё узнавала. У меня тетка Кручинина. Её звали Варварой. Это она сама потом рассказывала. Мы ведь грешные люди. Бывало на мыло нет денег. «Я, – говорит, – вина куплю в магазине, спрячу его в подпол». Вечером придут пьяницы какие, она продавала подороже. Вот пошла к Дунюшке. Она и говорит:

– Ой! Варварушка! Варварушка пришла! Ох, Варварушка, Варварушка! Ты Варварушка-то выкини змею-то из подпола.

– Никакой змеи у меня нет.

– Нет выкини. Змею посадила – выкини её.

Еще Кручинина рассказывала. Фёдор был старостой в Горьком. Ходили к Дуне. И вот заставила она их стихи служить. Брат говорит: «Стоим, служим. И вот, как засияло! На иконах. Засияли – засияли!» Она говорит:

– Феденька, Феденька! Видел?

– Дунюшка, видел!

– Ну молчи, молчи.

Такого сияния, как он рассказывал, никогда не видел.

Хозяин давно помер. Еще ребятишки были, так он к ней ходил. Мать у него испечет чего и пошлет: «Вань! Беги, сходи к Дунюшке, снеси!» Пойдет, снесёт. Она возьмёт. Не у всех брала. Скажет: «Даш! Подай зёрнышков, подай им». Чего-нибудь даст. Или просвирку даст. Или семечков каких даст.

Мою мамку, ей было лет 7–8, её мать посылала к Дуне частенько. Говорит: «Маш! Пойди-ка, сходи к Дунюшке». Она то хлебушка, то ситничка какого понесёт. И вот однажды она послала её, а сама и говорит: «Господи! Дунюшка-то наверное моим хлебушком брезгует». А она рожениц принимала. Дунюшка, конечно, провидела. Когда мамка моя пришла, у них было закрыто. Открыли. А Дуня сразу и говорит: «Скорей! Скорей! Кто к нам пришёл?! Машенька! Запевайте-ка От святыя иконы Твоея. И пусть она с нами поёт». И всегда она с ними пела: От святыя иконы Твоея. Ну вот, хлебушек-то подаёт ей, а она и говорит: «Дайте-ка мне скорее! Я хоть понюхаю Дашенькиного-то хлебушка! Ведь от него ладаном пахнет!» Она уж всё провидела.

Второй раз посылает её. А надо было идти через пруд. На мосту лаз, поперек была тропка. Вот мамка моя идёт и с одного дома вышла какая-то девчонка. И на неё с комьями земли. Бросает в неё. Она конечно глупенькая – заплакала. Убежала, дошла до Дунюшки, слёзки утёрла. А уж Дунюшка-то: «Скорее! Пойдите-ка, открывайте скорее! Ведь какая к нам гостья-то идет!» Они открыли – это моя мать. «Ой, Машенька! Это ты?!» Ну, она зашла. «Скорее запевайте: От святыя иконы Твоея. Она всё горюшко-то и забудет».

Когда стала уходить мама, Дунушка одной хожалке-то и говорит: «Дашенька, пойди Машеньку проводи». А она говорит: «Дунюшка, да что это мы никогда её не провожали, и вдруг, проводи её». А она говорит: «Эх Дашенька, Дашенька. А ты проводи, да до моста». Она: «Ну, ну. Пойду, пойду». Только вышли они, немного отошли и с этого дома выбегает эта девчонка-то. Мамка-то вперёд, а хожалка идет ещё сзади. И она в неё начала опять бросать. А хожалка и говорит:

– Машенька! Что это она?

– Да что! Я когда к вам шла, она меня забросала. Вот и сейчас встретила.

– И обидела?

– Да, я всё плакала.

Хожалка и говорит:

– Дунюшка! Прости меня Христа ради!

Она (Дунюшка. – Авт.) всё провидела.

Придут к ней, скажут: «Голова-то как болит!» – или что-то. А она даст им сухариков с постели: «Нате, нате. Съешьте, покушайте, всё и пройдёт». Или вот рукой за головку подержится. И пойдут до дому, всё нормально.

От матери слышала. Испекла она хлеб. Один хлеб нести стеснялась, а яичко жалко. Их было четверо сирот. У них не родная сестра была. Она в монастыре была, в Дивеево. Её там родные приютили. И говорит: «Дунюшке кто-нибудь принесёт, а ей никто не принесёт, если мы не пришлём».

Пришла к Дунюшке. Пустили. А Дуня-то хожалкам и говорит:

– Даш! Хлебец-то возьми, а яичко не бери. Она не то кому ещё отдаст.

Мать горит вся и говорит:

Даш! Может ты в Дивеево пойдёшь?

Она:

– Пойду, пойду.

– Ну передай там Нюрке-то.

Отец рассказывал: «Сколько я им сделал скамеечков! А у них не видел». Придёт, а Дуня и скажет:

– Василий, сделал бы скамеечку. Вот придут, и сесть-то не на что.

Сколько я им сделал! Куда они девали скамеечки?

От бабушки слышала. У ней муж был в армии, пришёл в отпуск. Её муж-то и мой отец – братья. Вот как вечер, он приходит: «Пойдём, Григорий». Зайдут к Дуне. Домой идут поздно. И вот жена его сердилась. А он говорит: «Ты что ругаешься? Чай я не к невестам ходил, а к Дунюшке». Жене-то уж вроде с ним побыть желательно. Вот он ещё раз пришел к Дуне, а она и отвечает: «Григорий! Не каждый вечер ходить-то к нам. Жена-то всё же молодая. И с женой побыть надо».

Тоже слышала от отца. Муж из Арзамаса к Дунюшке ездил, а жена сильно бранилась: «Куда ты ездишь туда-сюда?!» Вот приехал к Дунюшке, а она и говорит: «Больно у жены твоей язык длинный». Вернулся он домой, а жена немая. Он опять приехал: «Дунюшка! Прости!» Она: «Я прощаю, только ведь я не Господь». Уж исцелилась она или нет, не знаю.

Из нашей деревни пришли с ребёнком. А Дуня и говорит: «Ой, какой несчастный!» С виду хороший, здоровый. Не могли понять, почему несчастный? А он вырос большой и удавился. Арбузёнок звали.

У Улановых в каком-то монастыре был монах. Сестра его, Дарья, пришла к Дунюшке, а та всё плачет: «Иди – иди домой, иди – иди! Тебе надо навестить брата». Она и говорит: «Куда это я ночью-то пойду?!» А Дуня: «Беги – беги! Тебя там ждут». Она пришла туда, а там брат удавился.

Из Михалей пришла молодая к Дуне. Свекровь её послала: «Иди, снеси Дунюшке пирогов». А ей самой не дала поесть. Ведь раньше не как сейчас-то. Мы наедимся сначала, потом пойдем. Хочется пирожка-то! Она его под кустик и спрятала: «Оттуда пойду и съем». Ну, пришла, посидела, посидела, а Дуня и говорит: «Иди – иди молодушка, а то уж грачи чай пирог твой растаскают».

Слыхала я от матери. Дарьюшку-то, которая за ней ухаживала, её испортили. Вот Дунюшка врага-то и выгоняла из неё. Как рвать-то её стало, вылетел из неё как галчонок чёрный. Выгнали они врага-то.

Дедушка мой собирался ехать в Самару на заработки. Все наши мужчины поехали туда. А у нас все мужики портные. Моя бабушка собралась и пошла к Дунюшке. Пришла и говорит:

– Дунюшка, я к тебе за советом.

– За каким ты Марфунь за советом пришла?

– У меня Иван собирается в Самару. Все мужики едут в Самару на заработки.

– Да ты что, Марфунь! Я тебе что скажу? Я что, чего знаю?

– Я знаю, что ты ничего не знаешь, но у меня матери нет. Кто мне посоветует? А я пришла к тебе за советом. Ты постарше меня, посоветуй!

– Если ты взаправду пришла ко мне за советом, то скажи своему Ивану, чтобы он в Самару не ездил. А пусть едет в Арзамас. Он неделю здесь прошьёт, тебе на пуд хлеба заработает. И ребятишкам каких-нибудь лоскутков – то рубашечку сошьёт, то штанишки.

Детей-то было помногу. Она пришла домой и говорит:

– Иван! В Самару не поедешь, Дунюшка не благословила.

Ну раз Дунюшка не благословила, не поехал. А мужики все уехали. Дедушка мой тут шьёт. Неделю прошьёт, базар в субботу. Съездит, пуд хлеба покупает на неделю детям своим, вот так они и прожили. А из Самары те мужики пешком шли. Никаких заработков не было. Где зайцами проезжали, где как. Приехали и говорят:

– Какой ты Иван молодец! А мы там скитались. И на баржах работали и везде. Насилу обратно доехали.

Дунюшка предсказала Таньки Ковалдовой матери: «Ты за этого Ваську иди, а за этого не ходи. Этот Васька безбожник будет». Так и получилось. Он в последующем коммунистом стал, а тот верующим был.

К Дуне ходили два молодых парня. Они ходили всё время в церковь, молились. Вот пришли они к Дуне, а она и говорит: «Эх – эх – эх! Были у меня два яблочка хороших и оба в тине потонули». В старом возрасте оба удавились. Это она им предсказала.

Одна женщина тоже всё к Дуне ходила. Пришла она, а та и говорит ей:

– Эх, Настенька, Настенька! Как ты замуж-то зря идёшь!

– Да что ты, Дунюшка! Ведь я люблю его!

– Да любишь, любишь, да и разлюбишь.

Он её потом бросил с тремя детьми. Она опять пришла к Дунюшке и говорит:

– Не послушала я вот тебя, а ты права была.

А она:

– Да ну? Ты со мной в один день-то и умрешь.

– Ну, Дунюшка! Уж я такая молодая, умирать не буду.

И вот на старости лет, в тот же день, когда Дунюшку расстреляли, она и умерла. Это была Анастасия Тимагина.

Моей мамки мать, Дарью Гогину, которая рожениц принимала, Дунюшка всегда посылала в Саров к святому-прозорливому. Там прозорливый был не то Анатолий, не то Софроний. К нему, конечно, не допускали лично. Выходили хожалки его. И первый раз моей бабушке вынесли иконку, ангела Дарью. Она же не сказала, что Дарьей её зовут. Ну и там для Дунюшки чего-то дали.

А последний раз Дунюшка ей и говорит: «Дашенька! Что-то я разволновалась – растосковалась. Сходила бы ты еще разок, приближается смерть», – боится вроде этого всего. А бабушка моя-то и говорит: «У меня хозяин и так говорит, что как Дунюшка умрёт, мы её на головах снесём». А она, Дунюшка-то и говорит: «Эх! Дашенька, Дашенька! Когда придет мой час смерти, все дружки-приятели откажутся. Вот когда гонят стадо, козы подойдут к углу, да и чешутся. А я всё думаю, что солдаты с ружьями идут. Она всё знала. Ждала их. «Сходи-ка, – говорит, – ещё разок. Может и последний.

Пошла она. Пришла, а Софроний ей высылает хожалку и выносит ей в платочке белом: «Вот, велели передать Дунюшке последний гостинец от нас. Пусть вот этот гостинец примет, а этим платочком пусть слёзки вытирает».

Ну бабка-то пришла к Дуне, подаёт и говорит: «Чего там за гостинец?» И вот Дуня развязала, а там одна просфора большая и говорит: «А вот этим-то платочком я и буду слёзки вытирать». И тот блаженный всё знал и эта всё знала.

Отец часто к Дунюшке ходил. Он рассказывал. Привезли в храм крест, скованный в досках. Вот она его спрашивает:

– Василий, ты не знаешь куда эти доски дели?

Он говорит:

– А зачем тебе эти доски?

– А гробы делать-то.

– Какие там гробы? То горбыль, то концы коротенькие

– О-ох! Так придется пожалуй без гробов

– Да ты что! Уж я дома буду, неужели я не сделаю тебе гроб?

– Ой, Василий, не знаю! Ой, Василий, не знаю!

Она говорила про свою смерть:

– Вот, помрут, в колокол позвонят. А мы помрем, по нас никто и не стукнет!

А дальше, когда её уж расстреливали, мне было девять годов. Ну вот и пригнали к нам какой-то карательный отряд. И их нарасставили. Раньше ведь сараи были на усадьбах, молотильни. Ну они и сидели, караулили, куда побегут дезертиры. У нас больно было много дезертиров. А к Дунюшке Илюшенька ходил, прислуживал у них парень. Маленько не во всем был. Он это время к ним шел. А они с поповских-то сараев увидали и за ним. Это дезертир. Девки этого Илюшеньку-то впустили, а солдатов не пустили. Вот за это их и расстреляли, что дезертиров прячете. А он не дезертир был, а глуповатый был маленько. Колодец вот он тут всё строил Глуховский.

Когда решили её расстрелять-то, Кузнецов был начальником. Хотели её защитить. Карасёвы наши два дяди: Пётр и Фёдор, Уланов Никифор, Макаркин Иван, четверо:

– Она наша селечка, сроду больная, никаких она дезертир не пускала.

Пошли защищать-то их. Больно плетями их били солдаты-то. Уж они охраняли её! А всё-таки начальник у священника стоял на квартире-то. И они попросились причаститься. Ну, священник и говорит начальнику:

– Разреши, я их причащу.

– Пожалуйста, ступай.

Ну пропустили священника солдаты. Пришел причащать-то, а Дуня и говорит:

– Батюшка, замолви словечко!

А священник ей говорит:

– Дуня, уж поздно. Всё решено.

Ну вот. И решили их расстрелять. Раньше, бывало, сказывали те девки, няньки-то её: «Человек умрёт, ударят в колокол. А мы молимся». Если большой умирал, шесть раз ударяли, а маленький, то три раза. А Дуня-то и говорит:

– Ой, девки, девки! А по нас и не позвонят.

А они говорят:

– Что ты, Дуня! Зря ты говоришь. Мы чай заставим сторожа до могил в большой колокол тебя провожать-то.

Да не пришлось и правда.

Маша из Сивухи была хожалка (сиделка – келейница. – Авт.). У ней был брат в отряде. Пришел к ней и говорит:

– Сестра, уйди! Вас расстреляют!

А она говорит:

– Нет братец. Шесть-то годов я жила с ней, да уйду? Нет! Я умру с ней.

Татарину дали ружье и то отказался:

– Не могу, что хотите, делайте! Уж убивайте меня!

А нашлись вот четверо. Четыре залпа дали. Но вот эту Машеньку-то не убили. Штыком прикалывали.

Зарывали. Разрыли могилу для четырех. Солдаты не отходили:

– Ройте!

Вырыли. Один зипунок послали под них. Одним покрыли их. А эта Дашка, сестрам перед расстрелом чётки бросила-то. После сказывали, когда карательный отряд ушёл, разрывали их и в гроб положили. Нашлись этакие люди. Ночью всё сделали. Без шума.

Ну, тут-то вскоре как это произошло, солдаты и приехали. Ну и начали безобразить. А у них наложен был хлеб, ситники застарелые. И они ей говорят:

– Что это? Копила-копила, приносят ей хлеба, а они гноят!

А она, если принесут, то огорчать-то не всех огорчала, а не у каждого ела хлеб. Посылала она за хлебом по выбору. А почему? Потому что если не лады в семье, или у жены муж не способный, что ему жалко жене куска хлеба дать, то она такой хлеб не берет. Такой хлеб они не принимали, но и не огорчали – складывали. А который они кушали, они кушали очень мало, сухариками да водичкой. Но солдаты тут всё повыбрасывали. Потом начали вызывать, кто к ней ходил. Мужчин.

– Вы ходили к Дунюшке?

– Ходили.

– Зачем вы ходили?

– Молились. Она болящая, а мы молились.

Вот положили их вдоль пруда и начали плетями за это бить. Даже было слышно как их били. Ну, тут стали безобразить. Начали всё выбрасывать. И им в голову впало, что надо её уничтожить. Вот этих хожалок они отпускали:

– Вы можете идти. Мы вас отпустим.

– А куда Дунюшка?

– А Дунюшка туда пойдет, откуда не вертаются.

А они говорят:

– И мы тоже с ней.

Не ушли. Еще вот батюшка был. Причастил их. Они вышли, на храм помолились, сели на повозку. А Дунюшку-то как-то выбросили у крыльца. Её одна взяла на колени. Дунюшка была вся высохшая, как дитя – болящая. И повезли их на расстрел, на могилы.

Когда их повезли, начали бить плетями. И одному из ихней партии было видение, они били не по ним, а как бы по лебединым крыльям, по белым крыльям. Когда привезли и заставляли расстреливать, и его тоже, он и говорит:

– Хоть меня расстреливайте с ними, а я стрелять не буду.

А он вроде татарин. В Марью не попали. Она еще живая, говорит:

– А меня что же?

Её штыком прикололи. Когда стали закапывать, увидели на Дунюшке вериги. Цепи вросли в тело. Когда моя мамка ходила к ним, Дунюшка иногда говорила: «Снимите-ка меня», – ну там в туалет на ведро или куда еще. Станут ее поднимать, а она и говорит: «О-ой, тихонько! О-ой, тихонько! Вот ведь, Машенька, как в жизни-то приходится. Ведь от сумы и от тюрьмы никто не отрекайся». Это у неё притча была для моей матери – всяко будет в жизни. А мать и думала: «Что это она всё говорит «Ой, тихонько! Ой, тихонько!» Вот как услышала-то, что на ней вериги, моя мамка-то вспомнила, как её тяжело поднимали. У неё боль-то какая была! Вросли.

Когда их хоронили, над ихней кельей, горела как бы свеча. Это даже моя мамка видела и бабушка.

Мой свёкр, моему мужу отец, возил, когда их расстреливали. Ему вот видение было: когда их били, их как белые крылья закрывали.

Когда их затеяли расстреливать, Дуня всё знала, она же прозорливая была. Анна послушницей её была. И когда приехали их расстреливать, Дуня и говорит:

– Аннушка, беги на скит, чтобы батюшка пришел, меня исповедал и причастил!

Она говорит:

– А что наш батюшка?

– Нет! Там батюшка прозорливый. Он меня пусть причастит.

Прибегает на скит. Правильно, там священник был прозорливый. Он говорит:

– Анна! Беги быстрее обратно! Что бы ты их застала, а то их расстреляют. Она тебя отправила, чтобы ты осталась живой.

И она со скита – бегом, бегом. Прибегает со скита домой, а уж их дом оцепили солдаты с ружьями. Она подошла к одному и говорит:

– Пусти меня. Я тоже её послушница. Я тоже за ней ухаживаю.

А он её не пустил. Второй сменился, тот её пустил. Она пришла и говорит:

– Дунюшка! Что ты меня отправила? Я тоже хочу с вами на страдания!

– Нет, Анна, останешься и будешь нас поминать!

– А чем же я вас буду поминать-то. Всё разорят!

– О-ох, миленькая! Уж к сороковым-то годам, уж так ты будешь нас поминать! Все удивятся.

И она её отправила:

– Как ты вошла, так и уходи.

И она ушла. После этого их расстреляли...

Ну вот, когда их расстреляли-то, нагрузили имение их. Отца моего, Василия Лялькина, Николая Кузькина нарядили в подводы, Дунюшкино имение везти. «Мы, – говорят, – пришли, пригнали лошадей, сели. Нас не подпускали. Чего они грузили? Неизвестно». Имение их собирались везти в Ардатово. Ардатово был район (районный центр. – Авт.). Ну, нагрузили подводы, а уж дело к вечеру. Поздно. Сели по солдату на каждую лошадь и мы, – говорят, – сели и повезли.

Приехали в Ардатово. А враз на складе работал отцов товарищ-то, Матвей Журынкин. Вместе они призывались. Солдаты пошли, доложились куда-то. Приказали вот в этот склад. «Мы, – говорят, – разгрузились, отошли». Стемнело. А сосед этот, какой запирает склад и говорит:

– Митьк! Куда вы в ночь поедете? Ночуйте. Лошадей на двор я поставлю к себе. И вам покой дадим.

Тут же накормили их, напоили. Легли. Летняя ночь не долга. Утром встали, поехали.

И пришлось им через две недели с матерью ехать на базар в Ардатово. Приехали. Подъехали к соседу-то. А жена выходит:

– Ой! Ой! Ой! Гости приехали!

– А где Матвей?

– Сейчас придет, он на работе.

Собрала она нам на стол. Он бежит:

– Здорово!

– Здорово!

Поздоровкались. Да сосед-то говорит:

– Митьк! Чего вы привозили?

А он:

– Мы не знаем.

На трех лошадях, ведь не мало!

– Я, – говорит, – утром отворил склад, у меня волосы подняли фуражку! Какой страх! Хоть-бы чего, хоть-бы какая верёвка осталась. Ничего. Пусто!

Когда солдаты приехали, свекровь-то у меня рядом жила, их распределили ночевать по всем соседям. И один солдат говорит:

– Молодуха, я тебе несу мёда в кадке! – свекровь моя молодая была.

Принес от Дунюшки-то и поставил. Она и говорит:

– Это ты чего мне принёс? Одних пчёл! Мне они зачем?

– Никаких пчёл нет!

Она говорит:

– Посмотри-ка!

– Я нёс, я и не видел никаких пчёл!

Это мне свекровь сама лично рассказывала.

А один верякушкский раззавидовался. Взял гречки у Дунюшки: «Я своей жене свезу!» Привез гречку и говорит: «Хозяйка! Я тебе сколько гречки привёз!» Она и говорит: «Что за гречка?» Стала смотреть, а там одни мелкие камушки.

После расстрела Дуни с хожалками стала Анна их поминать. Народ стал всё нести ей. Как память «Евдокия» и когда расстреливали их – эти два дня с тех пор поминаются. Не только у нас, но и ближние сёла их поминают. У Анны вот здесь, на горке, кельюшка была. Анна с тех пор на себя вериги набила. С ней еще жила монашка, со скита пришла. Скрывались. Чужих-то монашек забирали. Монашку Антониной звали. Как к церкви идёшь, на горке была избушечка. Там они и жили. Аннушка как молилась с Дунюшкой, так и продолжала молиться. Потом совсем ослепла. Ходили к ним. Мать испечет чего, скажет:

– Иди, снеси Анне.

Всё село её звало не Анной, а Нянькой:

– Снеси Няньке-кадушке, – она была толстая.

Придешь, постучишь.

– Кто там?

– Няньк!

– Это ты, Маруська?

Она не видела, говорила. Видать прозорливая была.

– Ну, скажи своей мамке спасибо!

И она до глубокой старости жила. Поминки по Дуне собирали. Большие столы. Несколько бочек кваса делали. Несколько бочек супа варили. Три-четыре женщины готовили.

Маленькое неприметное село Суворово (бывшее Пузо) молитвами убиенных девиц оказалось средоточием многих святынь. Недалеко от могил мучениц находится источник Спиридона Тримифунтского, явившийся чудесным образом. Да и сам полуразрушенный храм, в котором молились новомученицы, поражает своими чудесными проявлениями Божией благодати...

Жена у одного офицера сильно болела. И ей снится сон. Есть вот такое село. Там есть могилы такие-то. Убиенные там лежат девицы. И есть там колодец (источник. – Авт.) Спиридона Тримифунтского. Они приехали сюда. Могилки они сразу нашли. Побыли, помолились. И думают: «Где же колодец? Вот вершина!». И пошли они по этой вершине. Залезли на горку и думают: «Где же мы найдем этот колодец?» Идет монах с ведром. Они и говорят: «Вот монах идет, сейчас его догоним и спросим». Спустились в низину – никакого монаха. И наткнулись прямо на колодец. Это и был тот самый Спиридон. А жена офицера исцелилась. Она что-то от плохих людей страдала.

Я работал когда на молоковозе, у меня постоянно болела голова. Я проезжаю мимо этого колодца с обратом (молочные отходы. – Авт.) И вот меня тянет, охота мне туда заехать, на этот колодец. Солью обрат, еду, там сидят люди. Я вынужден мимо ехать. Второй раз заехал, опять такая же картина. Третий раз напрямую приехал. Ведро у меня чистое было. Умылся. И всё у меня как рукой сняло.

В советское время караулили ночью на могилке, чтобы землю не брали. Парторг с каким-нибудь коммунистом. Умер при народе. Думали спит, а он готовый. Опился какой-то черемицы. Ушаков фамилия. И сын тоже опился – умер.

Молитвенное правило её и сейчас служим. Все тропари Царице Небесной – Владимирской, Иверской и всем иконам. Мы служим два часа. Потом все тропари святым – Святителю Николаю, Илье Пророку, преподобному Серафиму и вообще всем святым, кого она знала. Еще пели канты. Ну вот, например: «Когда Христос выходил из храма пред крестною смертью своей...» Эти стихи они пели нараспев. Когда пели они канты, все тараканы выходили из щелей и садились на стенах. Она их не трогала, не убивала. А когда они оканчивали службу, тараканы уходили.

В дни памяти блаженной убиенной девицы Евдокии приходили коммунисты и лежали на могиле – караулили. Гоняли с могилы. Председатель совета и коммунист какой-нибудь. Это было лет десять назад. Караулили, чтобы снег с могилки и землю не брали. А выпить-то любители! Ну они пили-пили и проспали. А снег-то у них украли с Дунюшкиной могилки. Следующий раз взяли, краской какой-то обсыпали там. Идешь, и следы прямо до дому, чтобы видно было, кто был. Так никого и не нашли.

Председатель колхоза полы, крышу в храме – всё изломал. Крышу-то снял – она не сгодилась. Стяжки перерезал. Тракторами церковь растаскивали. С одной стороны шесть колонн сломал, с другой стороны остались. Илюшин его фамилия. С тех пор парализовало его. До сих пор лежит. Одни взяли доски из церкви на полы себе. На другой день корова у них сдохла. Сделали клуб на кирпичах из церкви – горел три раза.

Я пошла к своей матери и говорю:

– Мам! Навари нам гороха.

Нюрке говорю:

– А ты свари суп.

– А я наварю каши и мы сделаем на току поминки по Дунюшке.

Ну, мы собрались, четыре-пять баб. Кто несёт суп, кто несёт квас, кто горох. В колхозе мёд был. Ну, мы кормили весь ток, две смены. Всем хватило. На следующий день я вышла в огород, у меня расцвела яблоня! 18 августа, на её память! Вот это было чудо!

Тётя Дуня шла к своим Кирковым. Идет, вот шумит вода. Всё развалено было в храме. Двери разворочены. «Я, – говорит, – вошла, ой! Такая вода идёт из стен! А у меня нет ничего. Я подошла, а там большая лужа. Я умылась, попила. Сейчас, думаю, сбегаю к Кирковым, возьму ведёрко и захвачу воды». Прибегает: «Авдотья! Дай-ка мне ведёрко, я воды захвачу». С Авдотьей прибежали – всё! Нет ничего! Только осталось мокрое место. Это было на праздник иконы Богородицы «Живоносный источник». Ну, Авдотья и приложилась к мокрому.

Раньше святитель Николай (икона. – Авт.) в церкви на табуретке стоял. Его переставили. Одна женщина говорит: «Всё приду, куда девали святителя? Куда девали святителя? Господи! Все прикладывались!» И он во сне ей снится: «Не бойся, я был не на своём месте, а сейчас на своём месте». Мироточил Николай Угодник и обновился. Когда мироточил, весь был покрыт маслом. А как струя бежала, остался след. В храме ещё икона Царицы Небесной обновилась.

В Евдокиин день по обычаю проводят обед, поминки. С крестным ходом ходим каждый год на могилку. Служили панихиду и пришли сюда, в неосвящённом приделе проводили обед. Люди кушали, а мы хлопотали. Народу много было. И мы сели в освящённом приделе отдохнуть, пока там кушают. И вдруг началось пение. И так запели! В три или четыре голоса запели! Вот, жена моя была, Лена стояла тоже, Александр, который сейчас там работает. И пение пошло по всему храму. И такое пение! А Таня говорит Лене: «Иди-ка, посмотри. Кто же на клиросе там поёт? Все кушают в том приделе, а там кто-то поёт. За иконой «Знамение» там кто может сидит, поёт?» Она пошла, проверила – там даже стульев нет. А пение: идёт-идёт-прерывается, идёт-идёт-прерывается. Но пения я такого нигде не слышал. Это было в день памяти Евдокиюшки в этом году, в марте.

Рассказывала тоже мне Ирина, у неё мать болящая. Вот она идёт, и слышит – такое пение, такое пение! Забегает в церковь. Ну, думает, наверно служба началась. Я наверно опоздала! Входит туда – никого в храме нет. И вот Александр говорил, что тоже слышал – частенько поют. Никого в храме нет, службы нет, а поют.

Этот храм председатель хотел растаскать тракторами. Он разрушил колонны с одной стороны. С тех пор его парализовало, лежит до сих пор. Это было ещё в советское время.

Господь прославляет своих святых: Честна пред Господом смерть преподобных Его (Пс.115:6). После казни многие видели свет над кельей мучениц – горела как бы свеча. Сразу после расстрела на могилке Дунюшки стали совершаться чудеса и исцеления. Многие слышали ангельское пение, сами собой зажигались лампады и свечи. Земелька та цельбоносна, зимой – снег с могилки. Такими знамениями Господь показал, что увенчались Суворовские-Пузинские мученицы. Как и апостол Павел говорил: Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил; а теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь, праведный Судия в день оный, и не только мне, но и всем возлюбившим явление Его (2Тим.4:7–8).

Сам Господь устами пророка Исаии ещё в древние времена дал такое обетование: Рабы мои будут петь от сердечной радости (Ис.65:14). А так же: Не видел того глаз, не слышало ухо и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его (1Кор.2:9). Вот и Суворовские мученицы наслаждаются ныне в Царствии Небесном и предстательствуют пред Господом о нас грешных, подавая нам скорую помощь во всех скорбях, бедах и болезнях.

И потянулся ручеёк больных и страждущих к могилке мучениц. И, что удивительно, исцеляются не только отдельные люди, но большинство приезжающих и с верою и слезами молящихся у мощей святых угодниц. Сила на могилке такая! Здесь и торжество Православия. Сколько бы не пытались доказать разнообразные сектанты или другие конфессии истинность своей веры, нам ясно где истина. Нельзя помраченным грехом разумом перетолковывать Священное Писание мудростью века сего: Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие? (1Кор.1:20) Ибо вера наша утверждается не на мудрости человеческой, но силе Божией (1Кор.2:5)...

Это было году в 62-м. Болела, а болезнь неизвестно какая была. Мы жили в Воркуте и мне сказали, что тебе нужно уезжать отсюда, потому что у тебя не хватает, якобы, кислорода. Я вся уже до такой степени иссохла, вообще уж как смерть была. Вот прям, только уж умереть. Ну, семь месяцев пролежать? Боялась я всего. И постоянно мне плакать хотелось. Сижу и плачу без конца. Ночи не спала. И вдруг я заснула. Заснула, и снится мне... Открывается дверь. Входят две к нам. Одна-то мне хорошо показалась, а одна – вот только профиль её вижу. Но только вижу, что уж красота у неё! Прямо сияет она красотой! Коса выплетена в руку мою толщиной. Сидела она на стуле боком от меня. А другая подошла ко мне, да поправляет простыню-то: «Болеешь?» Я говорю: «Болею». «Головушка болит?» Я говорю: «Болит». «А ты приходи к нам и мы тебе поможем». Я говорю: «А как мне вас найти-то. Куда мне идти-то?» «А вот, – говорит, – как на гору к Татьяне Крупцовой взберёшься и узнаешь.

Я утром встала и говорю: «Мам! Вот так и так мне приснилось». Она говорит: «Ведь это Дунюшка приходила к тебе. Пойдём». Зима морозная. Снегу было – невозможно. Тогда ещё дорогу плохо чистили. Сейчас-то на могилку чистят, а тогда ещё не чищена была. И мы туда с ней дошли еле-еле. Ну конечно я просила, плакала на могилке её. Набрали мы снега. И начала я пить эту воду. И стала вставать и к Пасхе уже вымыла сама избу.

Я и сейчас постоянно: как тоска какая, или что не ладится у меня в доме, или разболится голова, на заре вечерней – пойду на могилку... Это не только мне одной, у нас всё село к ней ходит.

Приехал целый автобус Икарус. Я не знаю откуда они были, но, по-видимому, издалека. Вот мы, значит, идём на стойло. И выходит женщина. Что-то взяла в автобусе. Сначала я внимания не обратила не неё. Я потом обратила, когда она вошла в ограду и начала кричать. Да, панихида шла. Они сами же и служили. Она вышла на вид не такая и больная. Видная из себя женщина. И вот когда подошла к могилке, перегнуло её всю. А они как служили панихиду, так и продолжали служить. Даже не отвлеклись.

И вот она начала кричать: «О-ой! О-ой, не могу больше! Куда вы меня привели! Вот таскаете меня, не знаю по каким местам! Её все святые любят! Вы слышите как петухи поют! Её все святые славят!»

Вот она кричала-кричала и одна подошла к ней женщина пожилая: «Успокойся, успокойся. Молись, молись!» Вот она никак не может себя пересилить, чтобы перекреститься. Потом всё-таки перекрестилась. И уж упала она ниц на могилку: «Дунюшка, помоги мне! Царица Небесная! Матерь Божия!» И вот, как будто бы уснула она на могилке. Значит сила на могилке такая!

Она сейчас умерла, мне доводилась по дяде тётка двоюродная. Вот она мне рассказывала. У ней болели зубы. Не то чтобы вот временем, а постоянно. И говорит: «Всё! Ну больше моих сил не хватает! Вот всё-таки я пересилила себя. Пойду в полночь на могилку». Летом дело было. В полночь пошла, зашла, и говорит: «Жутко!» Ведь жутко? «Взошла, – говорит, – и вот я упала на эту могилку. Так я горестно плакала и просила её: “Исцели меня! Исцели!”»

«И вот, – говорит. – Моментально я уснула. Сколько я проспала не знаю. Слушаю, звонят колокольчики! Вот как на Пасху. Прислушалась: “Это я где? Это где так звонят здорово?” Потом, как глаза-то вскинула – а я на могилках! Я, – говорит, – Э-эх! Бежать оттуда! Перепугалась». Зубы у неё прошли. Это Пелагея, тётка моя.

Вот ещё какое чудо расскажу. Одна женщина из Дивеева была на осеннюю память Дунюшки. Она рассказывала. На эту память люди собираются со всех сторон, ну и мы значит там враз. Кошелевский священник прослужил панихиду. Только они ушли, приехал Елизаровский священник служить тоже панихиду и с ним много-много народу. И из Дивеева женщины были. И вот одна, значит, рассказывала. Я её знаю. У ней муж наш, Борисом его звали. Стала она закручивать помидоры и порезала очень палец. И вот, враз в канун этого дня, как вот ей ехать, так пошла у неё кровь! Невозможно! «Я, – говорит, – не могу даже остановить её!» И вот подошла она к иконам, да и говорит: «Господи! Дунюшка! Убиенная Суворовская девица! Помоги мне! Исцели ты мои-то боли!» Ах! Пока она нагибалась и с коленок вставала, у неё уж ни раны ни крови – вот моментально! Даже рубца не осталось. Показывала: «Смотрите!» – прямо плачет. Вот какое, значит, чудо совершилось!

Ходят к ней со всеми болезнями. Нинка Арпудова болела. Одно время она трое суток мучилась с зубами. Я зашла:

– Ты что, – говорю, – Нинка! Третьи сутки не емши?! Ты что?

– Больно уж зубы болят!

– У меня с Дунюшкиной могилки трава есть.

Принесла я, приложила. Она тут же уснула. И не слышала, как все ушли на работу. Проснулась, а зубы прошли.

Мы одной рыли могилу в войну, трое нас – Шалмановы и я. А как мы вылазить будем? Мы вот приступочку одну и оставили. И вот снится мне. Пришла я на могилку. Батюшки! Это Дуня! Сидят там: «Слезай, – говорят, – сюда». Я на эту приступочку слезла, а она взяла ножницы да мне обе косы и отрезала. А я вылезла и думаю: «Что это ты, Дуня мне сделала?»

Прислали извещение. Муж в плену помер. Уморили! Чтобы его на фронте убили? А он три года страдал в плену. Последнее письмо пишет мне: «Гонят нас как на бойню баранью. На сто человек дали одно ружье. В правую сторону бои, слышно как снаряды рвутся, а в левую сторону нас гонят». И сдали их, большую роту сдали.

Палец раздулся. Я когда картошку полола всё время этот палец драла. Ночи не спала. Пошла в больницу. Нарвал палец. Там и дрянь и кровь. Врачи резали – толку никакого. Терпения-то нету! Корову сама не доила. До Успения кое-как домоталась. Потом я пошла на Дунюшкину могилу. Пришла домой. Постелила одежду на пол. Легла, уснула. Проснулась, смотрю – целая лужа крови. Прорвалось всё. Потом я опять пошла к Дунюшке. Через две недели я пошла мыться. Две косточки вылезли белые. Потом всё зажило.

К Дунюшке на могилку все ходят. Кто с ногами, кто с головой. То снежку возьмут, то землицы в водичку. А вот Дуськи Тиванюшиной племянница... Взялись болеть у ней зубы. Плакала истошным голосом. Ей говорят: «Собирайся, поедем на Дунюшкину могилку. Будешь просить Дунюшку, чтобы она тебя исцелила».

Её собрали, на санки посадили, привезли: «Ну, молись, прикладывайся, проси Дунюшку: “Исцели меня! Дай мне здоровья!”» И она с такими слезами просила её!

Ну, помолились, уехали. Ночь прошла. Она утром встает и говорит: «А у меня зубы-то не болят! Меня Дунюшка исцелила! Она ко мне ночью приходила, да меня за головку держала».

У Сорокиной Татьяны сильно болели глаза. Она всё плакала на мать: «Ты зачем меня такую чахлую родила?» По бабушкам, по больницам ходили – никакого толку. И вот снится ей сон. Пришла она на могилку, а Дунюшка на могилке в воде по грудь. Она встала, матери рассказала, а та и говорит: «Беги на могилы, водичкой Дунюшкиной лечись!» И вот она сходила, и домой водичку взяла. Прошли у неё глаза-то.

Одна женщина рассказывала. Её била чернонемощь (беснование. – Авт.). Когда уснёт, её трепало. Она рассказывала, что её исцелила Дунюшка. На могилку пошла, уж и землицу брала, и плакала, и на коленочках молилась. Всё у неё прошло. Она потом на кране в Караганде работала. Второй раз её Серафим Саровский исцелил. У неё глаз выкатывался. Очки у неё были тёмные. Приехала один раз без очков. «Сама, – говорит, – не заметила как излечилась». Пришла к дочери а она и говорит: «Мать! У тебя глаз-то нормальный. Не выкатывается».

У меня ребятишков много было. Бедно жила после войны. А у нас тут все поминки делали в память Дунюшки. Мне охота подать-то, а семья большая, хозяин один работал. Я взяла, испекла каравай и послала на её поминки. И она мне ночью снится. Идёт ко мне в избу и прямо за стол садится. Я говорю:

– Кто ты?

– Я Дунюшка.

Я говорю: «Вот я на тебя теперь и погляжу!» Она говорит: «Погляди». Посидела у меня за столом и уходит. Я говорю: «Ты что уходишь?» Она говорит: «Ну, я у тебя поела маленько, пойду дальше». Одета была в кофте и юбке, как раньше носили, серенькие вроде. Вот я на неё и поглядела.

После родов я простыла и болело у меня всё внутри и поясница. В двух больницах лежала и не помогли. И дома всем лечилась, и на пары садилась, ничего не помогло. Думаю: «Ну всё, если Дунюшка не исцелит, то умирай!» Всю зиму болела и лучше не было. Одно время я Нюрке и говорю, двоюродной сестре, когда она пошла на базар:

– Нюр! Зайди на могилы принеси мне снежку!

Она говорит:

– Ты знаешь как лезть-то сейчас: снег, зима?!

– Ну как-нибудь долезешь.

И она мне принесла в носовом платочке горсть снега. Я взяла это снег, положила в кружку, в печку поставила. Снег растаял. Я три глотка сделала, остальную воду вылила в чугун. И этой водой искупалась. Легла. Утром встала, где у меня сильные боли были, выступила сыпь, как корь. Ведёшь, как по терке – колючая. И с этого раза как и не болела.

Три приступа у меня было. В больнице врача не было. Потом еще раз он у меня разболелся, когда картошку рыли. Я пошла на могилку к Дунюшке, легла животом, и с тех пор ни одного приступа.

Привезли меня в больницу операцию делать. Один хирург в отпуску, другой хирург уехал. Я трое суток пролежала. У меня прошли приступы-то вроде. Мне вот и говорят: «Ты поезжай в Арзамас, на очередь встань». Я говорю: «Нет, не поеду». Вот на Дунюшкину могилку-то пошла. Пошла я конечно с верой и со слезами. Легла на низ живота, полежала и с тех пор, помилуй Бог! Больше не тревожит. Вот уж 30 лет прошло.

Произошло исцеление одной болящей. Она падала постоянно. И вот она приехала сюда. А я в храм пошел. День-то был не служебный. Что-то потянуло в храм. Как раз Самарские приехали на автобусах. Для них открыли церковь. Я её тоже видел. Она лежала около двери в церкви. Я еще спросил: «Что это, плохо с ней, что ли?» Они говорят: «Да, она болящая». После этого они пошли на могилку. Она схватила землю в рот, съела и тут же исцелилась. С этого случая мы и стали предлагать съесть землицы. В основном исцеляются бесноватые. Исцеление идет через земельку Евдокии.

Две женщины болели. Мы собирались ехать в Казань и пришли на могилку Дунюшки просить благословения в дорогу. Пришли туда с сыном и дочкой, помолились. Собрались: «Пойдем, – мол, – домой». Это дело зимой нынче было. Вышли из кладбища и нас как будто подняло. И мы побежали к этим женщинам. Прибежали. Они обе лежат. И еще одна женщина пришла. Я говорю: «Буди их!» Она говорит: «Будила, не встают обе». Стали их будить, а они как невменяемые. Посмотрел в печках – там головешки. Они обе угорели. Стали их вытаскивать. Открыли двери. Женщины остались живы. Я считаю, что Дунюшка послала нас к ним, потому что мы не собирались к ним идти. А так не только пошли, но и побежали.

Рассказывали бабушки: «Идем мимо могилки, слышим – пение, да такое хорошее, прямо неземное! «Ну, – думаем, – батюшки опять приехали. Служат панихиду, поют на могилке». Бежим со всех ног туда. Прибегаем – никого нет. А пение слышно! И это было несколько раз. И днём, и вечером. Много было случаев самовозгорания свечей во время панихид. Панихиды батюшки служат, а свечи сами возгораются.

Приехали сюда на могилку трое. Спросили, как пройти на могилку Дунюшки. Я обычно провожал людей. Женщина порченая была. Они помолились. Ей стало плохо. Как она только скушала земельку, тут же всё и началось. Она сразу упала. То встанет – то упадет, и так всё время. Говорила она по-молдавски. А две другие женщины переводили. И всё это продолжалось на моих глазах четыре часа. И вот, что враг говорил через её уста, всё это я записал:

– Не бери землю, она меня жжёт... ты меня мучаешь... Евдокия учит тебя, чтобы ты делала святые дела. Куда ты меня привела? В эти святые места...Спаситель делает мне конец... Господу не молись... Крест мне не нравится... Крест меня жжёт... Что ты, дура, берешь земельку, она меня жжёт... Не слушай их, не крестись....

Больная идет к Кресту.

– Куда ты меня ведешь?.. Мне не нужны святые.... Тебе нужен крест, а мне не нужен... Я распял Его на кресте, а вы Ему креститесь... Я тебя буду мучить за это... Поклоны бьёшь, а они мне не нужны... Что ты столько меня кормишь земелькой с могилки Евдокии... Евдокия несла крест до конца, за то я её убил... И тебя тоже убью, за то, что ты ешь Евдокии землю, но Спаситель не разрешает... Все... Спаситель возле неё!

Больная затихает на время и в сознании произносит слова:

– Спаситель, Спаситель мой!

И вновь заговорил бес:

– Давно ты была бы мертвой рядом с мужем. Но ты привела меня в монастырь, где ладан и святая вода. Спаситель дал тебе сильного Ангела Хранителя... Я должен выйти из тебя... Здесь нет места для меня... Здесь всё свято... Куда ты меня привела? Конец мне... Нет моей силы... Святых тоже я мучил... И преподобного Серафима Саровского в лесу я тоже мучил... Но Господь всесилен, Он их защитил... Батюшка взял Крест со престола и поставил тебе на грудь... Крест нас жжёт... Мы ненавидим Крест... Все святые, которые были замучены – за Крест...Я не хочу Креста... Крест – это оружие...Ты имеешь надежду на Бога, привела меня в святые места, за это я тебя мучаю.... Я не могу забрать твою душу, потому что ты надеешься на Бога... Я думал, что ты будешь лечиться в больнице, но ты привела меня в святые места к Серафиму Саровскому… Я бы дал 30 серебряников, но не могу, потому что у тебя Крест и он меня жжёт...

Больная изнемогала от мук, ей сказали, чтобы кушала земельку. И опять заговорил бес:

– Спаситель за неё... Не хочу Святаго Духа, он меня жжёт... Хочу сорвать Крест, но Спаситель не разрешает, хочет, чтобы ты понесла его до конца, этот Крест, который дал ей батюшка с престола... Ночью хотел удушить её, но Спаситель не разрешил... Она открыла дверь и вышла... Крестилась перед тем, как ложиться... Давно бы её убил, но она крестится... Матерь Божия молится за вас день и ночь, но не за нас... Нас загоняет в ад... Она сейчас смотрит и молится за вас, грешных.

И снова рыкание врага рода человеческого:

– Этот Крест, который дал ей батюшка сорок дней лежал на престоле... Хотел давно загнать её в гроб, но Крест её спас... Матерь Божия благословила этот Крест нести до конца, как нёс Иисус Христос... Кто будет нести Крест до конца, тот примет венец с небес. Пресвятая Богородица не молись за неё... Она и сейчас за неё молится...Ты благословила ей этот Крест... До сих пор я топтал Крест ногами и сжигал церкви и монастыри, а теперь Матерь Божия сжигает меня в аду... Я думал, что она будет служить мне... Крестом она сжигает меня... Матерь Божия, ты сделала из меня смех... Многие не знают, что такое Святой Крест... Спаситель пострадал через Святое Причастие и Святой Крест.... Пресвятая Богородица, что ты сделала… Весь земной шар со святым Крестом в руках, против нас... Кто несёт Крест, получит венец.

Вопрос:

– Хочешь ли идти к отцу Матфею?

– Серафим Саровский благословил её прийти к себе... Матерь Божия благословила, чтобы отец Матфей дал ей Святой Крест с престола, чтобы она несла его до конца... Пресвятая Богородице всех скорбящих... Многие люди не знают, что такое Крест, им всё равно как умирать... Я, ангел темный, хочу чтобы она исполняла мою волю, а Бог дал ей Ангела Хранителя светлого, который водит её по святым местам... Блаженная Евдокия была нами замучена... Мучили очень долго, а потом её расстреляли... Через злых людей... Эти люди сейчас в аду... Блаженная Матрона в раю, молится... Все блаженные, пострадавшие за Крест, в раю.

Ответ на вопрос об Антихристе:

– Не знаю, когда придет Антихрист... Как будет воля Божия... Богатые мира сего не дают денег… И на святое не дают, а только нагребают себе пепел на головы...

Больная взяла хлеб и бес заговорил:

– Этот хлеб благословили блаженные Матрона и Евдокия... Не кушай хлеб... Блаженная Евдокия много будет делать исцелений...

Итак, по свидетельству очевидцев, присутствующих на могилке мучениц Евдокии, Дарьи, Дарьи и Марии, 4 августа 1998 года произошла жестокая брань за душу порченной женщины. О подлинности этих событий свидетельствую как пред Богом, так и перед людьми.

У нас была одна девушка. Она уж теперь старая дева. У неё болел нос. Она и по больницам, и везде ходила. Ну никак! Мы еще работали в колхозе вместе. Она говорила:

– Ну что делать? Гниёт у меня нос! Наверно буду как Ломоносов.

И Дуня ей снится. Наполовину из могилы вышла и говорит:

– Эх, Танька, Танька! Что уж ты ко мне-то не придешь?

Она вскочила. Зимой! Чуть свет! И понеслась. Мать:

– Ты куда?

– Не спрашивай!

Прибегает она на могилку, там снегом нос свой натерла, и ещё с собой снега взяла. Пока до дому дошла, всё прошло.

Девчонка, четыре годика, в Сарове жила. У неё была аллергия. Цветы как расцветают и ничем они не могут её (аллергию. – Авт.) сбить. У нас мужчина работал вместе с её матерью. Он говорит:

– Да ты съезди к нам в Суворово. Да возьми с Дунюшкиной могилы земли и полечи дочь-то!

Ну, мать есть мать. Она быстренько приехала, набрала земли, поехала обратно. Приехала, а девочка уж лежала, не могла ходить. Стали девочки земелькой водить по ногам. Девочка и говорит:

– Мама! Мама! Смотри какой синенький огонек бегает по моим ногам!

– Я ничего не вижу.

Поводила она по одной, по второй ноге и у неё вся опухоль опала. Девочка и говорит:

– Мама, сними меня с койки на пол.

Мама её сняла и она побежала. Они в наш храм письмо присылали.

Женщина лежала. Ноги у неё отнялись. Её привозили на лошади прямо на могилку. Привезли, положили, набрали земли. Назад привезли, воды наделали. И этой водой она мыла ноги. И в три дня она пошла. Обет дала, что каждую её память будет ходить на могилку. А сейчас, когда зажили ноги, она и не ходит, говорит: «Меня Дунюшка накажет».

После того, как я собрал материал для книги, прямо на моих глазах произошло несколько исцелений земелькой с могилки Суворовских мучениц.

Проезжал я город Чебоксары и остановился в одном храме. За трапезой завязался разговор с работницей этого храма. С печалью пожаловалась она, что одна женщина накормила её ужином, налила выпить и теперь она всё время хворает: жжёт в груди с каждым днем всё больше и больше и когда просыпается, всё время преследуют её видения червей. Когда она поговорила с той женщиной, та открыто ей сказала:

– Да. И ты будешь колдовать. Главное ты сидела за моим столом.

И самое печальное, что она обращалась за помощью, но никто ей не верил. Однако ведь Господь никогда не оставляет любящих Его. И на этот раз в отчаянном положении Он не оставил эту женщину. Скушала она земельки, помолилась Дунюшке, запила святой водичкой и сразу же её затрясло. Затем ей стало легче. Она обрадовалась – жжение в груди почти прошло.

На следующий день она опять скушала земельки, молилась Суворовским мученицам, читала 90 псалом, пила святую воду и вечером радостная рассказывала мне, что почти исцелилась. По её словам, та её сотрудница, в этот день впервые за много лет не вышла на работу. Появилась она только на следующий день злая, старалась толкнуть, что-то подсунуть своей соседке, время от времени из неё исходил звериный рык. Те, кто бывал на отчитках (так в простонародье называется чин изгнания злых духов, который проводится в некоторых монастырях, хотя иногда их называют просто молебнами, как это было в свое время в Санаксарском монастыре) воочию видели и знают, кто издает это рычание.

Пострадавшая же чувствовала себя хорошо.

По приезде в Рязань довелось мне встретиться с пожилой женщиной, страдавшей глаукомой. Глаз её был бордово-красного цвета. После того, как она услышала рассказ о Дунюшке и её чудесных исцелениях, попросила и она этой земельки. Залила она земельку святой водой и начала промывать глаз. Молилась: «Дунюшка, помоги, исцели!» И вот чудо! На следующий день глаз у неё был нормальный. Удивительные чудеса творит Господь по молитвам святых угодников Своих!

Довелось мне через год ещё раз приехать в то село. Дорога к могилке занесена была огромными сугробами. Но не побывать у могилки великих угодниц Божьих было невозможно. В одном из крайних домов хозяйка пожаловалась, что вторую неделю болеет. Попросила она помолиться у могилки Дунюшки.

И вот, помолясь о своих нуждах, вспомнилась и эта её просьба. Дорога назад тяжелая – по пояс сугробы. Поэтому пошёл я мимо этого дома сразу на дорогу. И вот вижу, хозяйка вышла и машет мне рукой. Пришлось возвращаться. Как она радовалась! «С меня, – говорит, – как тяжесть какая спала». Угостила она постными блинами с мёдом (пост был). Рассказывала, какая Дунюшка великая помощница во всех бедах и скорбях. Так на моих глазах произошли эти удивительные случаи.

Сейчас мощи святых угодниц Божиих покоятся в храме Успения Божией Матери в с. Суворово. Всё так же едут туда люди и так же помогают Суворовские мученицы во всех болезнях, бедах и напастях.

Многомилостивому же Господу, который молитв ради мучениц Евдокии, Дарьи, Дарьи, Марии и всех святых Своих не оставляет и спасает нас грешных честь и слава, благодарение и поклонение во веки веков. Аминь.

Святые Суворовские мученицы молите Бога о нас!

О, дивныя подвижницы и заступницы наша мученицы Евдокие, Дарие, Дарие и Марие – древних отец подражательницы истинны, в тесноте послушания без разсуждения, бдения и поста изнурительнаго пожившия – ныне к вам прибегаем и, к мощем вашим припадающе, молим вас; о, страстотерпицы святыя, незлобивыя агницы, своею кровию Христа ради обагренныя и жестокими предателями тридневно мучимыя и закланныя; о, прозорливицы, многия души от гибели вечныя исхитившия и о страданиях прежде кончины от Господа извещенныя; о, исцелительницы и чудотворицы не токмо в земли Нижегородстей, но и во всей стране Российстей просиявшия, – не оставите нас во грехах и беззакониих погибнути, но помозите в покаянии истиннем житие наше скончати, славяще Святую Троицу Отца и Сына и Святаго Духа во веки веков. Аминь.

Тропарь, глас 4

Царствия ради Небеснаго/ мир и вся яже в мире оставили есте,/ тесноту совершеннаго послушания возлюбивши,/ дивныя подвижницы и Христа ради мученицы/ в годину лютых испытаний в земли Нижегородстей процветшия/, блаженныя матери наша Евдокие, Дарие, Дарие и Марие,// помяните нас у Престола Пресвятыя Троицы.