Глава 2. Студенческие годы

25 июня 1909 г. Борис Дорофеевич Ярушевич подает прошение в Императорский Санкт-Петербургский университет о принятии его в число студентов на математическое отделение физико-математического факультета и со 2 июля того же года зачисляется в оные¹⁰⁶. Проведя лето на родине матери в Тверской губернии и совершив несколько путешествий в близлежащие области, осенью того же года он приступает к систематическим занятиям, слушая курсы по аналитической геометрии, сферической тригонометрии, введению в анализ и прочим дисциплинам в группе первого математического разряда. Примечательно, что на I курсе читались и такие специальные дисциплины, как метеорология, физическая география, земной магнетизм и атмосферное электричество, которые не были обязательными для студентов группы Бориса Ярушевича. Если бы юноша знал, что в годы ссылки ему придется исполнять обязанности заведующего метеорологической станцией, думается, он бы с интересом прослушал курс и по этим предметам.

Выполнив все требования, необходимые для перехода на II курс университета, с 10 мая по 2 августа 1910 г. Борис Ярушевич отправляется в отпуск, вновь в Тверскую губернию¹⁰⁷. Здесь он штудирует уже не пособия по высшей математике, но по церковно-богословским дисциплинам, пройдя самостоятельно за 3 месяца весь курс Духовной семинарии для подготовки к поступлению в Духовную академию. Как отметил протоиерей Николай Посунько, «нематематические формулы удовлетворяли душу Бориса Ярушевича, его душа рвалась к другой области наук, он чувствовал, что, изучая богословские доктрины, он найдет утешение именно в этой сфере религиозных знаний... ».¹⁰⁸ Решающим стало то обстоятельство, что в 1910 г. был введен новый устав высших Духовных учебных заведений. Теперь лица, окончившие средние светские учебные заведения, могли поступать в Духовные академии, подвергаясь конкурсному экзамену по богословским предметам, древнегреческому и латинскому языку, в то время как выпускники Духовных семинарий сдавали только один язык – по выбору, а особо отличившиеся семинаристы принимались без конкурса. Кроме того, выпускникам светских учебных заведений необходимо было написать проповедь-экспромт и сочинения по философии и одному из богословских предметов.

28 августа 1910 г. Борис Ярушевич подает прошение об увольнении его из числа студентов университета, которое было удовлетворено 3 сентября 1910 г.¹⁰⁹ Но история его пребывания в стенах столичного университета на этом не закончилась. 1 сентября 1913 г. Борис Дорофеевич Ярушевич, перешедший уже на III курс Духовной академии, был зачислен в число студентов-вольнослушателей юридического факультета университета. Занятия здесь были необходимы ему для написания диссертации на соискание степени кандидата богословия, поскольку он избрал тему по церковно-каноническому праву, а университетская кафедра церковного права славилась своими научными знаменитостями. Но и после успешной защиты диссертации в 1914 г. молодой ученый не оставил штудий на юридическом факультете, поскольку решил развить работу до диссертации магистерской. Лишь 31 марта 1916 г. постановлением правления Императорского Петроградского университета он был уволен из числа студентов, как не внесший плату за обучение за весну 1916 г.¹¹⁰ Стоит отметить, что среди преподавателей и студентов юридического факультета в период 1913–1916 гг. было немало лиц, позднее ярко проявивших себя в различных сферах. Можно назвать имена знаменитых деятелей Русского зарубежья профессора А. А. Боголепова и публициста И. Л. Солоневича (кстати, последний, являясь уроженцем Гродненской губернии, был дальним родственником будущего архипастыря: его мать в девичестве носила фамилию Ярушевич), известного советского искусствоведа, отца писателей-фантастов Н. 3. Стругацкого.

История пребывания героя нашего повествования в стенах знаменитого учебного заведения имела и дальнейшее продолжение. 25 ноября 1918 г. иеромонах Николай (Ярушевич) пишет прошение руководству I Петроградского университета, где указывает, что по сложившимся стихийным обстоятельствам военного времени он был оторван от учебного процесса, и лишь сейчас, в 1918/19 учебном году может к нему вернуться, сообщая при этом, что прежнее свое имя «Борис» он переменил на «Николай», о чем прилагает удостоверение¹¹¹. А 9 декабря 1918 г. он просит руководство университета выдать ему удостоверение о том, что он состоял в числе его студентов в 1913–1915 гг., для предоставления в Комитет по военным делам¹¹². Вероятно, восстановлением в числе студентов университета иеромонах Николай желал избежать недоразумений с возможной мобилизацией его в ряды Красной Армии. Еще в 1913 г., согласно жребию, он подлежал воинскому призыву, но на основании статьи тогдашнего устава о воинской повинности получил отсрочку до окончания образования в университете, которая длилась до призыва 1918 г. Пребывание же его на фронте осенью 1914 г. и приобретенные там тяжелые заболевания могли новыми военными инстанциями не учитываться.

Но вернемся к 20-м числам августа 1910 г. В это время в одной из аудиторий Санкт-Петербургской Духовной академии собралось 67 человек, взыскующих поступления в столичную Духовную академию. Среди абитуриентов в форменных семинарских кителях можно было заметить двух батюшек и юношу в зеленом мундире студента университета. Помощник инспектора Академии огласил тему конкурсного сочинения по нравственному богословию: «Существенное отличие христианской этики от этики иудейской и языческой». На следующий день поступающие писали второе сочинение по философии на тему: «В чем выражается участие разума, рассудка и способности чувственного познания при построении философской системы». На третий день была дана тема для проповеди-экспромта: «Несть бо Царство Божие брашно и питие, но правда и мир и радость в Дусе Святе» (Рим. 14. 17). Далее следовали устные экзамены. По результатам конкурсного испытания, первым – и на письменных, и на устных экзаменах – оказался студент университета Борис Дорофеевич Ярушевич. Наилучшим сочинением по нравственному богословию, по признанию рецензента профессора А. А. Бронзова, оказалось сочинение «питомца светской школы», таково же было мнение профессора Д. П. Миртова относительно сочинения Б. Ярушевича по философии. Лучшей – вдумчивой и жизненной, была признана и его проповедь-экспромт. Знаменитый профессор Н. Н. Глубоковский, экзаменовавший абитуриентов по знанию Священного Писания Нового Завета, поставил всего две пятерки, из которых одну – Борису Ярушевичу. Согласно воспоминаниям В. Никонова, всего на первый курс Санкт-Петербургской Духовной академии приема 1910 г. поступил 71 человек: 19 было принято без экзаменов по рекомендации правления Духовных семинарий, а 52 из 67 поступавших – по результатам конкурсного испытания. Несмотря на то, что среди 19 выпускников Духовных семинарий без сомнения были весьма одаренные студенты, выдержавший первым конкурсный экзамен стал Борис Ярушевич¹¹³.

Он же сразу занял первое место в разрядном списке студентов и сохранил его до окончания курса. На протяжении всех четырех лет обучения Борис являлся образцом для сокурсников. Он не пропускал лекций, в срок подавал семестровые сочинения, отличавшиеся высокими научными качествами, без отсрочек на «отлично» сдавал курсовые экзамены, заметно возвышаясь над товарищами, среди которых были известные впоследствии церковные деятели. На переводных экзаменах Борис Ярушевич не получал отметки ниже пятерки¹¹⁴. Тот же В. Никонов пишет: « Как-то уже сложилось, что первым на курсе был Б. Д. Ярушевич. Конкурировать с ним казалось слишком смелым и безнадежным делом. Конкурировали за второе и третье места, но только не за первое, упроченное за Б. Д. Ярушевичем»¹¹⁵. Впрочем, вторым по успеваемости, как правило, был Николай Федорович Платонов, ставший впоследствии обновленческим «митрополитом Ленинградским». Между двумя одаренными юношами сложились дружеские отношения, чему отчасти способствовала и женитьба Николая Федоровича на сестре влиятельного профессора академии Сергея Михайловича Зарина: последний всячески поддерживал Бориса Ярушевича. Интересно, что в своем сочинении по истории Российской Церкви в 1917–1935 гг., написанном после скандального снятия сана и отречения от Бога в 1938 г., Платонов, не пожалев черной краски для многих церковных деятелей, ни словом не обмолвился об архиепископе Петергофском¹¹⁶.

Касаясь темы будущего обновленческого раскола, отметим, что в 1914 г., одновременно с курсом приема 1910 г., экстерном сдал экзамены за весь академический курс и небезызвестный Александр Иванович Введенский, ставший впоследствии обновленческим «перво-иерархом». Уже в 1927 г. видный деятель обновленческого движения профессор С. М. Зарин опубликовал статью «Подготовка обновленческого движения в Петроградской Духовной академии», где причислил к обновленцам многих известных представителей профессорско-преподавательской корпорации Академии конца XIX–начала XX вв.¹¹⁷ Действительно, столичная Духовная академия отличалась от прочих Духовных высших школ России духом либерализма, а желание реформ в церковно-богослужебной сфере разделялось многими ее выпускниками. Не остался в стороне от подобных настроений и Борис Ярушевич. Известно, что в студенческие годы и позже, будучи преподавателем Петроградской Духовной семинарии, он выступал за предоставление женщинам права получения богословского образования. Впрочем, подобное желание было в духе времени: можно указать, что 8 ноября 1916 г. с разрешения Святейшего Синода в Скорбященском монастыре Москвы были открыты женские Богословско-педагогические курсы. Будущий архипастырь высказывался также за оживление приходской жизни и частичную русификацию богослужебного языка, но и эти инициативы являлись широко распространенными в среде столичного духовенства. Позднее они нашли своего покровителя в лице священномученика Вениамина (Казанского), митрополита Петроградского и Гдовского. Следует подчеркнуть, что от подобных взглядов владыка Николай не отказался и в более поздние годы. Например, в 1940–1941 гг., будучи экзархом Западных областей Украины и Белоруссии, он не проявил себя противником украинизации богослужений, а пребывая в должности председателя ОВЦС, оказывал покровительство православным приходам западного обряда во Франции, при переговорах же о предоставлении статуса автономии Финляндской Православной Церкви не возражал против совершения там богослужений по новому стилю на национальном языке. Эти примеры можно продолжить.

Отметим, что студент столичной Духовной академии Б. Д. Ярушевич, высказывавший смелые инициативы об оживлении церковной жизни, в то же время не давал повода к сомнению в его верноподданнических чувствах. Это подтверждается и свидетельством о его политической благонадежности, выданным 27 мая 1913 г. исполнявшим в тот момент обязанности ректора Санкт-Петербургской Духовной академии профессором С. М. Зариным¹¹⁸.

Во время пребывания в стенах столичной высшей Духовной школы Борис Ярушевич, помимо трудов в чисто академической сфере, принимает ревностное участие в богослужениях в качестве иподиакона и усердно развивает открывшийся у него проповеднический талант. Уже на первом курсе Академии он вступает в число студентов-проповедников Общества религиозно-нравственного просвещения в духе Православной Церкви. Руководил Обществом известный проповедник, будущий священномученик протоиерей Философ Орнатский, являвшийся продолжателем служения святого праведного Иоанна Кронштадтского. В течение учебного года студенты-проповедники проводили в среде обездоленных людей около 30 бесед на духовные темы. В зале на Стремянной улице, где располагалось Общество, ежемесячно устраивались встречи с его председателем – отцом Философом, что благотворно сказывалось на духовном становлении будущих пастырей, а в конце учебного года проводилось итоговое собрание с участием ректора и инспектора Духовной академии.

Борис Ярушевич пытается осмыслить теорию проповеди в своей первой опубликованной работе – гомилетическом этюде «О проповеднической импровизации», появившейся первоначально в № 8 журнала «Вера и жизнь» за 1913 г., а затем, стараниями братства святого Михаила, князя Черниговского, вышедшей отдельным изданием. Молодой проповедник подчеркивает различие между живым словом – проникновенной вдохновенной речью – и импровизацией: «Не всякая импровизация есть живое слово, и, наоборот, живое слово, сохраняя все атрибуты слова живого, может и не быть словом импровизированным. <...> Характер «живого слова», при известных условиях, может носить как импровизация, так и приготовленное слово». Ссылаясь на авторитет знаменитых проповедников – святого митрополита Филарета (Дроздова) и архиепископа Димитрия (Муретова), бывших последовательными противниками импровизации в пастырской проповеди, Борис Дорофеевич подчеркивает необходимость тщательного изучения Слова Божия – «главного источника всех предметов, какие могут быть затрагиваемы с церковной кафедры (ср. 1Кор. 1.23)», и делает вывод: «импровизация – удел не каждого проповедника <...>. Импровизация ни в коем случае не есть единственно нормальный путь проповеднической деятельности; при этом, в некоторых отношениях импровизация уступает приготовленному слову»¹¹⁹. Отметим, что проповеди самого владыки Николая, которых за богослужением он мог произнести несколько, всегда носили характер именно живого слова, имея в основе своей его личный религиозный опыт. Будучи импровизацией, его слова основывались на Слове Божием и являлись результатом глубокого пастырского переживания.

Один случай выступления одаренного студента-проповедника в стенах Духовной школы приобрел широкую известность. Борису Ярушевичу удалось прилюдно, в присутствии высоких гостей проявить свой талант красноречия. Зимой 1913 г. по случаю 300-летия Дома Романовых в Россию прибыл Патриарх Антиохии и всего Востока Григорий IV, чье присутствие очень украсило торжества – ведь уже более двух столетий Российская Православная Церковь была лишена Патриаршества. 28 февраля в 12.30 Его Блаженство посетил Санкт-Петербургскую Духовную академию. Очарованный приемом, он произнес пространную благодарственную речь, в которой сравнил Духовную академию с «Солнцем, которое светит на всю Россию. Если бы вашу академию перенести из Петербурга в Дамаск, то у жителей этого города ослепли бы глаза от блеска», – сказал восхищенный Патриарх. После такого восточного красноречия представителям Духовной школы нельзя было ударить в грязь лицом. От имени профессорско-преподавательской корпорации Патриарху ответствовал по-гречески знаменитый профессор-византолог И. И. Соколов, а от имени воспитанников держать ответную речь было поручено студенту III курса Борису Ярушевичу. В актовом зале Академии, в присутствии многочисленных гостей, Борис Дорофеевич поблагодарил Его Блаженство: «Не нахожу слов для выражения тех чувств, которые мы, студенты, переживаем, видя у себя наследника престола апостолов Петра и Павла. Из Ваших уст мы приняли добрый завет, который постараемся хранить вечно». Глубоко тронутый, со словами: «В лице этого юноши целую всех студентов», Антиохийский Патриарх облобызал Бориса Ярушевича¹²⁰.

Таланты Б. Д. Ярушевича в разных областях привлекают к нему особенное внимание преподавателей. Надо сказать, что в эти годы в стенах Санкт-Петербургской Духовной академии собралось немало выдающихся представителей русской богословской науки. Но и среди сокурсников авторитет Бориса был неизменно велик. Всегда готовый словом и делом помочь товарищам, он оставался неподдельно приветливым, не чуждаясь и неформального обращения. И все же, ни студенческое братство, ни суета столичной жизни не захватывают Бориса, в центре его интересов неизменно остаются богослужения, лекции в Академии и университете, занятия в библиотеках.

В конце весны 1913 г. произошло событие, сыгравшее значительную роль в его судьбе: 30 мая г. ректором Санкт-Петербургской Духовной академии был назначен замечательный иерарх – епископ Ямбургский Анастасий (Александров), известный ученый, в прошлом декан историко-филологического факультета Казанского университета¹²¹. Владыка Анастасий являлся обладателем докторских степеней по церковной истории и сравнительному языковедению (последнюю он получил за написанное по-немецки сочинение «Литовские этюды») и в то же время был мудрым архипастырем с большим жизненным опытом. Борис Ярушевич духовно сближается с новым ректором Академии, вместе с другими студентами – ревнителями благочестия принимает участие в его миссионерских походах в самые отдаленные уголки столицы, где ютились обитатели городского дна. По утрам, еще до рассвета владыка Анастасий будил своих учеников и отправлялся вместе с ними за Невскую Заставу, на Охту, на Черную речку – в ночлежные дома и трущобы, где селились самые отверженные и обездоленные представители «дна» общества, порою и в тюрьмы, для бесед на духовные темы. Далеко не всегда миссионеров встречали приветливо, порою им приходилось в ответ на «Мир вам!» слышать брань и угрозы. «Нужда песен не поет», – ободрял владыка Анастасий своих спутников, – «будущему пастырю надо знать жизнь без прикрас»¹²². Эти утренние походы с проповедью имени Христа вместе с владыкой ректором безусловно сыграли значительную роль в формировании пастырского облика будущего иерарха.

Со временем студенты стали ходить в трущобы самостоятельно. Но, кроме миссионерских походов и участия в делах благотворительности, были и откровенные вечерние беседы Бориса с владыкой ректором. Все чаще в них деликатно поднималась тема монашества. Проникновенные слова мудрого архипастыря падают на подготовленную почву: о возможной смене студенческой аудитории на монашескую келью юноша задумался уже на втором курсе Академии. Помимо сокровенной мечты об архиерействе, немалую роль здесь сыграло то обстоятельство, что летние каникулы 1911 и 1912 гг. Борис Ярушевич провел на Валааме. Время, проведенное на дивном острове, оставило неизгладимый след в его душе. Подвизаясь послушником в Предтеченском скиту Спасо-Преображенского Валаамского монастыря под опытным руководством старца-иеросхимонаха Исидора, Борис знакомится с настоящей монашеской жизнью, отречением от своей воли и послушанием священноначалию. Как указывал протоиерей Николай Посунько, «здесь молодой послушник Борис опытно познакомился со строгою монашескою жизнью, практически изучая отрешение от своей воли и полное послушание монашеской дисциплине. Здесь, вдали от столичной суетной жизни, среди вод Ладожского озера, молодая студенческая душа, покрытая черным подрясником скромного послушника, получала то духовное утешение, которое доступно только под покровом иноческой мантии».¹²³

Борис ухаживает за старцами-схимниками, которых в то время в скиту было трое: наложивший на себя обет молчания схимонах Виталий, в прошлом офицер; иеросхимонах Исайя, известный особой строгостью жизни – он никого не впускал в свою келью, не мылся, не переодевался, не стригся; схимонах Мелентий – пустынник, учивший Бориса духовной мудрости и смирению. Распорядок дня в Предтеченском скиту способствовал аскетическому подвигу: подъем в 3.30 утра, в 4 часа служилась полунощница, далее следовали утренние молитвы, утреня, обедница. Здесь даже в скоромные дни не употреблялась в пищу рыба, а в постные елей. Богомольцам посещать скит запрещалось, а братия обители попасть в него могла только по особому благословению игумена монастыря. Раскрытию смысла монашеского делания способствовал случай, о котором владыка Николай позже рассказал близким к нему лицам: однажды на рассвете, когда Ладога была окутана туманом и не проснулись даже птицы, послушник Борис вышел подышать свежим воздухом и насладиться видом. В кустах у самого озера он остановился, как вкопанный: в кустах кто-то громко говорил, декламировал, потом запел. Это был молчальник Виталий, никогда не произносивший ни слова. Перед Борисом приоткрылось величие аскетического подвига: наложить на уста печать молчания, когда наружу рвется целый мир невысказанных мыслей и чувств, мог лишь человек высокой духовности¹²⁴.

Но особенная духовная близость у юноши возникла со старцем Исайей. Много лет спустя в одном из своих слов митрополит Николай вспоминал: «Мне было дано послушание ухаживать за глубоким старцем схимонахом Исайей. Наслаждаясь беседами с ним, я в то же время поражался суровости его жизни. Он спал всего несколько часов в сутки и во время сна ложился на поленья дров, сложенные не ровной поленницей, а крестообразно, и в молитве проводил большую часть ночи и дня. Своими подвигами он достиг кристальной душевной и телесной чистоты. Он весь как бы святился ею... И из его уст лились только слова любви, всепрощения, кротости и ласки. Когда он умер в 1914 г., как мне рассказывала братия монастыря, на всех островах обители в момент его смерти видели высокий огненный столп, поднимавшийся над Предтеченским островом, и братия поняла, что отлетает ко Господу святая душа 80-летнего схимника Исайи».¹²⁵

Известно о следующем случае: когда в свое последнее посещение Валаама Борис пришел проститься с иеросхимонахом Исайей, тот дал ему семь конфет, велел раздать их родным и низко поклониться. Смысл этого гостинца прояснился спустя много лет: старец провидел семь ступеней монашества, которые предстоит пройти послушнику Борису, последней ступенью должен стать сан митрополита¹²⁶. Но духовный путь студента-послушника не остался сокрытым и от мудрого отца Маврикия, игумена Валаамской обители. Как указывает В. П. Филимонов, в архиве Ново-Валаамского монастыря хранится похвальный отзыв отца игумена ректору Санкт-Петербургской Духовной академии о высоких духовно-нравственных качествах студента Бориса Ярушевича и несомненной склонности последнего к монашеской жизни¹²⁷. О любви, навсегда сохранившейся в сердце архипастыря к Валаамской обители, свидетельствует тот факт, что в декабре 1955 г., во время переговоров о судьбе насельников Валаамского монастыря, желавших вернуться из Финляндии на Родину, владыка Николай предлагал властям обустроить монахов не в одном из действующих монастырей Советского Союза, а в бывшем Всехсвятском скиту на Валааме, чтобы положить начало возрождению обители. Увы, это предложение иерарха поддержки властей не встретило.

Во время летних каникул в Академии Борис Дорофеевич продолжал ездить и на родину матери – в село Красное на реке Осуга неподалеку от Твери, где в Михаило-Архангельском храме он исполнял послушание псаломщика и имел возможность произносить проповеди¹²⁸. А летом 1913 г., перейдя на выпускной курс, благочестивый студент Духовной академии отправляется в Свято-Введенскую Оптину пустынь, где общается с почитаемыми всей православной Россией старцами Анатолием, Нектарием и Варсонофием, ныне прославленными в лике святых. Эта обитель, бывшая подлинной духовной сокровищницей Православной Церкви, явилась школой духовной мудрости и для будущего иерарха. Оптинские старцы предсказали воспитаннику Духовной академии скорое принятие священного сана, напутствовав его словами: «Разве можно принимать исповедь человека, голос его совести, его сомнения, боль, жалобу, обиду со спокойной душой? У нас иногда слишком поспешно опускают епитрахиль на голову исповедника. Бог сподобит Вас стать священнослужителем. Помните, что самое страшное для нас и непростительное – равнодушие. Не «привыкайте» к алтарю».¹²⁹

В последующие годы иеромонах Николай (Ярушевич) совершит еще несколько паломнических поездок по обителям северо-запада России. Свидетельством паломничества в Свято-Троицкий Мартириево-Зеленецкий монастырь, расположенный в ста пятидесяти верстах к востоку от Санкт-Петербурга «в холодном, мрачном, диком крае», станет стихотворение иеромонаха Николая, посвященное обители преподобного Мартирия. При монашеском постриге Бориса Ярушевича архиепископ Анастасий (Александров), отдавая должное влиянию, которое монастыри оказали на духовное становление постригаемого, назовет их «драгоценной сокровищницей, в которой люди находят все, потребное для своего нравственного развития».¹³⁰

Помимо проникновенных бесед с владыкой ректором, паломничества по святым обителям и общения с духоносными старцами, еще одно обстоятельство повлияло на решение Бориса Дорофеевича. О примечательном эпизоде, случившемся уже в 1957 г., рассказал Н. С. Георгиевский. При встрече со знаменитым миссионером митрополитом Нестором (Анисимовым) владыка Николай, поцеловав его, произнес: «А знаете, что Вы главный «виновник» моего монашеского пострига? Не удивляйтесь! Я был постоянным слушателем Ваших лекций в 1911 году в Санкт-Петербурге о миссионерской работе. Ваши слова глубоко запали мне в душу. Их влияние и укрепило меня в мыслях о принятии монашества с желанием пойти по Вашим стопам».¹³¹

Из сказанного видно, что не следует спешить с обвинением будущего владыки в карьеризме. Если бы юноша был озабочен исключительно вопросом скорейшего достижения архиерейского сана, он мог бы пойти более простым путем, приняв монашеский постриг на втором или третьем курсе (каковой и была традиция Академии), не прерывая учебных занятий. Но, как пишет протоиерей Николай Посунько, «Борис же Дорофеевич подходит к этому вопросу иным путем, путем послушничества и практического приготовления к ангельскому чину».¹³² На этом пути не обошлось без испытания на прочность принятого решения. Об этом свидетельствует следующий документ: 17 февраля 1914 г. Борис Ярушевич пишет прошение ректору университета о снятии нотариально заверенной копии свидетельства Санкт-Петербургского городского присутствия по воинской повинности об отсрочке отбывания им повинности до 1918 г., указывая, что означенная копия необходима ему при предварительных хлопотах по делу вступления в законный брак¹³³. Впрочем, по этому единственному документу сказать об этой истории что-либо определенное не представляется возможным. Возможно, на окончательный выбор Бориса жизненного пути могли повлиять беседы с владыкой Анастасием (Александровым), имевшим опыт неудачной семейной жизни.

В выпускном 1914 г. научно-богословская деятельность Бориса Ярушевича оставалась насыщенной и плодотворной. На последнем курсе Академии он, помимо работы над кандидатской диссертацией, сотрудничает с журналами «Вера и разум», «Вера и жизнь», «Голос Церкви», «Церковные ведомости» и другими, в которых публикуются его богословские работы и стихотворения. В этом году появляется его новое научное изыскание – историко-канонический очерк «Роль мирян в управлении церковным имуществом с точки зрения канонов древней Вселенской Церкви». Как и этюд «О проповеднической импровизации», этот очерк первоначально появился на страницах журнала «Вера и Жизнь» в 14–16 номерах за 1914 г., а позднее был опубликован отдельным изданием в Чернигове. Публикация этого очерка была событием весьма актуальным: в описываемое время живо обсуждался вопрос о собственнике церковного имущества в связи с ожидаемой приходской реформой, на страницах церковных и даже светских периодических изданий публиковались различные проекты нового приходского устава и велись довольно острые дискуссии. Кроме историко-канонического очерка, в 1914 г. в Харькове публикуется другое исследование того же автора, уже сподобившегося иноческого звания и священного сана – «Гонение на христиан императора Декия (249–251 гг.). Страница из истории первых веков христианства». Небольшие по объему – 32 и 25 страниц соответственно, эти сочинения свидетельствовали об основательной эрудированности их автора, привлекшего богатый справочный аппарат. Обращает на себя внимание и то, что источники цитируются в этих работах на нескольких языках – как древних, так и новых.

Здесь уместно будет высказать суждение о степени владения митрополитом Николаем иностранными языками. Суммируя данные биографов владыки и свидетельства знавших его лиц, можно сделать заключение, что святитель знал древнегреческий, латинский, несколько хуже – древнееврейский языки; из современных хорошо владел немецким и французским: в 1940–1950-х гг. при общении с немцами и французами он порой прибегал к услугам переводчиков, но необходимо учитывать, что на протяжении двух десятилетий архипастырь был лишен возможности языковой практики и чтения книг и газет на иностранных языках. Несколько хуже он знал английский и польский языки; читал по-итальянски; понимал в той или иной степени белорусскую, литовскую, украинскую, чешскую, сербскую, болгарскую и румынскую речь. Кроме того, во время ссылки епископ Николай изучил и зырянский язык.

Филологическая одаренность будущего архиерея очень пригодилась при написании диссертации на соискание степени кандидата богословия, хотя избранная Б. Ярушевичем тема по церковному праву «Церковный суд в России до издания Соборного уложения Алексея Михайловича (1649 г.)» на первый взгляд предполагала лишь хорошие знания памятников древнерусской письменности. Но лишь на первый. Для разработки темы необходимо было владеть знаниями и по византийскому праву, и по другим смежным дисциплинам, включая историю отечественного гражданского и уголовного права. Здесь весьма пригодились и знания, полученные на юридическом факультете университета. Научным руководителем Бориса Дорофеевича Ярушевича стал доцент Академии В. Г. Соломин, еще молодой, но уже успевший получить известность в научных кругах ученый.

Весной 1914 г. диссертация была представлена в Совет Академии. По уставу Академии 1910 г., каждую кандидатскую диссертацию рецензировали два преподавателя – научный руководитель и рецензент по назначению Совета, каковым в случае Б. Ярушевича стал профессор И. И. Соколов. Уместно привести резюме отзывов рецензентов. В. Г. Соломин отметил, что стоит автору труда сделать еще несколько усилий, и его работа легко может быть превращена в интересную диссертацию на высшую ученую степень, высказав надежду, что автор не будет откладывать этого. Диссертация Б. Ярушевича рецензентом была найдена не только достойной кандидатской степени, но и заслуживающей усиленного поощрения со стороны Совета Академии. Подобный отзыв поступил и от профессора И. И. Соколова, отметившего незаурядные способности к научной работе Б. Д. Ярушевича и его редкое трудолюбие и ходатайствовавшего перед Советом об особом внимании к трудолюбивому и даровитому автору. В целом работа превосходила требования, предъявляемые к обычным кандидатским диссертациям¹³⁴.

1 июня 1914 г. для выпускного класса Академии состоялся последний экзамен по патрологии у А. И. Сагарды (младшего). Как и на предыдущих испытаниях, блестящий ответ Б. Д. Ярушевича привел в восторг экзаменаторов. Вскоре стали известны и результаты кандидатских сочинений. К этому времени некоторые вчерашние студенты уже успели определиться: одни приняли монашеский постриг, другие нашли достойных спутниц жизни и были посвящены в духовный сан, кто-то решил продолжать образование в университете или избрал педагогическую карьеру. Некоторые оставались на распутье – таковых по новому уставу ожидала непродолжительная служба в армии. Как вспоминал В. Никонов, «естественно, что настроение у выпускников было нервно-повышенное. Помнится, как по длинной академической аллее прогуливались разбившиеся на группы молодые кандидаты, горячо обсуждали текущий момент, мечтали и даже спорили. Через несколько дней нам предстояло разъехаться по разным уголкам нашей необъятной Родины. Что ожидало нас впереди? Не только радости, конечно, но и жизненные невзгоды. В это время, огибая академическое здание, по направлению к библиотечному зданию проходил наш первенец Борис Ярушевич, приветливо, с улыбкой, поглядывая на нас.

Будущее для Бориса Дорофеевича уже давно определилось. Четыре года тому назад он отказался от блестящей карьеры ученого математика в университете и, конечно, не знал тех миллионов терзаний, какие переживались его товарищами по академическому курсу. Его жизненный идеал был намечен давно, и на этот идеал довольно ярко намекнул на торжественной прощальной встрече ректор академии епископ Анастасий <...>. Ни для кого из товарищей Бориса Дорофеевича не было сомнений, какой путь изберет этот даровитый человек». Всем сокурсникам казался очевидным выбор Борисом Ярушевичем пути церковного ученого¹³⁵.

10 июня 1914 г. Совет Академии утвердил Б. Д. Ярушевича в ученой степени кандидата богословия первого разряда, вследствие чего молодому ученому богослову предоставлялись «все права и преимущества, законом Российской Империи со степенью кандидата Духовной Академии соединяемые», а 17 июня состоялась церемония вручения выпускникам дипломов¹³⁶. Автору удалось найти лишь копию диплома об окончании Духовной Академии Б. Д. Ярушевичем от 29 октября 1918 г., написанную по трудным обстоятельствам тогдашнего времени от руки карандашом и подписанную и. д. ректора Академии профессором С. Зариным. Согласно копии диплома, Б. Д. Ярушевич получил оценку «отлично» по всем предметам, а именно: Священному Писанию Нового и Ветхого Завета, патрологии, основному и догматическому богословию, пастырскому богословию с аскетикой, гомилетике¹³⁷, литургике¹³⁸, истории и обличению русского раскола, истории и обличению русского сектантства, истории древней Церкви, истории Русской Церкви, церковному праву, систематической философии, логике и психологии, истории философии, Русской гражданской истории, истории славянских Церквей, еврейскому языку с Библейской археологией и Библейской историей в связи с историей древнего мира, истории и обличению западных исповеданий, греческому языку и французскому языку; предмет «церковная археология в связи с историей христианского искусства» в копии диплома взят в квадратные скобки¹³⁹.

Ни протоиерей Николай Посунько, ни В. Никонов не указывают, что Б. Д. Ярушевич окончил Академию первым по списку сразу по двум отделениям – историческому и западных исповеданий. Это утверждение можно встретить в статье В. Никитина, появившейся в ЖМП к 90-летию со дня рождения архипастыря¹⁴⁰. Подтвердить это документально пока не представляется возможным. О. Николай Посунько лишь указывает, что Б. Д. Ярушевич, окончивший Академию первым кандидатом богословия – магистрантом, был оставлен на годичный срок при кафедре церковного права в качестве профессорского стипендиата для подготовления к профессорскому званию¹⁴¹. За великолепную кандидатскую диссертацию собранием Совета Санкт-Петербургской Духовной академии 23 января 1915 г. будущий иерарх был удостоен высшей из установленных для подобных работ денежной премии – 15 рублей. Интересно, что кроме него подобной премией были награждены за свои труды двое его сокурсников, в том числе и Н. Ф. Платонов¹⁴².

По-разному сложились судьбы вчерашних студентов столичной Духовной академии. Одни из них остались в северной столице, другие отправились в различные места необъятной Империи – Иркутск, Литву, Карелию, на Кавказ и пр. Едва ли кто-нибудь из выпускников предполагал, какие испытания ждут их в ближайшие годы... В. Никонов характеризует дальнейший жизненный путь сокурсников довольно афористично: одни « разошлись по стогнам и весям мира сего, некоторые ушли «на страну далече»; «влающеся и скитающеся всяким ветром учения», возлюбили «образ века сего"».¹⁴³ Библейские и церковные эвфемизмы здесь призваны оттенить участие некоторых выпускников СПбДА 1914 г. в будущих церковных нестроениях, снятие священного сана, вынужденную эмиграцию. Отметим, что среди вчерашних студентов Академии оказалось и немало достойных церковных деятелей, некоторые из которых еще появятся на страницах нашего повествования. Следует упомянуть, что во время пребывания Б. Ярушевича в стенах Санкт-Петербургской Духовной академии там же обучался и будущий святитель Николай Сербский (Велимирович).

Магистрант Борис Дорофеевич Ярушевич уже вскоре после окончания Академии возвращается к усердным научным штудиям. Для того чтобы иметь небольшое материальное подспорье, в сентябре 1914 г. он начинает преподавать психологию в женской гимназии М. С. Михельсон. В это же время он принимает решение об исполнении давней мечты о принятии монашеского пострига. Паломничества по святым обителям, наставления Валаамских и Оптинских старцев, откровенные беседы с владыкой Анастасием, наконец, соображения, связанные с возможностью дальнейшего прохождения церковно-иерархических степеней – все это вызывало в нем неутолимую жажду духовного служения, которое доступно в полной мере только под покровом иноческой мантии.