профессор Петр Васильевич Знаменский

Период IV. Московское патриаршество (1589–1700 гг.)

1.Церковное управление

История учреждения патриаршества в Москве

В 1589 году Русская церковь достигла полной самостоятельности, будучи организована в виде особого патриархата. На практике она жила самостоятельной жизнью еще со времени митрополита Ионы. Союз ее с восточной церковью выражался в одних вспомоществованиях страждующему востоку, за которыми едва не каждый год приезжало в Россию по нескольку духовных лиц от восточных иерархов, а также из афонских, палестинских, египетских, сербских и других монастырей. Но оставалась еще номинальная зависимость русского митрополита от патриарха. Теперь и она оказалась уже неуместной, так как Россия стала могущественной державой, а патриарх был подданным турецкого султана. К этому присоединилось еще подозрение касательно целости православия в Греции, доходившее до того, что около 1480 года в архиерейскую присягу внесено было обещание, против которого в свое время восставал Максим Грек – не принимать от греков никого ни на митрополию, ни на епископии. В 1586 году прибыл в Москву за милостыней антиохийский патриарх Иоаким; это был первый случай приезда в Москву одного из патриархов. Воспользовавшись его приездом, царь Феодор на совете бояр и духовенства предложил решительную мысль, нельзя ли при посредстве приезжего святителя устроить на Москве собственный престол патриаршеский. Мысль эта была всеми одобрена и об исполнении ее было положено снестись с патриархом. Иоаким тоже одобрил ее, но заметил, что для исполнения ее нужно согласие всех восточных патриархов, и при отъезде из Москвы обещал постараться об этом деле, предложив о желании царя собору восточной церкви.

Летом 1588 года прибыл в Москву сам константинопольский патриарх Иеремия, и русское правительство поспешило воспользоваться его приездом для более решительной постановки вопроса о русском патриаршестве. Быть патриархом в Москве сначала предложили было самому Иеремии. Но при этом взяли в расчет и крайнее неудобство иметь патриархом грека, к которому относились недоверчиво, который к тому же не знал ни русского языка, ни русских обычаев; с другой стороны – ни царю, ни Годунову, который правил всеми делами, не хотелось отстранять от себя наличного первосвятителя Русской церкви, митрополита Иова, к которому они оба чувствовали полное доверие. Поэтому патриарху предложили жить не в Москве, где по-прежнему оставляли Иова, а во Владимире, о котором кстати вспомнили теперь, как о городе, возникшем раньше Москвы. Иеремия не согласился на это, говоря: что это за патриаршество, что жить не при государе? Тогда уже прямо предложили ему поставить патриархом Иова. Торжество поставления совершилось 26 января 1589 года. При отъезде из Москвы Иеремия оставил здесь уложенную грамоту об учреждении им патриаршества и обещал по возвращении на восток провести это дело через собор восточных иерархов. Собор состоялся в Константинополе в 1590 году, но так как на нем не было патриарха александрийского Мелетия Пигаса, а между тем в Москве сделалось известно, что этот влиятельный патриарх не одобряет действий патриарха Иеремии в Москве, как совершенных без полномочия других патриархов, то собор о патриаршестве московском, по желанию московского правительства, был созван в Константинополе снова в 1593 году с участием и Мелетия. Русское патриаршество было утверждено с назначением для нового патриарха пятого места, после иерусалимского; право поставления московских патриархов предоставлено вполне собору местных епископов.

Права и управление патриарха

Учреждение патриаршества не произвело никаких существенных перемен в правах русского первосвятителя. Общий иерархический строй Русской церкви остался таким же, каким был при митрополитах. Вся разница сравнительно с прежним временем сводилась в этом отношении лишь к тому, что он сравнялся с другими православными патриархами по своей самостоятельности, и к преимуществам его иерархической чести. Прежние богослужебные преимущества первосвятителя – белый клобук и саккос (с 1675 г.) – перешли ко всем митрополитам нового патриархата; патриарх стал отличаться от них крестом на митре и на клобуке, бархатной цветной мантией с образами на скрижалях, саккосом с нашивной епитрахилью, преднесением пред ним креста и в церковных ходах свечи; во время служения он облачался среди церкви, тогда как прочие сослужившие с ним архиереи – в алтаре; один только он садился на горнее место, наконец, один только причащался сам, прочие же архиереи принимали причащение из его рук. В своей административной обстановке патриарх окружил себя большей сравнительно с прежним временем пышностью и величием, по крайней мере, после успокоения России от смут, при царе Михаиле Феодоровиче. Прежде все дела по церковному управлению митрополиты поручали вести разным доверенным лицам; теперь место этих лиц заступают целые учреждения – приказы наподобие царских, состоявшие каждый из боярина, дьяков и подьячих и решавшие дела с доклада патриарху. Таких приказов в течение почти всего XVII века было три:

судный или разряд, заведовавший судебной частью – после 1667 г. в нем образовалось отделение специально для духовного суда под именем духовного приказа, состоявшее под начальством доверенного духовного лица или судьи;

казенный, ведавший всякие церковные сборы патриарха;

дворцовый, заведовавший вотчинами и домовым хозяйством патриаршего дома.

К концу XVII века появился еще четвертый приказ – церковных дел – по делам церковного благочиния. По примеру патриарха стали заводить у себя приказы и другие архиереи; но в епархиях заводились обыкновенно только по два приказа – духовный для епархиального управления и суда и казенный, сосредоточивавшийся около личности архиерейского казначея.

Умножение епархий и возвышение епископских кафедр

Возвышение митрополита на степень патриарха потребовало умножения епархий и возведения некоторых из них на высшие степени. Новгородская, Казанская, Ростовская и Крутицкая епархии были возведены на степень митрополий; Суздальская, Рязанская, Тверская, Вологодская и Смоленская объявлены архиепископиями; кроме того, положено открыть еще шестую архиепископию в Нижнем Новгороде, но в 1589 году она не была еще открыта. Число епископий положено довести до восьми, но налицо явилось только 3 – старая Коломенская и новые – Псковская и Карельская, да и из них последняя, вследствие завоевания Карелии шведами, в 1611 г. была закрыта. Тогда же отошла к Польше одна архиепископия – Смоленская. И в последующее время за всю первую половину XVII века открыты были всего только две епархии – Астраханская в 1602 г. и Сибирская (Тобольская) в 1620 году. При Алексее Михайловиче опять возвращена была от Польши Смоленская епархия и в 1657 году открыта новая Вятская, но зато закрыта Коломенская. На соборе 1667 года предложено было к 13 наличным епархиям открыть вновь до 10 епархий, увеличив при этом число митрополий до 8; но на деле ограничились только восстановлением епархии Коломенской, возведением в сан митрополита архиепископов астраханского, рязанского и сибирского, открытием новой митрополии в Белгороде и переименованием в архиепископы епископа псковского; немного спустя, в 1672 году, открыта была еще новая митрополия в Нижнем. Против увеличения числа епархий были и патриарх, и другие архиереи, потому что оно необходимо повело бы за собой невыгодное для них дробление их обширных епархий. Царь Феодор Алексеевич, ввиду сильного распространения раскола и разных церковных беспорядков, снова поднял тот же вопрос об умножении архиерейских кафедр на соборе 1682 г. и представил собору обширный проект, по которому все епархии распределялись по митрополичьим округам, число митрополий доводилось до 12, а епископий – до 72, с подчинением епископов окружным митрополитам. Собор иерархов постарался уменьшить проектированную цифру епархий с 72 до 34, потом в следующем году понизил ее еще сначала до 22, потом до 14, ссылаясь на недостаток местных средств для содержания большего числа кафедр, на подчинение же епископов митрополитам не согласился вовсе, дабы не явилось, рассуждал он, в архиерейском чине распрей и превозношения. Но после собора не были открыты и те 14 епархий, на которых он остановился, – открыты только четыре: Устюжская, Холмогорская, Воронежская и Тамбовская. К концу патриаршего периода всех епархий в Московском патриархате было: 1 патриаршая, 13 митрополий, 7 архиепископий и 2 епископий.

Служение отечеству в смутное время патриарха Иова

Первый патриарх Иов был человек уже заслуженный в иерархии. Он был родом из посадских людей г. Старицы, здесь принял и монашество, был последовательно настоятелем монастырей Старицкого, Симонова и Новоспасского, с 1581 года святительствовал сначала в Коломне, потом в Ростове, наконец в 1587 году возведен на митрополию. Он обладал видной наружностью, огромной памятью, начитанностью и редким искусством благолепного служения. В первые годы своего патриаршества он энергично занялся устройством Русской церкви в ее новом положении, заботился об успехах христианской миссии, об исправлении богослужебных книг, о благочинии среди духовенства, особенно безместного и крестцового. Но церковная деятельность его скоро была прервана наступлением страшных государственных смут, среди которых ему привелось выступить передовым бойцом за государственный порядок, тесно, впрочем, связанный и с благом самой церкви. В конце XVI века угас возвеличенный ею и бывший ее крепкою опорой род Рюриковичей, выставив из среды своей святого мученика, Димитрия Иоанновича Углицкого, убитого сторонниками Бориса Годунова (1591 г.). После смерти последнего Рюриковича, царя Феодора (1598 г.), на московский престол сел боярин Годунов, но не успел сделаться родоначальником новой династии. Загадочный самозванец, тень убиенного Димитрия, прекратил эту династию в самом ее начале, и наступило смутное время, время тяжких испытаний и для Русской земли и для Русской церкви, но вместе с тем и время обнаружения их неодолимой внутренней мощи.

Явление самозванца было страшным событием сколько для государства, столько же и для православной церкви, потому что он явился орудием иезуитов и католической пропаганды, угрожая православию Московской Руси той же участью, какой оно подверглось в западной России. Желая найти себе поддержку в могущественном ордене иезуитов, он позволил обратить себя в католичество и завязал деятельные сношения с папским нунцием в Польше. В начале 1604 года в Кракове нунций взял с него клятву послушания римскому престолу и присоединил его к Римской церкви. В своем послании к папе Лжедимитрий обещался обратить в католичество всю Россию и был немедленно обнадежен из Рима в содействии апостольской власти. В то же время он письменно обязался отдать своей будущей супруге Марине Мнишек Новгород и Псков с правом строить там костелы, а будущему тестю пану Мнишку – княжества Северское и Смоленское.

Патриарх Иов со всею твердостью восстал против самозванца. Он посылал грамоты князю Острожскому, польскому дворянству и духовенству с увещанием не верить Лжедимитрию, старался рассеять тревожные об нем слухи в самой России, предал его анафеме, велел во всех церквах читать грамоту, в которой доказывалось, что Лжедимитрий был не кто иной, как беглый монах Чудова монастыря Григорий Отрепьев, и предавались проклятию все, которые будут стоять за него. После смерти Бориса патриарх так же ревностно стал действовать в пользу сына Бориса Феодора. В 1605 году, завладев Москвой, приверженцы самозванца прежде всего приступили к свержению патриарха: ворвавшись в Успенский собор во время литургии, они сорвали с Иова святительскую одежду, облекли его в рясу простого монаха и увезли в Старицкий монастырь, где он и оставался до кончины († 1607). Царь Феодор был убит и на русский престол вступил самозванец.

На место Иова новый царь сам, без собора святителей, возвел рязанского архиепископа Игнатия, родом грека, бывшего прежде епископом кипрским и, по своему образованию в Риме, склонного к унии. Чтобы привлечь к себе духовенство, самозванец пожаловал русских архиереев званием сенаторов. Между прочим, он сделался орудием возвышения будущего патриарха России Филарета, в мире боярина Феодора Никитича Романова, постриженного насильно при Годунове вместе с другими Романовыми и жившего в заточении в Списком монастыре. Мнимый сын Грозного вызвал его из заточения, как своего родственника, и сделал ростовским митрополитом. Между тем из Польши явились иезуиты и в одном отведенном для них доме стали свободно совершать свое католическое богослужение в самом Кремле. Новый царь, окружив себя поляками и немцами, с самого начала своего пребывания в Москве стал оскорблять православные и патриотические чувства русских; он дозволял иноверцам свободно входить в православные храмы, смеялся над невежеством москвичей, плохо молился Богу, не соблюдал постов. В народе пошли толки, что он еретик; являлись люди, которые в глаза обвиняли его в ереси; их готовность пострадать за правду и веру хорошо показывала, как встревожена была народная масса. Не мудрено, что при таких обстоятельствах самозванец не очень-то спешил приводить в исполнение свои обязательства перед Римом. От папы одно за другим присылались к нему послания с укорами за нерешительность и с настойчивыми увещаниями поскорее просветить русский народ, сидящий во тьме и сени смертной, а Лжедимитрию приходилось между тем просить папу, чтобы тот позволил и самой Марине – будущей царице – таить пока свое католичество под маской соблюдения греческих обрядов, ходить в церковь, соблюдать посты и причащаться, а костел и католического духовника держать при себе тайно. В Риме сердились на это, в Москве же оказалось трудным оставить Марину и тайной католичкой. Казанский митрополит Гермоген и коломенский епископ Иосиф решительно требовали, чтобы Марина пред браком своим была перекрещена в православие, иначе брак с нею царя будет незаконным. От этих строгих ревнителей царь успел отделаться, заставив Иосифа молчать, а Гермогена отправив из столицы в Казань. Но не так легко было отделаться от волнения народного. Брак с Мариной сделался роковым событием для самозванца. Во время свадебных торжеств наехавшая в Москву польская шляхта своими буйствами раздражила весь народ. В ночь на 17 мая 1606 г. общее раздражение прорвалось наконец народным восстанием, среди которого самозванец был убит. Вслед за этим немедленно был свергнут и патриарх Игнатий. Из Москвы, где он жил в заточении в Чудовом монастыре, ему удалось бежать (в 1611 году), и он после этого до самой смерти († 1640) жил в Литве, приняв там унию.

Служение отечеству патриарха Гермогена

На престол восшел виновник переворота князь Василий Иванович Шуйский, а патриархом был избран Гермоген Казанский. До своего святительства в Казани он был священником казанской гостинодворской церкви святителя Николая и в этом сане первый послужил в 1579 году явлению Казанской иконы Богоматери, приняв ее из земли, где она была обретена, потом постригся в казанском Спасском монастыре в монашество и был здесь архимандритом, наконец, в 1589 году сделан казанским митрополитом. Во время своего святительства он написал особое сказание о явлении и чудесах Казанской иконы, открыл мощи святых Гурия и Варсонофия – казанских чудотворцев, установил с согласия патриарха Иова поминовение воинов, положивших живот свой при взятии Казани, и много заботился об обращении в христианство местных инородцев. Во время своего патриаршества он явился непоколебимым столпом церкви и государства. По своей честной прямоте он был не совсем в ладах с мелким и двоедушным Шуйским, но эти личные отношения не мешали ему крепко стоять за последнего, как за царя, Богом данного.

Еще до избрания патриарха, когда пошли слухи о втором самозванце, были торжественно перенесены в Москву из Углича мощи царевича Димитрия. Мера эта не помогла к успокоению взволнованных умов, потому что в Москве хорошо помнили, как тот же Шуйский, который теперь с благоговением нес по Москве святые мощи, свидетельствовал прежде, что царевич сам заколол себя ножом в припадке падучей болезни. Новый патриарх прежде всего разослал по всей России увещательные грамоты к народу и к самим мятежникам, которые поднялись во имя нового самозванца в Северской украйне, потом вместе с царем прибегнул к новому средству подействовать на народ, назначив в Успенском соборе церемонию народного покаяния. Для нее нарочно вызвали из Старицы уже слепого и дряхлого патриарха Иова. Составлена была трогательная грамота, в которой излагалось от лица народа исповедание измен, клятвопреступлений, убийств, поруганий святыни и других земских грехов со смерти царя Феодора. По прочтении грамоты народного покаяния протодиаконом патриархи велели прочитать от своего имени грамоту разрешения. Но желанных результатов не оказала и эта церемония. Волнение во имя Димитрия все росло, несмотря даже на то, что не было еще налицо и самого самозванца. Наконец нашелся такой человек и с помощью поляков, казаков и разных русских изменников подступил к Москве и утвердился в 12 верстах от нее в с. Тушине. Благородный пан Мнишек признал его своим зятем, а Марина мужем; явились около него ad maiorem Dei gloriam и братья-иезуиты. В Польше написали ему целый наказ, как действовать для распространения в России католичества. По этому наказу всех ревнителей православия, особенно духовенство, предполагалось совершенно оттереть от престола, окружив царя католиками и униатами, бояр и других людей побуждать к переходу в католичество или унию повышениями по службе, воспитанием в униатских и католических школах, строением повсюду костелов, изгнанием из России протестантов и греков, поставлением на высшие церковные места лиц склонных к унии и другими мерами. Патриарх Гермоген одобрял царя, увещевал бояр и народ к верности, рассылал грамоты, в которых описывал дела и смерть первого самозванца, указывал на опасности для православия от поляков и проклинал изменников вере и законному царю. Но, с другой стороны, чрезвычайно соблазнительно действовало на Москву и Тушино, разводя в ней измену и подрывая значение Василия Шуйского, а шайки тушинцев рассеялись по всем ближайшим к Москве областям, всюду внося с собой грабежи и опустошения. Дела царя Василия ненадолго поправились было вследствие побед над тушинцами князя Михаила Скопина-Шуйского, племянника царя, но нашествие Сигизмунда польского и смерть молодого народного героя, в которой крепко подозревали завистливого царя, сделали положение последнего окончательно непоправимым.

Пользуясь смутой, возникшей в России, король Сигизмунд потребовал московской короны для своего сына Владислава и осенью 1609 года осадил Смоленск. Смольняне хорошо знали, что делал этот король в Литве, и дали обет стоять на веру и царя до смерти. Из русских на сторону Сигизмунда прежде всех пристали тушинцы. Оставленные поляками, которые были отозваны от них к своему королю, и ослабевшим самозванцем, который бежал в Калугу, они заключили с Сигизмундом договор и признали Владислава царем. Потом в пользу королевича образовалась партия в самой Москве. Еще в начале 1609 года недовольные царем вытащили Гермогена на лобное место и, тряся его за ворот, требовали у него согласия на перемену царя. Патриарх не побоялся толпы и честно заступился за Шуйского. На этот раз попытка свергнуть Василия не удалась. Но, когда царь был заподозрен в загадочной смерти Скопина, когда русские войска, лишившись любимого вождя, были разбиты поляками, и гетман короля Жолкевский стал под самой Москвой, провозглашая царем Владислава, патриарху уже невозможно было спасти Василия. В июле 1610 г. толпы народа, поднятые Захаром Ляпуновым, Салтыковым и другими боярами, свергли его с престола; потом сверженный царь был насильно пострижен в монахи.

Вслед за тем немедленно поднялся вопрос об избрании нового царя; чернь хотела тушинского вора; патриарх предлагал выбрать царя из бояр, кн. Василия Голицына или Михаила Феодоровича Романова, сына Филарета; бояре тянули к Польше, хотели в цари Владислава. Последняя партия одержала верх и позволила Жолкевскому занять Москву польскими войсками. Для окончательных переговоров с королем отправлены были под Смоленск послы, кн. Голицын и Филарет с келарем Троицкой лавры Аврамием Палицыным и с большою свитой из духовных и светских людей. Патриарх должен был согласиться на желание господствующей партии и успел настоять только на том, чтобы послы в своих переговорах о Владиславе необходимым условием поставили обращение королевича в православную веру. Отъезжая к королю, Жолкевский захватил с собой и постриженного царя Василия. Все опасные для короля люди теперь очутились в его руках, и он еще более возвысил свои требования, потребовал московской короны уже для самого себя и прежде всего настаивал на немедленной сдаче Смоленска. Послы с своей стороны твердо стояли на своих требованиях, чтобы Владислав скорее был отпущен в Москву и принял православие, не уступили ни шагу даже тогда, когда из Москвы пришли грамоты от бояр с распоряжением отдаться во всем на волю королевскую. Филарет и Голицын объяснили, что их отпускали патриарх, бояре и все люди вместе, а не одни бояре, и что грамоты за подписью одних бояр для них не обязательны. Паны было возражали, что патриарх лицо духовное, и в светские дела вступаться не должен; но послы отвечали на это: «Изначала у нас в Русском государстве так повелось: если великие государственные или земские дела начнутся, то великие государи призывали к себе на собор патриархов, архиепископов и епископов и без их совета ничего не приговаривали, и почитают наши государи патриархов великою честию, и место им сделано с государями рядом; теперь же мы стали безгосударны, и патриарх у нас человек начальный». В апреле 1611 г. послы, по повелению раздраженного короля, были отправлены в Мариенбург пленниками. Смоленск все еще продолжал защищаться, подкрепляемый воеводой Шейным и увещаниями архиепископа Сергия. Когда он был наконец взят, Шеин и Сергий тоже увезены были в Литву. Поздравляя короля с победою, иезуит Скарга прежде всего выразил в своей речи радость о том, что Бог «указует путь к расширению правды католицкой среди схизматиков».

Но Бог не восхотел расширения «правды» католицкой. Слухи о притязаниях поляков на Московское государство и о будущих опасностях для веры производили в народе сильное волнение. Патриарх взывал к православным о защите отеческой веры и разрешал всех, кто дал присягу королевичу, если этот не крестится. Из Москвы разослана была повсюду трогательная грамота, в которой, увещевая города к соединению против общего врага, москвичи выставляли на вид религиозное единство всех русских людей и священное значение Москвы: «Здесь образ Божией Матери, который св. Лука написал; здесь великие светильники и хранители – Петр, Алексий и Иона чудотворцы – или вам, православным христианам, все это нипочем?» Города также пересылались между собой грамотами, возбуждая друг друга к восстанию именем всероссийских и своих местных святынь. Патриарх стоял во главе всего земского движения; кроме него, города не хотели знать никакого другого начальства и посылали к нему все свои отписки о сборе ратных людей. Салтыков, Масальский и другие бояре польской партии в Москве сильно злобились на Гермогена. Во время одного горячего с ним спора Салтыков бросался на него даже с ножом. В то самое время, как послы были взяты в плен, поляки с Салтыковым сделали последнюю попытку уговорить патриарха, чтобы он возвратил шедшие к Москве земские рати, и услыхали от него решительный отказ. «Благословляю всех, – говорил патриарх, – довести начатое дело до конца, ибо вижу попрание истинной веры от еретиков и от вас, изменников, и разорение святых Божиих церквей, и не могу слышать пения латинского в Москве». После этого его посадили под стражу в Чудовом монастыре и лишили всяких средств сноситься с народом.

Первое восстание городов не удалось. После смерти земского вождя Прокопия Ляпунова, убитого казаками, ополчения разошлись и бедствия Русской земли даже еще более увеличились. Москва осталась в руках поляков; Псков признал третьего самозванца, какого-то дьякона; некоторые области признали царем сына Марины; Новгород был взят шведами, которые прочили на русский престол одного из своих королевичей. Но за первым земским ополчением скоро поднялось другое, составившееся по воззванию нижегородского земского старосты Козьмы Минина и под начальством князя Пожарского. Патриарх Гермоген из своей темницы в последний раз благословил земские рати и вскоре (17 января 1612 г.) скончался, как думают, заморенный голодом. Во главе Русской церкви, по совету всяких чинов людей, поставлен был казанский митрополит Ефрем (впрочем, без патриаршего сана). 22 октября 1612 года Москва была наконец освобождена, а 21 февраля 1613 года был положен конец долгой смуте избранием на царство Михаила Феодоровича Романова.

Заслуги отечеству епархиальных архиереев

Вместе со своими первосвятителями за целость православия и государственного порядка в течение всего смутного времени ревностно стояли и другие русские святители. Еще при первом самозванце, застигнутая им врасплох, русская иерархия выставила из своей среды немало твердых личностей. Таковы были, кроме патриарха Иова, Гермоген Казанский, Иосиф Коломенский и Феодосий Астраханский; последний едва не был убит астраханцами за то, что старался удержать их от признания самозванца царем, а по воцарении Лжедимитрия, будучи привезен в Москву, не убоялся в лицо обличать его в самозванстве и этим так его озадачил, что самозванец даже не наказал его и оставил невредимым. Против второго самозванца русские святители восстали уже со всею решительностью и единодушным самоотвержением. Псковский епископ Геннадий, не в силах будучи предотвратить измены своего города, скончался от горести (1609 г.). Новгородский митрополит Исидор успел поддержать верность новгородцев законному царю, несмотря на измену Пскова. Когда Новгород был осажден шведами, митрополит все время осады одушевлял граждан, лично присутствовал на стенах и служил молебствия. При взятии города софийский протопоп Амос засел на своем дворе и с несколькими горожанами долго отбивался от врагов, пока вместе со всеми своими пособниками не погиб в пламени своего жилища. Галактион Суздальский скончался в изгнании. Иосифа Коломенского литовские люди взяли в плен и долго таскали за собой, привязывая иногда при осаде городов к пушке, чтобы устрашать осаждаемых, пока он не был отбит у них царскими воеводами и не возвращен своей пастве. Феоктист Тверской, после взятия Твери (1608) войсками самозванца, был отвезен в Тушино и здесь погиб мученическою смертью. Ефрем Казанский страхом своей святительской клятвы успел удержать в верности город Свияжск, в котором завелась было измена. Когда в 1608 году толпы литовцев и тушинцев заняли Ростов, митрополит Филарет с верными гражданами заперся в соборе, приготовясь приобщением Святых Тайн к мученической смерти. Взяв собор, враги осквернили храм и истребили множество народа; митрополита босого, в одной свитке, с поруганием отвезли в Тушино, но самозванец принял его, как родню, и сделал у себя нареченным патриархом, хотя и держал его постоянно под стражей. Святитель был отбит у тушинцев уже в 1610 г. После, вместе с Сергием Смоленским, он продолжал, как известно, свое стояние за благо Русской земли под Смоленском и в плену у Сигизмунда.

Заслуги отечеству русских монастырей и особенно Троицкой лавры

Высокими патриотическими подвигами отличались в смутное время и русские монастыри. Многие из них подверглись полному разорению от литовских и казацких шаек; но другие крепко отбивались от воровских людей, обратившись в настоящие крепости, и давали у себя надежный приют даже окрестному населению; Кириллов монастырь, например, 5 лет продолжал отбиваться от нападений. Кроме того, более богатые монастыри много помогали правительству своими пожертвованиями. Соловецкий монастырь за два раза переслал в Москву более 17 000 рублей; Спасоприлуцкий отдал на жертву отечеству всю свою наличную казну; Троицкая лавра в разное время пожертвовала более 65 000 руб. и кроме того, множество ценных вещей из своей ризницы и церковной утвари. С сентября 1608 года ей пришлось выдерживать 16-месячную осаду от 30 000 польского войска, имея под рукой всего до 2300 защитников из разных людей, способных сколько-нибудь владеть оружием. Осада загнала в стены обители множество народа с женами и детьми из окрестностей, так что для них недоставало ни помещения, ни съестных запасов. Настала страшная зима без дров, с голодовкой и цингой. Но осажденные все это выдержали, подкрепляемые сильным религиозным одушевлением и верой в помощь преподобного Сергия. Эта теплая вера подтверждалась неоднократными явлениями преподобного разным людям и чудесами. Через 16 месяцев враги должны были отступить от монастыря, который недавно они самохвально обзывали вороньим гнездом. Несмотря на всю крайность своего положения, лавра пожертвовала правительству до 2000 руб. во время самой своей осады. Когда Москва тоже была осаждена тушинцами и терпела сильный голод, Троицкий монастырь дважды открывал свои житницы и, пуская хлеб в продажу по обыкновенной цене, подрывал этим своекорыстных торговых людей, которые имели бессовестность воспользоваться народным бедствием для своих барышей. В последние дни правления Шуйского архимандритом у Троицы сделался святой Дионисий, при котором обитель достигла высшей степени своего благотворительного и нравственного значения. Когда Москва и ее окрестности были разорены казаками, толпы нищих, изувеченных и истерзанных крестьян со всех сторон стекались в лавру, предлагавшую им свою посильную помощь. Весь монастырь обратился в богадельню; по монастырским селам строили дома для приюта бездомных беглецов; по окрестностям собирали трупы погибших и хоронили на монастырский счет. В то же время в келий архимандрита сидели писцы борзые32 и писали грамоты в города, призывая всех к очищению земли от врагов. Грамоты эти повсюду возбуждали религиозное и патриотическое одушевление. Одна такая грамота, пришедшая в октябре 1611 г. в Нижний, и послужила главным толчком к поднятию второго земского ополчения под начальством Пожарского и Минина. Келарь лавры Аврамий Палицын принимал в этом ополчении деятельное участие, постоянно находясь при войсках и помогая им монастырскими средствами. В решительную минуту под Москвой он убедил к содействию земскому ополчению отделявшихся от него казаков. За неимением денег лавра послала в их таборы ризы, стихари и другие церковные сокровища. Даже казаки засовестились взять от нее такую жертву и обещали даром участвовать в битвах.

Патриарх Филарет и его значение

Смутное время кончилось, но тяжелые следы его долго не изглаживались в русской жизни. В первые годы царствования Михаила шайки воровских казаков и литовцев ходили по всем областям, производя опустошения. Монастыри и церкви подвергались разграблению и разорению. Церковный порядок пришел повсюду в расстройство, а от наплыва на Русь иноземных, католических и протестантских влияний ослабела и религиозная жизнь, особенно в высших классах. Между тем от самой смерти Гермогена до 1619 года Русская церковь оставалась без патриарха. После смерти Ефрема Казанского, венчавшего царя Михаила на царство, с конца 1613 года церковными делами управлял митрополит Иона Крутицкий, человек мало к тому способный как по своему недальнему образованию, так и по недостаткам своего мелочного, упрямого и мстительного характера. Главный кандидат на патриаршество митрополит Филарет был в плену и не желал, чтобы ради его освобождения была уступлена Польше хоть одна пядь земли Русской. Он воротился в Москву уже после заключения мира и по обоюдному (с обеих сторон) размену пленников. С ним возвратились и воевода Шеин с архиепископом Сергием; Шуйский и Голицын умерли в плену. Царь радостно встретил своего родителя и сделал его патриархом, воспользовавшись для его поставления (в июне 1619 г.) пребыванием в Москве патриарха Феофана иерусалимского.

Патриаршество Филарета было временем полного развития патриаршей власти. Оставаясь главным, начальным человеком в России, русский первосвятитель еще во время междуцарствия успел возвратить себе высокое государственное значение, которое было подорвано при Грозном. При царе Михаиле, когда русским первосвятителем сделался отец самого царя, патриарх получил уже прямо царский титул «великого государя», и наступило время полного государственного двоевластия. Все распоряжения верховной власти выходили от имени обоих великих государей; обоим делались доклады, обоим представлялись иностранные послы. Великий государь патриарх был постоянным пособником и руководителем великого государя царя во всех государственных делах. В смутное время ослабело даже предание самодержавной власти прежних царей – есть известие, что молодой Михаил был ограничен в своей власти боярами и земским собором. Филарет, как опытный боярин времен Грозного, снова восстановил это предание Рюриковичей и передал его дому Романовых. При дворе не стало при нем никаких других сильных лиц, кроме самих великих государей. Своими строгими мерами к восстановлению государственного порядка патриарх получил репутацию человека сурового, опальчивого и властительного; говорили, что его побаивался даже сам великий государь царь, как почтительный сын его. Таким же властительным являлся он и в своем церковном управлении. В делах церкви он мало был сведущ – не к ним он готовился смолоду; но он принес много пользы для внешнего возвышения церкви. Церковный суд, например, не стеснялся при нем ни перед какими сильными лицами. Своей царственной обстановкой патриарх придал особенное величие и своему сану.

Двор патриарший был устроен по образцу царского. Сильный отец царя завел у себя все чины и должности широкого дворцового обихода. Тут были свечники, чашники, скатертники, повара, хлебники, пивовары, истопники, конюхи, иконописцы, серебряники и другие мастера, певчие дьяки трех станиц, книгописцы и разные должностные лица по патриаршему управлению – бояре, окольничие, стольники, стряпчие, тиуны, дети боярские, дворяне, дьяки, десятильники и другие. Со времен Филарета появились и указанные выше патриаршие приказы. Обширная патриаршая епархия была и прежде привилегированнее всех других, но в ней до сих пор еще оставались разные сильные монастыри, помимо патриарха подчинявшиеся, в силу несудимых грамот, суду самого царя или приказа большого дворца. В 1625 году патриарх выпросил у царя жалованную грамоту, по которой все духовенство его епархии, монастыри и церкви с своими слугами и крестьянами подчинены были гражданскому суду одного патриарха и только в исках на посторонних имели дело с приказами, где ведомы были ответчики. В управление патриаршей епархии этим вносилось больше единства и порядка.

Отношение государства к Церкви при патриархах Иоасафе и Иосифе

Патриарх Филарет скончался в 1633 году. Преемником его был назначен псковский архиепископ Иоасаф I (1634–1640 гг.) – этот патриарх уже не пользовался таким высоким государственным значением. Он происходил из городовых боярских детей, был старец почтенный, «нравом добродетельный, но к царю не дерзновенный». Деятельность его ограничивалась заботами о церковном благочинии и обрядности. Титула великого государя он уже не имел и в дела государственные не вступался. В таком же положении оставался и следующий патриарх Иосиф, поставленный в марте 1642 года из архимандритов Симонова монастыря. Он был притом же человек малообразованный и слабый в делах управления, занятый больше своими личными делами, чем церковными. Оттого патриаршая власть при нем ослабела еще более. А между тем для Русской церкви наступало очень важное, даже критическое время, когда со стороны патриарха требовалась особенная распорядительность и энергия. Отдохнувши от потрясений смутного времени и всеми силами стремясь к сосредоточению и усилению своей власти, Московское государство стало пересматривать разные части своего внутреннего строя и подняло серьезные вопросы о церковном суде и о церковных вотчинах. Разрешения этих вопросов настойчиво требовала сама жизнь, открывая в строе церковного суда и вотчинного владения все большие и большие неудобства для развивавшегося государства.

Церковный суд до последнего времени держался все тех же самых начал, на каких он был устроен еще в удельное время и которые в окончательной форме сформулированы были на Стоглавом соборе – на началах полной удельной самостоятельности церковного ведомства в государстве и независимости его от общего государственного суда не только по духовным, но и по мирским делам, за исключением лишь тяжких уголовных. Таким же удельным особняком среди государства стояли и вотчинные владения церкви, снабженные в государственных сборах и службах разными привилегиями, а между тем составлявшие по величине добрую треть всей государственной территории. К этим неудобствам присоединялось еще то, что каждая корпорация церковных людей, каждое церковное учреждение по старой удельной привычке стремились устраиваться по суду и управлению и жить особо, по требованиям одних своих частных интересов. В судебном ведомстве церкви господствовало поэтому чрезвычайное разнообразие, производимое разными жалованными и несудимыми грамотами. Даже в патриаршей епархии после грамоты 1625 года оставалось еще много разнообразия вследствие несудимых грамот, которые раздавались монастырям уже самим патриархом. Одними монастырями патриарх заведовал сам, другими через бояр, наместников и десятильников, третьи пользовались самосудом. Еще более разнообразия в этом отношении было по епархиям. Общим правилом было только то, чтобы все подчинялись суду своего архиерея по духовным делам. По гражданским же делам одни монастыри и церкви в епархиях тянули к патриарху или к приказу большого дворца, и притом по всем делам или только по некоторым; другие судились своими настоятелями, а настоятели в приказе большого дворца или у патриарха; третьи тянули к суду чужих епархиальных архиереев; четвертые были приписаны к другим привилегированным монастырям, иногда тоже находившимся в чужих епархиях; пятые подчинялись местным гражданским властям. Сами архиереи в одних монастырях и церквах производили суд лично, в других через своих чиновников, третьим давали право самосуда, кроме того, назначали для суда разные сроки. Такое же разнообразие было в суде над церковными вотчинами. Даже у одного и того же монастыря одни вотчины имели более, другие менее привилегий, одни судились в одном, другие в другом месте, в третьих суд производил настоятель и т.д. Отправление правосудия чрезвычайно затруднялось таким разнообразием привилегий, особенно для посторонних лиц в их тяжбах с церковными людьми. Со всех сторон шли жалобы на трудность судиться с церковными учреждениями и лицами, а эти учреждения и лица с своей стороны постоянно жаловались на нарушения их привилегий. Не менее частым и настойчивым предметом жалоб земства и затруднений для правительства были церковные вотчины, которые, несмотря на все распоряжения, направленные против их возрастания, все еще продолжали увеличиваться. Тяглые люди жаловались, что монастыри завладевали тяглыми землями, угодьями и промыслами, а тягла с них не платили, и весь платеж поэтому падал на них – тяглых людей. Служилые люди жаловались, что монастыри сманивают к себе их крестьян и от того их поместья пустеют и служить им государевой службы становится не с чего. Все эти жалобы послужили потом материалами для новых распоряжений о церковном суде и о церковных вотчинах в царствование преемника Михайлова, царя Алексея Михайловича.

Уложение царя Алексея

Новый царь Алексей Михайлович, человек еще молодой, мягкий, уступчивый, способный сильно привязываться к окружавшим и чрезвычайно религиозный, мог бы встать в такие же отношения к патриарху Иосифу, в каких был отец его к Филарету. Но сам Иосиф далеко не был похож на Филарета. По своей слабости он не только не способен был руководить царем, окруженным сильной родней и боярами, но не мог поддержать даже своей собственной церковной власти; в церковном управлении видим при нем господство патриарших дьяков и московских протопопов. А между тем с новым царствованием открылась усиленная государственная деятельность, составлялось новое Уложение, которое неизбежно должно было коснуться прав иерархии. Патриарх безучастно сидел в царской думе при его составлении, как будто не понимая всей его важности для Церкви; все дело велось князем Одоевским и другими светскими лицами и, при безгласии патриарха, чувствительно коснулось самых важных привилегий духовного чина. Во-первых, Уложение безусловно воспретило всякое новое увеличение церковных вотчин. Некоторая часть даже наличных церковных земель была отписана в казну: по жалобам тяглых людей на то, что беломестцы, особенно духовные, и их люди, селясь около городов слободами, отбивают у них торги и промыслы, а сами никаких податей не платят, велено было все эти слободы взять бесплатно за государя. Во-вторых, стремясь установить «равный суд и расправу» для всяких чинов людей, составители Уложения необходимо должны были столкнуться с церковными привилегиями и с удельной обособленностью церковного ведомства; Уложение задалось задачей ослабить эту обособленность, притянув по гражданским делам и церковное ведомство под общий суд государственный.

Монастырский приказ

Органом такого государственного суда над церковным ведомством сделан был монастырский приказ, выделенный как особое учреждение из приказа большого дворца. В нем указано было давать суд по всяким гражданским искам на всех иерархов, монастырские власти, попов, церковный причт и на всех вообще церковных людей и крестьян, и по таким же искам их самих на других и даже между собою, друг на друга. Таким образом, пред судом приказа уравнены были и власти, подчинявшиеся доселе в гражданских делах лишь непосредственному суду самого государя или приказа большого дворца, как органа собственной власти государя, считавшие боярский суд унижением для себя, и их люди, судившиеся прежде у них самих. Кроме монастырского приказа, над духовенством и церковными людьми в большей мере, чем прежде, судебно-гражданскую власть стали развивать теперь и другие органы государства приказы в исках церковных людей на посторонних, подведомых этим приказам, и в ответах против встречных исков, и воеводы с городскими властями в исках маловажных, не доходивших до приказов. Так, вместо церковного гражданского суда над церковными людьми явился суд общий, государственный. Кроме судных дел, к ведомству приказа отнесены еще принадлежавшие прежде приказу большого дворца распоряжения о государственных сборах с церковных вотчин, о составлении описей церковных имуществ и разные полицейские распоряжения по церковному ведомству.

Духовенство было очень недовольно новым учреждением, тем более, что по неопределенности новых законов и неясности в разграничении церковного и гражданского ведомств, между последними тотчас начались недоразумения, вторжения одного в область другого и даже прямые злоупотребления. Приказ вступался иногда и в чисто церковные дела, например присвоил себе право назначать в монастырские вотчины священников и причетников, келарей и казначеев, позволял себе даже перерешать распоряжения епархиальных властей. Со стороны духовенства начались попытки уклонения от силы новых узаконений. Архиереи стали выпрашивать у царя грамоты, освобождавшие духовенство их епархий от всякого суда, кроме архиерейского. Патриаршая область получила подтверждение своих прежних привилегий еще при самом составлении Уложения, чем, вероятно, более всего и успокоен был патриарх Иосиф. Самым усердным и влиятельным противником монастырского приказа был любимец царя Никон, сначала митрополит новгородский, потом патриарх.

Никон до патриаршества

В 1605 г. у крестьянина Нижегородской области села Вельдеманова, Мины, родился сын Никита. Он скоро лишился матери и все детство провел под нестерпимым гнетом мачехи. Ему рано удалось выучиться грамоте. Чтение книг увлекло его к аскетической жизни и, будучи всего 12 лет, он убежал из дома в Макарьевский Желтоводский монастырь. Родня опять вызвала его в мир и заставила жениться. На 20-м году возраста он выбран был в священники прихожанами одного соседнего села, но по своим достоинствам недолго мог оставаться в таком захолустье. Через 2 года о нем узнали московские купцы, бывшие на Макарьевской ярмарке, и позвали его с собой в Москву. Через 10 лет, потеряв всех своих детей, Никита заставил свою жену постричься в одном московском монастыре, а сам удалился на Белое море в Анзерский скит, где тоже постригся в монахи с именем Никона. Из Анзерского скита, по неудовольствиям с братией, он ушел в Кожеезерский монастырь, где в 1643 году был выбран в игумены. В 1646 году он был в Москве по монастырским делам и был замечен царем, которого поразила его величественная наружность и сильная речь. По своей религиозности и впечатлительности Алексей Михайлович скоро совсем подчинился Никону, сделал его своим другом, отцом, всем, чем не мог быть для него патриарх Иосиф. По желанию царя, он был определен архимандритом Новоспасского монастыря, каждую неделю стал являться к царю для духовной беседы и сделался пред ним неустанным ходатаем за несчастных, обиженных на суде, вдов и сирот. В 1649 году царь назначил его митрополитом в Новгород. Здесь ему удалось оказать правительству важные услуги во время новгородского бунта 1650 года. В разгар этого бунта он укрыл у себя от ярости народа воеводу Хилкова и торжественно предал бунтовщиков анафеме, но этим обратил народную ярость на себя самого. Чернь избила его до полусмерти. С большим трудом после этого он отслужил литургию и отправился с крестным ходом в ту часть города, где наиболее бунтовали. Пораженные его твердостью и устрашаясь подходившего к Новгороду царского войска, мятежники просили у Никона прощения и ходатайства перед царем. Не помня собственной обиды, митрополит охотно принял на себя это ходатайство и успел внушить царю благоразумную умеренность в наказании виновных, которая затем всего более и способствовала успокоению народного волнения. С тех пор любовь царя к Никону возросла еще более.

Пользуясь близостью к царю, Никон не раз говорил ему, что учреждение монастырского приказа противно церковным правилам, и настойчиво требовал его уничтожения. Но приказ был крепок не столько силой кроткого и благочестивого царя, сколько духом времени, был крепок потому, что вполне отвечал современным идеям об отношении между церковью и государством. Не успев настоять на его уничтожении, Никон получил только несудимую грамоту для себя, по которой все духовные лица Новгородской епархии подчинялись суду одного своего митрополита. Зато своим влиянием он побудил царя к другому важному действию, в котором должно было выразиться преклонение светского могущества пред величием церковной власти. В 1652 году положено было перенести в Успенский собор гробы трех святителей, – страдальцев от светской власти – Иова из Старицы, Гермогена из Чудова монастыря и митрополита Филиппа из Соловецкого монастыря. За мощами святого Филиппа поехал сам Никон. С ним отправлена была царственная молитвенная грамота к святому Филиппу, в которой правнук Грозного, преклоняя свой царский сан пред святителем, погибшим жертвою столкновения с царской властью, молил святого мученика пришествием в Москву разрешить грехи Грозного и упразднить поношение, лежавшее на царской власти. Во время отсутствия Никона царь писал ему письма, в которых выразилась вся душа религиозного Алексея. В своем благоговении перед любимым пастырем церкви он совершенно забывал свой царский сан, не щадил слов, чтобы возвеличить митрополита и умалить пред ним самого себя. Из писем царя видно, что бояре уже и тогда были недовольны силой Никона, видно, что и сам Никон не умел смягчать своей силы кротостью. В самых почтительных выражениях царь советовал ему быть поснисходительнее к боярам, но не сказывать им об этом совете, не выдавать его – царя, что он заодно с ним – митрополитом. Добрый до слабости, находясь под двумя влияниями, Никона и бояр, царь боялся оскорбить и ту и другую сторону, лавировал между ними, старался как-нибудь замять их рознь. Так поступал он и в вопросе о монастырском приказе. Оставляя приказ во всей силе, потому что он нравился боярам, царь думал удовлетворить и своего друга, дав ему несудимую грамоту. В отсутствие Никона умер патриарх Иосиф. Извещая об этом Никона, царь описывал свой испуг, когда на Иване Великом раздался троекратный удар колокола – вестник смерти патриарха, описывал скорбь церкви, которая, как есть пустынная голубица, пребывает, не имущи подружия, лишилась своего жениха, и к таким дням (перед Пасхой), описывал, как во время одного ночного посещения покойника возымел он суеверный помысел: «Побеги де ты вон, тотчас де тебя вскоча удавить», но прогнал этот промысел, с молитвой облобызав руку почившего распоряжался всем имуществом покойного, после которого осталось до 13 400 рублей и множество всякого добра. Толковали, что в последнее время Иосиф был неспокоен, боялся свержения; святителя; на погребении он «надселся плачучи»; он сам царь спешил оправдаться пред Никоном, уверяя, что ему и помыслить о том страшно, – хотя бы и еретичества держался, и то как ему свергнуть верховного святителя без собора? – По возвращении Никона с мощами выбор в патриархи, разумеется, пал на него. Но ему не такого хотелось патриаршества, какое было у Иосифа. Усиление мирской власти бояр и вражда их к нему заставили его отказаться от выбора, чтобы потом быть снова выбранным на всей своей воле. В Успенском соборе, в собрании бояр и народа, царь в слезах лежал у ног Никона, умоляя его принять патриарший сан. Тогда Никон, обратясь ко всем, спросил: будут ли почитать его, как архипастыря и отца, слушать его во всем, и дадут ли ему устроить Церковь? Все сказали, что будут и дадут, и Никон принял патриаршество (1652 г.).

Патриаршество Никона и его отношения к царю

Неограниченная дружба соединяла царя и патриарха во все почти 6 лет управления Никона. Вскоре по вступлении его на патриаршество его стали титуловать, как Филарета, великим государем. Так титуловал его и сам царь. Таким образом в государстве снова стало два великих государя, но Никон носил этот титул уже не как отец царя, а как патриарх; власть патриаршая таким образом сама по себе приравнивалась к власти царской. Без патриарха не решалось ни одно государственное дело, как при Филарете. Усилению его значения много содействовал еще скорый отъезд царя к войску по случаю польской войны. Во время своего отсутствия (1654–1655 гг.) царь поручил Никону все управление государством. Особенно энергичную деятельность Никон проявил по случаю открывшейся тогда моровой язвы. Рассылая грамоты о мерах предосторожности против заразы, вразумляя суеверный народ, который считал за грех противостоять постигшей его беде, как наказанию Божию, он в то же время успел оказать личные услуги царю – все время хранил царское семейство, спасая его от язвы переездами по незараженным местностям. – Монастырский приказ не был уничтожен и теперь, но на время потерял всякую силу. Вопреки Уложению, которое безусловно запретило увеличивать церковные имения, патриарший дом обогатился новыми вотчинами. Когда Никон строил свои монастыри – Иверский, Крестный и Воскресенский, или Новый Иерусалим, царь и им дал богатейшие вотчины. Но в то же время, вследствие той же дружбы царя с патриархом, никогда еще с церковных земель не было таких больших сборов, как при Никоне. Сам патриарх выставил в поле до 10 000 воинов; столько же выставили монастыри. Патриарх, кроме того, на свои богатые средства увеличивал свои домовые богадельни, раздавал богатые милостыни, делал пожертвования на тюрьмы. Патриаршая власть была при нем так же сильна, как при Филарете. Он был действительным, а не номинальным только великим государем, окружил себя царской пышностью и недоступностью, возлюбил, как жаловалось на него духовенство, стоять высоко, ездить широко. Он выстроил себе новый дворец и употреблял все средства тогдашнего искусства для украшения соборов и сообщения пышности своему богослужению; лучшие облачения, доселе хранящиеся в патриаршей ризнице, принадлежат ему; на них употреблены целые пуды жемчуга, золота и дорогих камней; по опушкам двум митр святителя видим короны. Штат патриаршего дома при нем был даже еще многочисленнее, чем при Филарете. Протопоп Казанского собора Иоанн Неронов говорил однажды патриарху: «Государевы царевы власти уже не слыхать, всем от тебя страх, и посланники твои пуще царевых всем страшны; никто не смеет с ними и говорить; затвержено у них: знаете ли патриарха?» В церковных делах власть его была неограничена; сами архиереи рабски подчинялись ему и должны были безмолвно сносить его самовластные распоряжения, нарушавшие их права, например, отписку из их епархий вотчин, церквей и лучших монастырей в патриаршую область или к богатым монастырям его строения – Иверскому, Крестному и Воскресенскому, и самовольный суд над архиереями без собора, лишение кафедры и ссылку Павла Коломенского, запрещение служения Симеону Тобольскому и прочее. Его боялись сами бояре. Еще до патриаршества о нем говорили, что лучше погибнуть в новой земле за Сибирью, чем попасться под начало к новгородскому митрополиту; патриархом он стал обращаться с ними еще самовластнее. Он, например, жег у них вывезенные с запада картины и органы, оскорблял их резкими обличениями и унижал высокомерным обращением. Как бы в противодействие новым началам, выраженным в Уложении, патриарх издал вновь пересмотренную и дополненную им Кормчую, в которую, между прочим, включил подложную грамоту Константина Великого папе Сильвестру – она была важна для него, как апология церковной власти и церковных имуществ. Подложности этой грамоты, впрочем, не подозревали тогда ни царь, ни патриарх. Никон убеждал царя даже вовсе отставить Уложение и заменить его Кормчей; в этом он, конечно, не успел, но все-таки заставил Алексея Михайловича разослать по воеводам выписки из градских законов Номоканона в дополнение Уложения для обязательного руководства на суде.

Враги Никона

В обаянии своей власти патриарх не чувствовал, что чем энергичнее он будет настаивать на восстановлении такой старины, тем будет хуже и для него, и для его дела. Значение его держалось единственно на его личной силе и на любви к нему царя, опорах слишком непрочных для того, чтобы они могли устоять против исторического хода государственной жизни. Орудием, которым эти опоры были подломлены, были многочисленные враги Никона, действовавшие против него со всем усердием личного раздражения. Прежде всего своим великим государствованием, крутым характером, привычкой сталкиваться со всеми власть имеющими, он вооружил против себя сильную партию бояр; против него были Стрешневы – родня царя по матери, Милославские – родня первой супруги царя, Морозов – царский свояк, сама супруга царя Марья Ильинишна, составитель Уложения князь Одоевский, бояре Долгорукий, Трубецкой, Салтыков и другие. Семен Стрешнев до такой степени ненавидел Никона, что назвал его именем свою собаку и выучил ее подражать патриаршему благословению. Все эти люди зорко следили за патриархом, ловили всякий случай, где он слишком резко выставлял свою власть, перетолковывали каждый его опрометчивый шаг, а таких шагов много допускал горячий человек, не умевший владеть собой и не обращавший внимания на то, что говорил и что делал. Затем много врагов появилось у Никона по поводу его церковных исправлений, которые были им ведены очень круто, с обычной для него самоуверенностью и со всем деспотизмом личного авторитета. Привычка не обращать внимания на других поставила его в самое невыгодное положение между двумя сильными партиями: партией новизны, стремившейся к западу, и партией старины. Образованные бояре, вроде Морозова, Романова и других, раздражены были не менее староверов, когда патриарх, вводя свои церковные «новшества», в то же время восставал против новых государственных понятий и проблесков новой цивилизации. Между приверженцами старины было тоже немало сильных людей, несколько бояр, духовник царя Стефан Вонифатьев, уважаемый протопоп Иоанн Неронов и другие. Наконец, против патриарха было все духовенство, раздраженное его строгостью, недоступностью, жестокими наказаниями, усиленными поборами в патриаршую казну и на войско и доведенное им до последней степени приниженности.

Много было врагов у Никона, и все эти враги шли к царю с доносами, что патриарх превышает свою власть и пренебрегает властию царскою. Вследствие подобных внушений в душу впечатлительного Алексея Михайловича невольно стало закрадываться нелюбье к собственному другу. Перемена отношений между ними особенно стала заметна по возвращении царя из второго похода (ливонского) в 1657 году. Походы царя заметно его развили, сделали самостоятельнее и приучили к независимости; в то же время и Никон в отсутствие царя более прежнего успел развить свое властелинство. Приехал великий государь в Москву и увидал здесь другого великого государя… А враги Никона неотступно внушали царю, что патриарх стал сильнее его. Царь стал сердиться на патриарха, но, по своему слабому характеру, вместо личного объяснения с ним, стал действовать уходом, избегая с ним встречи. Патриарх видел нелюбье царя, но, по своей неуступчиности, не хотел попадаться ему на глаза и тоже, со своей стороны, удалился от царя, выжидал, чтобы царь сам сделал первый шаг к примирению. Между тем враги Никона оставались при царе; своим удалением от царя патриарх сам же оставлял за ними все поле борьбы, потому что царь остался теперь под одним только их влиянием. Пользуясь этим, они неутомимо разжигали вражду между великими государями, все более и более подготовляя решительный взрыв накопившихся неудовольствий. За поводами к этому взрыву дело не стало. Монастырский приказ, доселе бессильный, усилился, стал отменять распоряжения патриарха и отобрал у него несколько вотчин. Патриарх писал царю резкие послания о мирском вмешательстве в церковные дела, указывал на примеры нечестивых царей, память которых погибла с шумом; а это, по толкованию бояр, значило, что он называл государя нечестивым царем. В июне 1658 года, по случаю приема грузинского царя Теймураза, было при дворе торжество. Никона на это торжество не пригласили; недоумевая о том, что бы это значило, он послал во дворец своего дворянина узнать, в чем дело. В то время, как посланный пробирался через толпу, окольничий Хитрово, наблюдавший за порядком, ударил его палкой. Это была уже прямая обида Никону, и он потребовал у царя суда. Царь обещал сам поговорить с ним об этом деле, но свидание не состоялось, и Никон остался без удовлетворения. 10 июля, в праздник Ризположения, патриарх вполне был уверен, что царь будет у литургии в соборе, и думал при этом с ним объясниться. Но царь прислал сказать, что не будет, а Юрий Ромодановский, который был послан с этим, прибавил еще от себя, что царь гневен на патриарха за титул великого государя. Отслужив литургию без царя, Никон вышел читать поучение и во всеуслышание объявил, что отселе не желает быть больше патриархом; затем в ризнице переоделся в простую мантию с черным клобуком, написал тут же к царю письмо о своем оставлении кафедры и направился к выходу из собора. Народ плакал, не пускал его, отнял у него карету; но патриарх ушел пешком на Воскресенское подворье, а с подворья уехал в Воскресенский монастырь.

События по удалении Никона

Из монастыря он дал знать, чтобы поспешили избранием ему преемника, а церковью управлял бы пока Питирим Крутицкий, себе просил во владение три своих монастыря – Воскресенский, Иверский и Крестный, и снова повторил отречение от патриаршества. Несмотря, впрочем, на это отречение, он все еще ждал, что государь одумается и опять повторит перед ним то слезное моление о принятии патриаршества, которое народ видел в соборе в 1652 году, но ожидание это было тщетно. Государь исполнил его просьбу о монастырях, относился к нему вообще очень милостиво, но о возвращении его на патриаршество не было и речи. Скоро Никон тяжело почувствовал перемену своего положения, свою забытость, отсутствие прежней широкой деятельности, прежней величественной обстановки. Он стал раздражительно жаловаться на то, что его покинули, что духовенство перестало его уважать, не ездит к нему, по запрещению будто бы самого царя и митрополита Питирима, что без него дела идут худо, писал раздражительные послания к царю о том, что в неделю ваий (1659 г.) митрополит Питирим совершил за патриарха хождение на осляти и тем «седалище великого архиерея всея Руси олюбодействовал», о том, что при описи патриаршего имущества раскрыт был келейный архив патриарха с целью будто бы отобрать письма, в которых государь называл его великим государем, что царь вступился без него в управление церковными делами и хочет завладеть церковным достоянием. Спустя несколько времени он стал смягчать и свое отречение, писал царю, что сана с него никто не снимал, что он ушел из Москвы своею волею. Отказываясь воротиться на московскую кафедру, он вместе с тем утверждал, что от самого патриаршества он не отказывался, и настаивал на праве посвящения себе преемника. Но при этом возникал трудный вопрос, в каком же отношении должен быть новый патриарх к старому.

В феврале 1660 года для решения все более и более запутывавшегося дела о Никоне созван был собор из русских и бывших в Москве греческих иерархов. Но между русскими иерархами не было человека, который бы не имел личного раздражения против властительного патриарха. Теперь они припомнили ему и его гордое обращение с ними, и то, как он не хотел их братией нарицать, как самовольно, без собора, сверг с кафедры Павла Коломенского; обвинили его в Амановой гордости33, в безумном оставлении престола и осудили на лишение архиерейства и священства. Греческие иерархи вторили русским. Только немногие лица, участвовавшие в делах собора, в том числе ученый Епифаний Славинецкий, возвысили голос против незаконности такого осуждения. Царь склонился на сторону меньшинства и оставил соборное решение без исполнения. С своей стороны, Никон резко протестовал против собора, называл его жидовским сонмищем, сравнивал с соборами на Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста и на митрополита Филиппа. Озлобленный тем, что Питирим запретил поминать его в церквах, становился при богослужении на патриаршее место, вторично совершил обряд недели ваий и посвятил одного епископа (Мефодия Мстиславского), гневный патриарх дошел до того, что в неделю православия 1662 года предал его анафеме, которая произвела в Москве сильное впечатление.

Весной 1662 года приехал в Москву Паисий Лигарид, митрополит газский, один из образованнейших греков своего времени, но хитрый интриган, жертвовавший для своих интересов и долгом и совестью. Состоя под запрещением от иерусалимского патриарха за латинство, он скитался по Греции и Италии, потом в 1657 году был приглашен в Москву самим Никоном, который нуждался в образованных людях. По приезде в Москву он был принят очень ласково, как знаток канонов, дорогой человек в такое тревожное время, и немедленно пристал к выгоднейшей для него стороне врагов Никона. Стрешнев дал ему на обсуждение 30 вопросов касательно поведения и отношений патриарха к царю. Паисий со всею гибкостью своего ума и совести отвечал на них полным осуждением всех действий Никона, осудил его за принятый им титул великого государя, за то, что он жестоко обращался с духовенством и слишком часто употреблял святительскую анафему, и в то же время оправдал учреждение монастырского приказа и признал право местных епископов судить своего патриарха. Никону доставили и вопросы и ответы. Он горячо принялся разбивать их, написал большую книгу, в которой показал всю свою начитанность, с большим увлечением и резкостью высказал свои мысли и о власти патриарха, и об отношении церкви к государству; основательные замечания шли здесь рядом с запальчивыми выходками против Уложения, монастырского приказа и мирского суда над церковью. Неудержимый человек не щадил ни Одоевского, ни Стрешнева, ни Паисия, ни самого царя, дошел в своем увлечении до замечательной близости к идеям папства: «Не от царей, – писал он, – начало священства приемлется, но от священства на царство помазуются; священство выше царства. Царь не давал нам прав, а похитил наши права; церковью обладает; весь священный чин ему работает и оброки дает; завладел церковным судом и пошлинами. Господь двум светилам светить повелел, солнцу и луне, и через них показал нам власть архиерейскую и царскую; архиерейская власть сияет днем – власть эта над душами, царская же в вещах мира сего». Между тем в конце 1662 года Паисий составил 25 подобных же вопросов, на какие отвечал сам, для отсылки на суд патриархов; имя Никона в них не было упомянуто, и все дело было представлено отвлеченно от его личности. Ответы патриархов, пришедшие в Москву уже в мае 1664 года, были тоже против Никона. Один Нектарий иерусалимский, хотя и подписался на общем свитке, в отдельной грамоте к царю умолял его помириться с Никоном без суда.

Но дело клонилось вовсе не к миру. Еще в 1660 году у Никона начались тяжбы с соседними Воскресенскому монастырю владельцами, Сытиным – о побоях, нанесенных патриаршими людьми его крестьянам на покосе спорных лугов – и с окольничим Бобарыкиным, завладевшим одной вотчиной Воскресенского монастыря. В 1661 году по поводу этих тяжб, не получая удовлетворения на свои жалобы, Никон написал к Алексею Михайловичу самое обидное письмо об унижении церкви мирскою властью. Угрожая царю гневом Божиим, он между прочим рассказывал здесь, что недавно видел видение, будто стоял он в соборе, и все почившие московские святители, встав из гробов, велели ему сказать царю, чтобы не обижал церкви, и будто после этого огонь, освещавший собор, весь устремился во дворец и сжег его. В 1663 году, когда второе из этих дел о спорной земле решилось в пользу Бобарыкина, Никон, собрав братию в церковь и положив царскую жалованную грамоту о монастырских землях под крест, отслужил молебен и после него возглашал клятвенные слова из псалма 108 против обидящих. Государь был сильно возмущен и назначил следствие о том, кого проклинал Никон. Для этого в Воскресенский монастырь были посланы самые неприятные Никону лица – Паисий Лигарид с Иосифом Астраханским и Одоевский со Стрешневым. Никон принял их с чрезвычайным раздражением, кричал на них, не давал говорить. Паисия ругал вором, собакой, самоставленником, нехристем, бранил и собор, пославший послов, грозился, что оточтет от христианства самого государя; на другой день он говорил в церкви поучение, в котором сравнивал Одоевского и Стрешнева с Иродом и Пилатом, а архиереев с Анной и Каиафой; но потом все-таки объяснил им, что проклинал не государя, а Бобарыкина. При разбирательстве всех этих дел Никон постоянно высказывался, что не признает над собою суда местных соборов, и требовал суда восточных патриархов. Присылка патриарших грамот тоже не удовлетворила его, тем более, что за ними ездил на восток некто Мелетий, греческий иеродиакон, человек, не возбуждавший доверия, которого Никон прямо винил за подделку рук и печатей. Как только грамоты эти появились, так и заподозрена была их подлинность. После этого царь убедился в необходимости пригласить в Россию самих патриархов и в сентябре 1664 года послал за ними новое посольство на восток. Из них приняли приглашение только двое – Паисий иерусалимский и Макарий антиохийский; другие двое отказались от поездки по смутному состоянию дел в их собственных областях и из страха перед турками, но дали от себя Паисию и Макарию полномочия.

Некоторое затишье вражды, наступившее после приглашения патриархов, и частые сожаления царя о Никоне подали одному из близких к Никону бояр Зюзину мысль помирить великих государей, устроив между ними свидание. В надежде, что это свидание снова воскресит прежние чувства царя к бывшему другу, Зюзин писал Никону, чтобы тот внезапно приехал в Москву на праздник Петра чудотворца к утрени прямо в собор и послал звать государя на молитву; при этом объявлял, что такова тайная воля самого государя. Никон предался горячей молитве и посту, чтобы сам Господь вразумил его, что делать, и вот однажды в тонком сне явилось ему видение: он в Успенском соборе и все почившие святители, встав из гробов, подписывают свиток о вторичном возведении его на патриаршество… С 17 на 18 декабря 1664 г. в Успенском соборе служили заутреню. Вдруг часа в 3 утра, во время чтения кафизм, с шумом растворились двери и явился Никон с толпою монахов и с преднесением креста, быстро подошел к патриаршему месту, взял посох митрополита Петра и стал. Монахи пропели: «Ис полла эти деспота» и «Достойно». Раздался знакомый голос, повелевавший дьякону читать большую эктению. Приложившись к мощам, патриарх позвал всех служивших к благословению. Растерянное духовенство и митрополит ростовский Иона, занимавший место Питирима, переведенного летом в Новгород, стали подходить к его руке. К царю Никон послал из собора письмо, в котором рассказывал о своем видении и в заключение писал: «Пришли мы в кротости и смирении, неся с собою мир: хощеши ли Самого Христа приять?» Царь был в таком замешательстве от неожиданности, что врагам Никона нетрудно было повернуть дело по-своему. Патриарху послано сказать, чтобы ехал, откуда приехал. Взяв с собой посох митрополита Петра, он вышел из собора, отрясая прах от ног своих, и уехал опять в Воскресенский монастырь. На дороге у него отобрали чудотворцев посох и допросили о причине приезда. Никон выдал Зюзина; боярин под пыткой сознался в вине и был сослан в Казань. Митрополит Иона, подходивший к Никону за благословением, лишен был должности местоблюстителя патриаршего престола; должность эта возложена после него на митрополита Павла Крутицкого. После этой несчастной поездки в Москву Никон стал делать уступки, письменно просил царя отменить приезд патриархов, соглашался на поставление нового патриарха с условием, чтобы оставили за ним, Никоном, патриаршее титло, полную власть в трех его монастырях и независимость от нового патриарха. Но в Москве уже решили дожидаться суда патриархов. Тогда Никон в видах предупреждения послал от себя к Дионисию константинопольскому и другим патриархам грамоты, в которых, рассказав обстоятельства своего удаления с кафедры, без всякого стеснения в выражениях жаловался на монастырский приказ, на бояр, на Стрешнева, на самого царя, разбранил Паисия, как еретика, и изложил Зюзинское дело. Грамоты эти были перехвачены, и одна из них к патриарху Дионисию после послужила на суде против самого же Никона.

Суд над Никоном и его заточение

В ноябре 1666 года приехали патриархи. Целый месяц прошел в торжествах по случаю их прибытия и в совещаниях их с царем, духовными властями и боярами, на которых они были ознакомлены с делом, главным образом при посредстве Паисия Лигарида. В конце ноября Никон сам был позван на собор. 1 декабря в кремлевских палатах в присутствии царя и бояр собрался собор из греческих и русских иерархов, какого еще никогда не видала Русская церковь; на нем присутствовали 2 патриарха. 10 митрополитов, 7 архиепископов, 4 епископа, 30 одних русских только архимандритов, 9 игуменов и множество других духовных и светских лиц34. Никон явился с обычной торжественностью, с преднесением креста, совершил вход и хотел было сесть на патриаршем месте, но, не видя его приготовленным для себя, не сел, а стоя провел все время заседания, продолжавшегося более 10 часов. Обвинителем явился сам царь. Весь взволнованный, в слезах стоял он пред святителем, произнося обвинения на своего бывшего друга, жаловался на самовольное его удаление, на восьмилетнюю церковную смуту по его вине, отрицал всякую вражду к нему со своей стороны. Никон держал себя неуступчиво, не делая ни шагу к примирению; на обвинения царя отвечал, что ушел от царского гнева, но патриаршества не оставлял. Царь представил собору грамоту Никона к патриарху Дионисию и жаловался на бесчестие. Все остальное время заседания проведено было в чтении этой грамоты; содержание ее возбуждало постоянные замечания и споры, в которых разные лица, главным образом сам царь, обвиняли патриарха в гордости, превышении власти, в клеветах на царя, в бесчестии на Русскую церковь, защищали себя и вызывали Никона на резкие ответы. Особенно крепко привязались к сильным фразам письма о неправославии Паисия, бросавшим тень на всю Русскую церковь, давшую Лигариду право голоса на своих соборах и право рукоположения. На другом заседании 5 декабря, на которое тоже призван был Никон, и на котором он вступал в особенно горячие споры с своими обвинителями, он выразил сомнение в полномочиях и правах самих патриархов, судивших его, и даже в православии самой греческой Кормчей, на которую неоднократно делались ссылки. «По нужде и дьявол истину исповедует, – сказали Патриархи, – а Никон истины не исповедует». Было еще несколько других заседаний по делу Никона, но его самого на них не приглашали.

На новом заседании 12 декабря в Благовещенской церкви Чудова монастыря собор наконец прочитал Никону обвинительные пункты – что он самовольно и с клятвой оставил кафедру, по оставлении ее самовольно же священнодействовал и распоряжался в своих монастырях, один монастырь назвал Иерусалимом, а разным местам в его окрестностях давал гордые названия Вифлеема, Голгофы, Иордана и прочие, отнимал для своих монастырей вотчины у других монастырей, мешал избранию нового патриарха, злоупотреблял анафемой, анафематствовал в неделю православия русских архиереев, двоих архиереев, посланных к нему царем, назвал Анною и Каиафою, а двоих бояр – Иродом и Пилатом, патриархов называл беспрестольными, отвергал правила поместных соборов, бывших после VII вселенского собора, греческую Кормчую называл еретической, в письме к патриарху обвинял всю Русскую церковь в латинстве, царя называл мучителем неправедным, уподоблял его Иеровоаму и Осии, самовольно низверг и предал биению епископа Павла Коломенского, так что тот сошел с ума и погиб безвестно, называл Паисия еретиком, бил и два года мучил в тюрьме духовника своего, старца Леонида, в Воскресенском монастыре иноков и бельцов мучил мирскими казнями, а иных на пытке жег. За все это его объявили лишенным патриаршества и священства с оставлением за ним только иночества. При снятии сана Никон сказал: «Зачем вы действуете здесь, в монастырской церкви, тайно, как воры? При всем народе, в соборе умоляли меня принять патриаршество, пойдем и теперь в ту же великую церковь». Патриархи сами сняли с него клобук и панагию. «Жемчуг-то разделите, – снова заговорил Никон. – Будет вам по нескольку золотников, чтобы заплатить дань султану». После этого его увезли в Ферапонтов монастырь.

Заточение Никона в первые годы было очень тяжко. Никон, впрочем, сам отвергал знаки участия к нему царя и отсылал обратно все царские дары. Только в Пасху 1667 года он в первый раз принял присланное ему вино и пил за царское здоровье. После этого царь немедленно облегчил его заточение, позволил ему выходить из монастыря, дал лучшее содержание и особую церковь. Никона стали почитать в монастыре. Толпы народа стекались к нему за благословением и молитвой. В Москву доносили даже, что он хочет бежать из монастыря и возвратить себе патриаршество с помощию черни. Во время Разинского бунта его подвергали по этому поводу даже допросу, но ничего не нашли. В 1676 году царь Алексей скончался, оставив в своем завещании моление к Никону о прощении и разрешении. Суровый патриарх заплакал при известии об этом, но скрепился и не дал письменного разрешения почившему. По смерти царя участь Никона отягчилась. С воцарением Феодора Алексеевича пал боярин Матвеев, друг Никона, потеряли значение благоволившие к заточнику Нарышкины – родня второй супруги Алексея; первенствующее значение при дворе получили родственники первой супруги покойного царя, матери Феодора, Милославские и Хитрово, враги Никона. Под тем предлогом, что Никон дурно отзывается о судивших его патриархах, считает их приговор незаконным, продолжает называться патриархом и допускает жесткости в отношении к окружающим его людям, его перевели в более тяжкое заточение в Кириллов монастырь. Уже под конец царствования, когда влияние Милославских и Хитрово ослабело, царь вспомнил Никона и, по ходатайству своей тетки, царевны Татьяны, велел перевести его в любимый его Воскресенский монастырь. Но монастырь этот увидал только бездушное тело своего строителя, скончавшегося на дороге к нему близ Ярославля в 1681 году. Царь велел предать его погребению по чину архиерейскому, невзирая на несогласие патриарха Иоакима, и сам нес его гроб до могилы. Вскоре он исходатайствовал у восточных патриархов грамоту о разрешении Никона и поминовении его в патриаршем сане наряду с другими московскими патриархами.

Собор 1666 и 1667 гг.

Суд над Никоном составлял только один эпизод из деяний большого московского собора, состоявшего собственно из двух соборов – одного, созванного в феврале 1666 г. из русских иерархов для решения вопросов о церковных исправлениях Никона и расколе, и из собора, начавшегося в конце того же года с участием восточных патриархов. Это был такой же многосодержательный собор, как в XVI веке Стоглавый. Различные церковные исправления, энергичное, даже бурное патриаршество Никона, возникновение раскола, многочисленные обличения современных церковных нестроений, раздававшиеся со всех сторон, и от своих, и от чужих наезжих людей, тяжелое столкновение церковного и государственного ведомств – все это сильно встревожило русскую жизнь и возбудило множество острых и настоятельных вопросов, для разрешения которых правительство и церковная власть спешили теперь воспользоваться помощью такого важного по составу собора. Во время своих многочисленных заседаний собор действительно успел отозваться на все главные вопросы времени, постарался решить и те из них, которые специально касались государственного положения церкви, церковного управления и состояния духовного чина.

Осудив великое государствование Никона, его чрезмерные притязания и некоторые частные распоряжения, например, образование им особого, лично ему принадлежащего церковного удела из трех его монастырей, возвратив незаконно отобранные для вотчины и самые монастыри эти подчинив местным архиереям, собор признал, однако, справедливым основной взгляд Никона на государственное положение церкви и на монастырский приказ. Определено было, что патриарх не должен носить титула великого государя и вступаться в мирские дела, но в то же время подтверждена была прежняя независимость церковного ведомства от мирского суда. Духовных лиц не велено было «вовлачать в мирския судилища» не только по делам гражданским, но до снятия сана даже и по делам уголовным; светские лица церковного ведомства по гражданским делам тоже подчинены были суду одних своих епархиальных архиереев. Собор определил, кроме того, чтобы и сами святители судили свое духовенство во всех делах, а мирян в делах духовных, брачных и по духовным завещаниям, через духовных же, а не мирских людей своих архиерейских домов, вследствие чего при архиерейских кафедрах стали заводиться духовные приказы из судей духовного сана, светским же чиновникам архиерейских домов стали предоставляться главным образом дела суда гражданского, хозяйственные по архиерейским и церковным вотчинам, полицейские и разные исполнительные действия по духовному суду. Кроме того, как было уже замечено, собор обратил внимание на слабость церковной власти, происходившую от непомерной величины русских епархий; и порешил увеличить число епархий; выразил также желание, чтобы для совещания об общих делах архиереи чаще съезжались в Москву на соборы.

Множество церковных нестроений, вскрытых церковным движением последнего времени и представших пред очами собора во всей своей совокупности, сообщило его определениям весьма резкий обличительный тон, превосходивший своею резкостью даже тон тяжких отзывов о России приезжавших в нее иностранцев. Таков, например, отзыв собора о невежестве русского духовенства, что во священство поставляются невежды, которые «ниже скоты пасти умеют, кольми паче людей», о дурной жизни и беспорядках в монастырях и проч. По случаю появления раскола и усиления вредных для церкви западных влияний в то время чувствовалась особенная нужда в достойном низшем духовенстве, без которого высшая иерархия, не имея непосредственного влияния на народ, оказывалась бессильной. Для удовлетворения этой нужды собор настаивал на усилении образования в духовенстве и на возвышении его внешнего положения; велено строже производить выбор ставленников на церковные места, а духовным лицам внимательнее относиться к обучению своих детей, чтобы последние были более достойными наследниками отцовских мест. Крайнее развитие наследственности церковных мест породило своеобразный взгляд духовенства на церкви, как на свою частную собственность. Собор заметил, что церкви переходили в духовных семьях по наследству вместе с домовым строением духовенства на прицерковной земле – доходило до того, что у кого из членов причта не было для наследия места родственников, тот продавал свое место чужим за деньги. Собор строго восстал против такого корчемства церквами и распорядился, чтобы прихожане выкупали их у причтов, дабы святые Божий церкви были свободны. Для возвышения авторитета духовенства собор указал ему носить приличное одеяние, не участвовать в пьяных свадебных поездах, не пьянствовать, не вдаваться в срамословие, мздоимство за совершение таинств, особенно таинства причащения, в недозволенные священному сану торги и промыслы и не бродяжничать, переходя с места на место. Бродячее и крестцовое духовенство обратило на себя особенное внимание, так как замечено было в незаконных священнодействиях и в потворстве расколу. Самым полезным распоряжением к уменьшению числа безместного духовенства была отмена собором старинного запрещения службы вдовым священнослужителям; тем из них, которые не уличены были в проступках, лишающих права священнослужения, дозволено было служить при церквах невозбранно. Относительно монашествующего духовенства собор принял меры против его непомерного размножения, против постригавшихся ради одного тунеядства и свободы от службы и тягла; не велено было постригать без разрешения духовной власти и правильного искуса, мужей без согласия жен и жен без согласия мужей, людей не свободных без согласия господ и прочих, запрещено постригать вне монастыря в мирских домах, даже болящих перед смертью. Еще Уложение запретило постригающимся отдавать в монастыри вкладом свои вотчины, а также владеть своими вотчинами после пострижения; собор подтвердил это запрещение и высказался даже против всяких вообще вкладов за пострижение. Изречены строгие правила против бродяжничества монахов и монахинь, проживание их в мирских домах, пьянства и прочего. Высказано несколько резких обличений против юродивых и пустосвятов, бродивших, распустив власы, в монашеских одеждах, в веригах, а иных ходящих нагими и босыми тщеславия ради, на прелесть людям простым и невеждам, да восприимут славу от народа.

Значение и труды патриархов после Никона

Уступкам, какие государство сделало церкви на соборе 1667 года, немало содействовала личность избранного на соборе нового патриарха, Иоасафа II, из троицких архимандритов, старца тихого и кроткого, от которого нечего было опасаться каких-нибудь Никоновских притязаний. В течение 5 лет своего патриаршества он держался в полном согласии с царем, не настаивал на исполнении даже тех распоряжений, какие были сделаны на соборе. Так же тихо и незаметно прошло 10-месячное управление следующего патриарха Питирима, бывшего митрополита Новгородского († 1673). Но с вступлением на кафедру третьего после Никона патриарха, Иоакима (с июля 1674 года), снова началось тревожное время борьбы за права и целость православной церкви, продолжавшееся до конца патриаршего периода. Этот патриарх был человек твердого и энергичного характера, отличался крупным административным талантом и строгим православным направлением. Он происходил из дворянского рода Савеловых, был сначала на военной службе, потом с 1655 года, постригшись, жил в Межигорском монастыре близ Киева, оттуда был вызван Никоном в монастырь Иверский, с 1664 года в сане архимандрита управлял монастырем Чудовым, в 1673 году поставлен митрополитом в Новгород, наконец в 1674 году, по смерти Питирима, избран в патриархи. Одним из первых дел его было настоять на осуществлении определений собора 1667 года о неподсудности духовенства мирскому суду, которые исполнялись до сих пор далеко не в полной мере. До сих пор оставался еще в целости и монастырский приказ, из-за которого было поднято столько тревог при Никоне, хотя и с ослабленным уже судебным ведомством. В 1675 году в Москве собрался новый собор, который повторил и дополнил прежние определения о церковном суде и после которого монастырский приказ был закрыт; относительно самих святителей собор издал определение, чтобы они ведали свое епархиальное духовенство чрез духовных, а не мирских людей, и не только судом, как определено было прежде, но и сборами, предоставив светским людям своих домов только исполнительное участие в делах о духовенстве, действия против ослушников, ревизии и описи церквей и монастырей, производство расследований и разные дела полицейского характера. Патриарх потом твердо настаивал на неприкосновенности церковного ведомства во всех случаях ее нарушения, мирские ли судьи вторгались в дела церковного суда, или само духовенство проявляло попытки прибегать к суду мирских властей, будучи почему-нибудь недовольно своим духовным начальством.

Затем патриарх обратил внимание на материальные средства духовенства. Еще со времени государственной переписи земель при царе Михаиле Феодоровиче начат был надел церквей писцовыми землями, но производился очень медленно, а в 1676 г., по боярскому приговору, даже вовсе был прекращен. Патриарх восстал против этого боярского приговора и настоял на его отмене. В 1680 году, при новом межевании земель, ему удалось исходатайствовать общее определение об отмежевании писцовых земель ко всем церквам. В тех же видах улучшения материального благосостояния духовенства патриарх заботился об облегчении епархиальных сборов с духовенства, которые со времени учреждения патриаршества и особенно при патриархе Никоне значительно усилились и, кроме того, до сих пор всецело зависели от усмотрения местных епархиальных властей; он распорядился, чтобы эти сборы по всем епархиям собирались в определенном и однообразном количестве, применительно к количеству, принятому для них в патриаршей епархии.

В отношении к церковным вотчинам правительство оказалось менее уступчивым, чем в вопросе о церковном суде. Определения Уложения по этому предмету были оставлены во всей силе и после 1667 года. Желая извлечь из церковных вотчин как можно больше государственной и общественной пользы, правительство собирало с них свои сборы в количестве, даже усиленном против других вотчин, кроме того, посылало в монастыри для прокормления своих раненых и престарелых служилых людей и требовало от духовных учреждений усиления благотворительной деятельности. В 1678 году положено увеличить патриаршие богадельни в Москве и содержать в них 412 человек нищих. Собор 1682 года, по предложению царя, определил разобрать всех нищих по городам и действительно требующих призрения разместить по церковным богадельням и больницам. При царе же Феодоре вышло распоряжение (1678 года) произвести самую подробную перепись всех церковных имений, которая могла бы служить основой как для определения количества сборов с церковного ведомства, так и для контроля над его экономией, сосредоточенного в приказе большого дворца.

Под конец царствования Феодора Алексеевича в 1682 году в Москве состоялся замечательный собор, на котором царь предложил несколько вопросов относительно церкви и духовенства, выражавших новые идеи правительства и бывших предвестниками грядущей церковной реформы. Кроме известного уже вопроса об «архиерейском прибавлении» или умножении числа русских епархий, царь обратил внимание отцов собора на распространение раскола, на неудовлетворительное состояние духовенства, особенно монастырей, на недостаточность церковной благотворительности, на необходимость усилить церковный надзор за продажей книг, за безместным духовенством, служившим при церквах и у крестов в боярских домах, за излишним умножением часовен и т.д. Отвечая на вопросы царя, собор запретил заводить малые пустыни и монастыри, а заведенные прежде велел упразднять и сводить в большие общежительные обители, усилил определенные в 1667 году ограничения излишней свободы пострижения, особенно вне монастырей, распорядился изгнать из монастырей лишних бельцов и белиц, горячо восстал против бродяжничества монахов и монахинь, проживания их в мирских домах и прошения милостыни по улицам, указал всех таких монашествующих ловить и заключать для исправления в особо отведенные на то монастыри, прекратить вообще всякое сообщение монашествующих с мирянами, особенно в монастырях женских, монахиням не выходить из монастырей даже в свои вотчины, а держать для управления последними особых доверенных лиц из мирян; во всех монастырях стараться заводить общежитие.

По мере усиления преобразовательных стремлений в правительстве и приближения Петровской реформы дело управления Русской церквью делалось все труднее – с одной стороны, она была тревожима расколом, староверием, с другой – ей угрожал все усиливавшийся наплыв в русской жизни западных иноземных новшеств. Последний год патриаршества Иоакима совпал с первым годом самостоятельного царствования Петра Великого. Старшие дети царя Алексея от Милославской, Феодор и Софья, получили образование в польско-киевском направлении – поэтому патриарху во время господства их приходилось бороться против польско-католических соблазнов среди православного общества: при Петре, получившем образование совсем в другом направлении, на первый план выступили другие, более сильные соблазны – немецкие, противодействие которым было гораздо труднее.

Новый царь явился человеком, совершенно отрешенным от древних церковных традиций московского дворца. Как младший царевич, сын второй супруги покойного царя, Натальи Кирилловны Нарышкиной, он очутился по смерти отца, при господстве Милославских, в каком-то опальном положении, и проводил свое детство не во дворце, а в селе Преображенском, не имел и таких учителей, каких имели старшие дети царя Алексея. Он учился почти самоучкой, среди шумных потех Преображенской улицы и полного простора для своих необычайных сил и природной любознательности. Любознательность эта, предоставленная самой себе, прежде всего, разумеется, обратилась у него на то, что его поражало своей очевидной пользой; его заняли не религиозные предметы и не киевская риторика, как его брата Феодора и сестру Софью, а солдатский строй, пушки, корабли, крепостные работы, ремесла – то, чем Европа так возвышалась над Россией, и для чего Россия толпами вызывала к себе иноземцев, несмотря на всю свою религиозную замкнутость. Отсюда совершенно светский и практический характер его образования и всей его будущей реформы. Такое направление сблизило его с Немецкой слободой, потому что в России одни только немцы и знали то, что ему было нужно. Для его предшественников знаться с еретиками было страшно; для Петра, не получившего старинного церковного образования, этого страха не существовало, и он сблизился с немцами близко и свободно. В таком же направлении была воспитана и ближайшая петровская компания, дружина новых людей, с которой он делил и горе и радость, вместе работал и вместе отдыхал на разгульных пирах в обществе с немцами. Старая жизнь не замедлила, конечно, встретить эту новую, начинающуюся жизнь сильным противодействием, но такого огненного человека, с такой крутой силой воли, как Петр, остановить в его направлении было уже невозможно; препятствия, встречаемые им на пути, ни к чему не вели, кроме опасного озлобления его души, и без того еще с детства обремененной озлобляющими впечатлениями.

Петр вырос в гонении от родных, под страшными впечатлениями стрелецких бунтов и интриг Милославских, постоянно раздражаемый указаниями на отнятую у него власть, торжество нелюбимой родни. Из него вырабатывался второй Иоанн Грозный, такой же ревнитель своей церковной самодержавной власти и такой же неудержимый каратель всякого противодействия этой власти. Грозному нужно было разбивать своими карами мешавшие царской власти остатки старого вечевого и дружинного быта; царю-преобразователю пришлось обратить свои кары преимущественно против народных суеверий и старой религиозной исключительности русской жизни, против отрицания всего, что лежит вне религиозной сферы, потому что отсюда и шло главное противодействие его деятельности. Еще в период его потех его раздражали неприязненные толки об его поведении царевен-теток и царевен-сестер, пересуживавших у себя во дворце все, что творилось в Преображенском; против его дружбы с немцами была его мать, его брат Иоанн, супруга последнего Прасковья Феодоровна, собственная его супруга Евдокия Феодоровна Лопухина со всей своей родней. Не нашел он себе сочувствия и в патриархе. В известной борьбе Нарышкиных с Милославскими из-за престола Иоаким был постоянно на стороне Петра, действовал в его пользу и при первом избрании его на царство по смерти царя Феодора в 1682 году, и при свержении владычества царевны Софьи в 1689 году, явившись к Петру в Троицкую лавру одним из первых влиятельных лиц, но сильно разошелся с молодым царем во взглядах на значение для России иноземцев. Еще при Софье, перед началом крымских походов, он решительно высказался, что московских полков никак не следует поручать какому-нибудь еретику Гордону. После свержения владычества Софьи в 1689 г. он настоял на издании даже особого указа о строжайшем допросе на границах всех приезжавших в Россию иноземцев, кто они, откуда и зачем приехали. Он не прочь был запретить все их кирхи даже в Немецкой слободе. На один торжественный обед при дворе был приглашен заслуженный полковник Гордон – патриарх настоял на его удалении от торжества; на другой день царь угостил обиженного иноземца торжественным пирогом в загородном дворце и этим выразил свое недовольство патриархом. После себя Иоаким оставил духовное завещание, в котором умолял царей Петра и Иоанна никак не допускать православных до дружбы с еретиками, не давать иноземцам начальства при полках, не дозволять в России постройки кирх и не вводить иноземных обычаев. Такое неприязненное к иноземцам отношение этого энергичного патриарха, в смутное время стрелецких бунтов и в правление Софьи успевшего получить особенно важное значение, не могло не казаться Петру опасным, и он сохранил об Иоакиме недобрую память, как о втором Никоне, что имело немалое влияние на его отношения и к самому патриаршеству.

Патриарх Иоаким скончался в 1690 г. Преемником его, по желанию благочестивой Натальи Кирилловны и против желания Петра, был поставлен казанский митрополит Адриан, близкий человек к покойному и такой же ревнитель православия, но менее его образованный и еще более приверженный к старине, считавший брадобритие великой ересью. В начале своего патриаршества в окружных посланиях в пастве он высказывался крайне резко и против иноземцев с их обычаями, и против табака, и против брадобрития, повторив против последнего даже проклятие Стоглава, и этим поставил себя в самое неприятное положение в отношении к царю. Вскоре это положение сделалось для него еще хуже, когда против Петровских реформ поднялись народные протесты и, к крайне невыгоде для духовенства и самой церкви, тоже во имя православия. Во имя православия же в 1698 г. поднялся против царя и новый стрелецкий бунт, заставивший Петра прервать свое заграничное путешествие. Страшный стрелецкий розыск ясно показал, до какого неумолимого озлобления доведен был тогда Петр против враждебного его планам старинного духа. Когда Адриан, по древнему обычаю печалования, вздумал было походатайствовать за стрельцов, явившись к царю с иконой Богоматери, царь с гневом велел ему уйти прочь и поставить образ на место. «Я не меньше тебя, – говорил он, – чту Бога и Его Пречистую Матерь, но мой долг казнить злодеев, умышлявших против общего блага». Гнев царя не пощадил даже его собственного семейства: царевны Софьи и Марфы, мутившие стрельцов, и царица Евдокия были пострижены в монашество. Патриарх поневоле должен был замолчать и стушеваться.

После этого он постоянно держался перед царем робко, боялся обращаться к нему лично даже со своими докладами, а прибегал для этого к посредству кого-нибудь из близких к царю лиц, в последнее время даже вовсе уехал из Москвы и жил в своем любимом Перервинском монастыре. Один только раз попытался он возвысить свой голос, когда правительство, приступив к составлению нового Уложения, подняло вопрос о полномочиях церковного суда и обнаружило намерение снова коснуться этой стороны церковных прав, как при составлении первого Уложения при царе Алексее. Вопрос касался на этот раз оснований церковного суда по совершению чисто гражданских актов о приданом при свадьбах или сговорных записей и духовных завещаний. В феврале 1700 года составляющая Уложение комиссия потребовала о том из патриаршего приказа справок. Патриарх распорядился составить по поводу этого запроса обширную записку – «Статьи о святительских судах», где тщательно собраны были все документы, служившие основанием судебных прав Русской церкви, начиная с Номоканона, древних княжеских уставов и ханских ярлыков, и внушалось правительству помнить все это и не нарушать преданий старины. Но это была уже последняя попытка отстоять неприкосновенность прежнего широкого судебного ведомства церкви. Вместе с пространной инструкцией того же патриарха от 1697 года старостам поповским «Статьи о святительских судах» заключают в себе итог всей внутренней, административной и судебной, жизни древней Русской церкви. Патриарх не мешал царю, но последний тем не менее не переставал смотреть на него подозрительно, как на нравственное средоточение всех недовольных. Безучастное положение главы церковного ведомства в его глазах было тем же отрицанием новых порядков, только безмолвным. Патриарх замолчал, но он мог и опять заговорить в том же духе, в каком высказывался прежде, а время было тревожное и опасное, когда разладица между царем и патриархом могла наделать еще больше хлопот, чем при Никоне. В октябре 1700 года Адриан скончался, и преемник его уже не был назначен: патриаршее управление в Русской церкви кончилось.

2.Расширение пределов Московского патриаршества

Внешнее расширение пределов Русской церкви

Этот процесс в начале описываемого времени был задержан бедствиями смутного времени. На северо-западной окраине Руси произошло даже значительное их сокращение от потери Россией Ингрии и Карелии, по Столбовскому миру (1617 года) уступленных Швеции. Православие много пострадало здесь еще в смутное время; шведские войска, постоянно здесь двигавшиеся, разорили множество церквей и монастырей. Были разрушены древние обители Коневская и Валаамская; монахи успели спасти только мощи Валаамских чудотворцев и разошлись по другим монастырям. Завладев этим краем, шведское правительство принялось распространять в нем протестантство. Но зато во второй половине XVII столетия Московское патриаршество значительно увеличилось присоединением к нему Киевской митрополии.

Присоединение Малороссии

В Малороссии с 1648 года поднялось еще небывалое по размерам казацкое восстание против польского владычества под предводительством знаменитого гетмана Богдана Хмельницкого. Для успокоения этого опасного восстания поляки, по Зборовскому трактату, обещали православным восстановить все их права, митрополиту дать место в сенате, города, в которых были православные школы, освободить от пребывания иезуитов, обещали даже подумать об уничтожении унии в Украине и Литве. Но когда восстание несколько поуспокоилось, все эти обещания были забыты. Второе восстание Хмельницкого кончилось неудачно, и в новом Белоцерковном трактате об унии и сенаторстве митрополита не было уже и помину; вся польская Русь очутилась в прежнем невыносимом положении. Тогда тысячи переселенцев устремились из нее на восток, в Московское государство. К Москве же обратился наконец и сам Богдан, и в 1654 году Малороссия присягнула на московское подданство. Последовавшая затем война России с Польшей кончилась тем, что по перемирию 1655 года Польша должна была уступить России всю Малороссию и Белоруссию. После этого в Смоленске, Полоцке, Могилеве, Вильне и других городах завоеванного края началось повсеместное восстание православия и истребление унии с католичеством. В Москве надеялись, что после возвращения этих искони русских земель вскоре должны будут снова соединяться между собой и обе доселе разделенные половины Русской церкви; патриарх Никон титуловался уже патриархом всея Великия и Малыя и Белыя России; но последствия долго не оправдывали этой надежды.

Подчинение Киевской митрополии Московскому патриарху

В вопросе о своем подчинении Москве западная Русь разделялась на две партии. Народная масса и простые казаки всегда стремились под царя православного; им сочувствовало белое духовенство. Но шляхетство и казацкая старшина тянули к шляхетской Польше; этой партии сочувствовало высшее духовенство, для которого номинальная зависимость от константинопольского патриарха была выгоднее действительной зависимости от патриарха московского. Митрополит киевский, преемник П. Могилы, Сильвестр Коссов долго не изъявлял покорности царю и московскому патриарху; отговариваясь страхом польской мести, он даже и после присяги киевлян царю пред боярами продолжал просить царя, чтобы малороссийская иерархия была на прежних правах оставлена в ведомстве греческого патриарха. Преемник Сильвестра (с 1657 года) Дионисий Болобан решительно отказался принять посвящение в Москве и явно тянул к Польше, приверженцем которой был и гетман Выговский. Скоро оба они совсем перешли в польское подданство. Управление западно-русскою церковью, вместо Дионисия, в Москве порешили возложить пока на наместника. С согласия царя Питирим (управлявший патриаршеством) определил на эту должность известного царю нежинского протопопа Максима Филимонова, посвятив его (1661 г.) после пострижения с именем Мефодия в епископа Мстиславского. Но его наместничество не было признано ни греческим патриархом, ни многими западными иерархами. Митрополит Дионисий не признавал даже его епископства и посвятил другого епископа на ту же мстиславскую кафедру, Иосифа Тукальского. Много повредил Мефодию и Никон, наложив за его посвящение анафему на Питирима.

После измены Выговского Малороссия разделилась на две половины – польскую за Днепром и русскую по левую сторону Днепра; пошли междоусобия и измены гетманов. Общая смута отозвалась и на церковных делах. После смерти Дионисия в 1663 году на западной стороне Днепра одной партией был избран в митрополиты епископ Иосиф Тукальский, другой – Антоний Винницкий Перемышльский. Неизбежная смута между ними не разыгралась только потому, что в следующем году Иосиф попался в плен к полякам и 2 года томился в тюрьме. На восточной стороне продолжал управлять церковными делами Мефодий, но войдя во вкус независимой иерархической власти, и он вскоре перешел на сторону польской же партии, несмотря на то, что всем своим значением обязан был Москве. Когда гетман Брюховецкий стал хлопотать о присылке настоящего митрополита из Москвы, Мефодий вместе с Иннокентием Гизелем, печерским архимандритом, и с другими лицами из монашествующего духовенства решительно объявили, что все они запрутся в своих монастырях, и разве их за ноги оттуда выволокут, тогда только в Киеве будет московский митрополит. Противомосковской партии много помогало распространившееся тогда по Малороссии недовольство Москвой за Андрусовский мир, по которому Россия уступила полякам все свои литовские завоевания и всю заднепровскую Малороссию, оставив за собой только один Киев, и то на два года. Гетман Заднепровья Дорошенко поддался Турции, надеясь освободиться от польской неволи с ее помощью, как прежде Хмельницкий освободился с помощью Москвы. Турецкая партия усилилась и на восточной стороне, так как прошел слух, что царь и остальную Малороссию хочет отдать под унию и короля. К ней пристали и Мефодий с Брюховецким, потому что Дорошенко посулил за это первому независимую митрополию, а последнему – гетманство на обеих сторонах Днепра. Но лишь только Брюховецкий изменил, променяв царя на султана, как Дорошенко убил его, желая сам остаться гетманом над обеими сторонами. Обманул он и Мефодия. Еще раньше этого он освободил из плена Иосифа Тукальского. Последний немедленно снял с Мефодия сан и приговорил его к заточению. Мефодий бежал в Москву, но и здесь подвергся заточению в монастыре за измену.

На восточной стороне Днепра, однако, не хотели повиноваться Иосифу; всеми церковными делами управлял здесь, вместо Мефодия, старший из епископов Лазарь Баранович Черниговский. Несмотря на то, что константинопольский патриарх единственным законным митрополитом Киева считал Иосифа, последний должен был оставаться до самой своей смерти (1676 г.) при Дорошенко в Чигирине. Со смертью его церковное управление перешло в руки Лазаря уже на обеих сторонах Днепра. В 1686 г. Россия заключила с Польшей вечный мир, удержав за собой всю восточную Малороссию и с Киевом; в других русских областях, оставшихся за Польшей, поляки обязались дать православным свободу веры и возвратить православные епархии: Луцкую, Львовскую, Перемышльскую и Могилевскую. Теперь пора было наконец приступить и к избранию общего митрополита. Первым кандидатом был Лазарь, но он не хотел ехать на поставление в Москву. Поэтому, обойдя его, патриарх Иоаким поставил в митрополиты луцкого епископа Гедеона Четвертинского. Константинопольский патриарх Дионисий, после соборного совещания с другими патриархами, в 1687 г. сам согласился признать зависимость Киевской митрополии от Московского патриаршества. Этим важным актом окончательно прекращено было разделение Русской церкви, продолжавшееся около двух с половиной столетий. Единство ее, однако, восстановилось не вполне: от нее остались отторгнутыми литовские области и Галиция и без поддержки Малороссии очутились в самом жалком положении.

Распространение христианства в Сибири

На востоке церковь успешно приобретала себе новых чад в Сибири. Правительство содействовало ей в этом своими материальными средствами и льготами обращавшимся инородцам. Сибирские казаки продолжали покорять новые земли; по их следам везде возникали русские города и селения с храмами и монастырями. Из Москвы посылались для них книги, иконы, церковная утварь и духовенство. Для больших успехов святой веры в 1620 году для Сибири открыта была новая епархия в Тобольске. Первым архиепископом ее был Киприан (из игуменов Хутынского монастыря); он много заботился об исправлении дурной нравственности русских поселенцев в Сибири, а для скорейшего просвещения верой диких туземцев старался умножать по своей епархии церкви и монастыри. В 1624 году он был переведен на Крутицкую епархию. Некоторые обители имели особенно важное значение в деле христианской миссии. В 1644 году старец Далмат (из Невьянского монастыря) основал на реке Исети Далматовский монастырь, сделавшийся потом средоточением христианского просвещения для огромного округа возникших около него русских и инородческих поселений. В 1653 году возник другой известный просветительным влиянием монастырь в остяцком крае, Кодинский или Кондский. С половины XVII века казаки стали покорять южную Сибирь; дружины Хабарова проникли за Яблоновый хребет на реку Амур. В крепости Албазине появилась приходская церковь, а в 1671 г. иеромонах Гермоген основал здесь монастырь. В 1681 г. сибирский митрополит Павел отправил туда проповедниками игумена Феодосия и несколько монахов; для распространения веры в Забайкалье миссия эта устроила монастыри Селенгийский и Посольский. Собор 1682 года положил послать искусных духовных людей еще в Дауры на реку Лену. С 1660 по 1672 год по восточной Сибири возникли обители в Якутске, Киренске и Иркутске. В 1689 году весь Амурский край был уступлен Китаю; Албазин срыт, и христианская вера перестала здесь существовать, но зато проникла в самый Китай. Еще ранее несколько русских пленных из Албазина в 1685 году были поселены в Пекине в особой слободе под именем Русской роты с дозволением иметь у себя церковь. В 1695 году тобольский митрополит Игнатий послал к ним священника и дьякона с антиминсом, миром, церковными книгами и утварью.

Продолжались попечения Русской церкви и о другой отдаленной окраине государства – Прикавказье. Еще при Грозном Грузия просилась на русское подданство. Но русским трудно было удержаться здесь при сомнительной верности местных владельцев. В начале XVII века персидский шах Аббас овладел всей Грузией и разорил в ней все церкви. В 1619 г. царь Кахетии, Карталинии и Имеретии Теймураз снова предложил подданство царю Михаилу Федоровичу; просьба его была исполнена, Персия на время была удержана от войны мирными переговорами. Вскоре (1626 г.) шах прислал патриарху Филарету в знак своей дружбы к нему Ризу Господню, которая была некогда взята в Персию из Грузии как военная добыча; патриарх установил в честь ее праздник. Но потом персиане отняли у Теймураза все его владения, кроме Кахетии, и стали истреблять в них православную веру. В 1650 году новый имеретинский царь Александр тоже принял русское подданство. Несмотря на гнев шаха, Имеретия и Кахетия остались за Россией. Царь грузинский Теймураз, как мы знаем, в 1658 г. сам был в Москве для присяги на подданство. После падения Никона дело о защите Грузинской церкви остановилось. Попечения об ней России ограничились лишь помощью в устроении ее богослужебного порядка и радушным приемом грузинских эмигрантов.

В самой России оставалось еще обширное поприще для христианской миссии. В Казанском крае после первых его просветителей, казанских чудотворцев, дело христианской миссии остановилось до конца XVI века, пока казанским митрополитом не сделался Гермоген. В 1593 году в своем донесении царю и патриарху он нарисовал печальную картину состояния своей паствы: крещеные инородцы, живя среди некрещеных, некоторые даже в рабстве у последних, часто отпадали от веры, да и вообще содержали христианскую веру нетвердо – не носили крестов, не чтили икон, постов не соблюдали, церкви и духовенства не знали, покойников хоронили на татарских кладбищах; по оплошности воевод, в Казани опять были построены мечети. По просьбе его царь и патриарх распорядились: всех крещеных переписать вместе с их семьями и отделить от некрещеных в Казани в особую слободу с церковью поблизости к русским; наблюдать, чтобы они держали православную веру крепко, а которые будут держать ее некрепко, тех отсылать к владыке на смирение или сажать в тюрьму; некрещеным крещеных в услужении не держать, не допускать между ними и смешанных браков; мечети в городе вконец извести. О миссионерской деятельности преемников Гермогена не известно ничего до самого XVIII века. Православная вера понемногу все-таки продолжала распространяться по всему Поволжью. В видах поощрения инородцев к крещению правительство с своей стороны выдавало разные распоряжения, направленные к стеснению их суеверий и к ослаблению их влияния на крещеных. В 1628 года велено было вывести из их дворов всех проживавших у них крещеных; при Алексее Михайловиче за такое проживание у иноверцев велено наказывать и самих крещеных; холопы по крещении освобождались от власти их иноверных господ; за совращение крещеного холопа в басурманство назначена казнь чрез сожжение. Вотчины и поместья некрещеных владельцев в 1654 году велено было отдавать в наследство только крещеным, хотя бы и дальним, их родственникам. В 1681 году у некрещеных мурз велено отобрать все вотчины и поместья с христианским населением, замещая их за то землями некрещеной мордвы и других инородцев, а которые захотят креститься, за теми их земли оставлять по-прежнему. Новокрещеным давали разные льготы и земли. К сожалению, все эти распоряжения, особенно в связи с злоупотреблениями разных приказных людей, часто прикрывавшимися ревностью по истинной вере, производили среди некрещеных инородцев только лишнее раздражение, которое с особенной силой обнаружилось во время Разинского бунта. Когда Разин обещал инородцам полную свободу веры, они приняли в его восстании самое живое участие, отозвавшееся на деле православной миссии весьма вредно. Поэтому торжество государства при укрощении этого бунта в свое время было торжеством и для православной церкви.

Успешнее шло дело христианской миссии между Мордвою Рязанского и Тамбовского края, где в половине XVII века явился замечательный деятель – рязанский архиепископ Мисаил (1651–1656 гг.). В 1654 году он начал непрерывные поездки по своей епархии для крещения татар и мордвы. В Касимове были крещены два татарских царевича – касимовский и сибирский; в Шацком и Кадомском уездах обратилось до 316, а в Тамбовском до 4200 человек татар и мордвы. Но во второе свое путешествие святитель встретил сильное противодействие как со стороны мусульман, так и со стороны язычников, и должен был прибегнуть к помощи гражданской власти, при содействии которой крестил еще много и тех и других. Третья поездка в 1656 году по Шацкому уезду была для него роковой: близ села Конобеева на него напала огромная толпа разъяренных язычников, человек в 500, и святитель погиб от стрелы мордвина. Кровь его сделалась, однако, новым семенем христианства; следствие по его убиению до того напугало инородцев, что они после этого начали креститься в особенно большом количестве.

3.Христианская жизнь и богослужение

Характер времени

Христианская жизнь в среде русского народа продолжала развиваться в том же направлении, как и прежде. Тот исключительно религиозный уклад всей русской жизни с преобладающим обрядовым направлением, который так резко обозначился еще в XV и XVI веке, теперь получил полную законченность. Окончательно сформировалась Русь святая, православная, единое, как писали русские книжники, православное царство во вселенной, перед которым все другие страны были странами или еретическими, или басурманскими. Здесь все оценивалось и осмысливалось с религиозной точки зрения, в применении к Православию, причем освящение православием простиралось и на все житейские формы и обычаи. Независимо от религии, от Церкви немыслимо было и само государство; оттого ему мало казалось одного великого государя, а нужны были два великих государя, из которых один царствовал, а другой, сидя с ним на своем месте рядом, благословлял его царственные дела, направлял их по правилам святой церкви и молился об их успехе. Петр Великий заметил после в своем Духовном регламенте, что народ прямо считал патриарха «вторым государем, самодержцу равносильным, или больше его». Не мудрено, что со времени Никона, со времени высшего развития государственной и патриаршей властей вопрос об их взаимном отношении получил такой острый и беспокойный характер, и решение его, вследствие большого развития государственных идей, приняло направление, клонившееся прямо к уничтожению патриаршества. Вся жизнь великого государя царя проходила не столько в государственных занятиях, сколько в церковных службах, праздничных выходах, богомольных путешествиях и церковных церемониях и была вся окружена церковной обрядностью и религиозным этикетом. Точно так же, насколько могли, старались устраивать свою жизнь и все государевы холопы – служилые люди разных рангов, и государевы сироты – простой народ. Светская сторона общественной жизни была вовсе не развита; церковная обрядность служила единственным источником для удовлетворения всем высшим эстетическим потребностям, а церковное учение и божественные писания – единственным источником всего образования и всех жизненных идеалов русского общества. Такое господствующее значение религии и церкви во всем укладе русской жизни сопровождалось многими светлыми явлениями, обнаруживавшими в русском обществе большую набожность и сильную любовь к своей православной и святой Руси. Смутное время, бурями своими поднявшее с Русской земли весь ее сор и плевелы, ознаменовавшееся таким множеством измен, душепродавцев и кровавых деяний, показало вместе с тем и то, как крепок грунтовой слой этой земли и какие дорогие заключаются в нем сокровища, вызвало на высокие подвиги Иова, Гермогена, Аврамия Палицына, Дионисия, целый сонм русских святителей, иноков и других духовных лиц – страдальцев за православие и за Русскую землю, вызвало на поприще истории Пожарского, Минина, Сусанина и многие сотни тысяч всяких земских людей, «в любви, совете и соединеньи» поднимавшихся со всех концов России спасать Москву, святые церкви Божий, веру истинную, свое «прироженье». Высокие примеры благочестия, патриотизма и христианских добродетелей не оскудевали и в последующее время. Благотворное влияние святой веры выражалось многими добрыми явлениями и в обыденной жизни обыкновенных, рядовых русских людей, служа более или менее сильной сдержкой для страстей и грубых инстинктов и сообщая довольно суровому строю этой жизни хотя несколько более мягкие черты некоторого патриархального добродушия. Одной, например, из самых распространенных добродетелей того времени было милосердие к нищим, убогим и страждущим в тюрьмах; подача милостыни и посещение тюрем в некоторые священные времена христианского года считались обязательными для всех достаточных людей, не исключая и царя с царицей, и хоть в эти времена напоминали сильным и богатым людям о чувствах христианской любви к людям слабым и убогим. Высшей формой благочестия по-прежнему была жизнь монашеская; в XVII веке появилось до 220 новых обителей. Много было в них монахов недостойных, вызывавших против себя сильные обличения со стороны и духовной и светской власти, но не оскудевала Русская церковь и истинными подвижниками, которых по кончине их доселе чтит в лике своих святых. Таковы: Василий Мангазейский († 1600), Галактион и Иосиф Вологодские († 1612), Иринарх Ростовский († 1619), Адриан Монзенский († 1619), Прокопий Вятский юродивый († 1627), Иринарх Соловецкий († 1628), Дионисий Троицкий († 1633), Никодим Кожеезерский († 1640), Елеазар Анзерский († 1656), Максим и Андрей Тотемские, Макарий Коневский († 1678) и многие другие. Не упоминаем уже о высоких иноческих добродетелях многих русских святителей.

Но высшая степень развития всего этого исключительно религиозного уклада русской жизни была вместе с тем и началом его разложения. В нем недоставало образования, которое сообщало бы ему должную сознательность, разумность и внутреннюю силу, и без которого сама религия превращалась среди него в одну слепую приверженность к формам, обрядам. Уклад этот мог безопасно держаться в стране замкнутой, не тревожимой ни внешними влияниями, ни сравнением своего с чужим, ни возникавшими отсюда беспокойными вопросами и критикой; но Россия стала терять свой замкнутый характер еще в XVI веке, а с XVII века подверглась непрерывному напору внешних влияний и с востока – из Греции, и с запада – от Польши и немцев. Неподвижная прежде жизнь ее всколыхнулась и пришла в сильное и беспокойное волнение. При царе Борисе в смутное время наплыв в Россию иноземцев чрезвычайно усилился и производил большой соблазн в православных людях; некоторые православные стали подражать иноземным обычаям и даже брить себе бороды. Но заимствуя иноземные обычаи, русский человек, по известному уже нам смешению внешних форм жизни с верой, заимствовал от иноземцев иногда и их религиозные верования, а особенно противообрядовое протестанское вольнодумство. Неосмысленное обрядовое благочестие, по-видимому, очень стойкое и упрямое, на деле оказалось весьма слабым перед протестанскими насмешками. Разные бояре, служилые и торговые люди, входя в ближайшее общение с иноземцами, начинали и сами смеяться над иконами, постами и прочим, доходили даже до полного отступничества и от веры православной, и от самой своей родины. При Годунове несколько молодых людей было послано для науки за границу, но соблазн западной цивилизации подействовал на них так сильно, что они уже не вернулись назад. Во время переговоров под Смоленском князь Голицын между прочим говорил полякам, что русским вместе с королевскими людьми служить никак нельзя ради прелести – послужат с год и половина уйдет к королю. В царствование Михаила встречаем выразительную грамоту царя и патриарха князю Хворостинину. Князь этот в смутное время сошелся с поляками и стал после этого бранить все русское, говорил, что на Москве и жить ему не с кем – все народ глупый, и собирался бежать в Польшу; при царе Василии Шуйском, побывав за это в монастырском заточении, он озлобился и против церкви, ни сам не ходил к богослужению, ни людей своих не пускал, начал пить, пропил всю страстную неделю, весь пост ел мясо, к пасхальной заутрене не ходил и опять попал в монастырь; освобождая его от вторичного заточения, царь с патриархом и выговаривали ему все эти вины. Известное вольнодумное движение XVI века, выразившееся в московских ересях, хотя и было в свое время подавлено, не пропало и в XVII веке; более или менее ясной полосой оно проходит по всему описываемому времени вплоть до новой московской ереси, появившейся при Петре в начале XVIII века.

По успокоении государства от смут для поддержания православной старины патриарх Филарет прибегнул к усилению религиозной строгости. На соборе 1620 года он провел крайне суровое определение – католиков, униатов и протестантов, желающих присоединиться к православной церкви, присоединять не иначе как через второе крещение, перекрещивать даже православных (западного края), если они крещены не через погружение, а через обливание, не исключая особ, имевших священный сан. Католических храмов вовсе не дозволяли строить в России; протестантам дозволялось иметь кирхи только в Немецкой слободе. Но в Москве недаром уже существовала эта слобода – это была передовая колония, которую запад вдвинул в самое средоточение русской жизни и с помощью которой знакомил русских с особенностями, обстановкой и культурными приманками своей собственной жизни. При царе Алексее Михайловиче появились и другие, уже православные, следовательно, более компетентные обличители недостатков русской жизни – греческие иерархи с востока и юго-западные монахи-учители, которые делали свои указания уже во имя Православия, для блага самой Церкви. И началось самое тревожное время, время Никоновских исправлений. Консервативная часть русского общества усиленно пыталась удержать неподвижность своей старины, но это оказалось уже невозможным и повело только к церковному расколу. Религиозная нетерпимость была еще так сильна, что, например, Никон насильно истреблял у бояр немецкие органы, ливреи для слуг и картины. Строгое определение собора 1620 года о перекрещивании католиков и униатов было отменено уже московским собором 1667 года. Подвергалось преследованию брадобритие; за употребление табака резали носы. Но в то же время все усиливался вызов иностранцев на царскую службу; в самом дворце царя завелись немецкая музыка, картины, часы, зеркала, кареты и другие заморские диковинки, завелся театр и придворная школа комедиантов; правительство искало себе на западе пособий от тамошних наук, искусств и ремесл. Видно было, что прежнее исключительно церковное образование уже перестало удовлетворять современным потребностям, что потребности эти расширились и требовали восполнения старого образования новыми элементами образования светского. При таких обстоятельствах гонения на иноземные заимствования должны были только озлоблять новых людей и обусловливать крутой характер грядущей реформы. При царе Алексее Михайловиче один из таких новых людей, молодой Ордын-Нащокин бежал за границу, а один из таких же эмигрантов Котошихин в своей книге о России рассказывает, что из опасения новых эмиграций московское правительство вовсе запрещало ездить русским за границу. Но в конце XVII в. новых людей стало уже много; во главе их стоял сам царь, и бегать им из России стало незачем. Имея в руках силу и власть, они уже сами могли перестраивать русскую жизнь по своему вкусу на иностранный лад.

Таким образом, весь XVII век нашей истории, будучи временем полного развития старинного уклада русской жизни, был вместе с тем, особенно во второй своей половине, и временем постепенного расшатывания этого уклада, временем всякого рода обличений, исправлений и попыток к усилению образовательных средств страны. Программа этих исправлений и образовательных требований время от времени все расширялась и постепенно вела русскую жизнь к общей реформе при Петре Великом.

Остатки язычества и суеверия

Исправлять приходилось очень многое и в характере народной религиозности, и в самой церковной обрядности, к которой эта религиозность тяготела всего более. Народная религиозность и до сих пор еще страдала нечистой примесью разных остатков язычества и множеством суеверий. Духовная и светская власти рассылали грамоты, которыми запрещалось, например, кликать коледу, праздновать купалу, скакать через костры, принимать скоморохов, заниматься бесовскими играми и песнями, купаться во время грома в воде, умываться с серебра, в святки переряживаться и гадать и прочее; запрещались бесчиния, сквернословие и грязные обычаи на свадьбах, грязный разгул во время праздников, делавший их днями пьянства, бесчиния и драк. В обличениях против остатков язычества мы уже не встречаем упоминания старых божеств, но языческий склад мыслей и теперь хранился в народе во всей свежести. В явлениях природы видели таинственные силы леших, домовых, водяных, русалок и других мифических существ. Не только в народных сказаниях, но и в книжной письменности разных травников, лечебников, сборников ложных молитв и других отреченных книг господствовали суеверные рассказы и приметы относительно таинственной силы разных предметов природы. Вера в волшебство была общей во всех классах общества. О Борисе Годунове известно, что он из многих городов призывал к себе волхвов, от которых узнал, что будет 7 лет царствовать. В присягу на верноподданство при нем включены были обязательства «над государем и над царицею и над их детьми в еде, питье и платье и ни в чем другом лиха никакого не учинить, зелья лихого и коренья не давать, следу не вынимать, по ветру лиха не насылать». Успехи самозванца и Марины в современных грамотах прямо приписывались их чародейству. Обвинения в чародействе и порче стояли на первом плане в известных делах о неудавшихся царских невестах: невесте царя Михаила Марье Хлоповой и царя Алексея – боярышне Всеволожской. Опасение порчи в царском семействе было развито до крайности и возбуждало строгие розыски при дворе при всякой болезни царицы или царских детей, не испортил ли их кто. Уложение царя Алексея назначило за колдовство наказание кнутом и сожжение на костре. В областях дела по ведьмовству и порче возникали весьма часто и были хорошей поживой для корыстолюбивых приказных людей, которые для своей корысти нарочно заставляли ябедников делать доносы в ведомстве на более состоятельных людей. Кликуш было множество повсюду, при всех священных местах и при богослужении каждой церкви. При царе Феодоре Алексеевиче встречаем обвинение в ведьмовстве и ссылку в Пустозерск образованного боярина Матвеева. При Софье к помощи колдунов прибегал ее любимец, князь Голицын, один из самых образованных людей своего времени, восхваляемый всеми имевшими с ним дела иностранцами. В самом конце XVII века встречаем жестокие двухлетние розыски над колдунами, заподозренными в намерении извести царя Петра с его матерью. Наряду с кудесниками и волхвами необычным благоговением пользовались в народе разные ханжи, святоши и лжепророки, против которых восставал собор 1667 года, поражавшие толпу своим странным поведением, таинственными речами и действиями. Их видения, сны и чудеса, россказни о гласах от образов и разных знамениях сильно волновали легковерную массу и прямо ко вреду церкви православной, особенно со времени появления раскола.

Развитие крайне обрядовой религиозности

Полуязыческий взгляд на христианские святыни и теперь, как во времена Стоглава, проявлялся в волхвовании священными предметами, частицами просфоры, богоявленской водой, ладаном, а также в списках разных лживых молитв, сна Богородицы, иерусалимского свитка и других подобных бумажках, которые употреблялись вместо талисманов, наконец, в переделках христианских молитв в заговоры и заговоров в молитвы. Дух этого полуязыческого кудесничества слился с обрядовым благочестием и произвел известный народный взгляд на обряд не как на выражение внутреннего благочестия, получающее всю силу только от последнего, а как на нечто самостоятельное, имеющее какую-то собственную магическую силу, спасительное само по себе. Богослужение, по этом взгляду, теряло всю свою силу от малейшей в нем перемены, как например, терял всю свою силу прочитанный неверно или без соблюдения какого-нибудь условия своей обстановки кудеснический заговор. Это крайне вредное для православия явление с особенной силой обнаружилось по поводу обрядовых исправлений Никона. Но, с другой стороны, при таком непомерном возвышении обряда постоянно встречаем факты, показывающие, до какой степени тот же обряд, неодушевленный внутренним благочестием, был слаб и нетверд. При неразвитости религиозного чувства он только и держался привычкой, а между тем, то по отдаленности церкви, то за недосугом, то по лени, к нему прибегали не часто, а только в особых случаях, когда его сила представлялась особенно нужной, например, перед смертью, вообще в случаях так называемых треб, и совсем забывали о нем при обыденном течении жизни; оттого многие не успевали воспитать в себе даже и привычки к обряду, как ни высоко ценили его на словах и по теории. Встречаем множество обличений и жалоб пастырей церкви на то, что православные их паствы не исповедовались и не ходили в церковь по целым десяткам лет. У некоторых эта холодность к церкви близко граничила с полным практическим от нее отречением, например, у разных служилых людей, казаков, стрельцов и прочих, приучавшихся на своей службе к известного рода бесшабашному разгулу. Во времена народных волнений видим не менее противорелигиозных явлений, чем во времена старых удельных драк. Казаки Разина и сам Разин, ходивший до своего бунта на Соловки к мощам, не щадили ни церквей, ни монастырей, убивали священников, кощунствовали над святыми. В Астрахани казаки убили архиепископа Иосифа. Ревностный архипастырь хорошо их знал еще с детства, когда ему привелось быть свидетелем их неистовств в Астрахани в смутное время и поруганий архиепископу Феодосию; от удара, полученного от них тогда, голова Иосифа постоянно тряслась. В мае 1671 года, не терпя его обличений и увещаний, казаки позвали его на свой круг. Святитель явился во всем облачении и с собором духовенства. Его тут же хотели убить, хватались уже за его облачение, но послышался голос из толпы: «Как вы, братцы, на такой великий сан хотите руки поднять? Нам к такому сану и прикоснуться нельзя». Толкая попов и браня их скаредною бранью, казаки велели им разоблачить Иосифа. После этого поднять на него руки стало уже не страшно; его взвели на соборный раскат и сбросили оттуда на землю. Трудно представить выразительнее факт, в котором бы так близко сходились уважение к церковной внешности и полное отсутствие религиозности. Но в меньших размерах повторялось то же самое, когда уже не казак, а, например, царский воевода или дворянин воинствовал над духовным чином, тряс священника за бороду, волочил его в ризах по земле, проливал у него святые Дары и делал другие неистовства, о которых рассказывают нам челобитные XVII века и автобиография протопопа Аввакума, и в то же время давал вклады в монастырь и ставил перед иконами в церкви пудовые свечи.

Недостатки в отправлении богослужения и умножение ошибок в богослужебных книгах

Та же самая слабость выражалась в самом совершении богослужения, в котором обрядоверное общество допускало крайние неисправности и неблагочиния. По свидетельству одной грамоты патриарха Иоасафа I, в самой Москве в приходских церквах служба совершалась со всяким небрежением, наскоро, голосов в 5–6; и служащие и молящиеся стояли за ней без внимания, разговаривали и смеялись; по церкви шумели ребята, бродили с блюдами сборщики, дурачились юродивые, пищали, ползая, калеки-нищие. Вся сила участия в богослужении полагалась в одном присутствии при нем, хотя бы и без внимания к нему. По рассказам Павла дьякона, спутника патриарха Макария антиохийского, при Алексее Михайловиче и патриархе Никоне богослужение в присутствии царя и патриарха совершалось с необычайной торжественностью и продолжительностью, так что приезжие греки только дивились и едва могли выдерживать длинные службы, тянувшиеся по целым почти суткам. Но при совершении их сам царь, например, занимался разговорами и делами, выслушивал доклады бояр и тут же делал по ним распоряжения. Собор 1667 года тоже оставил несколько замечаний относительно беспорядков в богослужении, и вместе с тем обожания церковной внешности; он, например, обратил внимание на то, что в церквах каждый чествовал только свою икону, которую помещал в церкви, одной ей ставил свечи и ей одной только молился, что неискусные люди «своя си иконы боги именовали, чесо ради явствуется не знати единства Божия, паче же многобожие непщевати». Но особенно сильно беспокоили церковную и светскую власть не перестававшие умножаться разные неисправности в тексте богослужебных книг и в самих богослужебных чинах. Вопрос об их исправлении был одним из важнейших, особенно во 2-ой половине XVII века.

Исправление богослужебных книг и обрядов до патриарха Никона

Направление, в каком пошли эти исправления после Стоглавого собора, не изменялось до половины XVII века. Книги правились с добрых переводов исключительно по славянским спискам и предавались печати со всеми ошибками и неисправностями последних, которые в печати становились еще распространеннее и тверже. Для предупреждения новых ошибок патриарх Гермоген установил при типографии особое звание книжных справщиков, которые должны были внимательно сверять печатаемые книги с лучшими списками, исправляя в случае надобности даже и эти последние. Но трудно было найти на первых порах и надежных справщиков. В московское разорение печатный двор сгорел, и издание книг на время даже вовсе прекратилось. По возобновлении его при Михаиле Феодоровиче исправление книг, по желанию царя, было возложено на известного троицкого архимандрита Дионисия, старца того же монастыря Арсения Глухого и священника подмонастырской Клементьевской слободы Ивана Наседку, человека начитанного, ловкого, хитрого и большого говоруна.

Новые справщики, более других образованные, повели дело весьма усердно и с попытками привлечь для сличения текстов даже греческие списки. Они начали с Требника и исправили его более чем по 20 древним, в том числе 5 греческим спискам. Ошибок нашли множество; в водосвятной молитве на Богоявление выпустили слово: «и огнем», которое было прибавлено к словам: «Освяти воду сию Духом Твоим Святым»; исправили концы некоторых молитв, опустив в славословиях призывание того Лица Святой Троицы, к Которому обращена самая молитва; в других печатных книгах, которые подвергались их пересмотру, нашлись даже ереси, например в служебниках говорилось, что «Отец с Сыном воплотися»; особенно много неисправностей оказалось в церковном уставе, который в 1610 году был издан троицким головщиком Логгином Коровою – после при патриархе Филарете в 1633 году устав этот велено было предать сожжению. После полуторагодовой работы летом 1618 года справщики представили исправленный ими Требник местоблюстителю патриаршего престола митрополиту Ионе – и тут же попали под суд. Иона, мелочно ревнивый к своей власти, был сердит на них, потому что они вели свое дело за его глазами, в Троицком монастыре, да и начато оно было самим царем без предварительного совещания с митрополитом; вероятно, он же настроил против справщиков сильную мать царя Михаила, старицу Марфу, жившую в Вознесенском монастыре. Нашлись у них недоброжелатели и среди высшего московского духовенства, обиженные тем, что им предпочли в этом деле Дионисия с товарищами. Со своей стороны рады были посодействовать осуждению своего архимандрита и троицкие монахи, между которыми были недовольные своим святым настоятелем. Особенно рьяными обвинителями его на суде явились головщик Логгин, издатель упомянутого устава 1610 г., задетый за живое критикой справщиков, и уставщик Филарет. Логгин был голосистый и уважаемый чтец и певец, на один стих мог сложить распевов по пяти, хотя часто без смысла, так что например вместо «сЕмени его», выходило «семенИ его». Дионисий со всею своею ласковостью указывал ему на его ошибки, но надменный головщик, избалованный общим удивлением своему голосу и искусству, только раздражался этими замечаниями и делал архимандриту разные грубости. Он сам был некогда справщиком и считал себя великим знатоком в богослужебном чине, а на Дионисия, как на монаха сравнительно молодого, смотрел презрительно. Дионисий, например, заставлял читать в церкви поучения святых отцов, часто сам читал их и любил петь на клиросе; по мнению Логгина, во всем этом он вступался не в свое дело: «Знал бы ты, – говорил он, – одно, чтобы с мотовилом своим на клиросе болваном стоять». Однажды во время чтения поучения он с бранью выхватил у Дионисия книгу и уронил аналой. Дионисий только перекрестился и молча пошел на клирос, а Логгин начал еще плевать на него, потом взял у него посох, изломал и бросил ему в лицо. Дионисий после этого всю заутреню проплакал перед иконой Богородицы. Так же не любил архимандрита Филарет, старик, живший у Троицы больше 50 лет, бывший 40 лет уставщиком и тоже превозносившийся обрядовой опытностью. По своему невежеству он даже впадал в ереси, думал, например, что Сын от Отца «не прежде век родися». Напрасно Дионисий увещевал обоих друзей, чтобы они не доводили его до доноса. Они сами предупредили его и донесли, что он уничтожил в молитвах Троицу и «Духа Святаго не исповедует, яко огнь есть».

В июле 1618 года справщики были осуждены на соборе из высшего московского духовенства под председательством Ионы. Дионисий был отлучен от церкви и заточен в монастырь, где томили его в дыму на полатях, били, морили голодом, заставляли класть по 1000 поклонов на день. В праздники его таскали к митрополиту на смирение в цепях. Митрополит Иона после обедни сядет со властями за стол, а Дионисий до вечера стоит на летнем зное на дворе среди ругательств, пинков и тычков черни, сбегавшейся посмотреть на еретика, который хотел выводить огонь из мира. Сотрудник Дионисия Наседка как-то увернулся от заточения. Арсений томился в цепях на Кирилловском подворье; здесь он излил свою горечь в посланиях к боярину Салтыкову и любимцу Ионы, протопопу Ивану Лукьянову. Указывая на множество ошибок в книгах, он горячо обличал невежество тогдашних представителей духовенства, которые, по его словам, не знали ни православия, ни кривославия, да и о благочестии воистину не болели. Через год в Москву приехал иерусалимский патриарх Феофан; после поставления Филарета в патриархи он принял участие в деле справщиков и засвидетельствовал невинность Дионисия. Полное оправдание справщики получили, впрочем, не ранее, как после присылки грамот от вселенских патриархов, которые единогласно утвердили, что слово «и огнем» в водосвятной молитве действительно лишнее. Иоанн Наседка выиграл больше всех товарищей; он сделан был ключарем Успенского собора и приобрел репутацию ученейшего мужа. В 1626 году патриарх велел, наконец, вычеркнуть спорное слово из всех Требников. Но и после этого при освящении воды долго оставался обычай погружать в нее зажженные свечи; обычай этот отменен уже собором 1667 года.

Со времени патриарха Иосифа церковные исправления стали производиться в таких широких размерах, каких прежде не бывало ни разу. При печатном дворе к книжным исправлениям приставлены были Иван (в монашестве Иосиф) Наседка, протопоп церкви черниговских чудотворцев Михаил Рогов, архимандрит Сильвестр и некоторые другие духовные и светские лица. Но образованность этих справщиков и их приемы были также неудовлетворительны, как и прежних; оттого в изданных ими книгах допущено было множество неисправностей. Все старые спорные мнения о двуперстии, об имени Исус, о сугубой аллилуйи, о хождении посолонь, о слове «истинного» в символе веры были возведены теперь на степень несомненных принадлежностей православия и внесены в книги самые употребительные: учебную и следованную Псалтири, Служебник, Требник, Малый Катехизис, Кириллову книгу и Книгу о вере. Кроме этих собственно книжных справщиков, большое участие в церковных исправлениях принимали разные видные лица из духовенства, которые успели усилиться при бездеятельном патриархе. Главными из них были духовник царя Стефан Вонифатьев и ключарь Успенского собора, потом протопоп Казанского, Иоанн Неронов, люди до того сильные и при дворе, и при патриархе, что могли оказывать покровительство даже кандидатам на епископство, притом же люди передовые своего времени, которых уважали все более образованные лица, как например, митрополит новгородский Никон, образованный ревнитель благочестия боярин Федор Ртищев и другие. Как передовые люди, преобразователи, они в свое время произвели сильное движение в русском обществе. Не ограничивая своей исправительной программы деятельностью, какая шла на печатном дворе, они подняли новые вопросы о церковном благочинии, об исправлении церковного пения и иконописания, об оживлении церковной проповеди, старались вместо прежнего многогласия в церковной службе ввести единогласие, вместо раздельноречного или хомового пения – пение наречное. Никон выписал в Новгород киевских певчих и завел у себя хоровое пение по киевским и греческим напевам, которое так понравилось царю, что и он вызвал к себе таких же певчих. Сам патриарх испугался таких нововведений и нарочно сносился о них с константинопольским патриархом. Среди духовенства поднялся ропот, говорили, что «заводится ересь новая – единогласное пение и людей в церкви учить, а преж сего людей в церкви никогда не учивали, учивали их втайне». Долгая неподвижность старого обряда была поколеблена, и началось быстрое преобразовательное движение. Скоро явились новые передовые люди с новой, еще более обширной программой исправлений и с новыми средствами для ее выполнения, после чего старые передовые люди остались позади и сами перешли на сторону приверженцев старины.

В 1649 году в Москву приехали иерусалимский патриарх Паисий и образованный грек Арсений, учившийся в римской коллегии. Они первые указали на ошибки книжных справщиков и на несогласие русских обрядов с греческими. Смущенные этим, царь и патриарх Иосиф послали на восток для изучения греческих обрядов троицкого келаря Арсения Суханова, знавшего греческий язык. Посольство это было не в пользу греческих обрядов; принадлежа к числу людей, крепко заподозревавших чистоту греческого православия, Арсений выполнил свое поручение как раз в духе такой, почти тогда общей, подозрительности к грекам. В 1649 году отправившись из Москвы вместе с патриархом Паисием, он доехал только до Ясс, где остановился Паисий, отсюда два раза снова возвращался в Москву и уже в 1651 году отправился далее. Во время второго приезда из Ясс он представил статейный список или отчет о своем путешествии и о своих беседах и прениях с греками, в котором рассказывал о таких обрядовых отступлениях греков от православия, что совершенно поколебал православную репутацию востока у всех, кому это было теперь нужно. К довершению всего патриарх Паисий, уезжая из Москвы, оставил здесь Арсения, который мог быть выставлен живым образчиком еретичества греков, потому что, учась в Риме, отрекался от православия, обвиняем был даже в том, что в Турции принимал басурманскую веру. Патриарх Иосиф сослал его в Соловки. Но, несмотря на все это, мысль о том, что исправления нужно производить непременно по греческим книгам и чинам, была принята в руководство еще при патриархе Иосифе. Тогда же в Москве нашлись и люди, способные встать во главе исправительных работ в этом новом направлении; то были ученые монахи из Киева, которых выписали оттуда в 1649 году как знатоков греческого языка, для исправления Библии и для вновь заведенного тогда же учительного Андреевского монастыря. Они открыли в этом монастыре ученое братство, стали заниматься переводами и преподавать желающим греческий язык, приняли участие и в книжных исправлениях; в 1650 году с их исправлениями был издан Шестоднев. Патриарх Иосиф, видя около себя начало какого-то нового движения, которое было еще менее ему понятно, чем прежнее, произведенное московскими протопопами, в последнее время совсем опустился и предоставил все дела Никону, который с увлечением схватился за мысль о приведении русской обрядности в согласие с греческой. Престарелый патриарх чувствовал, что пора его прошла, боялся, что его скоро сменят с патриаршества, и умер с этими горькими мыслями.

Исправления при Никоне

В патриаршество Никона книжные исправления окончательно получили новый греческий характер. Греки все чаще приезжали в Москву с обличениями. После патриарха Паисия посетил Москву бывший константинопольский патриарх Афанасий и тоже указывал патриарху на разные неисправления. В 1653 году воротился Арсений Суханов и представил царю и Никону записки о своем путешествии, названные «Проскинитарием». Вместо того, чтобы представить отчет о греческих уставах, он описал здесь, как и в статейном списке, одну только практику греческой обрядности, которая действительно была неудовлетворительна, отчасти вследствие мусульманского ига, тяготевшего над греками, отчасти вследствие упадка самой религиозной жизни в Греции. Но его старообрядческие отзывы о греках уже не могли подействовать на патриарха. Занявшись сличением книг, Никон собственными глазами увидел их порчу. В 1654 году в Москве был созван собор и признал исправление богослужебных книг и чинов совершенно необходимым. Решение этого собора вскоре было одобрено и в Греции, на соборе константинопольском. От имени последнего патриарх Паисий прислал в Москву послание с разрешением разных недоумений по части исправлений; послание это в 1655 году было напечатано Никоном при книге «Скрижаль», содержавшей в себе обширное толкование на чин богослужения, переведенное с греческого языка. В том же 1654 году приехал в Москву патриарх сербский Гавриил, а в 1655 году антиохийский Макарий, и тоже приняли участие в исправлениях. Патриарх Макарий вместе с другими восточными иерархами, бывшими в Москве, при обряде православия (1656 г.) в Успенском соборе произнес на двоеперстие осуждение и предал упорных его приверженцев анафеме. Между тем для руководства в книжных исправлениях в Москву отовсюду свозились древние книги. Арсений Суханов, снова отправленный на восток, в 1655 году привез оттуда до 500 древних книг, да около 200 прислали разные восточные иерархи. Начальным35 человеком по исправлению книг назначен был один из киевских ученых монахов, Епифаний Славинецкий; а помощником его Никон сделал вызванного из заточения Арсения Грека. Самая живая деятельность закипела на печатном дворе; не проходило года, чтобы не издавалось по нескольку вновь исправленных или вновь переведенных книг.

Очутившись в обидном положении людей отсталых, старые деятели придирчиво следили за действиями новых и предавали их безусловному порицанию. К ним примкнули еще разные приезжие в Москву их знакомцы, протопопы Аввакум из Юрьева, Даниил Костромской, Логгин Муромский, священник Лазарь Романовский. Одни из них подавали царю челобитные, умоляя защитить церковь от ересей, другие ходили на печатный двор бранить справщиков и все при всяком удобном случае открыто и грубо хулили патриарха, сами напрашиваясь на опасное столкновение с крутым первосвятителем. Начались аресты, истязания и ссылки. Один из архиереев, Павел Коломенский, за противоречие Никону на соборе 1654 года был лишен сана и сослан в новгородские пределы; Иоанн Неронов лишен скуфьи и сослан в Каменский монастырь, Даниил и Логгин расстрижены и сосланы, первый в Астрахань, второй в Муром, Аввакум сослан в Тобольск, потом на Лену, Лазарь – тоже в Тобольск; уцелел один только уклончивый придворный протопоп Вонифатьев. Патриарх много вредил своему делу тем, что вел его слишком круто, без объяснений, одним авторитетом своей власти и возбуждал против себя много чисто личного раздражения. Даже между коноводами староверов нашелся человек, который оказался в числе противников патриарха из одной личной обиды и недоразумения; это был Неронов. Когда дело исправлений одобрено было на новом московском соборе 1656 года, изрекшем проклятие на неповинующихся церкви Божией, Неронов принес покаяния, сознаваясь, что доселе считал исправления личным делом одного патриарха, но что противником самой церкви быть не желает. Никон благодушно относился к тем, которые изъявляли ему покорность – обласкал Неронова, терпеливо выслушивал его укоризны за старое, даже снисходил его привычке к старым книгам: «обои де добры, все де равно, – по коим хочешь, по тем и служишь».

Протест против новшеств распространился потом в массе народа и получил здесь еще более опасные размеры. Непривычные для слуха изменения в тексте церковных чтений и новое пение, запрещение двоеперстия, четвероконечный крест на просфорах – все это сильно смущало народ, у которого привязанность к внешности богослужения была, разумеется, еще грубее, чем у его учителей. В 1654 году патриарх возревновал об исправлении иконописания, объявил строгие наказания всем мастерам, которые будут отступать от древних подлинников, стал преследовать иконы, написанные по латинским образцам, велел их соскабливать и так носить напоказ по улицам, а в 1655 году в неделю православия торжественно предавал их даже проклятию и собственноручно в соборе разбивал об пол; все это представлялось народу не чем иным, как иконоборством. Как раз к этому времени подоспели тяжкие народные бедствия, война с Польшей и моровая язва и, разумеется, приписаны были гневу Божию за отступление от веры. Из Москвы волнение разошлось по областям, где много содействовали ему ссыльные противники патриарха. Новоисправленных книг не приняли во многих местах. Строгости против ослушников только еще более усиливали волнение, развивая в изуверах мысли о мученичестве за веру и о последних временах. Давнишняя мысль о кончине мира нашла теперь самое удобное время для своего развития; для большего уяснения ее недавно явились подходящие материалы в сочинениях, которые шли из западной Руси, в Книге о вере и Кирилловой. В западной Руси антихрист представлялся в лице папы, от которого пошел соблазн унии; это же представление о латинстве, как духе антихриста, перешло и в Московскую Русь. И вот все новшества Никона стали объяснять латинством, говорили и писали, что православные сложились с униатами, малороссами и греком Арсением, который учился в Риме. Намечен был и год, которого с трепетом нужно ждать православным, год 1666, по числу, еже от антрихриста. Во время 8 летнего отсутствия патриарха староверы до того усилились, что успели возвратить из ссылки самого рьяного своего вождя Аввакума. Фанатический страдалец за старую веру имел много сильных поклонников. Сам царь принял его с лаской, уговаривал соединиться с церковью и своей добротой едва не смягчил фанатика, так что он, по его собственному признанию, едва укрепился против духа антихристова. Но, укрепившись, он начал с еще большим фанатизмом действовать против исправлений. Его снова отправили в ссылку на Мезень. В то же время заговорили и другие ревнители. Дьякон Благовещенского собора Феодор рассылал жаркие послания о правой вере и пришествии антихриста; златоустовский игумен Феоктист тоже написал сочинение об антихристе; поп суздальский Никита сочинил обширную раскольническую челобитную. В разных местах появились проповедники против Никоновских новшеств из уважаемых народом пустынников и подвижников, в Костромских пределах – чернец постник Капитон, в Нижегородской области – строгий пустынник Ефрем Потемкин и старец Аврамий, в Сибири – чернец Иосиф Истомин и многие другие. Сторону староверов принял даже один архиерей, Александр Вятский. Неронов, принесший было покаяние, снова пристал к староверам.

Одобрение Никоновых исправлений собором 1666 года и отделение раскола от Церкви

Наконец наступил страшный 1666 год, ознаменованный действиями великого московского собора. Одобрив совершенные доселе церковные исправления, собор этот произвел суд над главными их противниками; Александр Вятский, Ефрем, Никита, Неронов и Феоктист принесли покаяние и получили разрешение; нераскаянные – Аввакум, Лазарь, Феодор – преданы анафеме и сосланы в дальние ссылки. Потом приехали патриархи, и в 1667 году великий собор в их присутствии снова подтвердил прежние постановления и скрепил их клятвою против тех, которые их не примут и будут противниками церкви. Собор коснулся и главной опоры староверов – Стоглава, отменил его клятву на троеперстие и на трегубую аллилуйю, осудил также житие Евфросина. После этих определений упорные староверы явились уже раскольниками и произошло их решительное отделение от церкви. Так появился раскол – одно из выразительнейших явлений русской религиозной жизни. Представители нравственных сил древнего общества, протопопы, попы, настоятели монастырей, уважаемые начетчики взволновали всю Русь, героически шли против рожна36, лезли на костры – из-за чего? Из-за старины, древлего благочестия и древлего обрядового безнарядья37, о которых новое благочестие дало в 1667 году соборный отзыв, как «о простоте и невежестве». Оживленная после продолжительного застоя, церковная жизнь стала исправлять обряды, вносить в них дух и мысль, поставила вопрос о религиозном образовании. Ревнители древлего благочестия восстали против всего этого, выставив на своем знамени безусловное отрицание всяких новшеств, но отрицание без положения, с одним голословным: «До нас положено – лежи оно так во веки веков; православным нужно помереть за один аз». Раскол отделился от церкви не вследствие движения в какую-нибудь свою сторону от течения общей исторической жизни церкви, а именно вследствие своей косности, неспособности следовать за жизнию церкви. Отрекшись от движения, он остался окаменелостью, историческим памятником древней жизни и древлего благочестия со всею их мертвой обрядностью, привязанностью к азам и со всею порчей этих азов.

Раскольнические волнения и меры против раскола

После церковного осуждения раскол немедленно подвергся преследованиям церковного и гражданского правительства и встал в оппозицию как Церкви, так и государству. Еще раньше великого собора началось знаменитое стояние за старую веру Соловецкого монастыря. В 1657 году монастырь решительно отказался принять новые книги. С тех пор старообрядчество все зрело в обители, между прочим под влиянием сосланных сюда противников Никона. Когда после великого собора снова прислано было в монастырь требование служить по-новому, келарь Азарий и казначей Геронтий от лица всей братии составили государю челобитную, в которой просили оставить монастырь при старом предании чудотворцев, а старец Герасим Фирсов написал большое сочинение о сложении перстов. Во главе восставшей против новшеств обители встал живший здесь на покое саввинский архимандрит Никанор. После нескольких попыток к вразумлению упорных в 1668 году царь послал на монастырь стрельцов. Из-за крепких стен обители, привыкшей к осадам во время нападений от шведов, раздались пушечные выстрелы по царскому войску, впервые возвестившие открытый разрыв раскола с государством. Осада случайно затянулась, потому что государство, занятое тогда еще Разинским бунтом, не могло употребить на нее достаточных сил. Наконец, в 1676 году воевода Мещеринов взял монастырь. Из зачинщиков бунта одни, в том числе и Никанор, были повешены, другие сосланы в Колу и Пустозерск; объявившие повиновение церкви и государству прощены и оставлены в монастыре.

Между тем раскол быстро распространялся и грозил серьезными затруднениями и церкви и государству. Укрываясь от преследований, он наполнил своими тайными скитами все леса внутренних областей России, костромские, вязниковские, брынские, особенно керженские. Северное Поморье тоже сделалось его любимым притоном; в конце XVII века дьячок Данило Викулов основал здесь знаменитую раскольническую пустынь на реке Выге. С Поморья раскол переходил в новгородские и псковские края, отсюда Перекинулся за рубеж – в Швецию и Польшу, где некто Феодосий основал согласие, носящее его имя, феодосиевщину.

На польской границе процвели расколом леса Стародубья и знаменитая Ветка. На юге он нашел себе приют среди донских казаков. Наконец, обширным поприщем его стала Сибирь. Распространение раскола еще более усиливало против него строгие меры. Главные расколоучители Аввакум, Лазарь, Феодор и Епифаний были сожжены на костре. Московский собор 1682 года положил усилить средства к отысканию раскольников, запретил продажу раскольнических тетрадей и книг, подчинил строгому надзору домовые церкви, скиты и часовни, служившие расколу притоном, и стал сокращать их число.

Но едва только определение собора стало приводиться в исполнение, как в том же 1682 году возгорелся новый раскольнический бунт в самой Москве. Раскольники воспользовались борьбой, возникшей после смерти царя Феодора между партией Нарышкиных и партией Милославских из-за престола. После страшного стрелецкого бунта, кончившегося объявлением двоевластия царевичей Петра и Иоанна под регентством царевны Софьи, когда вся Москва была еще в трепете от стрельцов, раскольники подговорили последних постоять за старую веру. Сторону их принял начальник стрелецкого приказа князь Хованский. Бродячий монах Сергий написал челобитную о восстановлении старой веры, а суздальский поп Никита Пустосвят, опять совратившийся в раскол, назначен был для публичного прения с властями. 5 июля раскольники огромной толпой привалили на дворцовую площадь, неся с собой старые книги, иконы и свечи, и шумно вызывали властей на состязание. Их пригласили для этого в грановитую палату, куда явилась и царевна Софья с двумя сестрами и царицей Наталией. Фанатики с шумом вошли в палату, расставили аналои и образа и стали читать свою челобитную. При первых же выражениях Никита, для смелости выпивший, зашумел, чуть не избил архиерея Афанасия Холмогорского, который стал его оспаривать, и замолчал только после грозного окрика Софьи. Задетая хульными речами челобитной о православии ее отца и брата, она встала с места и грозила, что царское семейство после этого все уйдет из Москвы. Стрельцы струсили, потому что в случае ухода царского семейства против них поднялась бы вся земля, и поспешили успокоить правительницу. По прочтении челобитной патриарх Иоаким, держа в руках Евангелие святителя Алексия, стал было увещевать раскольников, но поднялся такой шум, что ничего не было слышно, только видны были над головами поднятые руки с двуперстием. Отпущенные из палаты, раскольники толпой высыпали на улицу, крича: «Победили!» отправились в стрелецкие слободы и стали там служить молебны и звонить в колокола. В ту же ночь Софья призвала к себе на увещание стрелецких выборных. Стрельцы не устояли перед соблазном царского погреба и выдали своих духовных отцов. Никите отсечена была голова; других разослали по монастырям под строгий начал.

После этого бунта правительство ее более усилило свою строгость. В 12 статьях указа 1685 года раскол был совершенно запрещен в государстве; раскольников велено было ловить и жечь; тех, которые перекрещивают совращенных, казнить смертью, хотя бы они и покаялись; за пристанодержательство раскольников виновных бить кнутом и налагать на них пеню. Множество раскольников в отчаянии бросились за границу или стали укрываться в непроходимых лесах; более рьяные изуверы сами шли на казни, считая их подвигом мученичества, или же сами себя сжигали в срубах; учение об очистительном подвиге самосожжения, которое проповедовал еще Аввакум, нашло себе в этой время множество последователей. Между тем, отвергнув церковный авторитет, раскол, предоставленный самому себе, стал распадаться на толки. Прежде всего в среде его возник трудный вопрос: откуда брать священников? Одни стали брать их у православной церкви, сманивая к себе пьяных и нищих попов и разными способами очищая в них благодать рукоположения от Никоновой скверны; другие положили, что можно обойтись и без священства, предоставив все требоисправления мирянам. Так возникли два основных толка в расколе – поповщина и беспоповщина, которые, в свою очередь, стали распадаться на множество новых толков, разделенных между собой или обрядовыми разностями, или степенью их отрицательного отношения к церкви.

Продолжение обрядовых исправлений после 1667 года

Выделив от себя раскол, Церковь между тем свободнее могла продолжать свои исправления. Из книг не исправленной к XVIII веку оставалась только Библия, изданная вновь в 1663 году по Острожскому, только слегка исправленному изданию. В 1674 году дело ее исправления было поручено Епифанию Славинецкому, но он не дожил до окончания этого труда. Для исправления церковного благочиния собор 1667 года издал несколько распоряжений о храмах, священных вещах, облачениях, о совершении церковных служб и таинств; собор 1675 года определил богослужебные преимущества иерархов – между прочим позволил митрополитам, вместо фелони облачаться в саккос, бывший прежде отличием одного патриарха; собор 1678 года запретил архиереям, кроме патриарха, хождение в неделю ваий на осляти; в 1682 году в обряде умовения ног отменено обозначение места Иуды. Продолжались заботы об улучшении церковного пения и иконописания. Произведения суздальских и подобных иконописцев в 1668 году были осуждаемы грамотами царя, патриарха Иоасафа и бывших в России греческих патриархов. Но с другой стороны, оказывалось нужным предохранять русскую иконопись от подражания неисправностям западного (фряжского) письма. Патриарх Иоаким запретил продажу священных изображений, печатанных на бумаге «немцами по своему их проклятому мнению и в одеждах странных немецких, в посмех христианам, а не с древних подлинников».

4.Духовное просвещение

Состояние просвещения в Москве до половины XVII века и заботы о его возвышении

После вопроса об обрядовых исправлениях другим настоятельным вопросом времени был вопрос о возвышении уровня духовного образования. Скорейшего разрешения этого вопроса требовали уже и самые обрядовые исправления. О наличных исправителях церковных книг послышались нарекательные отзывы, что они не знали ни православия, ни кривославия. Еще более требовала возвышения образования борьба с иноземными влияниями. Иностранцы, посещавшие Россию, даже греки, все удивлялись крайне низкому уровню духовного просвещения в стране. Даже высшие русские святители, патриархи Филарет, Иоасаф, Иосиф, были людьми, мало сведущими в духовных делах. Из обзора духовной письменности первой половины XVII века видим, что вся деятельность московских ученых вращалась около прежних привычных предметов: встречаем несколько сочинений в историческом роде – летопись о смутном времени (рукопись Филарета), сказание Палицына об осаде Троицкой лавры, жития, баснословное описание святых мест Василия Гагары, много посланий и грамот (Иова, Гермогена, Дионисия, Филарета, Киприана Сибирского) касательно разных церковных нестроений, наконец, несколько сочинений по поводу обрядовых исправлений, каковы труды Арсения Глухого и Ивана Наседки. Но работы в более серьезном, богословском роде московским грамотникам были не под силу, а между тем обстоятельства времени требовали и таких работ, например, для защиты православия от иноверных влияний.

Для удовлетворения этой нужде в образовании всего естественнее было обратиться за помощью к грекам, но они и сами нуждались в образованных людях. В 1632 году, по просьбе патриарха Филарета, они могли послать в Москву только одного учителя, архимандрита Иосифа, но и тот через два года умер, ничего не сделав для России. В 1645 г. бывший в России палеопатрасский митрополит Феофан предлагал было завести в Москве школу и типографию для самих греков, за неимением собственной типографии печатавших все свои книги на западе; но когда дело дошло о присылке для такого важного дела какого-нибудь способного на то и образованного человека, такого человека на востоке не нашлось. Поэтому для москвичей оставался один выход из затруднения – прибегнуть к помощи юго-западных русских школ, как бы они ни казались подозрительными по своему православию. На первых порах прибегнули к помощи только юго-западных книг, относясь к ним при этом со строжайшей разборчивостью. В 1627 году в Москве появилось Учительное Евангелие Кирилла Транквиллиона. Книга эта, уже осужденная за латинские мнения еще в Киеве, оказалась самой неудачной рекомендацией юго-западного образования в Москве и только усилила к нему и без того сильную подозрительность. По рассмотрении она была сожжена и из-за нее вышло распоряжение патриарха Филарета – ни в церквах, ни частным лицам не держать и не употреблять никаких литовских книг вообще. Но в то же почти время в Москву прибыл ученый Лаврентий Зизаний и привез с собой свой Катехизис, такую необходимую тогда руководительную книгу, которой уже никак нельзя было пренебречь. По поручению патриарха, рассмотрением ее занялись справщики – игумен Богоявленского монастыря Илия и Онисимов; они рассматривали ее долго и придирчиво, чуть не обвинили автора в ересях, так что из опасения беды ему приходилось поскорее соглашаться на все, что ему говорили, и всячески льстить учености московских грамотеев. Катехизис во многом был исправлен, но все-таки издан (в 1627 г.) и сделался известен под именем Большого Катехизиса. Потом к тем же литовским книгам московским людям по необходимости приходилось прибегать в столкновениях с иноверцами.

В начале 1640 годов, по случаю вопроса о браке датского принца Вольдемара с царевной Ириной Михайловной, возникла богословская полемика с протестантами, поднятая самим Вольдемаром, которого настойчиво заставляли принять перед браком православие. Защитником протестантства был пастор принца Фильгобе; со стороны православных против него выступили Иван Наседка, благовещенский протопоп Никита и протопоп Михаил Рогов. Прения не обратили принца в православие, но не прошли бесследно для самих русских, возбудив в них настоятельную потребность изучения веры и издания полемических сочинений. Источниками для составления таких сочинений явились те же литовские книги; из них делали извлечения и собирали эти извлечения в сборники. Так явились: «Изложение на лютеры» Ивана Наседки – сборник в 47 главах (1642 года); знаменитая «Кириллова книга» (1644 года), составленная Роговым из сочинений Стефана Зизания, Василия Острожского, Захарии Копыстенского и других, и направленная как против протестантов, так и против католиков; «Книга о вере», составленная игуменом киевского Михайловского монастыря Нафанаилом главным образом по «Палинодии» Копыстенского; наконец, «Собрание короткой науки о артикулах веры» (1645 г.) Петра Могилы, известное под именем «Малого Кахетизиса». При Алексее Михайловиче решились еще ближе познакомиться с юго-западной ученостью и стали вызывать в Москву уже самих киевских ученых.

Вызов киевских ученых в Москву. Ртищевское братство

Боярин Феодор Михайлович Ртищев, с дозволения царя и патриарха, основал недалеко от Москвы Андреевский или Преображенский монастырь, и пригласил в него до 30 южнорусских монахов. Это было в 1649 году. При монастыре немедленно составилось ученое братство для перевода книг и для обучения желающих грамматике, латинскому и греческому языку и риторике с философией. В том же году для риторического учения, переводов и особенно исправления по греческому тексту Библии были вызваны царем киевские ученые монахи Епифаний Славинецкий и Арсений Сатановский, а в следующем году приехал еще ученый монах Дамаскин Птицкий. Соединясь с андреевскими монахами, они составили в Москве ученый кружок, имевший большое влияние на москвичей. Ученые монахи стали деятельно заниматься переводами, приняли участие в исправлении книг и, кроме того, открыли у себя уроки греческого языка и грамматики. Московские грамотеи разошлись с ними с самого начала. Новое школьное обучение пришельцев было далеко не похоже на доморощенную московскую ученость, показалось странным, следовательно, по тогдашней логике, истинному правоверию несходным. Из Андреевского монастыря скоро притом же пошли обидные речи о невежестве москвичей. Поучившись у киевлян какой-нибудь грамматике, молодые люди начинали небрежно отзываться даже о таких столпах, как протопопы Иван (Неронов) и Стефан (Вонифатьев). Но за новых ученых крепко стояли многие сильные люди: митрополит Никон, боярин Морозов, Ртищев и даже сам царь, и толки об их еретичестве для них были уже не страшны. Сделавшись патриархом, Никон приблизил их к себе и приставил к книжным исправлениям. В Чудове монастыре была устроена греко-латинская школа. Славинецкий был сделан начальником этой школы и поставлен во главе справщиков печатного двора. После падения Никона чудовская школа закрылась, расстроилось и Андреевское братство, но господство юго-западного влияния в Москве было уже достаточно упрочено.

Епифаний Славинецкий и Симеон Полоцкий

Первая дружина юго-западных ученых, явившихся в Москве при патриархе Иосифе, была еще домогилинского греческого направления в своем образовании. Это были люди безукоризненно православные, честные и скромные труженики, деятельность которых признавалась полезной и со стороны правительства, и со стороны иерархии. Выше всех между ними стоял Епифаний. По своему аскетическому характеру он был мало способен к практической, общественной деятельности, оставался постоянно только кабинетным тружеником и свое непосредственное, личное влияние ограничивал лишь небольшим кружком своих учеников. Такое поведение устраняло его от многих лишних столкновений с московскими учеными и приобрело ему общее доверие и уважение. Работал он очень много, потому что, за недостатком ученых людей и при множестве новых вопросов, и правительство, и иерархия наперерыв спешили воспользоваться его ученостью. На нем лежала главная тяжесть работы по исправлению книг; кроме того, он завален был переводами, переводил многие отеческие творения, собрание церковных правил, Синтагмы Властаря и Арменопула, разные сочинения исторические, нравственные, географию, анатомию, составил славяно-греко-латинский лексикон и лексикон для объяснения церковных слов, занимался исправлением и новым переводом библейского текста, писал предисловия к вновь издававшимся книгам: Скрижали, Служебнику, Шестодневу, Часослову, Триоди, Следованной Псалтири и др., составлял каноны, похвальные слова и стихи в честь святых и, при всех этих работах находил еще время заниматься проповедничеством – составил свыше 50 слов и поучений на разные праздники и дни святых. Он умер в 1676 году, оставив после себя несколько учеников, знавших греческий язык. Таковы были избранные им самим сотрудники его в исправлении Библии: чудовские монахи Евфимий и Моисей, московский священник Никифор и игумен Сергий.

В 1664 году, по приглашению царя, в Москву явился другой выдающийся воспитанник киевской школы уже нового, латинского ее направления, Симеон Ситнианович-Петровский или, как он больше назывался, Полоцкий, бывший до того учителем братской школы в Полоцке. Греческого языка он уже не знал и принес в Москву исключительно латинское образование. Это был человек живой и красноречивый, усердный собиратель чужих мнений, ходячая энциклопедия всяких знаний, которые он умел ловко облекать в обычные в Киеве риторские и диалектические формы. По характеру он был не кабинетный, а общественный деятель, ловкий придворный монах, неутомимый борзописец, готовый во всякое время писать и перевод, и проповедь, и ученый трактат, и стихи на чье-нибудь рождение или смерть, и комедию для придворного театра. От этого у него еще больше было работы, чем у Славинецкого. Вскоре по приезде в Москву он сделался учителем царских детей, поселен был во дворце и стал на виду и у правительства, и у иерархии и постоянно получал различные ученые поручения. Так, в 1666 году он должен был заняться опровержением раскола, которое и представил в сочинении «Жезл правления», изданном от имени великого собора; потом написал полное систематическое изложение веры по латинским схоластическим образцам, названное «Венцом Веры»; по поручению патриарха Иоасафа, сочинял поучения для народа о благоговейном стоянии в храме и против игр и ворожбы; составил два сборника собственных проповедей: «Обед душевный» и «Вечерю духовную». К чести его надобно сказать, что, следуя обычным киевским приемам проповедничества, он имел в виду и жизненные цели, старался быть проще и ближе к потребностям своих слушателей. В проповедях своих и в других сочинениях он сильно задевал леность духовенства к проповедничеству, обличал невежество народа, грязные пороки, расколы, суеверия, остатки язычества, веру в волшебство, наузы38, нашептыванья, заговоры и приметы, обличал народные игры, праздники коляды и купала, проповедовал необходимость просвещения и обращался к царю с молением завести школы, умножить учителей и спудеов (учеников). Как у Епифания, у него тоже было довольно учеников. Между прочим ему поручено было преподавать латинский язык молодым людям, которые готовились в переводчики; его спасская школа, где он учил их латыни, была в некотором роде параллельной чудовской греческой школе Епифания.

Просветительная деятельность обоих этих ученых монахов имела живительное влияние на развитие церковного образования в Великороссии. Заговорили о школах, об усилении церковного проповедничества. Еще в 1667 году прихожане московской Богословской церкви подали царю просьбу о дозволении открыть при их церкви школу и найти проповедника для оказывания поучений. В пермских усольях Строгановых явился подражатель Полоцкого, один орловский священник, который, слыша, что в России священники по местам стали говорить проповеди, и сам выступил на поприще проповедничества. Старинные переводы отеческих поучений и проповеди Полоцкого он нашел для своей паствы непонятными и составил сборник собственных простых поучений, изданный в 1684 году под названием Статира. И в Перми, как прежде в Москве, духовенство и народ встретили церковную проповедь дико, говорили, что проповедник вводит новую ересь, и много ему досаждали. При царе Феодоре, воспитаннике Полоцкого, предположено было завести в Москве большую школу не только для одной России, но и для самих греков, чтобы им не нужно было ездить за наукой в Италию. На первый раз царь и патриарх Иоаким в 1679 году основали школу в типографском доме и собрали в нее до 30 учеников. Начальником ее сделан был иеромонах Тимофей, долго путешествовавший по востоку и знавший греческий язык. Учителями были греки Мануил и Иоаким. Царь и патриарх так были рады этой школе, что посещали ее каждую неделю. Но она была только первым шагом к заведению желаемой ими высшей школы – академии, которую предположено было устроить в московском Заиконоспасском монастыре в самых обширных размерах и с богатыми средствами. Усилением греческого образования через типографскую школу патриарх желал между прочим дать противовес польско-латинскому влиянию Полоцкого, усилившемуся с прибытием последнего в Москву еще при жизни Епифания. Между этими двумя представителями разных направлений юго-западного образования с самого начала обнаружилось столкновение, в котором московская иерархия приняла сторону Славинецкого и его авторитетом старалась ослабить авторитет Полоцкого. По своему миролюбивому характеру Епифаний не входил в неприязненные отношения к Полоцкому, но не скрывал и своего несочувствия к его образу мыслей, например, указывал на то, что в основу своего «Венца Веры» он принял не православный Никейский, а католический мнимоапостольский символ, что неправильно учил о времени пресуществления даров в евхаристии – не во время призывания на них Святого Духа, а при произнесении слов Спасителя: «Приимите, ядите… Пиите от нея вси…», как учат латиняне, что вообще в последнее время в Киеве читают одни латинские книги, и оттого иногда истины не знают. После смерти Епифания, оставшись без соперников, Симеон начал держать себя крайне заносчиво, не хотел знать ни патриарха, ни других духовных властей, даже сочинения свои печатал без благословения патриарха в дворцовой типографии. Патриарх Иоаким сердился на гордого монаха, – обвинял его в «хлебопоклоннической ереси» (так как он учил поклоняться хлебу в евхаристии раньше пресуществления), его «Венец Веры» называл венцом, из западного терния сплетенным, а «Обед душевный» – исполненым душевных бед и хотел совсем запретить ему церковную проповедь. Но Полоцкий был недоступен для его власти, потому что находил себе сильную поддержку при дворе. Царь Феодор, брат его Иоанн и сестра Софья – все учились у Полоцкого и получили от него польско-латинское образование, сделавшееся тогда вообще модным и во всем русском высшем обществе.

Сильвестр Медведев и инок Евфимий

Симеон умер в 1680 году, только четырьмя годами пережив своего соперника Епифания; но вопрос, поднятый при них, о времени пресуществления даров в евхаристии и вообще о господстве в новом юго-западном образовании латинского направления, продолжал тревожить русское общество и после их смерти. В правление Софьи латинское влияние еще более усилилось в Москве. Сильной поддержкой его в правительственных сферах явился любимец царевны князь В.В. Голицын, друг иностранцев-католиков и покровитель иезуитов. Последние ловко сумели пробраться в Москву с австрийским посольством под видом посольских и торговых людей, приобрели себе в Немецкой слободе дом, завели в нем латинское богослужение и школу и занялись деятельной пропагандой. Современные споры из-за латинских мнений были как нельзя более им на руку, и они тайно, но всем своим влиянием принялись поддерживать учеников Полоцкого.

Во главе последних стоял строитель Заиконоспасского монастыря Сильвестр Медведев, муж, по отзыву современников, великого ума и остроты, такой же придворный монах, как и его учитель, опиравшийся на силу главных временщиков при Софии, Голицына и Шакловитого, близкий и к самой царевне. Он знал польский и латинский языки и был человеком многосведущим еще до знакомства с Полоцким, когда был подьячим в Курске и затем монахом в Путивле – пограничных тогда местах с Польшей, но довершил свое образование по прибытии в Москву с помощью Полоцкого. По смерти своего учителя он был определен на место последнего в строители Заиконоспасского монастыря по желанию самого царя Феодора. Памятником его учености может служить оставшийся после него замечательный библиографический труд: «Оглавление книг и кто их сложил». По своей даровитости и красноречию он стоял даже выше Полоцкого и возбуждал еще большие опасения в среде ревнителей греческого образования и православия, а назначение его строителем Заиконоспасского монастыря грозило полным торжеством латинского образования и на будущее время, потому что, в качестве строителя этого монастыря, он, естественно, должен был сделаться начальником в назначенной там к открытию будущей академии, в чем не сомневался он и сам. На первых порах ему удалось оказать православной церкви видную услугу, которая приобрела ему уважение многих лиц. Когда мысль об открытии новой академии огласилась, в Москву стали съезжаться разные кандидаты на учительство в этой будущей школе. В числе их в 1681 году из западной России явился некто Ян Белободский, человек весьма своеобразных убеждений, проповедовавший какую-то смесь лютеранских, кальвинских и отчасти католических идей и полное безразличие всех церквей; его обличали в том, что он, как цыгане, в какой стране живет, той страны и веру держит. Шаткость его убеждений первые заметили Медведев с другим кандидатом на учительство – Павлом Негребецким, донесли об его ересях и оспорили его на соборе 1681 года. Опасный учитель был устранен. Но патриарх и на самого Медведева смотрел не лучше, чем на Белободского. Как приверженец латинского образования, Сильвестр был, конечно, противником всяких протестантских идей, каких держался Белободский, но зато крепко стоял за латинские мнения своего учителя Полоцкого и за латинскую ученость вообще.

Как прежде против Полоцкого патриарх Иоаким выставил Славинецкого, так теперь против Медведева он выставил ученика Славинецкого чудовского инока Евфимия, знатока греческого языка, ученого и безукоризненно православного труженика, бывшего прежде любимым сотрудником Епифания. Слухи об усилении латинского влияния в Москве дошли и до востока. Особенно к сердцу принял их известный тогда ревнитель православия и греческого образования иерусалимский патриарх Досифей, который давно уже с неудовольствием следил за усилением латинского образования в Киеве и теперь был сильно обеспокоен переходом его и в Москву, где до сих пор постоянно господствовало образование эллино-славянское. Он посылал в Москву свои послания, в которых старался выяснить все превосходство греческого образования перед латинским, и разные руководительные книги для опровержения латинских заблуждений. Евфимий занимался переводами этих и других книг и был вообще правой рукой патриарха во всех письменных работах против латинских соблазнов. Но он был еще более кабинетным человеком, чем его учитель, и далеко уступал своему противнику в практическом отношении. Пока он только писал, Сильвестр спешил поскорее действовать. Еще в 1682 г. при царе Феодоре была заготовлена грамота об открытии и привилегиях академии, но, за смертью царя и за последовавшими после того смутами, до сих пор еще не была утверждена. В январе 1685 г. Сильвестр представил ее через Шакловитого царевне Софье. Грамота была утверждена, и он уже, несомненно, мог рассчитывать, что вскоре будет сделан начальником новой академии, и что успех его в борьбе с патриархом и Евфимием вполне обеспечен. Но тут случилось обстоятельство, разрушившее все его расчеты; в марте того же года на помощь греческому образованию и великорусской партии прибыли в Москву ученые братья Лихуды, соперники несравненно более опасные для его ученого авторитета, чем скромный инок Евфимий.

Братья Лихуды

Иеромонахи Иоанникий и Софроний Лихуды были родом с Кефалонии, княжеского происхождения, учились первоначально в самой Греции, потом на западе – в Венеции и Падуе, и до вызова в Россию проходили в разных местах Греции должности учителей и проповедников. В Россию они были вызваны еще при царе Феодоре, по рекомендации патриарха Досифея, для учительства в академии и в противовес латинской учености киевских учителей. Борьба их с латинянами началась еще на дороге в Москву, в Венгрии и Польше, где они должны были выдержать несколько диспутов с иезуитскими учеными. Путешествие их до Москвы протянулось от этого более года. К величайшему неудовольствию Сильвестра, по прибытии сюда они вскоре были поселены в его собственном Спасском монастыре и немедленно вступили с ними в борьбу. Спор о времени пресуществления святых даров – главный предмет тогдашней борьбы двух просветительных направлений – с приездом Лихудов получил самый острый характер, проник в народ и слышался повсюду, и в домах, и на улицах. Латинские убеждения Сильвестра касательно этого вопроса выражены были в его сочинении: «Хлеб животный». Евфимий написал против него бранное сочинение: «Послание на подверг латинского мудрования». Сильвестр отвечал новым обширным и горячим сочинением: «Манна хлеба животного», в котором сильно задел и православие Лихудов (1687 г.). Последние сами вступили в полемику и написали в защиту православного учения об евхаристии «Акос, или Врачевание от угрызений змиевых». Против «Акоса» Сильвестр в 1688 г. сочинил «Известие истинное о новом правлении книг древних и о нововыезжих иноземцех и о неправом их о пресуществлении писании», а кто-то из его партии, если не он же сам, распространил бранчивые тетради «на новопотаенных волков» – т.е. Лихудов. Тетради эти, в свою очередь, вызвали тоже бранчивое сочинение со стороны Евфимия: «Показание истины на псонеистовое брехание». Церковная власть поддерживала, конечно, сторону Лихудов и Евфимия. Постоянные в этой полемике указания на киевские книги, возбуждая сильное подозрение относительно киевского православия, заставили патриарха Иоакима привлечь к делу и малороссийскую иерархию и потребовать от нее определенного ответа на вопрос о времени пресуществления святых даров. В Киеве этим запросом, видимо, стеснились, долго отмалчивались, но в конце концов все-таки прислали ответы в православном духе. Дело Сильвестра было теперь окончательно проиграно. Полное торжество православия над латинским влиянием в Москве последовало, однако, не ранее государственного переворота, свергнувшего владычество Софьи. В октябре 1689 года Медведев был осужден, расстрижен и за участие в деле Софьи и Шакловитого приговорен к смертной казни, но на время розыска об этом деле был отправлен пока в Троицкий монастырь; в феврале 1691 г. он сложил свою голову на плахе.

В том же 1689 году патриарх добрался и до иезуитов с их интригами и пропагандой в Москве; по его настоянию они были изгнаны из России и католикам-иноземцам для совершения богослужения дозволено было держать при себе только ксендзов-плебанов, но отнюдь не иезуитов. Пользуясь обнаружением в последнее время иноверных интриг и пропаганды, Иоаким успел чувствительно задеть даже любезных молодому царю протестантов Немецкой слободы, где кстати в это время обнаружилось особенное религиозное движение. Там появился один иступленный проповедник мистик Квирин Кульман, который величал себя князем Бога Израилева, сыном Сына Божия, пришедшим для восстановления истинного христианства и открытия 1000-летнего царства Божия на земле, а учение свое – новым Апокалипсисом. Пропаганда его для русских была не опасна – немцы сами выдали его правительству, и он был сожжен. Но патриарх воспользовался этой пропагандой, как и пропагандой иезуитов, для того, чтобы исходатайствовать у правительства уже известный указ, касавшийся стеснения въезда иностранцев в Россию.

Осуждение хлебопоклоннической ереси на соборе 1690 года и высылка киевских ученых из Москвы

В 1690 году к описанной борьбе двух направлений русского образования подведен был окончательный итог. Евфимий написал книгу «Остен», в которой была рассказана вся история недавних споров и опровергнуты и учение латинян, и ошибки Полоцкого, Медведева и юго-западных книг. Братья Лихуды дали полное опровержение католичества в книге «Мечец духовный, или Диалоги Грека учителя к некоему иисуиту». Патриарх со своей стороны созвал в Москве собор, на котором хлебопоклонническая ересь была предана проклятию и изречено осуждение на многие малороссийские книги, замеченные в уклонениях к латинству: Большой Требник, Служебник и Лифос Петра Могилы, Ключ разумения и Мессия праведный Голятовского, Меч и Трубы словес Лазаря Барановича, Огородок Радивиловского, Евангелие и Перло многоцветное К. Транквиллиона, Выклад о церкви и таинствах Феодосия Сафоновича и другие. Собор этот был последним деянием Иоакима в пользу православия; вскоре после него патриарх скончался. Преемник его оказался еще более строгим к латинству. Киевские ученые были высылаемы или сами спешили убираться из Москвы. Киевское влияние было устранено, но зато Москва лишилась после этого самого главного источника своего духовного просвещения. Главными деятелями просвещения у нее остались теперь братья Лихуды, преподававшие науки в новой академии, но реакция против латинства, все разрастаясь, скоро добралась и до них.

Начало московской академии и состояние ее при Лихудах

Академическое обучение открылось непосредственно после приезда Лихудов первоначально, до постройки зданий академии, в кельях монастыря Богоявленского. Сильвестр недаром добивался должности начальника академии – по учредительной грамоте 1682 года она облекалась громадными правами и привилегиями. В ней предположено было преподавать духовные и светские науки: грамматику, пиитику, риторику, диалектику, философию и богословие, и языки славянский, греческий, польский и латинский, для людей всякого чина и возраста. Царь предоставлял в ее пользу свою библиотеку, вотчины 8 монастырей, одну дворцовую волость и 10 пустошей; право суда над ее людьми предоставлял ее блюстителю вместе с учителями; учителям обещал пенсии, а ученикам лучшие места на службе. Блюстителем и учителями положено назначать только русских или греков, испытанных в православии и дававших клятву быть ему верными; учителей из Литвы и Малороссии дозволялось принимать только по свидетельству об них достоверных людей, потому что эти прелестники, сказано в грамоте, сначала притворяются православными, а потом развратные словеса всевают и целость веры нашей терзать начинают. Академия назначалась быть блюстительницею православия во всей России. Никто не должен был держать у себя учителей иностранных языков, а должен был для обучения языкам отдавать своих детей в академию. Она обязывалась смотреть и за тем, чтобы в России не было иноверной пропаганды, и за новообращенными, тверды ли они в вере, и за всеми вообще людьми духовного и мирского чина, не держит ли кто у себя запрещенных книг, не вступает ли в состязания о вере и прочее. Ей предоставлялся и суд по религиозным преступлениям: по суду ее, запрещенные книги должны были подвергаться сожжению; нетвердых в вере она могла подвергать ссылке, а иноверцев, виновных в хуле на православную веру, и русских отступников – даже смертной казни через сожжение. Последние грозные полномочия академии не были, впрочем, осуществлены на практике, и ей досталось одно более скромное просветительное значение.

Полные курсы Лихудов начались в 1686 году по отстройке зданий академии в Заиконоспасском монастыре, причем в нее переведены были и ученики типографской школы. За три года учителя успели пройти целый курс, состоявший из грамматики, пиитики, риторики, логики и физики частью на греческом, частью на латинском языках. Ученики их говорили на обоих языках и перевели несколько книг, а старшие из них начинали и сами заниматься обучением начинающих. В 1688 году Иоанникий ездил с русским посольством в Венецию, где пробыл более трех лет; поэтому второй курс Софроний вел один и довел его к возвращению брата тоже до физики. На этом и застигла их добравшаяся до них реакция. В преподавании своем они старались избегать всяких следов своего западного образования – и схоластического метода, и господства латыни – вместо Аристотеля на первый план выдвигали Священное Писание и отцов церкви, вместо латыни – греческий язык, схоластического богословия вовсе не преподавали. В Москве ими были довольны; до поры до времени доволен был и их восточный патрон, патриарх Досифей, в 1692 году он прислал им даже свою похвальную грамоту, но потом вдруг стал действовать против них, будучи возбужден к тому наветами на них разных завистливых греков, с которыми Лихуды держались не совсем по-землячески и не желали делиться своими деньгами. В 1693 году патриарх отправил в Москву три послания – к царям, патриарху Адриану и самим Лихудам, в которых решительно требовал, чтобы латынь была вовсе изгнана из академического курса, Лихудов укорял за то, что они не занимаются будто бы своим делом, а забавляются около физики да философии, называл их не Лихудами, а Ликудиями (от (likos) vkos – волк), грозил им даже отлучением. В угоду ему ученых братьев отставили от академии и предоставили им преподавать при типографии итальянский язык. Но Досифей был недоволен и этим – требовал, чтобы их вовсе выгнали из Москвы, и обвинял их в гордости, в самозванном присвоении княжеского титула и даже в сношениях с турецким правительством. После этого в 1701 г. их удалили в Ипатьевский монастырь.

Быстрый упадок академии после высылки Лихудов

Место их заняли в академии их ученики, не имевшие уже ни такого образования, ни такого авторитета, как они. Академический курс сократился; латынь была совершенно из него изгнана. Патриарху Адриану было не до академии; все внимание его было обращено на истребление латинских и протестантских ересей; в посланиях и поручениях своих он горько жаловался, что многие из москвитян, и знатные, и простые, от злоглагольств люторских, кальвинских и прочих еретиков и от пипок табацких39 объюродели, стали критиковать учение и установления церкви, вопрошая: «Сие чесо ради? И сие откуда взято? И сие кто предаде?» Инок Евфимий, по его поручениям, неутомимо занимался против западных ересей переводами греческих книг Максима Пелопонесского, Мелетия Сирига, Нила Солунского и других, какие присылались с востока, преимущественно через патриарха Досифея; в 1696 году трудами его было издано на славянском языке Православное Исповедание Петра Могилы. Тогда же трудами Афанасия Холмогорского был приготовлен к изданию (но не издан) огромный сборник исторических известий и статей, касавшихся полемики последнего времени, под названием «Щит веры». К несчастью для русского образования, в последнее время все чаще и чаще встречались случаи, утверждавшие в иерархах подозрительность к западным ученым. При Адриане попался в отступничестве один московский дьякон – Петр Артемьев, который ездил учиться в Италию и по возвращении оттуда начал с увлечением проповедовать латинство. В 1698 году он был расстрижен и сослан на Соловки. Из допросов его узнали, как русские ученые должны были на западе отрекаться от православия, и как иезуитское воспитание приучало их ко лжи, скрывательству своих убеждений и ложным клятвам. От этого в Москве не стали верить заграничным воспитанникам даже в том случае, когда они с клятвой отрекались от латинства и просили присоединения к церкви. В то время, как производилось дело об Артемьеве, приехал другой ученый, учившийся в Риме, Георгий Скибинский, несмотря на всю искренность его покаяния, его не только не приняли в академию на учительство, но обязали не давать в Москве и частных уроков. А между тем в академии был сильный недостаток в учителях. Да она и сама была теперь совсем заброшена; здания ее не ремонтировались, так что в них потолки и печи обвалились, и учиться было негде. В 1697 г. царь Петр в одной беседе с патриархом выразил большое недовольство таким беспризорным ее положением и указал на необходимость опять вызвать в нее киевских ученых. В 1700 г. патриарх должен был сделать ее блюстителем одного из таких же заграничных выходцев, каким он только лишь недавно запрещал даже частные уроки, иеромонаха Палладия Роговского. Палладий этот был из лихудовских учеников, но довершил свое образование за границей, где учился все в католических коллегиях и где, конечно, должен был, как и все подобные ему ученики, отречься от православия; в Риме он получил степень доктора богословия и философии. Но и этот ученый не смог уже поднять академии, тем более что вступил в свою должность совсем утомленным и больным; скоро он умер († 1703), как раз в то время, когда киевские ученые стали снова усиливаться в Москве, и их латинское образование положено было сделать господствующим в академии.

* * *

32

Проворные, быстрые, бойкие.

34

Общее число членов собора 1666–1667 гг. на разных заседаниях его было еще больше – до 29 одних архиереев, греческих и русских.

35

Главным.– Прим. ред.

36

Заостренный шест, кол.– Прим. ред.

37

Беспорядок.– Прим. ред.

38

Част конской сбруи, привеска, где хранились обереги от сглаза, порчи; бумажки с заговорами и проч.– Прим. ред.

39

Курительных трубок.– Прим. ред.


Вам может быть интересно:

1. Руководство к русской церковной истории – Период III. Разделение Русской Церкви на две митрополии (1461–1589 гг.). профессор Петр Васильевич Знаменский

2. Руководство по истории Русской Церкви. Выпуск 1 (домонгольский период 988-1237 гг.) профессор Александр Павлович Доброклонский

3. История Русской Церкви (Синодальный период) – Глава I. РУССКАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ В ЭПОХУ ПЕТРА I протоиерей Владислав Цыпин

4. История Русской Церкви митрополит Макарий (Булгаков)

5. История Русской Церкви (1700–1917 гг.) доктор богословия Игорь Корнильевич Смолич

6. История Русской Церкви. Том I. Часть 1 профессор Евгений Евсигнеевич Голубинский

7. История Церкви протоиерей Валентин Асмус

8. Лекции по истории Древней Церкви – Отдел третий. История богословской мысли профессор Василий Васильевич Болотов

9. История Поместных Православных Церквей профессор Константин Ефимович Скурат

10. История христианской Церкви (до разделения Церквей – 1054 г.) – Часть 2. Период вселенских соборов. профессор Михаил Эммануилович Поснов

Комментарии для сайта Cackle