В.А. Юлин

Последние годы жизни и мученическая кончина

Владыка Серафим вернулся в Москву и временно остановился в резиденции митрополита Сергия (Страгородского), находившейся в Бауманском переулке недалеко от Елоховского Богоявленского кафедрального собора. По дороге в Москву он простудился и слег с воспалением легких. Болезнь усугубил сердечный приступ, случившийся на следующий день после приезда в Москву. Стали подыскивать подходящее жилье и в итоге сошлись на том, что для здоровья Владыки Серафима ему лучше жить не в самой Москве, а за городом.

В начале 1934 г. он поселился в Малаховке, а затем решил переехать на станцию Удельная Казанской железной дороги. В апреле 1934 г. в одном из своих писем он писал: «Лично я намереваюсь в апреле (1934 г.-авт.) перебраться на дачу. Думаю, что сердце теперь выдержит путешествие, когда можно будет дышать свободно теплым воздухом»143 . В Удельной по адресу: улица Песчаная, дом 8, он арендовал полдома. Это были две небольшие пятиметровые комнаты и кухня. В одной комнате была устроена спальня Владыки Серафима, с большим количеством книг, икон и с рабочим письменным столом. Другая комната отведена под столовую-гостиную. Здесь стояли обеденный стол, фисгармония и диван; на стене висел большой образ «Спаситель в белом хитоне».

Однако нельзя назвать спокойными и безмятежными последние годы жизни митрополита в Удельной. В одном из своих писем, датированном 28 ноября 1934 г., он с грустью писал: «...при моей неподвижности по причине болезни, всякое участие в делах не мыслимо; я сижу в своем дачном домике в полном одиночестве. С наступлением зимы еще меньше будут меня посещать дети и 2 – 3 знакомых добрых людей. Все это приемлемо для меня, если бы нравственный покой, нарушенный два года назад, вернулся бы ко мне. Огорчают меня еще вести из Ленинграда... везде новая волна, сносящая остаток порядочных пастырей, и нахальные выступления расколов»144.

Владыку Серафима беспокоила судьба его дочерей. Обстоятельства их жизни в эти годы сложились таким образом, что Наталия, Леонида и Екатерина могли лишь изредка встречаться с отцом. Старшая дочь Вера жила в Муроме. Одна воспитывала сына. С отцом связи не поддерживала.

25 декабря 1933 г., т. е. вскоре после отъезда отца «на покой» в Москву, Наталия была арестована, осуждена по обвинению в оказании помощи репрессированным священникам и выслана в «Северный край» сроком на три года. Она жила в Вологде по адресу: Малая Кизленская, дом 32, куда о. Серафим в меру своих ограниченных возможностей изредка отправлял ей посылки с продуктами. Наталия страдала стенокардией. Несколько месяцев лежала в больнице.

Екатерина, несмотря на свое слабое здоровье, выехала к Наталии в Вологду, а когда здоровье Наталии пошло на поправку, она вернулась к своей семье в Москву. После освобождения из ссылки Наталии довелось навестить больного отца незадолго до его ареста и казни. В 1938 г. ее повторно арестовали и опять выслали в Вологду, где она умерла от приступа астмы.

Леонида работала в Москве в туберкулезных санаториях «Захарьино» и «Высокие горы», а с 1936 г. – старшей медсестрой в клинике 1-го Московского медицинского института. В 30-е годы в самый разгул репрессий против «чуждых власти элементов» митрополиту Серафиму стало известно, что муж Леониды, которого считали погибшим на русско-германском фронте, не погиб, а попал в германский плен, остался в Германии и разыскивал ее через Красный Крест. Но Владыка счел за благо не сообщать об этом Леониде, опасаясь, что сам факт нахождения ее мужа за границей мог быть использован органами НКВД как повод для того, чтобы погубить Леониду и ее дочерей.

Изредка Владыку Серафима посещали родственники, духовные дети и друзья митрополиты Алексий (Симанский) и Арсений (Стадницкий), приезжавшие на заседания Священного Синода. На даче в Удельной бывал и митрополит Сергий (Страгородский), который советовался с многоопытным иерархом по вопросам решения административно-церковных дел.

Соседи по даче уже давно обратили внимание на старца, который, как они догадывались, занимал видное положение среди иерархов Русской Православной Церкви. У ограды этой дачи нередко можно было увидеть простых людей, как видно, прибывших издалека, чтобы передать своему пастырю принесенные с собой крынку молока, лукошко с яйцами, банку земляники, каравай свежевыпеченного хлеба. Эти посетители явно жалели старца и, когда им удавалось увидеть его, они осеняли себя крестным знаменем и с грустью смотрели на него, как бы предчувствуя, какая мученическая кончина ждет его впереди. А он жил тихо, молился перед дорогими для него иконами, много читал, размышляя над богословскими сочинениями. Иногда садился за фисгармонию и долго-долго играл известную духовную музыку или сочинял сам. Его лирическая музыка последних лет носит исповедальный характер и воспринимается как «искреннее музыкальное высказывание, как эмоциональный всплеск или вздох страдающего сердца»145.

Все это время вплоть до последнего ареста Владыки Серафима в ноябре 1937 г. рядом с ним находились две его верные келейницы монахини Воскресенского Феодоровского монастыря Вера и Севастиана.

В 1936–1937 г. у Владыки в Удельной жила его внучка Варвара, крестным отцом которой он был. С большой теплотой и любовью она вспоминала своего деда: «Он был высокого роста, красив, с голубыми глазами, седой бородой, окаймляющей его лицо, в меру полный. Руки у него были очень добрые, ласковые...

Каждый вечер возвращаясь с работы, я знала, что дедушка ждет меня, чтобы рассказать что-нибудь интересное и благословить на ночь. На стене висел большой образ Спасителя в белом хитоне, написанный дедом. Под ним стоял диван, на котором я спала». И далее: «...Хорошо помню, как отмечался его 80-летний юбилей. Это было летом. Погода была чудная. Праздненство проходило на террасе. Были все три дочери – Наталия, Леонида и Екатерина, я и моя сестра (Леонида). Тетя Катя была со своей внучкой Таней, а моя сестра со своей дочкой Мариамной. Помню, как дедушка с любовью сажал их на колени, а Марьяша трепала его за бороду и называла его “дедушка-прадедушка”»146.

В 1937 г. митрополиту Серафиму шел 82-й год. Но ясность его ума была поразительна. Чем тверже становился дух святителя Серафима, тем немощнее становилось его тело: к развивавшейся в течение многих лет гипертонии присоединилась болезнь сердца, вызвавшая водянку, в результате которой он с трудом передвигался и из дома практически не выходил. Он имел доброе, истинно христианское сердце, мгновенно откликался на нужды ближних. До конца дней своих он оставался пламенным служителем Православия, оправдывая свое имя Серафим, которое, как было сказано выше, в переводе на русский язык значит «пламенный». В «Житии священномученика Серафима (Чичагова)» говорится, что три года, проведенные им в деревенской тиши, «дали счастливую возможность подвести последние жизненные итоги и приуготовить себя к встрече со Христом Спасителем, Божественный лик Которого созерцал святитель на написанном им большом образе Спасителя в белом хитоне»147.

В этой иконе воплотился молитвенный дух Владыки Серафима, которому сокровенная молитва давала возможность не отчаиваться при любых обстоятельствах и вселяла надежду на лучшее будущее. Незадолго до своего последнего ареста митрополит Серафим говорил: «Православная Церковь сейчас переживает время испытаний. Кто останется сейчас верен Святой Апостольской Церкви – тот спасен будет. Многие сейчас из-за преследований отходят от Церкви, другие даже предают ее. Но из истории хорошо известно, что и раньше были гонения, но все они окончились торжеством христианства. Так будет и с этим гонением. Оно окончится, и православие снова восторжествует. Сейчас многие страдают за веру, но это – золото очищается в духовном горниле испытаний. После этого будет столько священномучеников, пострадавших за веру Христову, сколько не помнит вся история христианства»148.

По рассказам самого Владыки Серафима, день его кончины был предсказан о. Иоанном Кронштадтским, который неоднократно повторял: «Помни день Трех Святителей». Владыка Серафим каждый год готовился к смерти в этот день.

Дочерям хотелось узнать настоящий день его смерти. Рассказывают, что его дочь Наталия видела сон: навстречу ей идет сияющий отец и говорит ей: «Ну, конечно, в день Трех Святителей»149.

Последним годом земного бытия Владыки Серафима стал 1937-й, открывший начало пятилетнего периода ни с чем не сравнимого в мировой христианской истории массового уничтожения православных христиан. Небывалые по масштабу расстрелы 1937–1938 гг. были следствием решения Политбюро ВКП (б) от 2 июля 1937 г. о проведении широко масштабной операции по репрессированию целых групп населения. Во исполнение этого решения вышел оперативный приказ № 00447 от 30 июля 1937 г. наркома внутренних дел Н. Ежова, который предписывал карательным органам начать с 5 августа 1937 г. в масштабах всей страны «операцию по репрессированию активных антисоветских элементов». Так называемые активные антисоветские элементы разбивались на две категории: к первой категории относились «все наиболее враждебные из перечисленных выше элементов», которые подлежали «немедленному аресту и по рассмотрении их дел на “тройках” – расстрелу». Это было начало массовых политических репрессий в СССР, известных как «Большой террор». Один за одним уходили из жизни иерархи и другие верующие, увенчавшие свой исповеднический подвиг пролитием крови за Христа.

В конце сентября 1937 г. на пороге дома в Удельной неожиданно появился бывший секретарь митрополита Серафима Никандр Савельев, который сообщил, что бежал из заключения и намерен перебраться за границу. Его безоговорочно приютили. Прожив у Владыки Серафима месяц, он отправился в Ленинград к духовным чадам митрополита. Везде занимал деньги, якобы нужные ему для побега за границу. Затем он вернулся в Москву и... явился «с повинной» в НКВД, предложив свое сотрудничество. На первом же допросе он сообщил следователям, что в Москве он скрывался у митрополита Серафима в Удельной. Это было накануне последнего ареста Владыки Серафима, когда он совершил подвиг всепрощающей пастырской любви. Не ведая вреда, причиненного ему признательными показаниями его непутевого духовного сына, Владыка Серафим не выдал его. На вопрос следователей, когда он в последний раз видел Савельева, митрополит Серафим ответил: «Перед его арестом в 1933 г.»150.

30 ноября 1937 г. у дома, где проживал митрополит Серафим, остановилась черная крытая машина, от одного вида которой у простого обывателя в жилах стыла кровь. Это был один из тех арестантских автозаков («черных воронков»), которые ездили по оцепеневшим от страха городам, селам и деревням, доставляя в застенки НКВД все новые и новые жертвы. Так, несмотря на заступничество митрополита Сергия, о. Серафим был арестован. Прикованный к постели 82-летний святитель не мог передвигаться самостоятельно. Он был вынесен из дома на носилках и доставлен в Таганскую тюрьму в машине «скорой помощи».

Обыск и арест проводил сотрудник оперативного отдела УГБ Управления НКВД по Московской области В. Т. Сенькин. При аресте были изъяты рукопись второго тома «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря», книги, музыкальные произведения, личная переписка, фотографии, иконы, облачения, а также каучуковая и медная печати с именем митрополита Серафима. Последние были уничтожены как «не представляющие ценности».

В момент ареста деда его внучка Варя находилась у матери в Москве. Об аресте деда ей сообщили на следующий день. Стараясь узнать, куда увезли святителя Серафима, она и другие родственники в отчаянии обошли все известные им тюрьмы – Лубянскую, Таганскую, Лефортовскую, – но везде был один ответ: митрополита Серафима здесь нет.

А между тем с момента ареста до 11 декабря 1937 г. он находился в Таганской тюрьме, где «с пристрастием» его допрашивали следователи 4-го отдела УГБ УНКВД по Московской области – сержант госбезопасности Сенькин, старший лейтенант госбезопасности Булыжников и начальник того же отдела, капитан госбезопасности Персиц.

Допросы в НКВД в то время сбоев практически не давали. «Слабые» уличали «врагов» десятками, сильные называли только одно имя – свое собственное. Таких, кто ни в чем не признавался под пытками, были единицы. Одним из таких исключительных людей был и митрополит Серафим. Несколько дней мучители пытались сломить волю физически беспомощного старца, который в одиночку с величием христианского первомученика противостоял гонителям Церкви. Почему он выстоял? Ведь от него требовали не отречения от веры, а лишь слов: «Я виновен». Думал ли он, что, дав ложные показания, он опорочит свой сан, или ему помогли выстоять понятия о чести, которые он, гвардейский офицер в отставке, сохранил на всю жизнь? Как видно из материалов допросов Владыки Серафима, содержащихся в «однотомнике» дела № 7154, виновным он себя не признал, несмотря на зверские истязания, которым был подвергнут в тюрьме.

Параллельно с допросами Владыки Серафима следователи Булыжников и Куликов обрабатывали «свидетелей обвинения» – некоего Павла Андреевича Глазунова, работавшего печником и «очень редко посещавшего митрополита», будучи «как бы его почитателем», и некоего Михаила Михайловича Тулузакова, «служителя культа». Нет необходимости воспроизводить здесь так называемые «показания» этих «свидетелей», написанные под диктовку следователей, перед которыми стояла единственная задача – обвинить святителя Серафима в преступлении, предусмотренном статьей 58, п. 10, ч. 1 Уголовного Кодекса РСФСР («контрреволюционная монархическая агитация»).

Светом мученичества освящены многие страницы его следственного дела. Его не могут затемнить ни клеветнические измышления следователей, ни грязные лжесвидетельства.

Следственное дело № 7154 по обвинению Чичагова Л. М. по ст. 58, п. 10, ч. 1 УК РСФСР было направлено на рассмотрение Судебной «тройки» при Управлении НКВД Московской области, которая по становила: Чичагова Л. М. расстрелять. Сохранилась последняя фотография о. Серафима, сделанная в тюрьме: изможденное лицо мученика, но на этом лице – отблеск высокой и несгибаемой силы духа!

7 декабря 1937 г. «тройка» НКВД по Московской области, уже вынесшая в этот день несколько десятков смертных приговоров, приняла постановление о расстреле митрополита Серафима. Почти 50 приговоренных к смерти страдальцев расстреливали ежедневно в течение нескольких дней на месте массовых казней в подмосковном Бутове. 11 декабря 1937 г. с последней группой приговоренных был расстрелян и священномученик митрополит Серафим. К месту казни его, истерзанного пытками, но не сломленного духом, палачи принесли на носилках... Строгий ревнитель церковных традиций и вдохновенный архипастырь, священномученик митрополит Серафим на 82-м году своей благочестивой жизни мужественно воспринял смерть за веру и Церковь. В череде многих десятков тысяч мученических смертей кончина Владыки Серафима явилась исполненной особого подвижнического величия и достоинства, чего нельзя сказать о кончине предавшего его Никандра Савельева, расстрелянного на том же Бутовском полигоне 19 января 1938 года.

10 декабря 1937 г., то есть накануне расстрела Владыки Серафима, в его дом, где жили и трудились его келейницы, явились чекисты с ордером на арест монахини Веры (А. Л. Втюриной). Монахиня Севастиана (C. X. Агеева-Зуева), которой уже тогда было шестьдесят пять лет, добровольно пошла с ней в тюрьму. На допросах они обе вели себя бесстрашно, советскую власть называли антихристовой и сатанинской, но не упомянули ни одного имени из окружения митрополита. Они были осуждены на 8 лет лагерей. Матушка Севастиана умерла в тюрьме, а матушка Вера, отсидев 5 лет в лагере, вернулась из заключения и поселилась у своей племянницы под Вяткой, где умерла в 1961 г.

* * *

Тернист и многострадален был жизненный путь Леонида Михайловича Чичагова – митрополита Серафима.

С ним вместе по жизни шли его дочери, которых он нежно любил и для которых сделал всё, чтобы они получили благородное воспитание, хорошее образование, хранили в чистоте нравственные традиции Православия и горячо любили свое Отечество. Их отличительными чертами были доброта и отзывчивость, милосердие и сострадание. Сначала Наталия, а затем Леонида и в конце своей жизни Вера пошли по стопам своего отца. Наталия и Леонида приняли монашество с именем Серафима, а Вера – с именем Вероника.

Младшая дочь Екатерина не последовала примеру своих сестер. Она посвятила себя своей семье, отдавшись целиком заботам о муже и о воспитании своих детей.

* * *

143

Из письма святителя Серафима от 10 апреля 1934 г., адресованного своим духовным детям (Феде, Клавдии и Леониду). Архив семьи потомков святителя Серафима.

144

Из письма святителя Серафима от 10 апреля 1934 года, адресованного духовному сыну Феде. Архив семьи потомков святителя Серафима.

145

«Ныне и присно», 2004, № 2. – С. 39.

146

«Воспоминания игумении Серафимы». Цит. по кн.: «Да будет воля Твоя». М., 2003. – С. 748.

147

«Житие священномученика митрополита Серафима (Чичагова). 1856–1937». СПб., «Сатисъ», 1997.– С. 103.

148

Дамаскин (Орловский), иером. Мученики, исповедники и подвижники Русской Православной Церкви XX столетия. Жизнеописания и материалы к ним. Кн. 2. Тверь, 1996. С. 448–450.

149

См. сайт «Седмица. Ru», «http://www.sedmitza.ru? index.html? did=43247&p_comment-history. Page 24. 29.09.2007.

150

Протокол допроса начальником 8-го отделения 4-го отдела УГБ УНКВД по Московской области Булыжниковым обвиняемого гражданина Чичагова Леонида Михайловича (митр. Серафима) от 3 декабря 1937 г.– С. 3. Копия находится в архиве семьи потомков святителя Серафима



Источник: Серафим значит пламенный : Земная жизнь св. митр. Серафима (Чичагова) / В.А. Юлин. – М. : Благотворит. фонд дворян. рода Чичаговых : Аванти, 2003. – 62 с., [2] л. цв. ил., портр. : ил., портр.; 21 см.; ISBN 5–901787–10–2

Комментарии для сайта Cackle