преподобный Софроний (Сахаров)

О ПОЗНАНИИ БОГА И ЧЕЛОВЕКА

Проблема: ЧТО ЖЕ ЕСТЬ ЧЕЛОВЕК? – во все века пребывает неизменно самою важною, самою насущною для нас. Познание наше в пределах Земли всегда и неизбежно относительное Это тем более, когда речь идет о конечных вещах: о Том или о Чем, что лежит в основе всего сущего; о Том, Кто не обусловлен ничем иным, кроме Самого Себя; и даже о том, доступно ли сие человеку. Когда мы предстоим пред Лицом Абсолютного Существа, тогда, естественно, ожидается и ведение соответствующее, то есть исчерпывающее. Психологически это складывается так: если я чего-то не разумею, то из-за этого пробела я ощущаю как бы провал вообще всего моего знания; переживаю преимущественно непознаваемость. Возьмем меньшее: если вера моя в чем-то колеблется, то с этим связывается сомнение: верую ли я вообще? Опять я стою пред Недосягаемым. Каждый раз, когда мы недоразумеваем в нашем отношении к Бытию Абсолютному чего бы то ни было, наш интеллект ударяется в непроницаемую стену, и человек становится агностиком. Таким образом мы познаем границы, доступные рассудку, оторванному от целостного нашего бытия, и следуем иным путем. Как бы ни было парадоксально, после известных опытов в духовном плане мы ощущаем, что наше познание небесных тайн, при всей своей относительности, «отчасти» (1Кор.13:9–12) есть подлинное. Здесь, на Земле, все текуче, но то познание о Высшем, вневременном, о котором мы мыслим, само принадлежит Бытию неразрушимому, сверхвременному. И о нем предстоит нам слово.

По всей Земле рассеяны люди, ищущие ответа на свои искания. Неутоленная жажда духовная весьма многих – вот историческое событие, подлинно трагическое, действительно достойное всякого внимания. Много таких, которые стоят на грани отчаяния. Каждый из них в свою меру созерцает, разумно или интуитивно, в глубинах своего духа бессмысленность современной жизни. Страдания их остры в силу сознания ими недостаточности их персональных усилий, чтобы вырваться из цепей смерти, которыми связан человек в его падении.

Нашу эпоху некоторые дерзают называть postchretienne (послехристианская); я же лично, в пределах моих познаний из истории христианства и истории мира вообще, склонен думать, что христианство еще никогда не было воспринято широкими массами как должно. Мир, я имею в виду христианизированную часть, никогда, в сущности, не жил подлинно по-христиански.

Парадоксальны судьбы человечества: те государства, которые более всех претендуют на христианское имя, веками держали большую часть вселенной в железных тисках, а в последние десятилетия – в ужасе апокалиптических катастроф. В современном кризисе христианства среди народных масс не неправильно усмотреть бунт естественной совести людей против тех извращений, которым подверглось евангельское учение в его историческом приложении.

Трагедия современности, да и прошлых веков, в неспособности воспринять Христово Откровение в его истинном Духе, в его подлинных измерениях. Попытки, назовем их «наивными», рационально проникнуть в тайну Христа, суть воистину «с негодными средствами». Всем нам безотлагательно нужно последовать примеру Авраама, то есть взять в руки огонь и нож и взойти на гору, чтобы принести в жертву нашего «Исаака», то есть все самое нам дорогое, к чему мы крепко привязались. Нужда настоятельная для каждого из нас: предпочесть любовь Божию всему прочему во всем мироздании. «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником» (Лк.14:26). «Так всякий из вас, кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником» (Лк.14:33). «Вы – соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить ее вон на попрание людям» (Мф.5:13). Христиане перестали быть доброю солью и потому преданы на гонения едва ли не по всей Земле. Только при этом условии всецелого следования Христу откроются в нас высшие потенции нашей природы, что сделает нас способными воспринять Евангелие в его вечном измерении. Решимость оставить все и взойти на крест (ср.: Мф.19:27–30) ставит дух наш на грань между временем и вечностью; и мы начинаем созерцать вещи, дотоле скрытые от нас.

Вот, апостол Павел молился, «чтобы Бог... Отец славы, дал верующим Духа премудрости и откровения к познанию Его, и просветил очи сердец их, дабы они познали, в чем состоит надежда призвания Его, и какое богатство славного наследия Его для святых, и как безмерно величие могущества Его в нас, верующих по действию державной силы Его, которою Он воздействовал во Христе, воскресив Его из мертвых и посадив одесную Себя на небесах... и нас, мертвых по преступлениям, оживотворил со Христом... и воскресил с Ним, и посадил на небесах во Христе Иисусе» (Еф.1:17–20; 2:56). Бог не насилует нашу свободу. Не ворвется Он силою внутрь сердец наших, если мы сами не откроем Ему их. И чем полнее открываем, тем полнее совершается в нас безмерное величие могущества Его в нас.

Высота и глубина постижений, данных святым отцам, не всегда вполне тожественна. Есть некоторые из них, которые говорят в полной мере данного нам через апостолов Откровения; есть и другие, которые, видя безумные стремления некоторых, подчеркивают более момент непостижимости Божией и тем пребывают как бы еще в пределах и степенях познания, которые возможно предположить в Моисее пророке.

Вечный разум Божества, движимый творческой волей, сотворил все, и человеку дана возможность приобщиться сего разума и безначального Бытия. Не человек творит Бога; не через человека Бог осознает Себя; не через человека Бог осуществляет Себя и достигает Своей полноты; нет, Бог по безмерной благости тварному образу Своему сообщает Свою нетварную жизнь. При этом Бог открывается человеку, давая ему познание о Себе и о Своей предвечной идее о человеке. Идея сия воистину совершенна. История человечества по падении Адама полна трагизма, страданий безысходных, абсурдности страстей людей. Но Бог показал нам, каким человек задуман в Предвечном Совете Его, Бога Троицы. Пред нами, после Откровения, стоит задача: осуществить в нашем бытии первую идею Бога. Мы тварь, одаренная разумом, и призваны Творцом в свободе нашей, в сотрудничестве с Ним достигнуть цели и смысла нашего явления из небытия. Бог не насилует нашей свободы; Он не может совершить чего бы то ни было с людьми без их участия. Но, как тварь, мы не обладаем силою творить из ничего. Что же необходимо нам, чтобы первичная Божия идея реализовалась в нас? Нам указано сие и в самом Откровении, представленном в Священном Писании, что и подтверждено тысячелетним вселенским опытом Церкви: искать волю Божию, познавать ее, предаться ей. Далекому от Бога воля Божия внушает страх. Боится он, что она, воля Божия, не совпадет с его заветными желаниями. Но тот, кто любит своего Небесного Отца, готов все принять, хотя и изнемогает, как плоть носящий. Важно уразуметь, что попадая в поток воли Самого Предвечного Бога, человек приобщается Его вечности. Отсюда решимость: следовать во всем воле Божией настолько, что именно это следование становится единственной нашей волею. Такое слияние двух воль совершает неизъяснимое чудо: творит нас богами. «Да будет воля Твоя яко на небеси и на земли» сердца моего, чтобы оно, сердце, стало обиталищем Святого святых.

Пишу со страхом о том, что подлинно велико и свято. Понимаю, что мое дерзновение идет дальше моей меры. Знаю, что нелениво ищу с юных лет неложного познания вещей, но истинный суд о силе или немощи каждого из нас – лишь у Отца, Иже прежде всех веков.

Когда мы погружаемся умом в мышление о безначальном Божестве и об относительной беспредельности тварного космоса, с его пространственным и временным измерениями, то всякое событие, не только земное, но и космическое, предстает сознанию как бы повешенным в недомыслимой безмерности, и наш тварный ум не в силах определить его место в абсолютном смысле, искомом нами. Так, в пределах Земли томимся мы в оковах относительного времени и пространства, и из этой тюрьмы (быть может, лучше сказать – инкубатора) дух наш ищет исхода на просторы Божественной вечности. Естественно, молитва принимает характер непрестанного напряжения, доколе не воспримет «рождение от Духа», «пока не облечется силою свыше» (см.: Ин.3:6; Лк.24:49).

Путь к космическим и даже метакосмическим видениям лежит через кенотическое самоумаление, одним из видов которого является подвиг послушания. Через него мы можем достигнуть то, что превосходит всякую науку и философию – чистую молитву. Да, культура смиренного послушания – величайшая из всех культур, неведомая духовно невежественному большинству.

Не думаю, что у нас есть основания утверждать, что научные познания могут быть достигнуты без дозволения свыше, от Творца всего сущего. Наука в силу того принципа, который делает ее «наукою», не может выйти за пределы явлений природного мира, объективируемого, то есть той области, которая Создателем отдана созданному всегда лишь до известных пределов, установленных Промыслом. Когда же речь идет о подлинном познании Божественного мира, тогда необходимо, чтобы Бог снизошел до бытийного соединения с нами. Заповедь: «любить Бога всем существом» (см.: Мк.12:30) есть путь к сему познанию, так как любви свойственно соединять в самом акте жизни. Особенно ясною становится необходимость Откровения, когда Бог познается сверхнаучным познанием как Личный– A3 ЕСМЬ.

Культура послушания включает в себе задание разорвать замкнутость индивидуума: открыть его к восприятию откровений Божиих. Молитва в своих наивысших формах есть не что иное, как действие Самого Бога внутри нас; подобно сему и дар послушания в своем совершенстве есть показатель пребывания Бога внутри нас. Без послушания как порождения духовной любви не мыслится спасение, ибо человек зажат в тисках своего эгоизма, противного принципу ПЕРСОНЫ, который объемлет все сущее.

Возможно продолжить перечисление многих иных аспектов этой небесной науки, но мы пока остановимся на сказанном.

Нет сомнений, что если бы люди хотя отчасти схватили существо сей проблемы и стремились бы стяжать сей дар, то жизнь всего мира преобразилась бы, и Земля из омерзительного ада стала бы раем, и неразрешимый узел повсюдной вражды был бы разрублен святым мечом.

Познание есть акт, в котором должны участвовать и ум дух, и сердце душа, и тело; и совесть и разум, и воля и чувство; прежде же всего – любовь, иначе говоря, все наше существо в совокупности всех его сил.

Всякая богооткровенная Истина, даже через пророков, апостолов, иерархов и подобных, есть Божественное действие; тем более – все изреченное Сыном Божиим: «Явих им имя Твое» (Ин.17:6; Ср.: Ин.12:28, 17:26; 1Кор.12:3–11). Всякое наше познание о Боге есть не что иное, как сокровенное действие Бога внутри нас.

Сделаем маленькое отступление, так сказать, филологическое, или терминологическое. Слово «познание», как мы видели, не у всех является понятием с одним и тем же содержанием. Иначе мыслил познание, например, Кант. Иначе мыслят его некоторые философы. Иначе от всех них мыслим мы его. Для нас познание, прежде всего, есть общение в самой жизни, личное соприкосновение, личная беседа, общность в Бытии, уподобление познанному. Наше понятие о познании включает в себя элементы такие, которых мы не видим в иных представлениях о познании.

Но и все то, о чем говорят философы и ученые, и каждый вообще человек, тоже есть познание. Самое существенное отличие нашего понятия от их в том, что наше является полнее и совершеннее. Их понятие всегда фрагментально, как бы только один из аспектов; оно касается только одной или нескольких сторон нашего существа. Одно из свойств познания – оно представляется нам всегда урезанным и умаленным.

Когда мы говорим о познании Бога, то многие хотят от нас потребовать [исчерпывающего утверждения] о непостижимости Бога до конца. И из этого многие склонны делать вывод о непознаваемости Божества вообще. Но спросить каждого из нас или какого бы то ни было ученого или философа: познал ли ты что бы то ни было до конца? А если нет, то почему ты не говоришь о непостижимости и даже непознаваемости тварного мира? Ведь в этом есть все же достаточно полная аналогия. Непостижим Бог, но и творение Его непостижимо. И если мы можем говорить все же о познании мира, то основанием тому является наш опыт развития. То, чего мы не знали еще вчера, ныне мы знаем. То, чего мы не могли вчера, ныне мы можем сделать. Знаем, как сделать. Не до конца. Но все же знаем. Так и в плане богопознания: не до конца мы знаем Бога. Но мы Его знаем. И наши внутренние доказательства, и не только внутренние, но и внешние, в смысле «объективные» доказательства, говорят нам об этом с несомненной ясностью и убедительностью.

[Итак], тот и другой образ познания нужно признать несовершенным и неполным. Даже на путях научного отвлеченного познания необходимо любить предмет своего познания. Без этой любви не найдет человек в себе силы посвятить себя всецело науке, а без этого последнего, то есть всецелого самопредания, многого не сделаешь. Любить науку или искусство – это первый и важный момент, первый и наиболее убедительный признак призвания или дарования и почти верный: залог успеха.

Если мы сейчас возвратимся к другому примеру, то есть знанию человека, то хотя чувство любви или дружбы и несет с собою и в себе свет жизни и тем самым чувство удовлетворения, однако без знания, умного и всестороннего, снова выявляется неполнота.

Если мы сочтем достаточными приведенные примеры, для того чтобы понять, что всякий предмет познания для своей полноты требует все наши силы, все наше существо, то легко будет для нас согласиться с тем, что, когда предметом нашего познания становится Бог, эта полнота предания себя становится тем более необходимою.

В самом деле, когда мы произносим это имя: «БОГ», – тогда в каждом из нас, у всех нас в душе оно связано с представлением о Бытии – по преимуществу, о Бытии вечном, объемлющем собою все Сущее.

Удивления достойно, что многие люди во всяком своем стремлении к познанию не идут дальше маленьких, промежуточных целей. Если бы они задумались над этим, то не могли бы уклониться от разумения, что даже при познавании материального мира человек неизбежно становится пред неисчерпаемой бездной Бытия и что всякое умножение и углубление этого познания есть не что иное, как путь к познанию Первопричины всех вещей, Первоосновы всего сущего.

Мы дерзнули говорить о богопознании. Различны формы этого познания, и есть бесконечно много степеней. Когда человек остановит свой ум на каком бы то ни было явлении мира сего и сделает столь естественное для него заключение о том, что это явление свидетельствует о Бытии кого-то или чего-то иного, что глубже него, что является его основой, то и одно это заключение можно уже назвать началом богопознания.

Размышляя об этом, человек сделает иные бесчисленные наблюдения, которые укрепят в нем убеждение, что есть нечто такое, что несет в себе жизнь всему существующему. Идя далее, человек может сделать весьма многие предположения о том, каковым должно быть это всеобъемлющее Бытие. И почти всякая мысль в этом направлении будет если не подлинным познанием Бога, то, во всяком случае, приближением к Нему.

И вот в этой стадии такого интеллектуального познания о Бытии человек обнаруживает свою недостаточность и не удовлетворяется своими достижениями. Оно, это интеллектуальное познание, странным образом перестает давать человеку радость жизни, предстоит уже как неживое, мертвое. И если нет у человека любви к этому предмету, то, подобно детям, люди, чтобы освободить себя от этой заботы и отдаться с увлечением своим игрушкам и страстям, отпадают и живут без Бога. По данной человеку свободе он может закрыть свои глаза, чтобы не видеть, и уши заткнуть, чтобы не слышать того, что ему не приносит радости. Он может не знать, может не хотеть знать об этом, или, как мы говорим, «игнорировать», но не все способны навсегда остаться «детьми». Ощутив в себе жажду к познанию, человек уже не в силах утолить ее отказом и бегством. Нет. Он отдает тогда всего себя этому предмету. Он ищет его познать уже не только умом, но и сердцем. А сердце ищет не простых умозаключений, но соединения с Ним. К этому соединению оно идет через молитву, которая сначала может быть неясным взыванием в пространство. И тут обычно происходит нечто неожиданное. То неведомое, чего оно, сердце, искало, странным образом дает сердцу почувствовать свое приближение. Утеряв это ощущение прикосновения к иному Бытию и возвратившись к своему прежнему состоянию, человек уже не воспринимает это прежнее, как прежде, и оно еще менее стало удовлетворять его. Подобно тому как слова не дают ощущения жизни и кажутся мертвыми, подобно этому и повседневная жизнь: без того ощущения великого Бытия все в мире воспринимается как изменчивое тленное и не пребывающее. Тогда сердце его начинает сильно взывать к Богу. И если взывание это глубоко и искренно, то неизменно приходит от Бога ответ. Бог при этом еще так неясен, так непонятен, что сказать о Нем человек еще ничего не может.

Когда человек всем сердцем начинает вопиять к Богу, то в какие-то моменты, непредвиденные обычно, Бог дает ощутить Себя с такой силой, что человек уже реально ощущает и самого себя причастником вечности. Выходя в этом познании Бога уже через «вкушение» Бога, через реальное единение с Ним, человек возгорается в своем делании пребывать с Ним неразлучно. И, не достигая этого, то есть постоянно выпадая из этого живого единства с Ним, действительно весь, всеми силами своего существа устремляется к Нему, достигая, таким образом, без предварительной мысли о том того состояния, когда весь мир, вся тварь забыта, когда не чувствует человек и самого тела своего – бывает вне мира, всецело живя Богом единым. И это есть начало пути к истинному познанию о Боге, или познанию Бога. Без этого всецелого погружения в Бога через молитву – всякое наше предварительное познание маложизненно. Оно еще не достигает той грани, которую должен пройти всякий человек, всякое разумное существо.

Но, повторяю, это только начало. Правда, оно подобно исходу тварного тела из сферы притяжения Земли, оно подобно вхождению в те беспредельности пространства, где нет уже препятствий летящему телу, где оно, это тело, может сохранять приобретенную им скорость и нестись или летать в свободе. Но все же это есть только начало и не больше. Там, дальше, в этих просторах душа может вдруг ощутить себя совсем иным порядком и, пребывая внутри себя, снова постепенно постигает свою недостаточность и потерянность...

Все явления, с которыми имеет дело наука, относительные, а потому и познание их возможно не иначе как лишь относительное, никак не абсолютное. Бог единственный есть Абсолютный. Не потому ли, как только встречают люди познание о Нем лишь относительное, его считают недостаточным, то есть неубедительным? Вера в Бога Абсолютного должна носить характер безусловный, совершенный. Как только мы узреваем в ней места уязвимые логически, не до конца познанные опытно, так мы ощущаем себя НЕверующими и кричим: «Верую, Господи, помоги моему неверию!..» (Мк.9:24). И все же даже в той степени, в которой мы познали Бога, вера наша и познание являются достаточными для утверждения ее.

Невозможно достигнуть той духовной победы, о которой мы говорим и к которой стремимся, если жизнь наша не будет соответствовать как-то слову того Божественного учения, которое мы дерзаем проповедовать пред всем миром.

Несомненно положение, что спасению подлежит именно тот мир, который нас действительно окружает, в котором мы живем по предведению и предопределению Промысла Бога о нас. В нашу эпоху человечество устремлено к внешнему познанию с такой силой, как никогда раньше.

Соблазн достигнуть господства над миром через внешнее, то есть научное, познание тайн природы в связи с новейшими достижениями никогда еще не был так силен и так распространен. Весь строй современной жизни, весь порядок воспитания и обучения подрастающих поколений таковы, что ум человека непрестанно вырывается вовне и после многих лет такого действия становится почти совершенно неспособным созерцать свой внутренний мир, живой образ Живого Бога, И мы, служители Божественного слова, не всегда свободны от этого соблазна. И нам постоянно приходится проверять себя, не вышли ли мы недолжным образом вовне, то есть не пришли ли мы в то же самое состояние, в котором находится мир, и тем самым потеряли способность служить ему в плане духовном. Как бы ни было сильно в нас сознание нашей немощи, нищеты и убожества, мы ни в каком случае не можем отречься от порученного нам «дела», то есть спасения мира.

Мы не сможем, однако, научить мир созерцанию Божественных тайн и славы, если сами лишены этого созерцания. Мы не можем нести в мир истинную свободу, если и сами мы являемся рабами страстей и тления. Мы не сможем проповедовать милость, если и сами не познали, что есть сия милость, принесенная нам Христом. Словом, никто не может нести в мир то, чего сам не имеет; сообщить другим познание, которого сам лишен; обогатить других дарами, когда сам нищ; просвещать иных, когда сам во тьме.

Мы не сможем созидать Церковь Христову на Земле, если не дано нам видение Церкви в плане Божественном и одновременно – земном, то есть в ее полноте, во всех планах ее бытия, вечного и временного.

И если поставить вопрос: «А кто может сказать, что он познал, чтобы дерзновенно идти на проповедь и служение истины?» и, с другой стороны, если мы допустим мысль, что в какие-то моменты истории на Земле не обретается ни единого живого человека, действительно познавшего Бога Истинного, то как сможет восстановиться в мире это познание? Не будет ли оно тем самым потеряно вовсе? Ведь Откровение, данное миру во Христе и Духом Святым сообщенное, пребывает в живых людях и ими проносится и через живое предание сообщается грядущим на смену поколениям.

Откровение персонального Бога –А3 ЕСМЬ–исключает познание Его в форме объективирующего научного знания. Мы знаем Бога только при условии, что мы «живем» в Нем, и Он живет в нас. Знание Бога через пребывание в Нем носит исключительно конкретный характер: мы чувствуем Его внутри нас, мы ощутимо помним Его. Хочу сказать, что все существо занято Им без того, что я говорю, или пишу о нем, или рассуждаю и беседую с братом. Знаю, что живу «я», персона; что вне сего ни мой мозг, ни мое тело не могут знать Бога. Это «я», который предстою Всевышнему, молясь лицом к Лицу, персона к Персоне; дух к Духу. Все, однако, сосредоточено в невидимом, в неизменяемом центре внутреннего общения, полного энергии не от мира сего, то есть трансцендирующей космические энергии, действующей вне времени и пространства и, однако, отражающейся на всем моем составе, включая и тело Речь идет о Живом Боге, сообщающем мне Свою жизнь во всех планах моего бытия. Можно говорить не столько о проникновении Божественной силы в материальный аспект моего данного существования, сколько об одухотворении сего, материального. Особенно ярко сказывается это при переходе молитвы в состояние созерцания Света, когда весь человек становится также светом, теряет свое физическое самоощущение.

Реален видимый мир, но он подлежит преображению, так как в своем данном состоянии он носит в себе глубокую рану прародительского падения. Библейское повествование о сем трагическом событии похоже на миф; я так воспринимал это, доколе не увидел, что и я сам пострадал нечто весьма аналогичное: после «рая» моего детства, когда я бывал доступен для явлений Света, я прельстился тем же самым предложением: «Будешь, как бог» (ср.: Быт.3:5). Скоро последовали печальные результаты: мне явился ночью свет, но иной природы. К счастью, душа моя не привлеклась к нему, этому свету, но самую идею о сверхперсональном Абсолюте я носил в себе с настойчивостью безумной юности. Любовь, заповеданная воплощенным Логосом Отца, отошла от меня. Естественно, ибо я сам почитал ее чем-то низшим по сравнению с идеей Абсолютного Бытия. Могу сказать, что когда Господь настиг меня в моем падении, то долгое время я в молитве моей ощущал себя «нагим» пред Богом (ср.: Быт.3:10–11), обнаженным от благодати, которую в детстве моем я наивным образом, но знал.

Так я живу уже более полвека; казавшийся мне символ Библии не имеющим отношения ко мне стал моей действительностью. И когда я заповедью евангельской был приведен к осознанию ее (заповеди) сверхкосмического, надмирного происхождения, тогда я усмотрел в падении Адама событие подлинно всекосмическое: «Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне; и не только (тварь), но и мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего» (Рим.8:22–23). И моя маленькая жизнь через Христа становилась великою. Быть христианином значит носить в себе все человечество во времени, в веках, истекших и грядущих, и в пространстве – моих современников. Господь родился среди народа, первым восприявшего откровение: A3 ЕСМЬ, но создал Церковь Свою, не знающею никаких границ, объемлющей весь мир, пребывающею в Царстве Отца безначального. В Нем всякий человек, независимо от эпохи, расы, социального происхождения, призван в своем сознании разорвать все ограничения, уподобиться Ему по всему: в своих проявлениях в этом теле, в усвоении через Него богосыновства.

A3 ЕСМЬ. Образ сего дивного Бытия, его истинное содержание оставалось веками открытым лишь отчасти. Ни Моисей, ни другие пророки, наследники Синайского Откровения, при всей горячности их веры, не восприняли всей глубины излитого на них благословения. Бога они жили преимущественно через призму исторических событий. Когда же духом обращались к Его Бытию в Самом Себе, то созерцали Его во мраке непостижимости: «И стоял народ вдали, а Моисей вступил во МРАК, где Бог» (Исх.20:21).

Для сынов нового завета, явленного во свете Фаворского озарения, видны при чтении книг Ветхого Завета попытки Бога дать древним понять, что сей A3 ЕСМЬ есть единый и вместе тройственный. Иногда Он говорит о Себе МЫ: «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему» (Быт.1:26). Еще замечательнее происходившее с Авраамом: ему явились ТРИ мужа, но он говорил с ними в единственном числе (см.: Быт.18:2 и далее).

Каждой отдельной личности может быть дан опыт ее свободы, и в силу сего сознание НЕКОТОРОЙ своей абсолютности. Вместе с тем мы познаем недостаточность одной персоны, замкнутой в самой себе. Возможность лучшего познания самих себя обретается через встречу с другим лицом или лицами. Парадоксально наше бытие. Мы убеждаемся, с одной стороны, в том, что в нас личное начало есть отражение Божественной абсолютности, с другой – явная недостаточность одного лица. Не есть ли и сие показатель, что человек как персона создается по образу Триипостасного Божественного бытия? Причем триипостасность через разрыв противостояния двух в существе своем становится равною беспредельности.

[Люди, из-за тленности] земного существования, а отсюда и вообще всякого существования, испытывают влечение к таинственному, великому покою НЕ БЫТИЯ.

Движение обратного порядка свойственно христианам, стремящимся следованием Христу преодолеть свою земную тленность «достигнуть вечную жизнь. «Мы не хотим совлечься, но облечься, чтобы смертное поглощено было жизнью» (2Кор.5:4).

Мы не предполагаем в этой книге увлечься далее в этом направлении. Заметим только, что в перспективе отвлеченного, интеллектуального мышления понятие Абсолютного Бытия не согласуется с понятием «Персонального» Бога. И самому мне нужно было, чтобы прошли годы напряженнейшей внутренней аскезы, прежде чем установилось в уме и сердце моем христианское видение, которое и стало твердым основанием всего моего бытия.

На минуту возвратимся к трагическому жесту Христа, творящего свободного человека.

В основании нашего христианского мировидения лежит Откровение свыше: «В начале бе Слово... и Бог бе Слово... Вся Тем быша, и без Него ничтоже бысть, еже бысть... В Нем жизнь» (Ин. 1:3,4). Для современной науки свойственно полагать: «В начале был атом водорода, и из него эволюционным путем в течение миллиардов лет возникло все, что существует». В основе науки лежит «объективация космоса» и «объективное познание». Она приложима только там, где бытие детерминировано. И неизвестно, и непонятно – на каком научном или даже философском основании ученые отвергают самую возможность иного измерения Бытия: недетерминированного? Подлинное Перво-Бытие науке никак недоступно. Это идет далеко за ее пределы. Наука ничего не может нам сказать не только о подлинном Носителе Жизни, но даже и проблема смысла нашего существования вне ее компетенции возможностей.

Был случай, я беседовал с одним крупным бизнесменом; не помню теперь точно, каким образом беседа наша привела к тому, что я начал говорить о великом богатстве космического бытия в его различных измерениях. Прервал он беседу, когда я говорил о том, что нет такого отрывка времени или такого места, которые были бы вне Божественной вечности. «Это не для меня», – сказал он, но таким тоном, что ясно было, что оставлял меня, наивного мечтателя, заниматься подобными фантастическими предметами, а сам он думал о том, как умножить свои миллионы, что было для него единственно реальным, что дает власть (power) и обильный комфорт. Но и люди науки в подавляющем большинстве, которое и дает «тон» общему настроению, поступают подобно этому бизнесмену. Можно сказать, что современная наука осудила сама себя на тюремное заключение: не двинуться далее той грани, за которою не применим экспериментальный метод, понимаемый материалистически. Для христианина значение экспериментальной науки ограничивается потребностями человека в пределах Земли. Далее сей грани лежит мир Духа Божия, познание о котором сообщается не иначе как через Акт откровения свыше и опытное знание которого приобретается жизнью, согласною с заповедью Божиею. Бог, открывшийся нам, есть Бог Первый и Последний, и нет иного, кроме Него.

Если мы возьмем не математическую линию, а биологическую – биологической точкой для нас явится атом. Последующее измерение будет молекула, затем – клетка и так далее, до сложнейшего и тончайшего организма человека, как самого совершенного, доступного нашему изучению или измерению. В плане биологическом также возможно устанавливать последовательную шкалу. Есть мир реальности иного порядка – нравственного и эмоционального. Наконец, видим мир мышления, знания и самосознания. И в этих линиях существует шкала измерений, установить которые менее просто, чем первую, математическую.

Несущественно сейчас окончательно установить точные грани каждого измерения (да это и невозможно в нашем настоящем состоянии), но существенно для нас понять, что различие между измерениями состоит в том, что для реальности определенного числа измерений реальность следующего низшего порядка явится лишь одним его аспектом, или section – разрезом.

Итак, когда мы говорим об иных измерениях, тогда имеем в виду Бытие или existence высшего порядка, по сравнению с которым низшее явится бесконечно малым, как бы ничто, и наоборот – для низшего высший порядок Бытия будет бесконечно великим.

Одна из важнейших для нас мыслей есть постоянная память, что мы должны в пределах данного нам времени реализовать, актуализировать заключенные в человеке потенции. И все, что будет реализовано, пребудет в вечности. Все, что упущено– потерянное время, составит, возможно, пустоту и неполноту нашей вечности.

Естественный разум в нашем данном состоянии, будучи тварным, не имеет возможности познавать нетварное, когда исходит из самого себя. Но Бог «вдунул в лицо его (человека) дыхание жизни» нетварной (Быт.2:7), и в силу сего разум наш по природе своей является причастным нетварного начала и может познавать не только тварное, но и Божественное. Познание наше выражается в облечении в свойственные разуму логические формы того, что воспринято чувственно или интуитивно (духовно). В акте самоанализа познание разлагается на естественное (эмпирическое) и на откровенное свыше, как познание того, что лежит за гранями доступного человеку произвольного опытаэксперимента. После многих лет молитвы, соединяющей ум и сердце, мы приходим в состояние, когда и ум, и сердце одновременно и совокупно живут данное Богом Откровение. В таком случае и любовь, и познание сливаются в свойственное им онтологическое единство, и человек восстанавливается в своем первозданном просторе – целости. Тогда молитва перестает быть выражаемой словами.

Заповедь говорит: «Возлюби Бога всем сердцем, всею душою, всем помышлением (разумением) твоим» (Мф.22:37). Вначале важно возлюбить Бога всем сердцем. Когда; сия любовь дана, тогда нет нужды до некоторого времени осмыслить ее. Своей сладостью она влечет к себе ум, который в изумлении рассматривает ее. Позднее, когда любовь утвердится внутри человека, разум стремится к свойственной ему форме познания. Этот процесс медлителен.

Когда приходит уразумение, тогда и ум возгорается любовью к Богу. В соединении с любовью сердца это становится совершенством.

Необходимо иметь в виду, что и на путях мысленного сосредоточения (рассудочной медитации) о таинствах веры и тайнах бытия возможно столь сильное увлечение ума, что он, всецело сосредоточившись на своих мысленных образах, потеряет ощущение времени и окружающего его вещественного мира. В этом состоянии ум человеческий имеет ощущение, подобное свету, но это не есть несозданный свет Божества, и принявший его за таковой встал на путь заблуждения. Мир умный, мир отвлеченных идей по своему светозарен, но это еще естественный свет ума, светоподобная сфера мысли, это состояние отвлеченных мысленных созерцаний, доступное человеку по естеству, но не вышеестественное богообщение: Бог не есть мир идей. Бог есть конкретное, подлинное, личное бытие. Бог есть воистину Живой Бог.

Кто на опыте познал только первое из названных состояний, тот, слыша о видении Фаворского света, может принять свое видение как видение несозданного света. Но кто познал и то, и другое, тот знает различие между несозданным Божественным светом и естественным светом ума.

Есть еще нечто, именуемое светом, а именно – наука, свет научного познания. «Ученье – свет, а неученье – тьма». И свет научного познания, и свет отвлеченных умных созерцаний – качественно отличаются от Божественного, хотя многие склонны приписать ему Божественные качества, тогда как он есть только тварный, свойственный естеству человеческому, но действительно носящий в себе образ Божий.

[Невозможно в наше время прочитать] хотя бы и самую малую часть «написанных книг». Все мы стали «невеждами» при всем исключительно умноженном росте всякого рода познаний, усвоенных каждым из нас в нашей интенсивной работе. Нет уже «универсальной учености». Ни один из людей не имеет в своем распоряжении достаточного времени для прочтения даже того, что непосредственно относится к его «специальности». Учитывая это, я постараюсь возможно меньше останавливаться на предметах, которые предполагаю как общеизвестные; буду ограничиваться нередко одним «намеком», чтобы быть понятым в контексте моего опыта. Больше того, буду умалчивать очень многое, чтобы не удлинить повествования. Удовлетворюсь вполне, если удастся только наметить основную тему – главную проблему всей моей жизни.

«Любишь ли ты Меня?» И если сердце отвечает Ему: «Ей, Господи, Ты веси, яко люблю Тя» (Ин.21:17), то тема исчерпана в самой глубине ее. «Любишь ли меня?» – в этом все. Если же мы видим, что этой любви нет, если из плана совершенства любви надо как-то спускаться, чтобы очистить внутри нас место для этой любви, то тема становится более обширной, «широкой». Если же спускаться еще ниже, то она станет просто неисчерпаемою.

Доктрина и жизненные проявления должны составлять согласное единство – принцип древней греческой философии, особенно сильно и глубоко свойственный, Сократу. По учению последнего, подлинно нравственная жизнь возможна только при условии истинного знания, то есть правильного понимания всех вещей. Последнее ложится в основание правильных действий. Где нет правильного понимания вещей, там не может быть (не приходится ожидать) правильных действий.

В основу своей философии Сократ положил принцип (метод) самопознания, что приводило к принципу: человек есть мера всех вещей. Но человек не может знать себя до конца, то есть где пределы его возможностей. Кто из людей действительно имеет право сказать о себе, что он достиг последнего возможного предела, доступного человеческому разуму? Философ исходит из самого себя. Мы же полагаем в основание всех знаний не себя самого, а Христа. Он для нас – мера всех вещей: Божественных и человеческих. Из примера Христа мы утверждаем без колебаний, что научный метод познания не исчерпывает всего Бытия. Можно признать правильным положение, что всякое познание наше достоверно только тогда, когда в его основе лежит наш реальный опыт-эксперимент, и это положение вполне приложимо и к нашему духовному познанию. Мы лишены возможности организовывать наши эксперименты, потому что наш опыт является соединением действия Божия, независимого от нас, с нашим действием.

Мы не отвергаем философию, но знаем, что в ее границы не вмещается вся совокупность Бытия. Сия последняя доступна только Творцу всяческих. И мы, сознавая относительную правду философии – человек есть мера всех вещей, идем дальше сего положения: Бог единственно знает абсолютным образом пределы, доступные человеку. Для нас Христос есть мера всех вещей: Божественных и человеческих. И Он открыл нам область духовного познания, которое лежит за пределами научного метода.

Невозможно нам исчерпать данного нам Откровения. Будучи тварями, возникающими из ничто, мы не в силах до конца познать нетварное ПервоБытие так, как Сам Он знает Себя. Но вот апостол Павел пишет: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан» (1Кор.13:12). «Тогда же» – ПО ИСХОДЕ из настоящей (земной) формы жизни. Даже до наших дней весь христианский мир пребывает в муках творческого освоения Триединства Бога. Те, кто стремились и еще стремятся постигнуть Божество интеллектуально, не получают силу жизни вечной.

Общение с Богом и познание Его возможно только при условии благоволения Самого абсолютно свободного, не подлежащего никакому понуждению Бота. Это общение, до известной степени, обусловлено и стремлением к тому и самого человека, но стремлением, согласным с заповедями Бога. Никакое насильственное действование, никакая система аскетических упражнений, не преследующих сохранения Христовых заповедей, не приводит к цели. Это обстоятельство своим следствием имеет тот факт, что христианские подвижники все свои силы сосредоточивают на стремлении к тому смирению, которое привлекает Божию благодать. Их не увлекают никакие иные достижения. Они обычно не производят никакого впечатления внешнего. Они скромны, просты, ничем не блещут. Они много страдают, страдают, доколе не выгорит, не выжжется из них всякий след возношения. Но когда придет к ним Бог, тогда они восхищаются в мир вечного Света. Подлинный подвижник ценит больше терпение скорби, то есть креста своего. В этом протекает его жизнь. Он знает, что когда придет Бог, тогда же сможет он остаться в живых на земле. Немногим было дано испытать «пришествие Царства Божия в силе прежде смерти» (см: Мк.9:1). Совершенную же благодать естество человеческое не может понести.

До сего времени было сделано несколько попыток создать нашу христианскую космологию. Сама по себе идея эта вполне оправдана, особенно в наше время чрезмерных научных претензий. Однако заранее возможно сказать, что все такие попытки (создания христианской космологии) обречены на недолгую жизнь и на общую эфемерность научных теорий. Научным теориям прощается их эфемерность, но христианскому благовестию не прощаются подобные несовершенства. Только на некоторое более или менее короткое время эти попытки могут как-то удовлетворить некоторые пытливые умы, и затем непременно обнаружится их недостаточность. Почему так? Да потому, что в состоянии видения несозданного Света человек воспринимает (ощущает) и себя самого как свет невещественный, и всю окружающую его материальную реальность как утерявшую свою материальную консистенцию, свою «тяжесть», и ставшую духовною. Если принять во внимание сей опыт, то не остается ни «точки отправления», ни соответствующего языка для выражения сей космологии. Возможно сказать, что все до сего времени бывшие попытки включали в себя богословско-философские элементы в их соединении с научными данными эпохи. Иначе говоря, все они носят на себе печать того восприятия мира, которое свойственно падшему человеку, тогда как христианскую космологию должно строить, исходя из благодатного состояния видения первичной идеи Бога Отца о Человеке, сем тварном боге, и мирокосмосе. Сия христианская космология недоступна пребывающему всецело в состоянии падения; особенно тем, кто упорно дико отвергает всякую метафизику, считая материальный мир единственною реальностью, а благовестие о воскресении – наивным мифом, состояние же видения несозданного Света – психической болезнью, подлежащей лечению электрошоками.

Люди забыли, вернее, еще не знают, какой Божественный огонь принесен Христом на Землю (ср.: Лк.12:49). Евангельское Откровение в его подлинных измерениях еще не воспринято людьми, и сие ПОДЛИННОЕ Евангелие до наших дней остается почти не проповеданным, достоянием, скорее, небольшого числа людей с детской верою, не знающей и тени сомнения, последовавших Христу, «куда бы Он ни пошел» (Откр.14:4): в пустыню, в массы бедных, больных, хромых, слепых, паралитиков, на Фавор, на Голгофу, на смерть.

Комментарии для сайта Cackle