схиархимандрит Софроний (Сахаров)

НАША МОНАСТЫРСКАЯ ЖИЗНЬ

Я благодарен Божиему Промыслу о нас: в нашем маленьком монастыре все мы из разных стран, разных языков и культур, неодинакового происхождения, но мы хотим жить по христиански: выше национальных сознаний, биологических патриотизмов и прочих подобных лимитации; и это без отвержения или презрения к реальностям временного существования. Мы подвизаемся молиться за весь мир, за всего Адама. В этом отношении нам содействует и тот факт, что мы вне территорий Поместных Православных Церквей, где социальные условия момента в той или иной мере вносят обособленность от других, хотя и братских, Церквей, вынуждаются «свидетельствовать преданность народным идеалам», чтобы не раздражать государственные власти противодействием избранному ими курсу. Здесь, в Англии, мы – не имеющее ни значения, ни веса ничтожное меньшинство – свободны от давлений, снижающих уровень христианской свободы. Пусть в весьма ограниченных количественно случаях» но нам позволено зажигать в сердцах людей огонь, принесенный Христом, свидетельствовать о несравненной привилегии быть христианином.

Наша здесь (в Old Rectory) жизнь является НОВЫМ ОПЫТОМ, который далеко еще не достиг той фазы, когда мы смогли бы сделать какой-либо вывод для будущего.

Наш эксперимент ненаучен в том смысле, что мы его не организовываем сами. Больше того: мы даже не видим возможности такой «организации», поскольку ударение ставится на проявлении двух свобод: Божеской и человеческой. И та, и другая – не детерминированы. «Никто не приходит ко Мне, аще не Отец Мой привлечет его», – сказал Господь (Ин. 6, 44). Наша установка, скорее, пассивная. Иначе говоря, мы не предполагаем активного действия с целью привлечь кого бы то ни было к нам. Мы оставляем все сие на Промысл Творца всех. Трудна для нас первая инициатива еще и потому, что мы не в состоянии материально обеспечить жизнь приходящих к нам. Приходящие к нам рискуют потерять все в плане социальном без гарантии в плане Духа. Ожидать от них такую меру решимости, при которой они были бы готовы на несение всех постигающих нас испытаний, мы не позволяем себе. Мы делим с ними все положительно при всей нашей бедности, не спрашивая от них ничего.

Не исключена возможность, что наш первый опыт в будущем даст некоторое основание другим монашеским объединениям идти уже более уверенно; если уместно здесь, то сказал бы – рационально. В новых условиях секуляризированного, научно-технического мира та форма монашеской жизни, которая создается у нас не надуманно, а в силу обстоятельств, может оказаться наиболее реальной для будущих поколений.

Я не проповедую, мало позволяю себе беседовать, словно мало занят я «образованием» приходящих ко мне монахов ли, мирян ли прихожан. В значительной мере это потому, что, живя на Афоне, я понял, что при такой общей жизни самым важным уроком является ПРИМЕР, «образ» жизни, а не слова. Как бы ни умножали мы словесное учение, если нет жизни, соответствующей слову нашему, вернее, слову Христа, все становится напрасным.

В самом начале нашей жизни в Англии я не раз говорил моим монахам, чтобы они не ждали от меня примера, достойного подражания. Говоря сие, я прежде всего думал о внешнем образе жизни, об аскетическом напряжении в плане поста, бдений и подобное. В глубине же моей души я полагаю, что от блаженного Старца Силуана я узнал нечто такое, чему я желал бы всех видеть подражателями. С самых молодых лет меня охватило горячее желание воспринять в себя полноту жизни, преодолеть смерть, дыхание которой непрестанно пугало меня своим присутствием. И когда мне было восемнадцать лет, говорю приблизительно, я с большой силою ощутил, что все преходящее теряет всякий смысл, если за ним не лежит Божественная Вечность. Иными словами, вся сила мысли, вся горячность устремления моего духа сосредотачивались на искании сей Божественной Вечности. Трудно, вернее, невозможно описывать этот таинственный процесс, столь напряженный и столь быстрый, что быстрота света физического ничто пред быстротою движений духа нашего. В те годы я познал, что Бог сотворил наш дух таковым, что в одно мгновение он может воспринять беспредельность Бытия. И когда является нам Свет Божества, тогда действительно в неизмеримо краткий срок мы видим безмерности духовного мира. Но также заметил я, что прежде сего «неизмеримо краткого момента откровения» мы проходим множество ступеней нашего развития, утончения нашего восприятия духовного. Даже Божией Матери откровение было дано постепенно, не сразу, не в один миг: если принять за начало данного Ей откровения день Благовещения, то концом его надо признать явление Ей Христа по воскресении, Его, Христа, вознесение и затем сошествие Святого Духа. Больше того: быть может, и в час Своей смерти Она получила еще новое дополнение к прежде познанному и лишь тогда восприняла в Свое личное бытие полноту Божественной жизни.

Так приблизительно должно происходить и с нами. Но каждый раз, когда является нам Свет Несозданный, он дает нам ощущение беспредельности Божественной и коренным образом изменяет всего человека. Вот, Старец Силуан, говоря о явлении Ему Христа, говорит о «внезапности» сего явления и о такой его силе, что если бы видение продлилось хотя бы одну секунду более, психофизический состав наш уже не смог бы вынести и человек должен был бы умереть. Ш в Библии мы встречаемся с тем, что явления Бога, то есть увидеть Бога – значило также и невозможность человеку остаться живым (см.: Суд. 13:22; Ис. 6:5).

Переселение наше в Англию было броском в неизвестность. У меня было мало средств, и они скоро истощились. Создалось отчаянное положение. Я молился Богу: утвердить немощных рук наших дело – алтарь для приношения Бескровной Жертвы. И к сердцу моему коснулась благодать, которую я расшифровал так: «Если ты за истекшее время служения переживал Литургию должным образом, то будь благодарен за прошлое и не терзайся мыслями о будущем!» И я возблагодарил Господа за уже полученное сверх надежды, и мои беспокойства о грядущем стали менее сокрушительными.

Воистину я был исполнен благодарности Богу за излитое Им на нас благословение, но, странным образом, я понял, что если бы я достиг Литургию в ее подлинных измерениях, если бы я причастился в большей мере той любви, которая свела Христа на Землю и затем возвела на Голгофу, то, возможно, не было бы мне нужды повторять сей акт часто, множество раз вот уже полвека. Господь совершил Свою Литургию только однажды, но она пребывает в своем могуществе и беспредельности во все века и дальше временных веков. Мы не достигаем в полноте соучастия в земной жизни Христа Иисуса, поэтому нуждаемся повторять сие священнодействие, чтобы оно глубже отпечатлелось на теле нашего бытия, чтобы возросла в нас любовь Божия и овладела всем нашим существом и ныне, и в грядущем Царстве.

«Искуплены мы от суетной жизни... драгоценною Кровию Христа, как непорочного и чистого Агнца, предназначенного прежде создания мира...» (1Пет.1:18–20). Искупление наше мы разумеем в том, что теперь нам, всему миру, всем народам «во имя пострадавшего и воскресшего Иисуса проповедано покаяние и прощение грехов» (см.: Лк.24:46–47). До Христа никто не имел полного познания о путях, ведущих в Царство любви Отчей. Теперь нам открыта сия тайна. По вере во Христа нисходит на нас благодать Духа Святого» Который учит нас и содействует нам в хранении заповедей о любви к Богу и о любви к ближнему. В этом – наше искупление. Крестная смерть Иисуса Христа не искупляет нас «юридически», чтобы не сказать «автоматически», без того, чтобы мы коренным образом во всецелом покаянии изменились и стали жить в духе заповедей евангельских. Без покаяния мы не способны воспринять прощения. Покаяние же (по-гречески – «метания») означает радикальное изменение нашего разумения вещей, усвоившегося нам в состоянии падения.

Искупление не завершается односторонним актом Божиим. И обожение также есть двусторонний акт: Бог – дающий; человек – воспринимающий. Бог не действует насильственно, и спасение не приходит автоматически за «заслуги» Христа. Благодать, спасение, обожение – все, исходящее от Бога, есть чистый дар, но, чтобы воспринять сие, мы проходим трудный подвиг истощания в покаянии, иначе не раскрывается в нас способность ассимиляции Божественной формы бытия. Возможно, что мы не достигаем глубин истощания в течение нашей жизни в этом теле, но в умирании нашем нам может быть дано и сие.

Я повторяюсь: никто из человеков не достигал в исчерпывающей полноте Христово истощание, но верующим в Него непременно дается опыт бытийный Его страстей, иначе было бы невозможно верить и знать Его ТАК, как познали миллионы людей за истекшие два тысячелетия. Я говорю о необходимости «аналогии» в жизни нашей с жизнью Самого Иисуса. Он Сам говорил об этом таким образом: «Я – свет миру» (Ин.8:12); в другой раз, обращаясь к ученикам и, быть может, к народу: «Вы – свет мира» (Мф.5:14). Господь проводил аналогию между Собою, Светом безначальным, и нами, то есть уверовавшими в Него, светом отраженным. Нет полного тожества, но аналогия непременно должна быть.

Самоуничижение – истощание до опыта ада предстоит христианину, «желающему жить благочестиво» (2Тим.3:12). Это есть образ бытия, открывшегося нам в Троичном Боге любви.

Любовь, мудрость, всеведение, творческая сила могут являться атрибутами только Персонального Бога. Союз с Ним – до преизбытка жизни (ср.: Ин.10:10).

Наш опыт в Эссексе не является подражанием кому бы то ни было. Строим мы свою жизнь в реально данных условиях, исключающих для православных хранение в полноте внешних форм, созданных в последние века. Быть может, кто-нибудь назовет результаты творчества наших ближайших отцов «классическим монашеством», но я лично испытываю большее влечение к первым векам зарождения великой аскетической культуры нашей Церкви. В границах Поместных церквей (Греция, Россия, Болгария, Афон, Сербия, Румыния и др.) по инерции удерживаются еще привычные установления, но повсюду, даже на Святой Горе, входят понемногу изменения, вызванные отличиями новых поколений от старых. Перемены замечаются во всех планах. Современники наши не обладают выдержкой, ни физической, ни психической, которая сравняла бы их с отцами. Замечается приход, скорее, образованных людей, развитых интеллектуально, но воспитавшихся в условиях едва ли не совсем безмолитвенных, и которые лишены духовных опытов, свойственных младенцам, детям, юношам и так далее. Скорым темпом изменились и продолжают изменяться социальные и экономические структуры государств. Некоторые западные монастыри перешли уже к индустриальным производствам, не требующим грандиозной организации, но все же далеко не всем доступным материально. И многое подобное. В мои цели не входит детальный разбор всех трансформаций как внешних, политических, так и внутренних, психических, приводящих к необходимости найти разрешение этих жизненных проблем.

Мое знакомство с наиболее классическим монашеством (говорю об Афоне) дало мне смелость не остановиться перед внешними трудностями нашего века, но так, чтобы свято и крепко пребыть в том, что непреходяще в нашей аскетической культуре. Постольку, поскольку оказалось возможным, и мы не отбрасываем установившихся форм в одежде, в соблюдении наиболее важных литургических традиций, богослужебных уставов, но главное внимание обращено на воспитание приходящих в плане богословия, разумения аскетических принципов, дарованных человечеству воистину Духом Святым. Мы ищем путей углубить наше покаяние, достигнуть через плач подлинной молитвы, доходящей до Всевышнего, использовать плоды монашеского послушания. Мы почитаем все, к чему через тяжелый подвиг пришли предыдущие роды, храня заповедь Божию: «Чти отца твоего и матерь твою» (Мф.15:4), то есть почитай их не только как живые лица, но и приобретенные ими через долгий путь познания. Сие так сильно соблюдается в научном воспитании, где строение дальнейшей культуры является обогащением предшествовавшего знания. Невозможно нам обогащать данное свыше Откровение, не надеемся мы углубить опыт апостолов и отцов, но идти вслед за ними до последней нашей силы – мы стремимся. Задача всех поколений христиан – не умалить дара Божиего человечеству через воплощение Логоса и сошествие Святого Духа. Так мы понимаем наше положение.

У нас нет специального монастырского установления. Мы все время стараемся быть в напряженном внимании и реагировать на все обстоятельства соответствующим образом. Когда нас спрашивают, почему мы не имеем зафиксированных уставов, то мы отвечаем: «В наше время мы не можем предвидеть, какие изменения во всех отношениях могут произойти завтра. Всякая форма историческая – условна. Не подлежит никакому изменению лишь положенный в основание пути ко спасению образ жизни, показанный нам Христом, усвоенный дивными древними отцами». Дорога нам свобода, «которую даровал нам Христос» (Гал. 5:1). Но бесформенность бывает двух родов: одна стоит «ниже формы», другая – выше всякой формы. Это подобно вопросу о власти. Есть анархия страшная, преступная, но есть и иная, божественная, превышаюшая всякий внешний закон (ср.: 1Кор.15:24). Там, где дышит дух любви, там не остается места для законных установлений. Умаление любви, появление преступлений против этой любви ставит пред необходимостью полагать пределы преступности. Апостол Павел пишет к галатам: «Для чего же закон? Он дан после (падения) по причине преступлений...» (Гал.3:19). Закон дан Богом. «Закон свят» (Рим.7:12). Живущих во грехе закон руководил к познанию греха. Закон, в этом смысле, является руководителем к праведности, но только до известных пределов, ибо ветхозаветный «ЗАКОН НИЧЕГО НЕ ДОВЕЛ ДО СОВЕРШЕНСТВА» (Евр.7:19), хотя и был дан Богом. Для нас, христиан, всесовершеннейший канон истины – заповеди Христа. Все иные законы суть следствия преступлений, праведникам же он не положен. «Закон положен не для праведника, но для беззаконных и непокорливых, нечестивых и грешников, развратных и оскверненных, для отцеубийц и матереубийц, для блудников, мужеложников, клеветников, скотоложников, человекохищников, лжецов, клятвопреступников и для всего, что противно здравому учению, по славному благовестию (Евангелию) блаженного Бога, которое (Евангелие) мне вверено» (1Тим.1:9–11). Мы стремимся не забывать слова Господа: «Если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев (закона Моисеева), то вы не войдете в Царство Небесное» (Мф.5:20).

Всякая внешняя форма – ниже замысла Божия о человеке. Отцы, основоположники монашества, вели своих учеников к совершенству через уставы и формы, никогда не упуская из виду, что «суббота для человека, а не человек для субботы; посему Сын Человеческий есть господин и субботы» (Мк.2:27–28). Сказанное о субботе относится ко всякого рода учреждениям, уставам и подобным им внешним формам организации, особенно когда они абсолютизируются в сознании людей.

Институции необходимы вначале. Продолженные до пределов жизни, они становятся препятствием для духовного возрастания до полной реализации ОБРАЗА БОЖИЯ, до уподобления Христу.

Даже в нашей Православной Церкви практически иногда возможно наблюдать, что человек умален пред «субботой». Пока живы были отцы, должное применение уставов гарантировалось ими. В массах еще не преодолено примитивное сознание. Сколько времени понадобится человечеству, чтобы перешагнуть эту ограду, чтобы войти в Царство свободы «чад божиих» (см.: Флп.2:15), для которых единственный закон их вечного бытия состоит в неизменном пребывании в ЛЮБВИ ОТЧЕЙ (ср.: Ин. 15, 10)!

Ни Гефсиманская молитва, ни Голгофа Христа не кончатся, доколе существует сей мир. Так, апостол Павел «в плоти своей восполнял недостаток скорбей Христовых за Тело Его, которое есть Церковь» (Кол. 1:24). Христос страдал и страдает не только в той плоти, которую воспринял и носил во время земной жизни Своей, но и в плоти всех верных Ему тех, кто последовал Ему. Так будет, доколе не очистится внутрь нас место для пребывания в нас одного Христа: «Уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал.2:20).

Если мы успех или неуспех наших начинаний будем принимать как критерий нашей правды или неправды, то останемся рабами сего мира и не сделаемся рабами Христа. Чтобы служить Христу всецело, необходимо стать свободными от власти мира над нами. Игнорировать суд людской может быть следствием презрения к ним, и это гадко. Но быть судиму словом Божиим прежде всего, независимо от впечатления, которое производим на посторонних нам, приближает нас к «свободе, которую даровал нам Христос» (Гал.5:1).

Следовать неуклонно заповедям Христа – неизбежно приводит к конфликту с миром. Необходимо мужество, чтобы решиться на сей конфликт, принимающий формы парадоксальные, болезненные. Все наше существо (ум, душа, тело) страдает, потому что странным образом заповедь Христа о любви ставит нас в оппозицию с теми, к кому любовь заповедана. Вызывается сие противоречие тем, что подавляющее большинство пытается втиснуть Христа в узкие рамки своих земных пожеланий, мыслей, страстей. О человек, образ Абсолютного Бога, как ты умалился в своих же очах!

После того как было дано узреть образ Бога, каковым он был в «начале», видеть его извращенным больно сердцу. Падение столь ужасно, что никакие деяния, никакие молитвы не приводят с необходимостью к искомому результату. Сопротивление людских масс Духу Христа чрезвычайно велико. В скорбном предстоянии нашем пред Богом за весь мир душа погружается в отчаяние. Мрачная стена, непроницаемая для света, высится пред нашим духом. И если Дух Божий в этой молитве не изведет нас в область, где забывается мир, то преобладает некое, пусть малое, подобие Гефсиманскому томлению. Истинно учение блаженного Старца Силуана, что когда душа возвратится из сладостного покоя в Боге, при забвении о Земле, к памяти о мире, тогда снова и снова с умноженным состраданием желает она всем познания неисповедимой радости спасения в Боге.

В силу сказанного выше мы решили сосредоточить наши малые силы на том, что представляется нам наиболее важным. В данном нам Промыслом месте, в стране, высоко цивилизованной, мы не можем себе позволить принимать простых людей. Мы предлагаем им ехать в страну православную, а здесь все монахи должны знать, почему они православные, как понимают они монашеское призвание и служение. Во внутренней же жизни, без уставов, от всех членов нашего братства мы ждем подлинного понимания необходимости сознания каждым своей ответственности пред Богом и перед братьями и сестрами. Эта персональная чуткость к нуждам каждого другого члена и готовность самоотверженного служения общим интересам, а не своим индивидуальным – нам необходима. Без этого условия мы не устоим ни духовно, ни материально. Самым существенным моментом, конечно, является Божественная Литургия. Не располагая возможностью установить традиционную безмолвническую (исихастов) жизнь в современных рамках, мы следуем советам отцов наших: стремимся удержать литургическое служение со страхом и насколько возможно глубоким пониманием смысла сего Божественного акта, лежащего в основании спасения мира.

Мы считаем таковые порядки более благоприятными для личного духовного роста каждого брата и каждой сестры. Персонализм христианский является высочайшей, но и труднейшей задачей. Быть по образу Христа, молиться за весь мир, как за самого себя, следуя примеру Старца Силуана, – вот в чем состоит спасение во Христе. Да поможет нам Сам Господь продвигаться на сем святом пути, давая нам свыше всякого рода силы и разум.

Пред нами стоит необходимость сочетать наш молитвенный и аскетический акт с посильным усвоением лежащего в основе духовной жизни догматического православного сознания. Мы изучаем богословие не столько в его академических формах, сколько с целью подлинного проведения во всю нашу жизнь духа Божественного Откровения. Познание Бога неотделимо от истинного благочестия. Но сие познание, конечно, не приходит скоро. Ему предшествует самое полное покаяние и упорная борьба со страстями. Только в единстве с познанием становится монашеский подвиг полноценным.

Православный монах стремится к восприятию Откровения в его полноте и неповрежденности. Отсюда для него нормально предаться всецело в руки Бога, Творца нашего. Если спасение есть обожение человека, то надо ожидать сего от Самого Бога. Для сего надо исполнить заповедь Христа: «возлюбить Бога до ненависти к самому себе» (см.: Лк.14:26). Ища полноту дарований Божиих, естественно, мы должны отдаться всей полнотой нашего существа: сердце-душа, ум-дух, тело (ср.: Еф.3:19).

Православие мы понимаем «динамически». Никто из благоразумных не назовет самого себя всецело православным. Только Церковь – Православная, а мы должны стремиться к тому, чтобы воспринять ее учение в полноте и непогрешимости. Быть ПРАВОСЛАВНЫМ – значит быть святым по жизни и совершенным в познании Божественной Истины.

Монашеское отречение есть положительный акт. Цель его – возможно полное самоопределение пред Лицом Бога. Это есть преодоление «земного притяжения». В глубине своей сей акт есть показатель действующей в нас живой силы вечности. Внешне сие выражается в форме отрицания. Сей «отрицательный» аспект есть показатель еще не преодоленных в нас страстей, «закона греховного» (ср.: Рим.7:23; 8:2).

Самый акт отречения есть лишь НАЧАЛО новой жизни, еще далеко не вполне ассимилированной нами. Впереди раскрываются чрезвычайные, грандиозные перспективы, которые обязывают нас освободиться от всего другого, пойти на всякий риск, вплоть до смерти. Самый акт отречения монах не считает еще чем-то великим, хотя должен уже в этом подвиге отречения разуметь, что необходимо все прежнее оставить позади: забыть отца и мать, братьев и сестер, друзей и имения и даже «душу свою возненавидеть»,чтобы идти свободнее на распятие любви Христовой.

В современном мире в процессе его весьма глубокого изменения, революции, большей частью отрицательного в духовном смысле характера, сие отречение требует большого разума и зрелой воли.

Опытное, «бытийное» познание Бога достигается через пребывание в духе заповедей Христа. Таким путем познание может стать достоверным, исключающим сомнения. Однако Бог превосходит меня: я не могу вместить Его вполне. В силу этого остается неизбежным элемент веры. Но этот элемент вовсе не колеблет мой дух, не вносит недоверия. Подобно тому как мы в обычной нашей жизни воспринимаем пространство: мы не постигаем его бесконечности, мы не воспринимаем его пределов, но мы не сомневаемся в его наличии, – оно реально для нас, хотя и превосходит наше понимание.

Итак, вначале – вера, по любви к слову евангельскому, несмотря на сопротивление иногда нашего рассудка. Затем опыт, принимающий форму познания. Умножение опытного познания (ср.: 1Кор.13:11) начинает превосходить первую, «детскую» веру, но это не значит, что мы совершенно превзошли ее. Познание наше хотя и сделало нас свободными от сомнений, однако остается недостигнутой полнота познания: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан» от Бога (1Кор.13:12).

Первая вера – «побеждает мир» (1Ин.5:4), то есть притяжение Земли, сферу плоти, темницу пространства и времени. Вторая вера – свойственна человеку, возводимому в сферу нетварного Света. Итак, вера сливается с познанием, а сие последнее неразрывно связано с любовью: «возлюби Бога всем сердцем, всею душою, всем разумением, всею крепостью» (Мк.12:30).

Первая вера выражается в болезненном подвиге жить по закону любви Божией. Если я позволю себе говорить исходя из моего опыта, то должен подчеркнуть, что СТРАХ остаться вечно недостойным Святого Бога был во мне сокрушающим; он был для меня источником энергии к преодолению многих препятствий. Суд Божий бывал и продолжает быть воистину СТРАШНЫМ. Полюбив Христа, я пребывал в УЖАС Б не удостоиться познать Его должным образом. Он был и есть в моем глубоком сознании ИСТИНА, лежащая в основе всего Бытия, временного и вечного.

Победа над миром возможна только через ВЕРУ (см.: 1Ин.5:4). Вера есть следствие рождения свыше, от Бога. Вера наша есть вера в Божество Христа Иисуса. Сия вера есть духовное чувство, стоящее выше рассудочных операций. Рассудок, если ему отдано первое место в нашем бытии, неизбежно приводит к потере веры. Он, рассудок, стоит на земной почве твердыми ногами. Все, что выше, ему недоступно. Вера есть уже некое присутствие Божие в нас. Через веру, как тончайшую интуицию, человек восхищает высшее познание. Превзойти сей мир тварный рассудок не в силах, но вера, как вдохновение свыше, совершает сие чудо в нас. Вера приводит нас к преддверию в Несотворенный мир. Через веру мы становимся способными воспринимать наше бытие в категориях вечности. Могущество веры велико, и красота ее неописуема. По введении нас в осуществленное Царство Отца она вся становится чистой любовью.

Монах, взирающий на стоящую пред ним цель – воспринять христианское Откровение в его вечных измерениях, не может принадлежать ни к какой партии или категории мира сего. Мысль подвижника стремится найти путь к мысли Бога Отца о Человеке и слиться с нею навеки. Это задание вырывает его из всего, что носит на себе печать земной ограниченности: расовой, классовой, политической, психической, интеллектуальной, культуры определенного плана. Мы просим в молитве: «Да приидет Царствие Твое» в надежде, что Бог Отец ниспошлет на нас Духа Своего, носящего в Себе все сущее, дабы Сей вселился в нас и сделал нас гражданами сего Непоколебимого Царства.

Наш блаженный отец Силуан учит нас понимать монашество как молитву за весь мир: «Монах – молитвенник за весь мир: в этом его главное дело».

Монах – значит один. Никто никогда не жил такого глубочайшего одиночества, как Христос. До последних минут Его жизни на Земле никто вполне не понимал Его, не был в силах разделить Его скорбь, Его любовь, Его мысль. Было полное отсутствие понимания, что видно из приведенных в Евангелии бесед Христа. Итак, опыт «одиночества» всем нам нужен и важен. В момент умирания все равно будем проходить через сие испытание, когда прервется контакт с окружающими, если они обретаются. Как Христос говорил в Свое время: «Наступает час, и настал уже, что вы рассеетесь каждый в свою сторону и Меня оставите одного; но Я не один, потому что Отец со Мною. Сие сказал Я вам, чтобы вы имели мир во Мне» (Ин.16:32–33). Так и мы не останемся в одиночестве в час смерти, но Он будет с нами, и в Нем мы обретем мир.

От Бога нам дана заповедь о любви, потому что Сам Он есть любовь. И если Господь «возлюбил нас до конца» (см.: Ин.13:1) и умер на Кресте (для того времени самой позорной и тяжкой смертью), то и мы должны умереть за него, если возлюбили Его «до конца».

Час смерти неизбежен для земнородных. Но, прежде чем он придет, нужно нам готовить душу нашу к тому, чтобы, благословляя Господа, испить предстоящую нам чашу умирания. Начинать возможно с малого: приучать себя предаваться на заклание ради Христа, помня апостолов, и мучеников, и многих вообще святых. При любви к Богу кончина наша будет болезненной главным образом для тела. А при великой благодати даже и болезнь может уже не восприниматься в надежде освободиться от уз плоти и всецело погрузиться в море Божественного Света. Сие погружение вовсе не значит, что наша личность (ипостась) растворится в сем море, как капля соли. Наоборот: это есть достижение в беспредельность Божественной любви, которая все сущее объемлет в себе; когда и Бог, и все тварное явится содержанием жизни спасенной ЛИЧНОСТИ. Божественная любовь смиренна; она не заключается в замкнутое кольцо себялюбия; ей свойственно раскрываться в ее ненасытимом, неиссякаемом порыве к возлюбленным. Замкнутое кольцо есть гордость, закрытая для истинной любви. Смирение, явленное Христом, есть характер Божией Любви, самоистощающейся неистощимо, в предельном напряжении никогда не умаляемой, не оскудевающей жизни.

Здесь приближение к этой любви выражается в молитве, которая не оставляет сердце ни на минуту даже во сне. Сердце чувствует особую теплоту жизни, иногда как бы «жар», иногда как бы тает от блаженства. Этому состоянию свойственно одновременно ощущать некую боль и радость.

Схематически богословие монаха-аскета можно представить так: любовь к Богу дает подлинное ведение о Боге в силу действенного общения с ним. Сия любовь умножается в нас по одержании победы над страстями. Христианское бесстрастие может приблизить нас к единственному истинному богословию, которое есть уже вечная жизнь (ср.: Ин.17:3). Последний возможный на Земле предел живого богословия есть мученичество за Христа. Оно не есть только насильственная смерть, претерпеваемая за исповедание Христа во времена гонений. Мученичеством за Христа почитается ВСЯКАЯ скорбь, подъемлемая за осуществление в сем мире заповеди Христа, и особенно о любви к врагам. Сие есть настоящее «несомненное мученичество». Любить врагов способен только тот, кто, по слову Христа, «видел Царствие Божие, пришедшее в силе» (ср.: Мк.9:1); кто губит душу свою в следовании за Христом. Не в этом ли существенный смысл слов Господа: «Погубивший душу свою Меня ради и Евангелия спасет ее (сбережет ее), а берегущий свою душу в мире сем отказом следовать Христу, потеряет ее» (ср.: Мк.8:35)?

Богословие монаха в том, чтобы через молитву достигнуть созерцания Бога. Богосозерцание, которое имеется здесь в виду, совсем не то же, что философское созерцание или научное богословие. Христианское созерцание есть приобщение Божественной жизни; оно сверхрационально и в своей последней чистоте протекает вне всяких рассудочных демонстраций. Доколе монах в этой плоти, его рациональное мышление, в свойственной ему форме, будет привлекаться к усвоению откровенных истин, но не ему отдается преимущественное место, а налагается на него задание следовать мудро за духовным опытом благодати. Рассудок не должен превалировать над дарами свыше, не должен предварять их. Для рационалистов именно рассудок является опорой всякого суждения. Если отодвинуть его (рассудок) на второй служебный план, то он теряется. Для монаха опора – заповеди Христа. Монах отрицает за рассудком, особенно в данном состоянии нашего падения, право последнего суда над заповедью Божиею, которая, несомненно, превосходит меру человеческого ума. Это не значит, что прежде совершенного опыта благодати человеческий рассудок лишен всякой возможности оценить достоинство Божиих повелений. Заповедь Божия в ее наиболее совершенной степени для рассудка представляется БЕЗУМИЕМ, а до сих высоких степеней она может уживаться с естественным разумом.

БЕЗУМСТВО, то есть СВЯЩЕННОЕ БЕЗУМСТВО, о котором говорит апостол Павел (1Кор.1; 1Кор.2), начинается, когда речь доходит до любви к врагам, до ненависти к себе, до погубления души в мире сем. Однако БЕЗУМСТВО сие но существу есть восхождение выше всего преходящего, что доступно человеческому разуму; оно есть «премудрость Божия, тайная, сокровенная, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей» (1Кор. 2:7). Она открывается Духом Святым, Который проницает глубины Божий.

В падшем мире установлена обратная иерархия: попытки оправдать Бога нашим разумом (что невозможно); поставить Откровение Писание на суд разума (что значит опрокинуть иерархию ценностей), через отдание примата рассудку искать принудительных доказательств (как в математике) для веры или неверия, и подобное.

Но все же стоит вопрос для всех нас: каким образом можем мы, люди, совершить свой ВЫБОР, КУДА и ЗА КЕМ ИДТИ? Первый акт выбора происходит в глубинах нашего духа – тех глубинах, которые некоторые склонны именовать иррациональными (часто в негативном смысле). Для нас это есть «сверхлогическая интуиция», «внутреннее влечение». Лишь позднее, по истечении значительного времени, и особенно после опыта Гефсиманской молитвы, приходят подлинно разумные бытийные оправдания, нравственные или логические. Опыт посещения Несозданным Светом открывает новый мир духовному зрению. Но ничто из всего этого не подлежит рассудочным доказательствам. Просто опыт; «... блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах» (Мф.16:17); «... вам ДАНО знать тайны Царствия Небесного, а им не дано» (Мф.13:11); «Утешитель, Дух Святой, Которого пошлет Отец во имя Мое, НАУЧИТ вас» (Ин.14:26); «... но, как написано: не видел глаз, не слышало ухо, и не приходило на сердце человеку, ЧТО приготовил Бог любящим Его» (1Кор.2:9).

Не знаю, что сказать о решающем моменте ВЫБОРА. Простите, но мне после долгих «безумных» молитв выбор был указан до невыразимой очевидности.

Церковь не принимает монашество тех лиц, которые приходят к нему по гнушению естественным браком.

Монашество, как исключительный путь, сопряжено с трудным подвигом. Не плотская страсть, не безбрачие или пост составляют главную трудность. О, нет. Есть многое другое, более болезненное, чем телесное воздержание. Например: отрекшись от мира страстей, не имея более в нем жизни, не достигнуть в течение многих лет, иногда до конца жизни, мира любви Божией. Монашество, в сущности, есть борьба за стяжание любви Духа Святого. Там, где забыта эта цель, там утерян смысл монашества; там, где нет любви, нет и спасения. «Бог есть любовь» (1Ин.4:8). Любовь всеобъемлющая, нетленная, неописуемая. Совершенная любовь на Земле принимает характер странный: она связана с отвращением, ненавистью к себе самому, пленнику страстей. В мудрой жизни по Богу мы приходим к тому, чтобы возлюбить или, по крайней мере, не бояться «трудного». В своей крайней форме это и будет – ненависть к себе. Без такой ненависти невозможно победить страсти, а следовательно, исполнить заповеди.

Поскольку подлинная любовь переносит жизнь в существо любимое, так что возлюбленное становится содержанием нашей жизни, поэтому, доколе в нас живет самолюбие, не можем мы любить Бога в полноте. Совершенная любовь к Богу возможна лишь при условии святой ненависти к себе. И когда нам дается такая любовь, тогда только Бог будет вся наша жизнь; тогда умрет в нас семя тления; тогда Господь с Отцом и Духом Святым творят из нас Свою вечную обитель. Тогда Бог познается не отвлеченно, но всем нашим существом. И наша личная жизнь сливается с Божией воедино, становился событием. Это есть также и истинное богословие как состояние нашего духа. Нам нужно не забывать о таком роде нашей жизни. Все тяжкие положения составят наш «крест».

Когда все это совершается с нами, тогда наша персональность, личность, ипостась достигает своей актуализации как завершение нашего возрастания в Боге, как достижение нами полноты Образа, по Которому мы созданы.

«Много скорбей праведному» (Пс.33:20), но одна из самых глубоких, когда делатель любви Христовой в ответ на свое смирение встречает отвержение и даже ненависть со стороны тех, по отношению к кому была проявлена любовь.

Обратимся духом к созерцанию жизни Богоматери. Она, движимая сверхъестественным состраданием к страждущему человечеству, Своею молитвою привлекла на Землю Единородное Слово Отчее. И вот после того, как благоволением Отца Небесного Она родила непостижимым для нас образом Бога Слова плотью, была поставлена в положение, о котором страшно и говорить. Те, за кого Она молилась, те, которых Она любила и ради которых влекла Его на Землю, отвергли и распяли Ее Единородного Сына, несравненного, безмерно любимого. Есть ли некое подобие сему страданию? Представим себе женщину, глубоко и сильно любящую своего мужа и единственного сына. И вот, этот последний в порыве своего безумного гнева убивает отца, трудившегося над его воспитанием. Я думаю, что даже такая женщина еще не достигает меры страданий Богоматери. Святой Симеон Богоприимец пророчествовал о Ней: «И Тебе Самой оружие пройдет душу» (Лк.2:35).

За мою жизнь более чем полвека монашества я встретил отцов, с глубоким плачем о всем мире молящихся Богу. И удивляюсь, что этот мир в ответ на их любовь отвечает совершенно непонятной неприязнью, клеветой, часто гонениями, даже в наше время, до массовых убийств подвижников любви Божией. В то время как терпят неизбывные безобразия миллионов молодых и нередко даже немолодых людей, совершающих всякого рода наглости, насилия и подобное, за малейшее уклонение от норм высокой нравственности какого-либо монаха требуют уничтожения всего сего «бесполезного рода». В этом они, монахи, уподобляются Христу, которого за Его любовь распяли люди мира сего. Да будет и в этом воля Отца Небесного, посылающего нам сию чашу.

Прямой путь есть внутреннее монашество (монашество-покаяние). Идущие этим путем до конца – вожди человечества в плане познания Истинного Бога. Вне сего прямого пути до конца нет полноты познания. Служить ближнему, прежде чем сам познаешь Бога, конечно, по-настоящему невозможно. Все те, которые начинают свое шествие к Отцу Небесному через служение ближнему, видимое служение, хотя и носят в себе весьма доброе и даже богоугодное стремление, однако помогают братьям своим лишь на поверхности, а не на глубинах Бытия. Многие верующие, к сожалению, не понимают совершенной необходимости существования «прямого», мироотреченного монашества не только для их личного спасения, но и для сохранения духовного предания отцов, для более углубленного проникновения в мир Божественный всего церковного тела. Все понимают важность – и для науки, и для искусства – наличия людей, отдающих этой задаче все свои силы, всю свою жизнь, но в сфере богопознания, превосходящей безмерно все иные области знания, предполагают достаточным отдать для молитвы лишь немного времени. И это настолько, что доходят до мысли о ненужности вообще монашества.

Прежде чем стать способным служить, да еще в качестве наставника или руководителя, нужно самому пройти ад покаяния, победить вековой спор человека с Богом в самом себе, получить от него благословение через озарение Несозданным Светом, утвердиться в преданной любви к Отцу нашему, терпеливо нести постоянное присутствие Его, Страшный Суд Его на каждом шагу нашей повседневной жизни. Без всего этого как может кто-либо явиться вождем других к Богу? «Слепой слепца» водить не способен, ибо оба они падут в яму, по слову Господа (см.: Мф. 15:14).

Сознавая себя необладающим даром служения, со дня моего призвания к сей чрезвычайно важной функции в Церкви я пребываю всегда в болезненном страдании и за себя самого, и за всех других, обращающихся ко мне. Молюсь всей силой души моей, чтобы Господь Сам нашел бы способ восполнить мои недостатки неотступным пребыванием со мною в часы моего духовнического служения. Внутренним криком молюсь о помощи мне, слепому, не попустить мне впасть в ошибки, могущие повредить брату моему на его пути к Богу.

Школьное богословие дает сведения об учении Церкви, о событиях в истории ее, об отцах и подобное, но редко сообщает бытийное познание Бога. Можно это выразить такой формулой: «Знать, что учит Церковь о Боге, – одно, а знать Бога через пришествие Его в человека – другое». Те служители Церкви, что полагаются на свои дипломы, могут при руководстве людьми или управлении церковными делами впадать в весьма опасные ошибки не только для отдельных лиц, но и для всей Церкви. Им важно осознать свою недостаточность в порученном им служении и не без страха пред судом Божиим восчувствовать свою ответственность. И им совершенно необходима самая усердная молитва на всякий день, при всяком деле, вымаливать сердечным плачем благоугодное для Бога слово. Только при этом условии – и их литургическое служение, и административное или пастырское – таковое будет насыщено дыханием свыше и оживотворит все Тело Вселенской Церкви.

Комментарии для сайта Cackle