преподобный Софроний (Сахаров)

МЫСЛИ О МОНАШЕСТВЕ

I

Предание в каждой религии представляет накопленный веками опыт и составляет в каждой религии своеобразную религиозную аскетическую культуру, отличную от других в силу различия догматического сознания. Таким образом, каждая религия: христианство, иудейство, магометанство, пантеизм (во всех видах), язычество и демонизм – имеет свою аскетическую культуру.

Считаясь с тем фактом, что в настоящее время в христианских странах в силу увлечения рационализмом наблюдается или совершенный отпад от веры, или усвоение пантеистического миросозерцания, мы позволим себе провести некоторое сравнение христианской православной мистики и пантеистической.

Православное восточное монашество обладает величайшим аскетическим опытом, в значительной мере своей зафиксированным в богатейшей аскетической литературе, творениях святых отцов Церкви. Каждый православный подвижник стремится ценою личного опыта и внимательного изучения творений святых отцов приобрести и опытное, и теоретическое познание основ аскетизма, чтобы иметь возможность свободно и разумно пользоваться различными аскетическими средствами, чтобы все существующие формы аскетических упражнений слить в единое целое, привести в стройную систему. В идеале желательно знание всей совокупности аскетических видов, форм, методов, чтобы прийти к внутренней свободе от рабства форме. В идеале желательно познание всей последовательности духовного возрастания, последовательности восхождения от низшего и меньшего к высшему и большему, чтобы тем обеспечить непреткновенное преуспеяние, иначе говоря, нужно знать иерархию духовных ценностей, чтобы не поставить низшее над высшим и тем неисправимо положить конец восхождению. Вся история человеческой культуры вообще и в частности история религий сверх меры изобилуют нарушением, «превращением» иерархии. И тут встает вопрос: как же это возможно?

Для православного подвижника этот вопрос разрешается доверием опыту святых отцов и следованием аскетическому преданию Церкви, ибо никто не может установить иерархию прежде опыта. В христианстве же этот вопрос усложняется еще и тем, что опыт в конечном смысле не зависит от человека, потому что сущность христианского опыта в богообщении, в приобщении Божественному бытию, Бог же абсолютно свободен и никакими человеческими средствами не может быть вынужден к такому общению.

Это последнее обстоятельство приводит к тому, что при наличии богатейшей аскетической системы подвижник относится к ней, как к чему-то второстепенному; иными словами, ни на какое внешнее человеческое действие не полагается надежда, и вся сила внимания обращена на внутреннее устроение, на внутренний подвиг молитвы, смирения, послушания, и каждое из этих действий представляет собою бесконечное творчество, так что нет уже и возможности удерживаться в пределах системы.

Проблема аскезы является актуальною не только для тех, кто именуется подвижником в узком и, так сказать, специальном смысле этого слова, например, монахов и отшельников, но и вообще для всякого христианина, ибо актуальность и современность этого вопроса во все века, во всякую эпоху пребывают неумаленными по самому существу той жизни человеческого духа, которая имеется здесь в виду. Аскетизм как духовный труд неотъемлем не только от всех известных истории великих и невеликих религий, но и вообще от всякой человеческой культуры, даже и безрелигиозной. Все религии, все старые и новые парарелигиозные формы мистической жизни имеют свою аскетическую культуру, отличную в той или иной мере от других в силу различия догматического сознания, лежащего в основе всякой религии. В данный момент мы вовсе не предполагаем остановиться на чрезвычайно важной и интересной теме – зависимости аскетического акта от формы догматического сознания, как и наоборот – зависимости доктрины от реально пережитого духовного опыта. Наша задача – нарисовать возможно короче картину православного подвижничества.

Христа мы принимаем как абсолютную Истину, как Бога Творца и Бога Спасителя. Заповеди Его суть несозданный Свет Божества, и стремление к тому, чтобы они стали единственным законом всего нашего бытия – и временного, и вечного – составляет сущность православной аскезы.

Мы решительно отвергаем всякую попытку поставить Христа в ряду других «основателей религий» или «великих учителей человечества». Христианство предстает нам во всей своей исключительности и ни в каком случае не рассматривается нами лишь как одно из данных человечеству «откровений», как одна из «традиций» среди других аскетических культур и традиций. Мы не допускаем никакого ограничительного толкования таких слов Христа, как, например: «Никто не знает Отца, кроме Сына» (Мф.11:27); или: «Никто не приходит к Отцу, как только через Меня» (Ин.14:6); или: «Если не уверуете, что это Я, то умрете во грехах своих» (Ин.8:24).

Аскет пребывает в подвиге и ведет борьбу за достижение совершенства. Но совершенство, мыслимое нами, не заключено в тварной природе человека и потому не может быть достигнуто путем развития возможностей этой природы, взятой в самой себе, в своей ограниченности. Совершенство наше в самом Божественном бытии, оно есть дар Святого Духа. Отсюда – внимание аскета сосредотачивается на том, чтобы слить свою жизнь и свою волю с жизнью и волею Самого Бога. Достигается сие главным образом в молитве, и потому молитва есть вершина всех аскетических действий (деланий); в молитве – культура православного аскетизма достигает своего наивысшего выражения; ей отдается первая (главная) сила подвижника. Молитва, будучи творчеством выше естественного порядка, может быть бесконечно разнообразною и по формам, и по своему достоинству. Наиболее же совершенной является так называемая ЧИСТАЯ молитва, посредством которой совершается наше вхождение в Божественное бытие силою Святого Духа, что и составляет последнюю цель истинного аскетизма. Ради достижения сей цели подвижник оставляет все прочее как бы позади себя, и в этом оставлении заключена сущность монашеского отречения от мира.

Быстрый переход нашего слова к вопросу о монашестве не должен явиться сужением нашей темы, так как монашество не есть иная вера, чем у прочих христиан, но несколько иной образ жизни, вытекающий, однако, из тех же самых заповедей Христа, соблюдение которых сопряжено неизбежно с подвигом. Нет христианина не подвижника, и потому, когда мы говорим о монашеской аскезе, мы говорим о том, что близко и родственно всякому православному.

Обратившись к тем формам, в которые выливается монашество, мы, естественно, должны остановиться на тех обетах, которые приносит монах при отречении от мира, и на их смысле, или соответствии вышеуказанной цели подвижничества. Идея отречения от мира порождает вопрос: возможно ли строить подлинную жизнь на отречении, на отрицании? Конечно, нет. Да и заповеди Христа по преимуществу носят положительный характер – «люби». Вообще, вся жизнь в Боге должна быть лишь положительным актом. Отсюда (в силу этого) аскеза, как таковая, никогда не становится целью; она лишь средство к стяжанию дара Божия. Как разумный подвиг в своем развитии аскеза становится наукою, искусством, культурою. Но, как бы ни была высока эта культура, взятая в своем человеческом аспекте, она имеет весьма условную ценность. Пост и целомудрие как преодоление плотских, бессловесных движений и вообще комплекса плоти через пребывание в памяти Божией; нищета, понимаемая как нежелание иметь, как свобода от власти над нами вещества; послушание как преодоление эгоизма; отшельничество как искание внутренней клети, где возможно «помолиться Отцу втайне»; поучение в Слове Божием как напоение себя духом благодатной жизни и богопознания, заключенных в Священном Писании и творениях святых отцов; сострадание и милостыня как проявление любви к Богу и ближнему; вера, мужество и смирение как тот же подвиг любви – все сие может и должно быть содержанием свободного подвига, но доколе не придет всеутверждающее действие Божественной благодати, дотоле все сие остается лишь человеческим действием и, следовательно, тленным. Жизнь христианина есть самое реальное, чуждое всякой фантазии, превышающее всякое воображение, всякое рассудочное понятие, исключающее всякое сомнение – общение с Истинным Богом, «в Котором нет ни единой тьмы» (ср.: 1Ин.1:5). Поэтому научить христианской жизни подлинно может только тот, кто удостоился видения света Божества. При умном свете боговидения становятся видимыми духовные пути, незримые пребывающему во мраке неведения. И если нет с человеком этого света, то никакое человеческое знание не спасет. Обладатели самых обширных теоретических богословских познаний будут почти такими же слепыми вождями, как и не имеющие этих познаний, а иногда и хуже, то есть более вредными, потому что, обладая в силу этих познаний некоторым видимым преимуществом над братом, они становятся лжепророками, увлекающими с собою во тьму своих последователей.

Задача старца – привести ученика ко Христу. И как может он выполнить ее, если сам он не стяжал Христова духа?

Назначение старца – научить послушника борьбе со страстями. И как возможно, чтобы он выполнил его, если и сам он не стяжал опыта в этой брани? Борьба со страстями в аскетической жизни сводится к борьбе с помыслами. И как может научить этой борьбе тот, кто сам не знает этой великой науки?

Пред каждым послушником неизбежно встанет вопрос о том, как найти себе истинного наставника. Старец Силуан, выслушивая многажды жалобы послушников на старцев, говорил, что «в наше время послушник должен быть совершенным, ибо для совершенного послушника легко находится старец». Смысл слов Старца двойной: с одной стороны, для совершенного послушника и не совсем искусный подвижник будет добрым старцем, с другой – неискусный послушник, как духовно неопытный человек, не может отличить подлинного святого и истинного отца, часто строгого в своих требованиях, от слепого вождя и даже «волка», часто льстивого. Найти незаблудного старца – великий дар Божий. Многими усердными молитвами, с плачем и смирением надо искать себе наставника; и тот, кто действительно смиренно ищет, тот, по утверждению святых отцов, найдет; гордому же никто не может быть старцем.

Блаженный Старец Силуан говорил, что, «если старец и словом, и жизнью учит кротости и любви к врагам, – он добрый наставник, а если подвижник гневлив и исполнен ненависти, то не может он быть наставником, но сам нуждается в учителе».

Афонское монашество подвигу послушания отдает исключительно большое внимание. Добрый подвижник всю жизнь пребывает в послушании, несмотря на то что покрылся сединами духовного опыта и приобрел дар чистой внутренней молитвы, а следовательно, и дар через молитву познавать волю Божию.

Послушание имеет много сторон, возможны самые разнообразные положения. Общее аскетическое правило – не доверять себе, и потому всякое указание духовного отца относительно внутренней жизни должно приниматься с благоговением. Это правило особенно должно соблюдаться начинающими монахами, но и обученные духовной брани и постаревшие в монашестве не оставляют его.

Другая сторона послушания, касающаяся внешнего действования, в равной мере соблюдается и старыми, и молодыми монахами. Всякое дело, всякое начинание должно твориться по благословению, чтобы актом благословения всему предать характер Божиего дела. Все житейские мелочи и немелочи требуют познания воли Божией.

Наша повседневность погружена в мелкие воды ничтожных нужд, но каждая, даже самая малая, вещь может открыться нам как отражение или слово о величии Божием, предстать нашему духу как удивляющая тайна. Так, например, подвиг монашеского послушания, который вызывает презрение в гордых душах, при разумном понимании сущности этой аскезы является путем к расширению нашего сознания до неожиданно великих созерцаний. Он начинается, казалось бы, с нуля: мы просто становимся внимательными к нуждам окружающих нас людей. Постепенно мы научаемся воспринимать их мысли, их волю. Этим путем мы проникаем в сокровенные места их внутреннего мира. Развивается способность в едином акте внимания услышать и различить, какие настроения, какие внутренние движения сердец наличествуют среди тех, что вокруг нас. В дальнейшем восхождении послушание приводит к уразумению онтологической основы православной соборности. Вне культуры послушания живое постижение тайны СОБОРНОСТИ – не дастся.

Члены Соборов, больших и малых, воспитанные должным образом в этом чудном делании, становятся утонченными в своей восприимчивости к тому, чем «дышат» все присутствующие. Пребывая, конечно, в непрестанной умной молитве, такие участники соборного искания воли Божией духом обнимают весь Собор и чувствуют, когда и в ком говорит Дух Святой. Дух же сей «дышит, где хочет» (Ин.3:8), не считаясь непременно с иерархическим положением собравшихся.

В подлинно святом Соборе как бы нет места иерархии, ни борьбы за преобладание или превосходство; единое у всех стремление: верно ощутить изволение Духа Святого. Нормативный прототип этого важного аспекта церковности – Первый Иерусалимский Собор апостолов и пресвитеров (см.: Деян.15), из описания которого мы видим, как вели себя все, не исключая и Петра, на этом благословенном Соборе, вырвавшем Слово и Откровение Божие из тесных рамок еврейской национальности на вселенские просторы. Каждый из тех, кому открывается по действию Духа Истина, выражает ее в смирении, и все остальные в радости духа своего приемлют Истину.

Когда нет сих признаков, святой Собор превращается в «коллегию» или «коллектив» специалистов администрации или богословов-профессионалов, без возможности выхода из плана человеческих соображений.

Сущность христианской аскетики – в непрестанном предстоянии Абсолютному Богу. Оно (предстояние) восторгает ум, все наше существо, но оно же болезненно разрывает нас. Мы, вызванные в бытие из «ничто», в пределах Земли не освобождаемся от условности и относительности во всем. Водимые словом Господа, растем мы, но рост сей кажется нам нестерпимо медлительным: это от боли видеть себя несвободными от убийственной силы греха, присутствующего в нас. Изнуряющая неуверенность нередко томит нас: мы не можем быть совершенно убежденными в том, что наша мысль, движения нашего сердца, всякое действие наше входят всецело в святой поток предвечной воли Святого святых. Мы просим со слезами печального сердца: «Да будет воля Твоя на земли сердца моего таковою же, как она от века на небесах в Твоем Бытии». Но мы не в силах вместить того, о чем мы молимся. Итак, если я не вмещаю сей жизни Отца нашего, то я никогда не бываю уверен окончательно, что я спасен. Его, Отчая, мысль безмерно превосходит мой ум. Если я останусь таким, как я есть, то ни я не смогу пребыть с Ним единым в вечности, ни Он – во мне. А вдруг и по исходе моем я явлюсь неспособным для восприятия Царства? Мы видим, какою молитвою молился Христос в Гефсимании. Если Ему было ТАК трудно согласовать Свою волю с волей Отца, то где я окажусь? В этой разорванности – и надежды, и агонии – проходят дни, годы, десятилетия, вся жизнь.

Бывают, однако, блаженные моменты, когда Дух Божий склоняется к нам; тогда неземная сладость наполняет сердце и ум. И эти моменты дают силу на восход, вслед возлюбленному Иисусу: «Что тебе до кого бы то ни было? Ты иди за Мною» (ср.: Ин.21:22). И успокаивается дух в надежде несомненной: придет час, когда все мои болезни, в которых рождается новая жизнь, забудутся от радости окончательного входа нашего в нетленное Царство Отца.

Периоды наибольшего напряжения страданий духа нашего, за пределами сего мира, станут внутрь нас основанием неколеблемой жизни. Мы должны, и мы делаем все, доступное нам, до исчерпания наших возможностей, чтобы устоять в хранении Христовой заповеди о любви в атмосфере ни на мгновение не прекращающейся повсюду братоубийственной вражды. Любовь – та, которая есть как бы сущность Божественной вечности, – в этом веке не может не страдать (ср.: Деян.26:23). И чем глубже наша мука, тем крепче надежда, что искомое нашим духом – совершится; что желаемый нами Господь не презрит нас.

Даже в гуманистическом воспитании люди обучаются некоторому воздержанию от необузданных похотений, но, по существу, все же зло – гордость и связанная с нею страсть к доминации над братом – положено в основу всего мирского прогресса.

Мы узники, свергнутые с неба, изгнанные из рая – непосредственного общения с Богом.

Святые отцы говорят: одно смирение может спасти человека, и одна гордость достаточна, чтобы свести до последних глубин ада. Смирением доставляется прощение всех грехов, исцеление от всех страстей. Без смирения все иные добродетели теряют свою силу, достоинство, ценность, не могут достигнуть цели, ценности вечной. Победа же над всем комплексом страстей означает обретение богоподобного бытия. Все страсти непременно облечены в ту или иную форму, видимую или мыслимую, воображаемую. В акте покаяния христианин совлекается воображения видимых вещей и рассудочных понятий.

«Возлюбленные! мы теперь дети Божий; но еще не открылось, что будем. Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть. И всякий, имеющий сию надежду на Него, очищает себя так, как Он чист» (1Ин.3:23). Нет большего греха, чем ГОРДОСТЬ. Она основа всех прочих грехов. Господь повелел нам у Него учиться смирению и кротости. Смирение есть свойство любви Божией. Вне очищения от гордости всякое слово о богоподобии было бы люциферизмом.

Велик покой безмолвника: ему даруется состояние сверхмысленного внимания в невидимом центре духовного сердца; внешний мир при этом или едва ощутим, или забывается вовсе.

Безмолвие иногда принимает характер торжественного молчания, созерцающего безначальную красоту: тихий восторг пред неисследимым Божественным истощанием. Когда человеку приоткрывается глубина смирения Бога, тогда дух его подлинно смиряется. Сладостно преклонение пред ТАКИМ Богом. Кто опишет это состояние? Господь недомыслим в Его предвечном величии; Он же недостижим в Его самоумалении. Нет такого земного поклона, который выразил бы достаточно благоговейную любовь ко Христу. Плач сердечный более действен в следовании Христу. И когда кончается поклонение и престает плач от истощения телесных сил, тогда мир исполняет и тело, и душу. Ум умолкает. Вне образов ощущается невидимый, но возлюбленный Бог. Но душа знает, что она еще не достигла Искомого.

Наилучший путь к созерцанию Божественного истощания – монашеское послушание. Через послушание человек разрывает тиски эгоистической замкнутости. Через послушание сердце открывается и расширяется, чтобы вместить хотя бы отчасти Божию любовь, которая не знает границ. В подвиге послушания дух человека научается отдавать себя на распятие. Сначала болезненное, распятие затем становится раскрытыми объятиями души, стремящейся вместить в себя, если возможно, всю полноту Бытия.

Нам дана заповедь – ЛЮБИТЬ. Если сия любовь была реальностью нашего существа, то излишне было бы давать повеление стяжать любовь. Любви естественно послушание, как ненависти свойственно противление. Без культуры послушания человек пребудет в тисках смерти греховной.

Многое множество горячих молитв и столько же выражаемых в словах воздыханий будут долгие годы разрывать наше сердце, а затем и ум, прежде чем душа станет способною воспринять принесенный на Землю Христом небесный Огонь, прелагающийся в чудный Свет и неописуемую радость. От степени напряжения нашего чаяния, да и воли, зависит наша вечность. Созерцание великолепия сотворенного Богом космоса поражает удивлением нашу душу; но еще и много более сего страшит и вместе влечет Царство внутритроичной любви, которое дано нам увидеть отчасти, как бы сквозь щель в заборе, которое «берется силою, и употребляющие усилие восхищают его» (Мф. 11:12).

Испытывая себя во Свете благодати без излишнего снисхождения, мы убеждаемся, что посеянное в душу и ум семя райского искушения – люциферической гордости – так глубоко срослось с нашим существом, настолько пронизало своими корнями не только ум и сердце, но и весь наш состав, то есть включая и тело, что вырывать это зло – значит подвергнуться страшной операции всего нашего существа. Сражение с этим «невидимым» врагом, которого Господь назвал «человекоубийцей от начала» (см.: Ин.8:44), – сущность нашего подвига. Власть князя мира сего над нами крепка только потому, что мы в гордости сроднились с ним. Побеждается эта смерть смирением, то есть истощанием нашим от всего, что противно Божией любви. Совершеннейший акт истощания явлен Иисусом Христом, Который возлюбил нас «до конца» (Ин.13:1): принял на Себя нашу смерть и Своею смертью попрал смерть всеродного Адама.

«Вышел сеятель сеять семя свое» (Лк. 8:5). Христос – сеятель сего семени. Оно, будучи воспринято землею сердца нашего, также прорастает и тоже своими корнями разрывает ткани сердца. И это составляет ту операцию, которая излечивает человека от последствий падения. Операция весьма болезненная, но боль не убивающая, а животворящая нас. Опять соединение – страдания и торжества победы. Надежда наша в том, что если мы и не осуществим вполне в пределах сей жизни призыв Христа стать Ему подобными победителями: «Я победил мир» (Ин.16:33. Ср.: Откр.3:21), то есть стать божественно универсальными в любви, превзойти сей земной мир, то и по смерти брошенное Им семя святое не умрет в нас, но даст нетленный плод за пределами времени. Подобно тому как из ничтожного по своим физическим измерениям человеческого семени раскрывается нечто неизмеримо большее, так, и еще грандиознее, будет со словом Божиим (см.: Лк.8:8–11), пустившим корни внутрь нас. В Нем и через Него мы станем родными Ему носителями святой вечности.

Мы молимся всею силою, чтобы Господь даровал нам познать истину, и больше того – Истину, прежде чем мы покинем сей образ бытия. Когда духу нашему становится ясным, что наша духовная битва имеет космические измерения, так же как и падение Адама имело последствия, отразившиеся на всей космической жизни, тогда мы получаем начатки спасительного ведения (гносиса). Сражение наше – святое, противоположное братоубийственным войнам, заполнившим всю историю человечества со времени первого братоубийства Каином Авеля. Борение наше – с невидимым, но весьма реальным врагом: Люцифером, «человекоубийцей от начала» (см.: Ин.8:44. Ср.: 1Ин.3:15). Он прельстил человека обманчивой идеей – стать богом помимо Бога; и поскольку люди с доверием приняли его дух, он стал «князь мира сего» (Ин.14:30 и др.).

Смертоносное оружие врага – гордость; диаметрально противоположное ему – живоносное смирение Христа. За стяжание сего Божественного смирения подвизаемся мы; оно дано нам Христом, ниспославшим на Землю Духа Святого. Это есть святое семя, брошенное с небес в наш план; открывшие ему свое сердце испытывают некое Божественное вдохновение стать подобными Безначальному Отцу, через уподобление Его Единородному Сыну, в благородном подвиге за любовь.

«В мире будете иметь скорбь, но дерзайте, мужайтесь, (ибо) Я победил мир (космос)» (Ин.16:33). Если «человек Христос Иисус, предавший Себя для искупления всех» (1Тим.2:56), победил космос и так стал сверхкосмическим, то, естественно, Евангелие Христа воспринимается нами как надмирное (сверхкосмическое). «Ибо всякий, рожденный от Бога, побеждает мир; и сия есть победа, победившая мир, ВЕРА наша. Кто побеждает мир, как не тот, кто верует, что Иисус есть Сын Божий» (1Ин.5:45). «Побеждающему (же) дам сесть со Мною на престоле Моем, как и Я победил (как человек) и сел с Отцем Моим на престоле Его. Имеющий ухо да слышит, что Дух говорит» (Откр.3:21–22).

Сие есть истинное Откровение о Человеке, образе Божием. Он сотворен по образу Абсолюта, но сначала как чистая потенция. Он носит в себе образ Абсолютности Божией: он может иметь некий опыт своей «абсолютности» (с малой буквы), будучи образом Абсолюта. Выражается сей опыт в некоторые моменты духовного напряжения как осознание своей свободы самоопределения. Ограниченный во всем телесно, человек в акте своего самоопределения даже на вечность не зависит ни от кого. Но сию малую абсолютность не должно принять как наше происхождение от Сущности ПервоБытия, как наше единосущие с Ним. Мы тварь; мы можем воспринимать воистину Божественную жизнь, но как дар Отца нашего, то есть Его Бытие, в содержании, но не в сущности, не сообщимой твари. Тварь получает обожение, Божественную форму бытия, но сама не прелагается в ПервоБытие, оставаясь вечно тварью по сущности своей. В этом отношении Бог вечно остается Богом нашим, как говорит и Сам Христос: «Восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему» (Ин.20:17). По слову святителя Григория Богослова: «Отцу Моему – в собственном смысле, но в силу воплощения; Богу вашему – в собственном смысле». Полнота нашего богоподобия не устраняет онтологической дистанции между Самобытийным Богом и Человекомтварью.

Обожение изливается на человекаипостась, то есть человек как лицо будет вечным в Боге; обожение – личное, неотъемлемое, непреложное. Сообщается полнота Божественной жизни; человек становится «безначальным», как воспринявший безначальную жизнь; и в некотором смысле – нетварным, поскольку носит в себе нетварную жизнь. Но нетварная жизнь не означает нетварности человека, как такового. Обетованное нам Христом бессмертие есть подлинное, наше личное. Ипостасность наша не растворяется в безбрежном океане Божественного бытия; мы не исчезаем как самосознающие себя личности. Наоборот, «там» мы сможем говорить: «Аз есмь» – по дару Любви Его.

Бог явно хочет быть с нами, как с равными Ему. Потому Он и открылся нам в Своей истине через Воплощение, чтобы «мы слышали своими ушами, чтобы мы видели своими глазами, чтобы мы осязали руками» (см.: 1Ин.1:1–5) исшедшее из недр Отчих СЛОВО вечной жизни. Имея такое очевидное и осязаемое свидетельство, мы уже не блуждаем в догадках нашего тварного рассудка, не спотыкаемся, потому что ходим при Свете незаходимого Солнца (ср.: Ин. 11, 910).

Единственный источник всякого бытия, Он всегда «начинает»; Он первый «избирает» нелицеприятно (ср.: Ин. 15:16). Но все сие Он делает незримо для нас; как тайный друг Он не хочет навязать нам долг быть Ему обязанными, благодарными. Как часто Он неуловим, когда благотворит. Он являет Себя нам, когда мы расположены к восприятию; Он просвещает наш ум, но акт решения нашего следовать Ему, неизбежно связанный с трудом, Он приписывает нам. В этом смысле мы можем сказать, что мы сами избираем путь в свободе нашей. И мы добровольно терпим все встречающееся нам, чтобы пребыть на избранном нам пути до конца. Бог действует таким образом, что не только наше временное состояние, но и саму вечность строим мы или в линии Его откровений, или в расхождении с Ним.

Господь возложил на нас чрезвычайную задачу. Наша ответственность сокрушительная, непонятная тем, кто отказался встать на «краеугольный камень» (см.: Еф.2:20; 1Пет. 2:6–7). Чем дальше продвигаемся мы на пути сем, тем грандиознее становится раскрывающаяся пред нами картина.

Велико бремя нашей свободы. Если я, в моем самоопределении, не найду тех «тесных врат и узкого пути», которые ведут в жизнь и которые находят с трудом лишь немногие (см.: Мф. 7:14), то ГДЕ обретусь я? Как избежать мне «пространного пути, ведущего в погибель»? Ясно, что если я удержу при себе нечто, чуждое Его святыни, то в плане вечном я окажусь чуждым Ему. Если я пребуду в споре с Ним, а не в единстве преданной любви, то покину Землю, скованный страстями, и вселюсь «во тьму внешнюю» (Мф.8:12).

Мы не устойчивы во всем до пришествия благодати. Смотрите на Петра: он исповедал Божество Христа с такой, казалось бы, уверенностью в непоколебимости своей (ср.: Мф.16:16); он был удостоен видения Фаворского света и слышал голос Отца, свидетельствовавшего о возлюбленном Сыне; он клянется в непреложной верности, даже до смерти, Христу (см.: Мф. 26:33–35. Ин. 13:37) и весьма скоро вслед за этим, во время Гефсиманской ночи, он малодушно изменяет. Если так было с Петром – «камнем» (ср.: Мф.16:18), то я в трепете. Не отойдет от меня сознание моей немощи, доколе не перешагну силою Духа Святого последних граней, доколе не вниду окончательно в область Света, избежав тьмы внешней.

Всю нашу жизнь мы распинаемся на невидимых крестах, но распятие от сего не теряет своей силы... Но вот, удивительное явление: когда я в душе своей улавливаю мысль «сойти со креста», то меня покидает небесный мир и некое тонкое утешение, исходящее от Духа Утешителя. Так, шествие наше вслед Христу сопряжено с глубокими страданиями и вместе с чудным утешением. И я из опыта познал, что без многоразличных терзаний в мире сем невозможно достигнуть того, что принес Господь на Землю.

После того как Господь сказал Старцу Силуану: «Держи ум твой во аде, и не отчаивайся», он стал делать, как научил его Христос, и ум его очистился, и Дух внутри свидетельствовал спасение, то есть вечную жизнь в Боге. В этом есть некоторая аналогия с тем, как сам Господь вочеловечившийся действовал: после сотворенных Им чудес, прославляемый от людей, Он часто говорил, что «Сын Человеческий предан будет первосвященникам... и осудят Его на смерть; и предадут Его язычникам на поругание, и биение, и распятие; и в третий день воскреснет (ср.; Мф. 20:18–19; 16:21; Мк.8:31; Мф.17:22–23; Мк.9:31; Лк.9:44 и другие). Христос о Своем воскресении говорил как человек. Все, что Он совершил ради нашего спасения, Он совершил и как Бог, и как Человек: Он открыл нам и Бога в Его без начальности, и человека в его последних измерениях, то есть в его завершенности. Он дал нам «пример» (Ин.13:15), как можем мы достигнуть обожения, к которому предназначался человек в воле Отца прежде создания мира.

Подлинная встреча со Христом есть встреча с Тем, Кто есть прежде всех веков, от начала, то есть безначальным Богом.

Всякий духовный акт, и прежде всего молитва, укорененный в Боге безначальном, и сам приобретает бессмертную силу. «Душевным» свойственна страстно эмоциональная жизнь, что христианский подвижник стремится преобразить силою Духа Святого, по слову апостола Павла: «Тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие» (1Кор.15:53). Христианин, по существу, не ставит себе задачей убить в себе прекрасно созданное Богом в начале, то есть ни мысли, ни чувства, ни даже плоти. Он стремится все наше естество, пораженное грехом, восстановить в первозданной красоте и чистоте Наша настоящая жизнь вне Христа слагается из страстных греховных движений; и это составляет тот мир, который должно возненавидеть (ср.: 1Ин.2:15–17; Мф.6:24; Лк.14:26).

Все мысли и переживания, имеющие своим источником грех, – все сие погибнет: «Всякое растение, которое не Отец Мой Небесный насадил, искоренится» (Мф. 15:13);«Земля и все дела на ней сгорят» (2Пет.3:10). И обратное сему: всякое действие, мысль или переживание, движимые благодатью, исходящей от Бога, не уничтожимы и пребывают вечно.

Но где достоверный признак Божественного в нас действия? По мнению Старца Силуана, любовь к врагам есть непогрешимый критерий. Самое воплощение Сына Единородного есть любовь к врагам (ср.: Ин. 3:16; Рим. 5:6–10). Вся земная жизнь Христа есть любовь к врагам. Всякий истинный дар, свыше сходящий от Отца Светов (ср.: Иак. 1:17), несет в себе любовь, попаляющую всякую ненависть. И это есть, по учению Старца Силуана, истинная вера.

Уверовать во Христа, молиться Отцу, воспринять благодать Духа Святого – значит умом утвердиться в вечности Божественной. Все восприятия человека коренным образом изменяются: духом он в Бытии непреложном, не теряя, однако, самоконтроля в условиях земной жизни. Бешеная свистопляска низменных пороков и разгул злодейских преступлений не могут не потрясать наших душ, и никогда не престающая печаль вселяется в глубину сердец наших. Но молитва за страждущий мир низводит на верующих потоки небесной энергии, препобеждающей смертоносную силу умножающегося греха.

Не мал труд хранить заповеди, но нет иного пути, чтобы Дух Святой благоволил сопребывать человеку. Это Он, Святой Дух, производит в нас сердечные движения, уподобляющие Господу. Вследствие сего те силы мира сего, которые гнали Христа, всегда гнали и будут гнать исполненных Духа Христова верующих, «благочестиво живущих» (см.: 2Тим. 3:12). Так отражается в судьбах их (верующих) вековой конфликт между Христом и князем мира сего (см.: Ин.12:31). Подобие Господу в расположении сердца (ср.: Флп.2:5) делает и судьбы христиан в сем мире до некоторой степени подобными жизни Его на Земле. «Если Меня гнали, будут гнать и вас... и будете ненавидимы всеми за имя Мое» (Ин. 15, 20. Мф. 10, 22). Высшие ступени «блаженств» – «блаженны изгнанные за правду... блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня; радуйтесь и веселитесь, ибо велика награда ваша на небесах» (Мф.5:10–12) – суть и последние степени уподобления Христу Человеку и Христу Богу.

Условие, непременное для нашего спасения, – не перестать сознавать нашу недостаточность даже в лучших проявлениях наших: «блаженны нищие духом»... «Так и вы, когда исполните все повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать» (Лк.17:10). Великий опыт отцов наших показал, что как только мы теряем сие смиренное состояние, как только мы удовлетворены собою, так все последующие восходящие ступени блаженств падают. И, наоборот: когда мы сокрушены сознанием нашей удаленности от совершенств Божиих до отчаяния, тогда в нас начинает действовать благодать, возносящая нас до престола Всевышнего.

Богословие как бытийное познание Бога, как духовное состояние единения с Богом достигается на пути борьбы со страстями, с живущим в нас «законом греха» (ср.: Рим.7:23). В очищенное сердце легко и обильно проникает Свет, воспаляющий дух любовью к Богу. Сия любовь, святая, есть не что иное, как действие в нас Духа Святого; «действие», включающее человека в саму реальность Божества; и это есть то истинное ведение Бога, которое само в себе есть вечная жизнь (ср.: Ин.17:3). Последний возможный предел богословия на Земле есть мученичество за Христа. Через отдание себя на смерть за Христа и Евангелие (ср.; Ин. 12:25; Мф. 10:39, 16:25 и др.) уподобляется человек Самому Богу в кенотической любви, любви «до конца». Мученический «венец» в том, что положивший душу свою по любви к Богу как бы естественно и беспрепятственно шествует к престолу Бога.

Но не только смерть по телу за исповедание имени Его и Евангелия во времена гонений есть мученичество, но и всякая скорбь, подъемлемая христианином за осуществление, за торжество любви Христовой в мире сем. Любить врагов есть мученичество. Сей род любви становится естественным для души через действие в ней дыхания вечности; она парадоксальным образом соединена с ненавистью к самому себе, к своей душе (ср.: Лк. 14:26). Молиться за обижающих и гонящих, благотворить ненавидящим, благословлять проклинающих, не противиться злому... и подобное – равносильно мученичеству (ср.: Мк.8:31–38).

Божественное бесстрастие не есть покой безразличия к сему ничтожному миру, вечно терзающему нас, как некий «мираж» (обманчивый), недостойный, по существу, никакого внимания. Нет. Сие бесстрастие есть любовь, объемлющая, одновременно носящая в себе и скорбь всего мира, и радость спасения. И это есть наш христианский ПУТЬ, несравненно более богатый и глубокий, чем всякий иной, и единственный приводящий к подлинной Божественной вечности. Во Христе Духом Святым нам открываются ПОСЛЕДНИЕ ИЗМЕРЕНИЯ БЫТИЯ, ПОЛНОТА ИСТИНЫ. Мы не ищем НОВЫХ откровений; пред нами стоит единственная задача: в полноте воспринять дары Духа Святого; совершенно уподобиться Христу Человеку, чтобы быть вечно подобными Ему в Божестве Его,

Слова: «Мир Мой даю вам» (Ин. 14:27) сказаны Христом апостолам за несколько часов до Его смерти на Кресте. Сущность сего Христова мира в том, что Он знает Отца совершенным познанием. И мы если знаем вечную Истину, то все терзания Земли будут происходить для нас как бы на периферии нашего бытия, в то время как внутри нас присутствует свет жизни, истекающей от ведения Истины.

«Мир Мой даю вам». Никакой успех или временное благополучие не может дать нам истинного мира, если мы пребываем в неведении об Истине. Редкие люди обладают духовным мужеством, достаточным для того, чтобы сойти с общего для всех, банального пути. Мужество рождается из непоколебимой веры во Христа Бога: «И сия есть победа, победившая мир, вера наша» (1Ин.5:4). Иногда постигающие человека испытания ставят его в положение путника, пред которым неожиданно разверзлась бездна и в то же время нет путей к отступлению. О какой бездне говорим мы? Бездна мрака неведения и отчаяния осужденных на смерть. Чтобы перелететь эту бездну мрака неведения и смерти, нам необходима энергия святого отчаяния. Влекомые неведомою силой, мы бросаемся в неизвестность, призвав имя Господне. И что же? Вместо тоге чтобы разбиться головою о скрытые во мраке пропасти скалы, является некая невидимая рука, бережливо держащая нас над бездной без всякого вреда. Что значит броситься в пропасть неведомого? Довериться Боту, оставив всякую надежду на силы этого мира, и искать иной жизни, где первое место отдано Христу. «Я крещу вас в воде в покаяние, но Идущий за мною сильнее меня... Он крестит вас Духом Святым и огнем...» (Мф.3:11), – говорил Иоанн Креститель. Сам же Господь сказал: «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся» (Лк.12:49). Крещением Духом Святым и огнем, брошенным Христом в сердца уверовавших в Его Божество, монашество вызвано и держится в веках. В писаниях отцов-аскетов первых веков монашества отразилось пламя, нетленное, несозданное, от Бога исходящее. Мы – наследники их: они сохранили заповеди Христа, и мы устремились вслед им. Святой Иоанн Синайский, автор знаменитой «Лествицы», говорит: «Монах есть тот, кто, будучи облечен в вещественное и бренное тело, подражает жизни и состоянию бесплотных... Монах есть всегдашнее понуждение естества... Всем, приступающим к сему... подвигу... должно знать, что они пришли ввергнуться в огонь, если только хотят, чтобы в них вселился невещественный огонь... Исшедший из мира по любви к Богу в самом начале приобретает огонь, который, быв ввержен в вещество, вскоре возжжет сильный пожар» – и так многажды.

«А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас; да будете сынами Отца вашего Небесного... будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф.5:44,45,48). В этих словах Господь открывает нам образ Человека, как он есть в творческом уме Бога от вечности. Через уподобление Сыну удостаиваемся мы сыноположения. Слово сие никак не должно быть умалено в нашем сознания: это слово есть Откровение Бога нам – о нас самих, а также и о Нем, «Умоляю вас поступать достойно звания, в которое вы призваны», – пишет святой Павел к эфесянам (4, 1). Услышав сие призвание, свыше, с небес нисходящее к нам, мы воспаляемся сердцем. Странное действие его на всего человека: сердце горит от объявшего его нетварного пламени; уму сообщается сила видеть себя в двух планах: как он есть в данном состоянии и каким он мог бы быть. Без узрения нами Божественного о нас замысла, без созерцания явившегося нам Творца в нашей плоти мы не можем предпринять подвиг покаяния. С одной стороны, невыразимая тоска о себе, от такового, какой я есмь, и с другой – влечение к недосягаемо прекрасному облику Единородного Сына Божия, нашего Прообраза.

Я горько плачу о себе самом и вместе торжествую о дарованном мне видении. Безутешен при этом мой плач, но неотступно со мною присутствие Бога Живого. Я разорван внутри: я завишу от мира в существовании своем, но, влекомый к небесному, не могу оставаться среди опустошающей душу людской суеты. Я еще во всем невежда, но жар, что в сердце моем, заставляет искать новых условий жизни. И вот, пришел чудный момент: я вспомнил о существовании особого класса людей – монахов. Слиться с ними становится моей насущной нуждой. Я все в мире ценю и даже люблю; с восторгом смотрю на красоту всего, что окружает меня; однако ничто уже не удовлетворяет меня. Мой ум необъяснимым образом видит мой внутренний ад, мою гадость, мой мрак. И все же воспламененное сердце предвосхищает вечность. Он, ум, не может оторваться от пребывания в молящемся сердце: он отходит от видимого. Даже страсти мои умолкли; я весь странным образом изменялся под действием прежде неведомого мне состояния: молитва овладевала мною с непреоборимой силой.

В православном аскетическом подвиге преобладает негативное действие – покаяние и самоосуждение. Положительное исходит от Самого Творца. Но негативное, кенотическое действие не исключает и в нас возможности положительных актов. Чудесный аспект заповедей Христа: они побеждают и вдохновляют нас к творческому преображению нашей, далеко не совершенной, действительности. Они открывают нам необозримые горизонты; приносят потоки Света и Разума, Красоты и Смысла. Они обогащают нас созерцанием творчества Отца, у Которого и мы должны учиться.

Сначала мы живем заповеди как бы в пределах нашей индивидуальности: имеем их как этические принципы для нашей жизни. Постепенно познаем мы их истинную природу: они исходят от Вседержителя Бога, как Откровение о Нем Самом. Мы начинаем прозревать их (заповедей) универсальность. Они (заповеди) поставляют нас лицом к Лицу Абсолютного Бога, и в них самих присутствует сия абсолютность. В силу сего прогресса мы, подобно птице из яйца, выходим из узких границ индивидуума в беспредельные просторы иной формы бытия: Ипостаси Личности. Через соблюдение заповедей Христа в нас проникают потоки нетварной жизни, свойственной Самому изначальному Богу.

Самым главным делом монаха является внутреннее предстояние Богу – молитва. Вся жизнь монаха строится на скале повелений Христа. Строить свою вечность спасение на базе человеческой науки – безумие. Область эмпирической науки ограничена объективным знанием детерминированных природных явлений. Бытие как Благо, Любовь, Свобода, Творчество, Красота, Мудрость свойственно Персоне, рождающейся свыше в молитве нашей лицом к Лицу Бога Творца нашего. Вне сего Персонального Бога ничто не существует и не может существовать. Миротворческая воля принадлежит Ипостасям Святой Троицы.

Наука экспериментальная не дает нам познания о вечности: она всецело принадлежит временной и пространственной форме бывания. Она, наука, смертна по природе своей. Ее служение человечеству закончится вместе с окончанием земной истории нашей.

Не скрою, много раз мои богословские понятия о «Человеке» (антропология) Становились на критическую линию: я готов был думать, что далеко не все «антропоиды» являются подлинно человеками, при всей их животной красоте. Человек, в сущности, начинается тогда, когда он обращается к Отцу всяческих с молитвой «Отче наш». Впрочем, мы никогда не знаем, с каким из этих красивых и умных животных произойдет чудо преображения. Мне приходили мысли: не так ли надо понимать творение человека из «праха земного»? Когда сия земля и пепел воспринимают дыхание, исходящее от Бога, тогда человекообразные становятся созданными «по образу Божию и по подобию» (Быт. 1, 26). Окружающие нас массы «сырого материала» несут в себе потенциальную возможность к такому блаженному изменению, и мы должны молиться о том, чтобы все жители Земли познали Бога действием в них Духа Святого: «Молю Тебя, милостивый Господи, да познают Тебя Духом Святым все народы земли».

Горе тем, кто отвергает древние предания, заключающие в себе положительные опыты отцов и матерей наших по наитию Святого Духа. Все, что когда-либо было дано по действию благодати, принадлежит к Божией вечности, не страдает от времени. Отвергая духовное содержание Предания Церкви, мы нарушаем заповедь? «Чти отца твоего и матерь твою» (Мф.15:4).

Если и в наше время что-либо дано свыше, то приложим со страхом, как приращение, к богатству отцов, священному для нас.

Если во всей совокупности преданий исторической жизни людей наличествуют элементы отрицательные, то преодолеем их покаянием.

Только так жизнь наша примет должный характер ко спасению нашему да и отцов наших.

Монах охвачен горячим желанием воспринять в себя полноту жизни, преодолеть смерть, дыхание которой омрачает течение времени. Ему, монаху, свойственно ощущать, что все преходящее теряет всякий смысл, если за ним не последует Божественная вечность, на искании которой сосредоточено его существо. О, сей дивный и таинственный процесс! В молитве последнего напряжения дух наш восходит к возлюбленному Богу с быстротой, превышающей скорость света: он сотворен таковым, что в одно мгновение он пронизывает и объемлет беспредельность бездн. Когда же является Свет Божества, тогда в неизмеримо краткий срок он воспринимает откровение о богатстве духовного мира.

Возможны случаи, когда подобный опыт вечности и беспредельности дается человеку по благодати в самом начале его вступления в подвиг. Обычно же способность созерцать Божественный мир развивается в нас постепенно, часто годами и даже десятилетиями. Так и Самой Божией Матери откровение сначала дано было в день Благовещения о зачатии Ею Сына Всевышнего, Царству Которого не будет конца, затем через все течение Ее жизни вплоть до Голгофы и воскресения, вознесения Христа и сошествия Святого Духа в Пятидесятницу; после же в день Ее успения и далее, по кончине Ее... И лишь тогда Она восприняла в свое личное бытие полноту Божественной жизни.

Так и с нами должно происходить. Старец Силуан после явления ему Христа в начале его монашества затем в свою долгую, полувековую жизнь усиленно подвизался, чтобы усвоить полноту данного ему откровения.

Итак, когда человек получает сие высшее познание, «высшее» по отношению ко всякому иного рода знанию, включая туда и школьное богословие, тогда дух его освобождается от колебаний, неизбежных при отсутствии живого опыта.

Академическое образование в наше время стало монаху более необходимым, чем в прежние века. Мы живем в этом данном нам мире и зависим от него в плане нашего земного существования. Мы непрестанно испытываем на себе влияние нашего окружения; влияние в большинстве случаев – отрицательное, которое необходимо преодолеть, отразить. Научное богословское образование открывает нам горизонтальный план, знакомит нас с религиозной проблематикой нашей эпохи. Ознакомившись со многими течениями духовной жизни нашей современности, мы затем не испытываем на себе ударов неожиданных встреч и остаемся незатронутыми философией мира сего. Но эта способность превозмочь всякое отрицательное влияние погруженного в тление мира дается нам не столько наукой, сколько действительным опытом Живого Бога. В богословских училищах некоторые из профессоров пытаются ставить своих учеников пред необходимостью «вертикального» восхода к Богу, то есть познания в глубину и высоту, но сии попытки не изменяют общего положения, а именно – принадлежность школьного образования горизонтальному плану, его неспособность дать подлинный духовный опыт, то есть опыт покаяния и чистой молитвы.

Иное – монашество: оно является УЧИЛИЩЕМ БЛАГОЧЕСТИЯ, наукой побеждать страсти. Монастыри и пустыня дают свободу предаться плачу покаяния в такой мере, в какой мир едва ли когда позволяет. В этом смысле монашеству принадлежит образование высшего, по сравнению с академическим, порядка. Но, и поняв сие положение вещей, монах, как я могу свидетельствовать, не презирает школьного образования, что было бы не просто ошибкой, но и грехом. Значительно чаще погрешают академисты богословия неведением экзистенциального опыта подлинного монашества, его неоценимого значения для жизни всей Церкви, всего христианства.

Старец Оилуан говорит в своих писаниях: «Иное дело только веровать в Бога, и совсем иное – ЗНАТЬ ЕГО». Конечно, Старец имел в виду самого себя до и после явления ему Христа. Монах устанавливает для самого себя следующее положение: при наличии полноты монашеского опыта научное образование становится «не необходимой декорацией», ибо Дух свидетельствует внутри нас о спасении нашем. Если же кто-либо стяжавает «полноту», то есть предельно доступную человеку меру, количество теоретических познаний, то опыт живого богообщения все же остается обязательным для его спасения.

Опять-таки в писаниях Старца мы находим: «Если ты чисто молишься, то ты богослов; а если ты богослов, то это значит, что ты чисто молишься» (это есть несколько измененная формула, приписанная сначала преподобному Нилу, по новым открытиям принадлежащая Евагрию). В первой части сего выражения «богослов» имеется в виду бытийное пребывание человека в Боге. Вторая часть в сущности повторяет содержание первой. Создается положение, что здесь вовсе нет места академическим титулам.

Такое понимание вещей было свойственно монахам с первых веков зарождения монашества в Египте. Мы находим подобный ход мышления в житии и писаниях преподобного Антония Великого и после него у весьма многих просиявших святостью и богатым познанием отцов. Здесь я приведу в русском переводе гимн 48й преподобного Симеона Нового Богослова.

Кто есть монах и какое его делание и о том, на какую высоту созерцания восшел этот божественный отец.

Монах есть тот, кто не причастен миру, Кто присно с Богом говорит единым. Он, видя (Бога), видим (Им), любя, – любим, Становится сияющим неизреченно светом. Он, прославляемый, зрит себя в большем обнищании И, принимаемый как странник, пребывает. О чудо, дивное весьма и несказанное! От беспредельного богатства беден я,

И, многим обладая, я неимущим чувствую себя. Я жаждою томлюсь при множестве великом вод. (И вопрошаю я кто даст мне то, чем я богат? И где найду (Того), Кого на всякий день я созерцаю? Как удержу я то, что есть и внутрь меня, (А вместе) и вне мира, ибо совсем незрим Он? Имеяй уши слышати да слышит, Глаголы неуча истинно разумея.

Комментарии для сайта Cackle