Записка о духоборцах на Кавказе

Обследование материалов по истории возникновения и дальнейшего затем развития духоборческой секты приводит к несомненному заключению, что духоборство с самого своего возникновения (в половине XVIII века) всегда было сектою более социально-политическою, чем религиозною и потому и крайне вредною не столько в церковном, сколько в государственном отношении.

В жизни духоборческой секты ярко вырисовываются свои грани, которые делят всю историю духобория на 4-е периода. Первый – идет от начала проявления духоборчества до поселения сектантов на «Молочных водах» (1802 г.) в Таврической губернии.

Возродившись в темной народной массе, под влиянием иноверной либерально-социальной пропаганды квакеров, на почве протеста против крепостного гнета и неправд того времени, – в первый период своего бытия последователи этой секты не выделялись особо из толпы народных религиозных вольнодумцев того времени, протестантского либерального пошиба.

В этот период вырабатывались и формировались религиозные и социальные догматы духоборчества. Передовыми деятелями в этом отношении были тогда известные наставники секты – Калесников и Побирохин.

При территориальной разъединенности и постоянных стеснениях со стороны окружающего православного населения, духовенства и местных властей¹, духоборы не могли в первое время практически осуществлять своих противообщественных, религиозно-коммунистических тенденций, а содержали их, подобно всем другим нашим сектам рационалистического направления – в принципе. Но вот само же правительство создает такую организацию в ходе исторической жизни секты, которая привела сектантов к практическому осуществлению исповедываемых ими антихристианских и противоправительственных начал веры и жизни. Здесь разумеется правительственное распоряжение 1802 года «о соединении всех содержащих духоборческое учение воедино» и о водворении последователей этой секты на тучных полях Таврии, с большим наделом (по 15, а в натуре по 37 дес. на душу) и со льготами по уплате податей на 5 лет.

Со времени поселения на Молочных водах начинается второй период в исторической жизни духоборческой секты, продолжающийся до распоряжения (1839 г.) Императора Николая Павловича о выселении Мелитопольских духоборцев в Закавказье. Жизнь в Закавказье (с 1841 г.) до событий 1886 года, начавшихся со смертью последней правительницы секты – Лукерьи Васильевны составляет третий период. Последнее мятежное для духоборческой секты десятилетие составит особый четвертый период, который должен закончиться предстоящими правительственными мероприятиями, которых ждут духоборцы и все заинтересованные духоборческою эпопеею русские люди.

Обращаясь к обследованию второго, самого главного в истории духобория периода, – нельзя не видеть, что правительственная мера массового сплотнения духоборцев в одной общине, тогда считавшаяся, между прочим, «надежнейшим средством к погашению их ереси», на самом деле дала совершенно обратные результаты: с 1802 года секта получила все средства к жизненности и упрочению своих вредных социально-религиозных начал и русские люди отданы были в вековую кабалу своекорыстных агитаторов, слепых вождей слепой массы. Акт величайшей милости гуманного Монарха, главари секты поспешили истолковать в том превратном смысле, что отселе секта получает права от слов перейти к делу и может осуществить в жизни бессмысленные мечтания и противогосударственные вожделения. Темной массе людей, оторванных от родной православной почвы, главари тогда внушали, что само правительство признало, будто бы за сектою право на свое особое существование, потому и отводит отдельную территорию, отказывается от вмешательства в их религиозно-нравственный и общинный быт, что правительство требует от них, – членов новой религиозной общины, лишь внешнего подчинения известным существующим законам и исправного взноса податей (дань) и проч. Духоборчество, таким образом, приобретши с территориальною общностью на «Молочных водах» возможность к твердому сплоченно, постепенно развивало и укрепляло общность социально-религиозных убеждений. Для образования из духоборческой общины собственно государства – не доставало тогда одного шага, а именно общности власти. Хотя по учению, исповедываемому членами либерального союза, все братья – равны и свободны и на земле у них признавалась теократическая власть одного Царя Небесного, но эта власть до ее реализации в жизни являлась слишком отвлеченною, тем более, что авторитет власти общегосударственной – власти Русского Царя, Помазанника Божия, оставался в глазах массы сектантской невольно, в силу унаследованных от русских предков традиций, непоколебимым и незыблемым, а это препятствовало окончательному обособлению духоборческой общины. Отдельные вожаки секты, выдающиеся и по уму и по способностям и жаждавшие такого именно обособления секты, в силу эгоистических стремлений, отлично понимали такое положение вещей, но и сознавали вместе с тем, что для борьбы со столь сильным авторитетом, как власть Русского Государя – единственным возможным противовесом в глазах массы слепых последователей может явиться лишь власть воплотившегося Бога – и вот появляется новый догмат в учении секты о воплощении, в лице избранных лиц духоборцев, самого Сына Божия Иисуса Христа, а вслед засим объявляется первый богочеловек – Савелий Капустин, делающийся уже законным владыкой и полновластным деспотическим правителем всего духоборья. Реформа эта превратила окончательно и принципиально прежний социально-религиозный союз религиозных вольнодумцев в отдельное государство. Идея эта должна была привиться и восторжествовать в силу уже того одного, что по существу своему она была в интересах общины, как оторванной от организма общей жизни единицы, тем более, что развитая вожаками доктрина логически вытекала из всех предыдущих исторических событий. Не создайся строгой, определенной власти, секта и как учение, и как община никогда не могла бы получить достаточно стойкой формы, а существование ее не могло бы быть долговечным и подпало бы общему закону разложения и изменения, какой мы видим в жизни других сект и раскола. Таким образом, на «Молочных водах» организовалось «духоборческое государство» в государстве и просуществовало до наших дней.

Вся последующая политика главарей нового миниатюрного государства также совершенно последовательно вытекает из предыдущего. На первых порах сектанты хлопочут изо всех сил достичь по мере возможности еще большего обособления от Империи – своего бывшего отечества. Новому народу недоставало своего собственного имени и вот начинаются настойчивые хлопоты о признании за ним самостоятельного названия «духоборцев». Далее, первому властителю необходимо было для упрочения власти на будущее время обеспечить преемственность правящей власти в своем роде – и вот появляется новое учение, также принятое на веру беспомощным народом и также возведенное в догмат – о переходе души Христовой последовательно от отца к сыну одного и того же избранного рода и в результате получается установление правильной наследственной священной династии – «линии» Калмыковых, с резиденциею в форме «Сиротского дома», который сосредоточивал в себе и отправлял все функции духоборческого государственного учреждения. Важно было для главарей укоренить также в массе сознание о ее независимости от властей Империи и вообще о политической самостоятельности духоборья, и вот начинается ряд проповедей, истолковывающих народу его положение совершенно в превратном, но в выгодном для главарей смысле. По этим проповедям Русский Царь выделил духоборцев из своего государства и отдал им землю с условием лишь платить дань. Таким образом, постепенно сектантам внушено было, что «отечество» духоборца не вся Русская земля, а только та, на которой они живут, вмещающая в себе и их учреждения (Сиротский Дом) и их собственную власть («Линия Калмыковых»), что Сиротский дом собственно и служит олицетворением их «отечества». Но Русский Царь силен и могуществен и с ним поневоле нужно жить мирно и исполнять некоторые его требования, но только те, которые разрешает глава духоборского народа, только он один и властен приказывать «верующим». Всякие русские власти – не могут вмешиваться во внутренние распорядки, а если же власти и вмешиваются иногда, то не иначе как с соизволения главаря духоборцев. Все русские люди, входящие в сношения с духоборцами или наезжающие к ним по разным делам и служебным и частным трактовались или как гости, или как бы послы, или представители дружественной соседки – России, а обращаться надо с ними так, как укажет в каждом отдельном случае мудрая глава духоборья и т.п.

Но проводя эти и подобные им принципы в сознание и жизнь народа и тем закрепощая массу в своей власти, главари, очевидно, не могли не сознавать вместе с тем и всей опасности, как дамоклов меч грозившей духоборью им со стороны русских властей, в случае если бы таковые принципы начали провозглашаться кем либо в секте публично и громогласно. Из этого опасения и проистекает тот кодекс лукавства, лицемерия, скрытности и лжи, который деспоты-главари со своими советниками верховодами, пользуясь слепой верой и рабскою покорностью своих простодушных последователей и прибегая несомненно при этом к помощи железной дисциплины и различных шарлатанских приемов, заставили воспринять послушный народ, как нечто таинственное, священное и обязательно необходимое, при всех сношениях с лицами, к секте не принадлежащими, а особенно со всякого рода представителями власти могущественного и опасного для секты соседа – Русского государства. Такие дипломатические сношения, обыкновенно, велись должностными сельскими лицами старшинами, старостами. Последние везде и всегда избирались по приказу главы духоборской секты и были не агентами правительства, а слугами Калмыковых и Лукерьи Васильевны. Во главе этих лиц стоял 23 года старшина Зубков, – человек редкого ума и необыкновенно хитрый духоборец. Далее деспотическим вождям нужен был народ смирный, покорный и неспособный к проявлению какой-либо инициативы или протеста. Из этого начала вытекают все основные положения внутренней железной дисциплины секты: отсюда изъятие из употребления книг священного писания, которые одни могли умудрить во спасение погибающих духоборцев и пролить свет на тьму их лжеучения, обличить безнравственные преступные деяния главарей секты; – отсюда гонение на школы и грамотность, как на просветительные средства, способствующие развитию интеллектуальных сил массы; обязательное отчуждение, в тех же видах, всех сектантов от общения с внешним миром, как греховным (холуйским), требование безусловного и беспрекословного повиновения главарям и их агентам; постоянные напоминания о том, что главарь волен во всякое время всевластно распорядиться и личностью, и имуществом каждого члена секты и т.п. Отсюда же и система жестоких наказаний: кошки, плеть, подземелья, практиковавшиеся келейно, при всяком случае уклонения от установившегося режима; изуверства эти повлекли за собою ужасные злодеяния, за которые Император Николай Павлович выселил духоборцев в Закавказье. Такова общая картина тех исторически сложившихся социальных условий жизни духоборчества и той политики, которой держались главари секты, благодаря которым им удалось мало-помалу тысячи русских добрых, но ослепленных безумным лжеучением людей, оставленных правительством в течение целого века на произвол судьбы, превратить из религиозно-либерального сообщества во враждебное родине государство самого деспотического типа.

То же государственное недоразумение относительно сплоченного массового поселения духоборческой секты повторилось, к сожалению, и в 1841–45 годах, при выдворении духоборцев из Таврии на Кавказ, а потому духоборцы и здесь зажили совершенно тою же жизнью и в тех же совершенно условиях внутреннего быта, ничего не забыв из прошлого и ничему не научившись, а наоборот, еще с большим фанатизмом сектанты отдались на этой отдаленной свободной окраине своим противоправительственным, социально-политическим началам веры и жизни. Независимо от изложенного, над историею духоборческой секты тяготеют и другие государственные ошибки и недоразумения, плодом которых являются нынешние печальные события в Закавказском духоборье. Сюда нужно отнести недостаток должного внимания местной гражданской и духовной власти к событиям, происходившим в недрах сектантских общин, ложная тенденция слишком большого доверия правительства к духоборчеству в частности, к сектантству вообще, подкупающему, обыкновенно, симпатии администрации своим дешевым фарисейством и лицемерною угодливостью; в сущности же все наше рационалистическое сектантство представляет собою в государстве элемент горючий, – крайне ненадежный, как по основам своего религиозно-либерального учения, так и по составу своих вождей, которые везде в сектах являются «духовными деспотами» в отношении массы, ужасная тирания которых основана на безумии и себялюбии, прикрывающихся лишь наружным стремлением принципиального будто бы служения Богу и общественному делу секты.

Обращаясь к историческим сведениям, мы видим, что Таврическая администрация того времени не обращала своевременно должного внимания на преступную организацию духоборческой общины и на незаконное положение в среде верноподданных русского Царя сектантских властителей Калмыковых; незамечено было, очевидно, и несоответственное назначение духоборческого государственного учреждения, без которого секта не мыслит себя, т.е. Сиротского дома, с его гаремом (при Калмыковых), рощами, садами, ключами, домами, пока, наконец, не грянул гром, в форме выяснившихся вопиющих явлений, каковы, например, бесследное исчезновение замученных людей, укрывательство целых шаек дезертиров, груды человеческих костей в подземельях, кошки и застенки, история с закопанным живым увещателем священником и т.д. Тогда же, как видно из делопроизводства, открыто было у секты общественное династическое имущество и секретный капитал, справедливо конфискованный правительством, как плод тайного незаконного учреждения.

Несмотря на уроки Таврической истории духоборья, при исследовании жизни секты в Закавказье встречаемся с тем же печальным явлением полного невмешательства миссии церкви в религиозную сферу духоборчества и решительного невнимания местной власти к внутренней жизни сектантства. Здесь достаточно будет указать на тот факт, что центральное Кавказское Управление в свое время отклонило, например, совершенно резонное представление губернатора Бебутова о необходимости отдать в обучение состоявших под опекою двух сыновей умершего главы духоборческой секты Илариона Калмыкова, «так как детям этим духоборы воздают какое-то особое божеское почитание», – писал губернатор. Кажется, в таком случае ничего бы и не оставалось лучше, как дать обучение «сиротам обожаемым». И кто знает, может быть свет просвещения чрез них озарил бы новыми лучами темное духоборское царство? Непонятно далее, почему, при богатстве духоборцев правительство не сделало попыток к заведению здесь школ? Автономия духоборческой секты доведена до того, что все должностные лица освобождены например от ношения правительственных знаков старшин, старост, сотских, тогда как в духоборье, наравне с другими, введено было волостное управление. Интересно также и то явление, что сельских должностных лиц назначала не община, а управительница секты – Лукерья Васильевна, администрации же неизменно десятки лет подавались приговоры «о единогласном избрании» одних и тех же почти всегда угодных главе лиц. Суд и расправу производили старички не по законам волостного управления, а по кодексу духоборческих законов, утверждала же решения глава секты; духоборов пороли, как нигде в мире, но жаловаться никто не смел и в силу верований в непогрешимость власти правителей, и в силу страха подпасть бо́льшим наказаниям. К своему суду и расправе духоборы допускали даже и туземцев, имевших какие-либо столкновения с сектантами.

В течение 50-ти лет нет ни одного дела по жалобам духоборов на своих членов ни в административных, ни в судебных учреждениях. Такое своеобразное поведение духоборцев, по-видимому, очень нравилось местной власти и очевидно не наводило кого следовало на мысль об истинной причине такого явления, а наоборот возбуждало симпатии и вызывало горячие похвалы спокойному, трудолюбивому духоборческому муравейнику, как образцовым плательщикам податей (дани) и тихим скромным людям; а того, какие жестокости производились в подземельях и на конюшне у Лукерьи Васильевны, никто не хотел знать.

Между тем духоборы, по собранным на месте сведениям, далеко не были и в Закавказье невинными голубями. Несомненно за ними и здесь водились и пороки, и преступления: есть основание полагать, что ряды духоборцев пополнялись и в Закавказье, как и на Молочных водах прибывавшими из центральных губерний единоверцами и числившимися здесь под фамилиями умерших. Известен, например, случай совращения грузина, без вести пропавшего, на самом же деле служившего долгое время кучером у пророчицы. Существуют ужасные рассказы об изжаренном заживо в печи татарине – лошеводе, об облаве духобор на воров татар, которых они стреляли, как зайцев. Кроме молодечества, дородства, бодрости духа, ловкости в работе, в сфере собственно внутреннего мира в жизни духобор ничего привлекательного не видно. Религиозный индифферентизм, жестокость характера, скрытность и лукавство, отсутствие идеальных, возвышенных чувств и воззрений, пьянство и широкий разврат – всегда характеризовали внутренний быт секты, особенно же со времени прилива богатства, после заработков на русско-турецкой войне (духоборческие общины получили от казны за перевозочные средства около 1½ миллиона).

Кавказский духобор весь до мозга костей практик и материалист; задачи жизни все сводятся у него к тому, чтобы наибольше расплодиться, разжиться, разжиреть и хорошенько при случае повеселиться. Отсюда ранние браки (бывают и в 12 лет), ни во что ставится целомудрие девушки, полная свобода отношений полов².

Пример безнравственного развратного поведения подавал сам Сиротский дом, с его развратными пьяными правителями. При похоронах, например, Петра Калмыкова закуплено было до 3000 ведер водки, так что в окружности в этот день нигде в духанах (кабаках) нельзя было найти и полуштофа водки.

Насколько духоборы умели маскировать свои отношения к местной правительственной власти и казаться до последнего времени надежными верноподданными и лучшими слугами Царя и отечества, указывает уже тот один факт, что ими и молоканами колонизирована главным образом новоприобретенная и орошенная кровью православного русского воинства Карская область.

Жизнь в Закавказье может считаться во всех отношениях цветущею эрою духоборческой секты, и в частности – относительно господства в ней идеи о самобытном, отчужденном от общей жизни русского государства, существовании общины, как самостоятельной единицы. Благосклонное отношение к секте и ее главе со стороны правительственной власти, особенно после услуг духоборов на войне – решительно опьяняло наивных возгордившихся духобор, и они были уверены, что вся их организация дело совсем непреступное, упроченное и бесповоротное. Попустительство власти дозволило организоваться при Сиротском дом целому штату придворных около управителей секты, со своеобразным, но строгим этикетом: эти атаманы, старшины, старушки – были в сущности придворные Лукерии Васильевны; на глазах у всех образовалась при особе владычицы духоборческой вооруженная стража, в несколько десятков всадников, в костюме чуть не конвоя Его Величества. Стража эта мчалась за пророчицею всегда и везде, по городам и селам. Духоборческие казаки были любимыми детищами пророчицы, ее двора и всего духоборья, так как это льстило самолюбию невежественной толпы, наивно верившей в крепость занятой сектою позиции в пределах русского государства. Эти поблажки власти и затеи духоборчества имеют свое значение в истории событий, произошедших в духоборье после смерти Лукерии Васильевны. Едва ли можно согласиться с мнением, что будто бы секта пред смертью Лукерии Васильевны ходом вещей была уже подготовлена к переходу к новым формам общинной жизни без главы секты, – под кровом правительственной власти. Более основательным, по-видимому, будет то заключение, что раскол, произошедший, со смертью пророчицы, при решении вопроса о новом управителе, застал духоборье решительно врасплох и совсем не подготовленным к жизни на новых общегосударственных началах, а потому и не нашлось во всем духоборье «мужа совета», в качестве примирителя партий, метавшихся в течение 8-ми лет из одной стороны в другую, как бы отуманенные и именно застигнутые врасплох. Желательный для государственных интересов переворот совершился среди духоборья совершенно случайно и для власти. Будь кандидат более умным и тактичным, духоборье и теперь продолжало бы существовать как автономная община, – беспримерное государство в государстве. Исполнительные например органы местной администрации были настолько далеки от прозрения истинной сути совершавшихся в 1886 году в духоборье событий, что, по собственному отзыву одного из действовавших тогда в Горелом приставов, администрация давала Веригину советы вступать в управление противной партии (Зубкова и Губановых) и проч. Действия старшины Зубкова по не утверждению по форме законно составленного приговора духоборческого общества об избрании последним Веригина управляющим Сиротским домом, найдены были тогда незаконными и со стороны Губернского Тифлисского Правления, и старшину Зубкова за самоуправство в отношении Веригина и его партии и за превышение власти губернатор (Зиссеман) признал подлежащим суду.

Такими же непонятными для низшей администрации явлениями долгое время были и все последующие эпизоды борьбы партий из-за Веригина, как главы секты, восприявшего «святость и право на престол» духоборческий, по мнению одних – в силу происхождения, в качестве побочного сына Петра Калмыкова (о чем отец Веригина лично свидетельствовал самому Елисаветпольскому губернатору князю Глокашидзе); по понятиям других – право это перешло к Веригину, в силу особой близости к Лукерье, хотя бы в качеств ее «побочного мужа». «Ведь Лукерья сама не из рода священной династии, а однако, чрез мужа Петра Калмыкова, сделалась «богоподобною», так точно и Петруша, которого она на то и взяла, затем и держала при себе, чтобы приучить к управлению и передать ему престол, – а между тем правительство вмешалось «в нашу внутренность», стало на сторону богатых жидов (Горельцев), предавших отечество, мы бы и доселе платили исправно «подати» и никого не беспокоили, жили бы себе как прежде, когда нас никто не трогал», – откровенно говорят ныне духоборцы Веригинской партии. «За что Петрушу правительство сослало? Разве он убийца? И он такой же вождь наш, как была и Лукерья Васильевна; ее все власти почитали... У всякого народа есть свои «вожаки», почему же правительство не трогает и армянского католикоса... Правительство разорило вместе с тем и нашу «духовность» «душевность» – (разумея Сиротский дом) – отдав его халдею (Губанову)... У вас также есть своя «святость» – лавра, например, в Киеве, – так и у нас «сиротский дом»... Вы туда жертвуете, и мы в свой Сион жертвовали; у вас настоятель в лавре – митрополит, а ведь после его смерти, родным покойника не отдаете лаврское добро, а наше отдали» и проч. Так иллюстрировали нам в беседах духоборцы своих вождей и учреждения... «Наша Луша бывало слово скажет, и дело решено, а ваше правительство один раз так решает, а в другой иначе» (относительно Сиротского дома).

Обращаясь за сим к оценке событий, совершившихся в четвертый период (с 1886–96 г.) жизни духоборческой секты, нельзя не отметить, что подавляющее большинство духоборчества, не будучи и ранее связано должными чувствами верноподданных с Царским правительством, в этот период внутренних междоусобиц, силою обстоятельств, решительно оттолкнулось и возненавидело со всею силою фанатизма правительственную власть и потому с охотою без оглядки ринулось в омут анархической пропаганды, случайно проявившейся среди сектантов в последние годы (с 1891–96 г.).

Восьмилетние разорительные скитания по судам из-за Сиротского дома, без всяких понятий о сложной процедуре судебной тяжбы, стотысячные расходы с той и другой стороны на адвокатов, которые, по выражению духоборов «подправляли дело», еще большее разорение на содержание роскошного Петруши в ссылке, куда ему доселе посылаются не только деньги тысячами, но и лошади (между прочим белый конь, с которого снята карточка и хранится у некоторых духоборов), есть даже указания, что услужливые поклонники Петруши отправляли для удовольствия беспутного своего «вожака» и невинных девушек – духоборок. Большие издержки Веригинская партия понесла также и на посылку к Веригину в Архангельск и Сибирь многочисленных (до 20) «ходоков и вестников», принимая на свой счет все расходы по этой статье (в том числе и по приобретению от уездного начальства запрещенных губернатором к выдаче паспортов, от 200 до 500 руб.)³.

Высланным административно старичкам духоборы тоже посылают деньги. После судебного решения о присуждении династического капитала Калмыкова в пользу Губановых, веригинская партия сейчас же начала производить сборы денег для составления, в противовес Гореловской, особого капитала – и образовалось 108 тысяч «из половинок», т.е. каждый по совести давал половину наличной суммы на образование общественного «столба» партии. Далее после проигрыша дела в Судебной Палате о постройках Сиротского дома, не теряя надежды на освобождение Петруши, Веригинская партия выстроила за общественный счет в Карской области, на усадьбе отца Веригина в с. Терпении, свой обширный дом сиротский (стоимостью до 8 тысяч), в котором ныне собираются местные духоборы для моления.

Подобные непроизводительные затраты в течение 8-ми лет, потрясшие в корне благосостояние большой партии, при постоянных душевных волнениях и при массе легендарных толков, обращавшихся в темной толпе, при отсутствии твердого отрезвляющего и руководствующего воздействия властей, без вразумления коснеющих в вековом заблуждении со стороны православной миссии, потерявшей в этот период исторического переворота в жизни секты важный момент, – духоборы-веригинцы, предоставленные сами себе, озлобленные до безумия, экзальтированные до неистовства, представляли собою чрезвычайно удобную почву для всякой враждебной правительству пропаганды, какая и явилась, в лице толстовцев, административно поселенных в Закавказье и приютившихся в этой стране свободы добровольцев от них. Толстовщина совершенно выбила из колеи духоборческую массу большой Веригинской партии и послужила источником позднейших беспорядков анархического характера.

Необходимо заметить, что отдельные случаи пассивного сопротивления требованиям должностных лиц в духоборье имели место еще и в начале раскола. Так, например, жители села Троицкого в 1887 году не хотели давать фуража для воинских частей, вызванных в духоборье, для охраны сиротского дома Губанова от предполагавшегося нападения веригинской партии. Но, во всяком случае, до 1893–95 года духоборы держали себя в отношении правительства и исполнения всех законных требований его легально, об открытой анархической пропаганде ничего слышно не было. Не замечалось перемены также ни в религиозных воззрениях, ни в образе жизни сектантов большой партии, ни в богослужебном культе: веригинцы были теми же духоборами, как и гореловцы.

По моему крайнему убеждению, произошедший в последние два года среди духоборцев Закавказья новый раскол, разделивший большую веригинскую партию на секту «постников» (вегетарианцев) и «скоромников» или «мясников» – есть ни что иное, как толстовщина на духоборческой почве, до мелочей принятая, и притом в худших и крайних ее воззрениях. Все анархические проявления в поведении постников, а равно и странные, уродливые поступки в образе жизни этих духоборов – явные плоды пропаганды того же учения.

Произведенное мною исследование данного вопроса привело меня к следующим выводам. Общение последователей графа Толстого с духоборами завязалось с 1891 года, когда был поселен Кавказскою администрациею в духоборческом сел Башкичет административно-высланный за религиозно-социалистическую пропаганду, среди крестьян села Павловки Харьковской губернии, князь Д.А. Хилков, а также дворянин Бодянский – ярые толстовцы. Князь Хилков тогда же обратил внимание на духоборческую секту и начал изучать ее религиозные и моральные воззрения, собирать псалмы и письменно работать над этим делом. Он дружески сошелся с местным населением, благодаря лечению духоборцев, пчеловодству и сельскохозяйственным работам совместно с ними. Записав исповедание веры духоборческой и нашедши его крайне извращенным, а религиозное сознание духоборцев и нравственное поведение низко упавшим, Хилков и Бодянский принялись за исправление духоборческого катехизиса и издали его в новой исправленной редакции, под названием «Исповедная песнь христианина». Авторы, применяясь к прежней духоборческой форме изложения и распорядку вопросов, ввели в духоборческий символ свое толстовское толкование религиозных истин и внесли ряд новых социально-политических вопросов, на которые ответы даны в духе чистой анархии⁴. Этот же катехизис предназначен и для пропаганды среди закавказских молокан и называется потому «духоборомолоканским символом».

Один из отобранных при обыске у толстовцев экземпляров катехизиса (он хранится ныне в архиве Главноначальствующего) исправлен собственноручно Бодянским. «Исповедная песнь» была издана во многих экземплярах на ремингтоне в колонии Орпиры у поднадзорного Бодянского толстовцем Митрофаном Алехиным. Есть основание думать, что издания эти были во множестве распространены среди духоборцев и других сектантов южной России. Вместе с тем толстовцы раздавали духоборам издания фирмы «Посредника»; ходили также по рукам более видных и развитых духобор и подлинные сочинения графа Толстого, каковы например «Евангелие» и «Царствие Божие внутри вас». Первое при обыске отобрано у духобора Василия Веригина, а о распространении второго свидетельствовали многие духоборы (Воробьев). При собеседованиях со мною и преподавателем⁵ Добронравовым, вожаки-духоборы не только близко по мысли, но и по выражению отвечали нам по катехизису («Исповедная песнь») и по книге «Царствие Божие». Распространение толстовского лжеучения, помимо книжной пропаганды, велось главным образом путем устной проповеди. Для этой цели вместе с Хилковым в Башкичете проживали толстовцы – Сумской мещанин Прокопенко и студент Дудченко (который и ныне там); одно время скитались в духоборье (в качестве рабочих нанимались к духоборам за 1 руб. 50 коп. в месяц), бывший студент университета Романов и крестьянин Харьковской губернии Сераж; последний имел, по-видимому, задачу специально проповедовать против войны среди закавказских сектантов и объезжал многие местности.

По-видимому, дело толстовской эмансипации духоборцев велось систематически и организовано путем – сначала воздействия на лиц более влиятельных в Веригинской партии и развитых, которые в то же время и наиболее других чувствовали ожесточение против правительства. К таковым принадлежала прежде всего многочисленная родня ссыльного главы партии Петра Веригина и его сообщников. С братом Петра Веригина, Василием, князь Хилков имел денежные счеты, как это видно из письма первого к последнему; с новосовращенным в толстовщину князем Дидиани тот же духобор, ярый анархист, находился в переписке, когда последний состоял еще на службе у главноначальствующего.

Не имея, как поднадзорный, большой свободы для разъездов по сектантским селениям, князь Хилков часто принимал у себя в Башкичетах духобор других пунктов и вел с ними беседы, так что все, можно сказать, духоборы знают князя и редко кто из наиболее активных деятелей последнего периода жизни духоборья не посетил «милого человека» князя «Димитрия», как называют его духоборы. По отзыву самих духобор, князь Хилков вел с ними беседы против войны, о захвате богатыми земли, о равенстве всех людей и проч. Читались здесь и «умные книжки», которыми и наделялись посетители на дом.

Таким образом познакомившись с идеями толстовщины от кавказских интеллигентных последователей этого движения, главнейшие агитаторы нынешней постнической партии, прежде чем начать открыто проповедь нового учения, путешествовали в центральную Россию и в Архангельск к Веригину, по-видимому, за советами; по пути они по несколько месяцев проживали в Петербурге и в Москве, в кругу последователей графа Толстого; в Москве они познакомились и с самим графом Толстым, все это подтверждается конфискованною перепискою. Хотя о нынешних мировоззрениях Петра Веригина и образе его поведения сведений официальных мы не нашли нигде в центральных административных учреждениях, но в настоящее время можно с уверенностью сказать, что предусмотрительные толстовцы, чтобы обеспечить успех своей пропаганды среди толпы духоборов, покорных авторитету сосланного вождя, своевременно направили свою пропаганду в Шенкурск и совратили в толстовщину Петра, которого ходоки видали за чтением книг графа Л.Н. Толстого. Последний в одном из писем своих говорит, «что ему удалось войти в сношение с Петром Веригиным и видеть его брата и друга»… «Люди эти, – пишет восхищенный граф, – имеют внешность необыкновенно образованных (?!) людей, они одеты по-европейски, вежливы, торжественны в приемах. Веригин, человек глубоко-религиозный» и т.д. Из той же переписки видно, что граф Толстой еще в 1892 году вел о духоборах переписку с князем Хилковым, по поводу неутешительных наблюдений последнего над нравственною жизнью сектантов. Толстовец Алексей Семенов находился в Москве в пересыльной тюрьме вместе с Петром Веригиным, когда последнего препровождали в Сибирь, и, как пишет он своим друзьям, – много беседовал с главою духоборов, причем Семенов занес в дневник содержание этих бесед. Из дневника нельзя не видеть, что Петр еще в Шенкурске сделался последователем учения Толстова; характеризуется Веригин в дневнике «умным, даровитым, образованным и энергичным»... Интересное находится в дневнике сообщение, что в Шенкурске у Веригина будто бы все ссыльные, а равно и бедные дети городского училища ежедневно имели стол и широкую помощь. Торжественное аутодафе оружия духоборцами произведено по инициативе Петра: он будто бы послал в духоборье, в места ссылки чрез своих агентов, свое дорогое и любимое оружие (Веригин был страстный охотник), к которому прикрепил печатью письмо с наказом сжечь его ружье вместе с другими и дать обещание во всю жизнь никого не убивать и не воевать.

Таким образом совращение в толстовщину Петра Веригина и его ближайших клевретов – Конкина, братьев Василия и Ивана, Верещагина, Худякова, Объедкова и других вожаков постнической партии, последовало также в период времени от 1892–94 года. После полуторагодового странствования по России, и будто и по Сибири, в конце 1893 года вернулся упомянутый Конкин, в духоборье ярым и хорошо подготовленным толстовцем, с выработанною программою действий. Конкин повел открытую проповедь толстовских идей среди массы тотчас же по возвращении своем и требовал подчинения воззрениям от имени повелителя Петра, при этом внушал темной массе, что учение это не новое, а исконное духоборческое, но лишь забытое за суетою мирскою и греховностью, в которые впали духоборы. Конкин проповедовал с необычайным фанатизмом, как верующий толстовец, обливался слезами во время проповедей. Явился на родину Конкин преобразившимся совершенно и по внешнему виду. Вопреки духоборческому обычаю он отпустил длинные по плечам волосы, наподобие блаженной памяти косматых социалистов, костюм его был тоже иной (духоборы все коротко стриженные и бритые, и носят свой традиционный синего цвета костюм). Не уступали Конкину в усердии проповедовать толстовщину и Объедков, братья Веригины, Верещагины, Новокшеновы и другие.

Агитаторы объезжали все духоборческие селения Тифлисской, Елисаветпольской и Карсской губерний, где ежедневно устраивали богомоления, после которых велись продолжительные увещания и проповедь новых, хотя во многом сродных, а во многом и прямо приятных духоборцам воззрений, особенно в том, что шло против ненавистного правительства. Читались письма и наказы якобы от Петра, устная проповедь подкреплялась чтением нового завета⁶ и книг Толстовских: «вычитывали в смыслах», как выражаются духоборы. Проповедники проживали по неделям в каждом селе, беспрерывно по утрам, днем и вечером собирались для молитв и бесед. Назойливая, настойчивая и экзальтированная проповедь эта повергла в ужас темное духоборье, поразила как гром, породила в суеверной массе целый ряд легенд о наступлении последних времен, о новом царстве, где будет «пища неистощимая, рубахи неизносимые», в царство это скоро введет их Петруша, явившись на белом коне. Возражать и критиковать новые идеи некогда было, ибо события – одно за другим ― шли быстро и притом никто не смел возражать, так как новое учение толпе выдавалось как заповеди сосланного злопострадавшего от беззаконного правительства вождя этого учения. В Славянку приезжал раз к Конкину князь Хилков, в самый разгар его проповеди, пробыл недолго, дня два, но по целым суткам, схватившись рука с рукою с Конкиным, ходили по степям, оживленно беседуя. Фанатическая одушевленная проповедь нового лжеучения, преподаваемая «последним ангелом» (Конкин) воплотившегося их Бога–Петра, с неимоверною быстротою завладела умами и сердцами духоборов, которые ринулись стадно в омут нового учения, подобно тому, как в ночную пору бабочки кидаются на зажженную свечу и здесь же погибают. Нельзя однако не заметить, что пропаганда велась с хитрою постепенностью, отправляясь от более знакомых духоборцам коммунистических начал. Сначала стали заводиться артельные мастерские – кузницы, швальни и др., затем артельная же запашка и уборка полей, далее последовало запрещение заниматься извозным промыслом и торговлею, бабам запрещено ходить в лавку, мужикам в кабак, наниматься в услужение и иметь у себя слуг.

Потом решено было, что не должно быть ни богатых, ни бедных в духоборьи и потому надо внести все долги за членов Веригинской большой партии, что и сделано было с общего согласия и из общинного (половиночного) капитала. Далее вожаки потребовали продать весь скот лишний и уравнять хозяйство и деньги. И решено было, но уже не единодушным большинством – оставить лишь дойный скот и рабочий, последний в количестве потребном для прокормления семьи и производства работ и применительно к числу душ дома; вырученные деньги внесены были в общую кассу.

С этого момента начались уже протесты более со стороны зажиточных и здравомыслящих и последовало выделение второй партии, в состав которой стали постепенно входить более благоразумные лица, увидавшие, наконец, все безумие коммунистических затей новой неслыханной пропаганды. Особенно оттолкнула заповедь об уравнении денежных средств и о неимении ничего своего. Некоторые, не решаясь выложить все свое имущество, кровью, по́том и многими годами нажитое, предлагали по 3–2 тысячи внести в общую кассу, но бунтари требовали непременно все и немедленно выложить на стол, а не покорявшимся предлагали тут же выйти из состава партии, говоря: «вы не наши братья», причем единомышленникам приказывалось прекратить с протестантами всякое общение. Большинство покорилось. Некоторые имели тысячи и сотни голов мелкого и рогатого скота, но должны были во имя идей дерзких коммунистов лишиться всего в несколько дней. Иван Конкин с лихорадочною торопливостью спешил в этом отношении разорить своих духоборцев, он как бы боялся, чтобы последователи его не одумались и не остановились на полдороге: он понимал, что покончив с имуществом, наживою, хозяйством, духоборы-материалисты далее уже пойдут на все, хотя бы на смерть... Продажа скота производилась коммунистическим манером: сгоняли домохозяева в одно стадо баранту, приставляли «опекунов», которым вменялось в обязанность в течение нескольких назначенных дней (3–5) распродать скот за что бы ни пришлось. Дорогие тонкорунные бараны шли за бесценок, – по 2–3 руб. пара. Вырученные деньги помещались в общую кассу. Взносы денежные записывались в общий счет и затем разделялись поровну каждой семье, по числу душ. Кто дал 2 р. и кто две тысячи пользовались равными паями. В некоторых общинах образовавшеюся коммунистическою кассою заведуют попечители и снабжают членов, когда кому на что понадобится, на руки же не выдают паи.

Тогда же поотказались духоборы-арендаторы от съемных земель, решив обрабатывать столько, сколько нужно для прокормления семьи (характерный толстовский принцип).

Но вот Конкина выслали, но начатое им дело пропаганды не приостановилось; его усердно продолжали другие, особенно же Василий Веригин. Последний, объезжая селения, собирал духоборов и читал им уже письма Конкина, в которых предписывались все новые и новые правила о том, что надо бросить мясо есть, по запрведи «не убей», прекратить брачное сожитие – чтобы убить плод и прекратить род (Крейцерова Соната), ибо наступают времена, когда не женятся и не выходят замуж, – требовалось бросить службу двум господам, а служить одному Богу, т.е. не повиноваться начальству и не делаться «рабами человеков», отказаться от взноса податей, –сначала мелких, –напр. на сельскую администрацию, не исполнять подводной повинности, а далее уже и не взносить подушных и поземельных налогов, ибо земля – Божия, и наконец не давать рекрутов, ибо война – зло и убийство. Все это подкреплялось не слышанным ранее духоборами и отвергнутым учением св. евангелия, которое теперь появилось уже у всякого грамотного духобора постнической партии.

Естественно, изложенные жестокие заповеди не могли быть приняты массою с легким сердцем, без коренной ломки семейной и бытовой жизни духоборца, без трагического потрясения всех основ секты.

Были указания, что для объединения в действиях представители общины устрояли съезды в Тифлисе, при участии толстовцев, чем и объясняется удивительная солидарность во всем духоборье, разъединенном между собою пространственно. С 8 ноября 1894 г. в один день во всех духоборческих селениях Закавказья последователи нового учения, как один человек, прекратили употребление мясной и рыбной пищи, чаепитие, водкопитие, курение табаку и сожитие с женами. Последняя заповедь и вегетарианство отразились страшным потрясением семьи: отец восстал на сына, дети на родителей, жены на мужей и наоборот.

Фанатизм и экзальтация постников дошли до невероятной степени: «постники» перестали кланяться с членами своей же партии, если которые ли мясо, плевали в след подобных, жены скрывались от мужей, оставляя их беспомощными с грудными детьми. Происходили потрясающие сцены совершавшейся в духоборье трагедии. Местная администрация, в силу широко на Кавказе практикуемого принципа невмешательства во внутреннюю жизнь сектантства, на основании едва ли основательного толкования закона 1883 г. 3 мая, предоставила духобор самим себе, что сектанты приняли за бессилие власти. Фанатизм постников дошел до того, что если, напр., ребенок поест с отцом мяса, – то мать и вообще партия постников тогда не примет уже дитяти к себе в дом, как нечистого. Беременных не допускали в моленную, а мясников не хоронили на одном кладбище. Были случаи, что постники не допустили в дом родных сыновей (как мясников) попрощаться с умершим отцом или матерью. Если мать или отец не состоят в постнической секте и не переходят из нее в другую, то дети постники перестают почитать родителей и т.д.

Все женщины постнической партии еще в начале движения распродали свои серебряные вещи и украшения, сняли с кичек шелковые банты, мужчины – галун с бешметов, как лишнюю для христианина суету и роскошь. Одна женщина, не желая одеваться в покупные ситцы, сделала себе всю одежду из домашнего сурового белого холста, но эта рьяная последовательница Толстова скоро должна была отказаться от своего костюма, так как ее почитали за ведьму даже туземцы.

Вот уже второй год, как случаев заключения браков в постнической партии нет, рождения бывают, но в минимальном проценте. В каждом селе есть по нескольку десятков семейств, совершенно разбитых; обыкновенно, страдающими в этом движении более являются мужья. Многие, пробившись месяца два без хозяйки, уступают фанатизму баб и невольно записываются в постническую партию.

Аскетизм, давно уже чуждый «разжиревшим» (в буквальном смысле) духоборцам, и половое воздержание были, полагаем, приняты с фанатизмом потому, что являлись естественною реакциею предшествовавшей распутной жизни сектантов. Особенно цепко ухватились за новый бракоборный принцип в своей семейной жизни женщины, на которых тяжелым бременем ложились ранее, чуть не с самого юного детства, замужество и многочисленное деторождение, а равно и бесстыдная половая распущенность здоровых мужей, хотя и сами духоборки не отставали от мужчин в свободе половых сношений. Женщины, как более верующие в божество сосланного Веригина, приняли все воззрения нового учения, не исключая и противоправительственных и анархических, – тупо, слепо, но с необычайным фанатизмом. Жена не дает покоя мужу, мать сыну, пока последний не сдаст ополченского свидетельства, провожая же говорит: «чтобы тебе не вернуться домой, пострадай, дитятко, за Христа». Об арестованных при тюрьме членах семьи женщины с какою то болезненною, экзальтированною радостью говорят: «ну и слава Богу, что сидят, они себя Христу подарили, и тут же прибавляют: «не бойтесь убивающих тело, бойтесь убивающих душу»... Мы теперь заботимся об одном – о душе».

Анархические противоправительственные идеи начались проповедоваться несомненно с самого начала нового движения и даже усерднее всех других, но практическое обнаружение анархии проявлялось робко, нерешительно, все боялись последствий и как бы выжидали твердой руки власти. Несомненно, что уже в 1894 году можно было видеть, какой политики решили держаться духоборы постнической партии, в отношении власти. Так, например, в 1894 году (в августе) духоборы Елисаветпольской губернии имели уже дерзость не явиться губернатору, прибывшему в их село, для объяснений; сделали это они в силу отрицания авторитета правительственной власти. К сожалению, обстоятельство это прошло для буянов безнаказанно, что не могло не дать опасного прецедента.

В июле того же года духоборы той же мятежной Славянки не захотели дать лошадей следователю и доктору и опять по той же причине и снова прошла дерзость благополучно. Такой же отказ в поставке лошадей одному офицеру имел место здесь же и в октябре того же года, были подобные случаи и в Карской области, где подобное поведение духобор администрациею также не ставилось всерьез. Тогда же духоборы отказали администрации от исправления дорог. Нельзя не отметить здесь характерного эпизода, как духоборы, будучи привлечены к исправлению дорог для предстоящего следования Государыни Императрицы Марии Фодоровны в один монастырь, позволили себе дерзкие по сему случаю суждения и поступки. При восшествии на престол благополучно царствующего ныне Государя Императора, духоборы (Карской области) никак не хотели подписать присягу и только по настоянию участкового начальника решились на подпись под условием, что будут вычеркнуты из присяги слова «до последней капли крови служить Царю и отечеству», на что начальство согласилось, уступая дерзости. Никто из духоборов (Карской области) постнической партии не захотел ни копейки пожертвовать по пригласительному листу на памятник в Бозе почившему Государю Императору Александру III-му. Но и эта демонстрация не принята была, по-видимому, во внимание.

В начале 1895 года, на одном из волостных сходов, Веригинцы-постники заявили старшине правительственному, что списка по воинской повинности составлять не надо, так как они решили не признавать более Царя и властей, и воинской повинности отбывать не будут; но власти и тут думали, что смирные, тихие духоборы шутят. В том же году избранный в старшины духобор, Попов, не захотел принимать дел волости и заявил, что «неправедному кесарю» служить не будет, подписки дать в принятии дел не может, и, надо сказать, теперь никто из духобор постников никаких подписок властям не дает.

Царские портреты духоборы-постники повынесли все из своих домов. В силу отрицания власти и признания общего равенства всех людей на земле, духоборы при встрече с должностными лицами давно перестали кланяться и титуловать начальство, называя последнее просто «господин или почтенный».

В ночь на 29 июня духоборцы постники всех трех губерний заранее условились сжечь все находящиеся у них в домах виды и формы оружия и произнести торжественное отречение от убийства, войны и воинской повинности, после чего должна была начаться сдача ополченских свидетельств и выход из рядов войск всех остальных, состоящих на действительной службе солдат. Последних заранее вожаки увещевали, и некоторые из солдат духобор сложили оружие еще весною 1895 г.

Таинственная, секретная подготовка к обряду торжественного сожжения оружия, страшно разожгла фантазию темной обезумевшей массы, породила массу суеверных толков и навела панику на все духоборье. Среди женщин ходили нелепые толки, что Кавказ сгорит, что будет новое небо и грешная земля обновится, что Петруша появится на облаках, опустится на землю и будет восседать среди трех царей и судить неверных, а для них начнется с 29-го июня царствие Божие и благодатная райская жизнь на земле.

Ахалкалакские духоборцы запаслись бочками керосину, несколькими пудами буры, – чтобы при посредств ее лучше расплавились металлы от многих сотен сожженного оружия и слились в один ком, который будет служить монументом на память потомству о геройских подвигах отрекшихся от войны храбрецов. Елисаветпольские постники к тому же времени устроили в память своего обновления несколько водопроводов и водоразборных колодцев, стоящих несколько тысяч.

Сожжение оружия совершенно было с большою торжественностью. Горели ночью на горах (часов 11–12) облитые керосином кучи хвороста с положенным на него оружием. Далеко видно было это зарево и в тишине ночной разносились громкий треск и выстрелы от заряженных ружей и револьверов. Духоборы – постники, собравшись тысячами от мала до велика к месту сожжения оружия, в праздничных одеждах, стояли внизу горы, читали и пели псалмы всю ночь и совершали свою «литургию». В Карской области после сожжения оружия фанатическая толпа более суток пребывала без пищи и в молитве, ожидая каких-то особых чрезвычайных явлений. Тоже и в Елисаветпольской губернии, где духоборы постники долго ждали чрезвычайных явлений, вроде света представления; ложась спать, фанатики клали под подушку чистое белье, в ожидании внезапной кончины века.

Торжественно таинственное приготовление к событию 29-го июня породило везде в противной партии страшную панику, в Ахалкалакском же уезд среди духобор горельцев разнесся слух, что духоборы-постники хотят сделать нападение на дом Сиротский.

Толки эти послужили основанием к тревожному донесению уездного начальства Тифлисскому Губернатору о готовящихся беспорядках в духоборье и к вызову последним в духоборье казачьей сотни.

Происшедшие в Ахалкалакском духоборье беспорядки, при встрече и объяснениях стронутой казаками с моления у священной пещеры нафанатизированной тысячной толпы, при участии женщин и детей, с Его Сиятельством князем Шарвашидше, были крайне острого анархического характера и можно только пожалеть, что губернатор избрал этот неподходящий момент для непосредственного своего воздействия на обезумевшую толпу.

Результатом этих беспорядков было выселение последователей постнической партии по туземным селам губернии. Нужно сказать, что не знай князь губернатор духобор ранее с самой приятной стороны, ему трудно было бы воздержаться, чтобы не пустить в дело оружие и не перебить безумцев во время Ахалкалакских беспорядков, – так дерзко попиралась здесь власть правительственная.

После событий 29-го июня во всем духоборье ополченцы начали производить сдачу свидетельств, за что и были привлечены к ответственности, по делу, производящемуся в административно-судебном порядке, о составлении духоборами противоправительственного преступного сообщества. Во время моего обследования духоборья, в тюрьмах Елисаветпольской и Карской находились под арестом несколько сот последователей секты, в том числе и главные пропагандисты и агитаторы нового анархического учения, – братья Веригины, Верещагин и другие. Тюрьмы заполонены и нанимаются для арестованных частные помещения. Ведут себя духоборы под стражею смиренно, но крайне фанатично: казенной пищи есть не хотят – кроме хлеба, покупают на свой счет овощи пудами и тем питаются.

Обращаясь за сим к общей характеристике духоборческих партий, мы должны сказать, что ни одна из них не представляет надежного элемента в государственном смысле, более же всего опасною и крайне вредною является, разумеется, третья анархическая партия постников.

Первая партия представляет собою старое, оставшееся без пережитого в истекший год потрясения духоборчество, со всеми его типичными исторически выработанными чертами характера и уклада общинной и бытовой жизни, с теми же традиционными взглядами и отношениями к правительственной власти и обще русской жизни. Члены этой партии также лукавы, скрытны, внешне льстивы и покорны.

К правительству они более других партий относятся ныне примиримо доброжелательно и доверчиво, уже в силу того одного, что партия эта сохранила под защитою власти и законов Империи свой духоборческий строй и благосостояние от деспотизма и произвола ненавистного для горельцев узурпатора Веригина.

Вера в воплощение Христа «в род избранных, в душах праведных» и вековая привычка жить и мыслить под главенством «богоподобного вождя», несомненно существует и крепка и ныне еще в членах этой партии. Не имея в течение последних лет, в традиционном духоборческом смысле, главы своей секты, масса живо чувствует этот существенный дефект в своей нынешней политической жизни и чувствует некоторое потрясение главнейшей из основ своей жизни. Верховодят ныне Зубков и Губанов, но они не то, что традиционный бывший глава духоборья, не вправе они и занять то исключительное положение, на котором стояли «обожаемые» члены прекратившейся священной династии Калмыковых, потому что на них не может оправдаться догмат о воплощении души Христа.

Представители гореловской партии, люди, стоявшие долгое время, при правлении Лукерии Васильевны, у власти, по-видимому, склонны считать прежний политический строй секты, относительно безграничного господства главы секты, уже отжившим свое время и они более других своих единоверцев способны помириться с порядками общегосударственного строя, как более гуманного и надежного относительно обеспечения им прав личности, собственности и вообще свободы. Давно не претерпевая никаких посягательств на свои личные и имущественные права со стороны внешнего мира, т.е. русского государства, враждебного им теперь лишь по унаследованному от предков принципу, члены первой партии, видавшие, благодаря близости к Лукерье Васильевне, многие виды, невольно, в силу самих требований жизни, более других входили в тесные сношения с общерусскою жизнью, особенно же в последний мятежный период истории духоборья. Это общение, не могло, конечно, не принести своих благодетельных плодов в смысле ослабления замкнутости и просветления взглядов. И действительно, умственный кругозор духоборцев гореловской партии значительно шире, чем в членах других партий; у многих давно уже зародились сравнения и сделаны умозаключения далеко не в пользу своего собственного быта (Углов). В беседах с гореловцами нельзя было не заметить, что у значительной части членов этой партии развито ревнивое стремление к охранению свободы личности, совершенно ранее подавленной вековой политикой главарей, а равно своих личных и имущественных интересов, несомненно существует и забота об обеспечении в будущем их неприкосновенности. Прежней слепой веры в своих глав теперь уже не найти вожакам, доверие к эгоистической политике которых подорвано и временем и пережитыми событиями: прежний непогрешимый авторитет, в глазах многих отдельных членов этой партии, трудно теперь восстановить.

Начало разложению государственного строя секты положена собственно было еще со времени прекращения мужского поколения священной династии (1812 г.) и допущения женского управления Лукерьи Васильевны, явившегося тогда в силу необходимости и вопреки собственно укоренившемуся догмату о воплощении души Христовой в роде Калмыковых и в образе мужчины, конечно. Последняя правительница, при всем своем уме и такте, принуждена была, как женщина, привлечь к управлению целый ряд помощников, через что, с одной стороны, нарушался на практике деспотический принцип правления, а с другой – большое число лиц стояло во главе правления, а чрез них и их родственники и близкие невольно утрачивали веру в святость и непогрешимость распоряжений главы секты. Кроме того одно уже разделение власти должно было способствовать поднятию между отдельными личностями, стоявшими у кормила правления, их личных и имущественных интересов. Некоторые, более открытые и прямые, совершенно искренно в беседе с нами говорили: зачем нам теперь управляющий сектой, когда святость и божественность происхождения такового теперь сомнительны; зачем его деспотическая власть, когда духоборам не от кого ныне защищаться, а правительство давно к нам милостиво, между тем как новый глава может разрушить благосостояние каждого; зачем прежняя строгая и тяжелая организация, направленная к самозащите, когда никакой опасности нет... Судя по отзывам этой и второй партий, уже при жизни Лукерьи Калмыковой начались колебания в секте; тогда уже появились у многих, в виду роскошной и грешной жизни Луши, сомнения в святости правительницы и в способности творить чудеса. Если прежняя стройность в управлении и поддерживалась, то лишь в силу инертности и странной темноты массы и нежелания второстепенных главарей – ее пособников – выпустить фактическую власть из своих рук. Но со смертью Лукерьи Васильевны, при отсутствии правоспособного преемника и при нынешних обстоятельствах, восстановление в этой партии и вообще в духоборье прежнего противоправительственного строя, полагаю, теперь не легко, разве только во главе духоборья появится какой-либо энергичный особый человек, способный внушить к себе страх и уважение или вообще поразить умы темной массы сектантов и снова ввести политическую жизнь секты в прежнее ее русло. А потому ныне заботы правительства должны быть направлены в отношении этой партии, полагаем, на то собственно, чтобы не допустить реставрации прежнего порядка вещей – этого государства в государстве и не повторять ошибок прошлого, иначе придется и правительству и духоборчеству расплачиваться более тяжкими последствиями и осложнениями, чем какие создало ныне духоборческое государство на Кавказской окраине.

В интересах правительства является весьма желательным и полезным ныне направить весь ход дальнейших событий в духоборье в том направлении, чтобы ускорить созданный, независимо от правительственной власти, историею самого духоборчества процесс разложения духоборческого строя.

С религиозной стороны гореловская партия представляется самою закоснелою; духоборы этой партии, подобно расколу окаменели в устно переходимых от поколения к поколению безграмотных религиозных формулах и заученных без всякого смысла понятиях. Христианского ныне в учении этой секты остались лишь одни слова и названия. Эта секта слишком удалилась от Христовой истины. При нынешнем страшно низком уровне религиозного чувства и умственного развитая, при гордом самомнении и упорстве духобор, прямая миссия церкви с этою сектою крайне затруднительна здесь и едва ли будет благоплодна. К духоборам этой партии миссия православной церкви может подойти лишь при посредстве школьного образования молодого поколения.

Численность первой партии простирается до 379 домов во всех трех губерниях (200 в Тифлисской, 172 в Елисаветпольской и 7 в Карской).

Нынешняя вторая партия выделилась из большой, называемой «писанною» или «Веригинскою». Численностью своею эта партия равносильна гореловской; в ней ныне насчитывается 370 домов, при чем все почти адепты этой партии живут в Ахалкалакском уезде, по соседству с гореловцами, – в Елисаветпольской губернии совсем нет последователей этой секты, а в Карской только незначительная часть (54 дома).

Вторая партия пережила все описанные общественные треволнения, невзгоды и материальные потери в последние периоды духоборческой истории; до половины почти 1894 года она одинаково фанатично разделяла все крайние воззрения и судьбу своих братьев по несчастной вере в своего мучителя вождя Веригина.

Несомненно коснулась этой партии в значительной мере и толстовская пропаганда, с ее анархическим противоправительственным учением, от которого откачнулись более благоразумные и зажиточные лишь тогда, когда новое лжеучение, выдаваемое как заповеди Веригина, слишком уж явно пошло в разрез с традиционными воззрениями и бытовыми обычаями собственно духоборчества, угрожало полным разорением и страшным наказанием со стороны правительства, бороться с которым вторая партия считала невозможным. Новый раскол начался с того собственно момента, как замечено выше, когда агитаторы Толстовского учения потребовали слишком тяжелой жертвы в пользу коммуны: уравнения имущества и распродажи скота. Во главе отколовшейся партии стал умный развитой духоборец Воробьев, друг Веригина, сам путешествовавший к нему в Шенкурск. Представители второй партии, сколько я мог наблюсти, на следующих соображениях построили свою оппозицию фанатическому увлечению «постников», оправдывавших все свои безумные поступки тем, что им так предписывает их вождь, воплотившийся Христос – Веригин, имеющий власть распоряжаться своим народом, как хочет, а мы обязаны ему во всем повиноваться.

Веригин – доказывала вторая партия, – во многом изменил старое учение духоборцев, добавив к нему много новых правил, доселе духоборцам неизвестных. По нашему духоборческому учению Христос может воплотиться только в духоборца, а так как Веригин принял новое учение, то он уже не духоборец, следовательно, и Христос не мог в него воплотиться; а раз он не Христос, то и повиноваться ему не следует. Мысль эта, как совершенно с точки зрения духоборческого учения последовательная и логичная, заставила многих оглянуться, одуматься и затем отделиться от постников и составить уже особую партию. Таким образом, вторая партия заняла самостоятельное положение, по характеру среднее между двумя крайними, а по поведению и образу дальнейших действий выжидательное. Что выйдет из этой партии, предрешить трудно; она связана близко общностью воззрений и имущества с постническою (доселе в капитале в 53000 находятся и взносы Карских постников), а главное многострадальною в сущности историею последних разорительных событий. К правительственной власти у второй партии то же неуважение и озлобление, только скрытое, замаскированное, что и у постников. Многие доселе поддерживают сношения с высланными односельцами; есть даже такие, которые весною готовы разделить скорбную участь расселенных. Но есть в этой партии и сторонники гореловцев, жаждущих примирения, которое уже началось тем, что члены той и другой партии стали кланяться друг другу. В дальнейшем ходе событий есть основание предполагать большую возможность примирения второй партии с первою, чего, сколько я мог догадаться, желает «руководитель» второй партии – Воробьев. Постигшее вторую партию разочарование относительно благонадежности Веригина примиряет ее с гореловцами и оправдывает их поступки в отношении непризнания Веригина, как лица, не внушавшего тогда им доверия. Ту и другую партию примиряет и история о догматах секты, по которой догмат о возможности воплощения Христа, есть догмат не первоначальный, а появившийся лишь в начале настоящего века и введенный Капустиным по эгоистичным мотивам, следовательно, духоборцы могут существовать и без «богочеловека» и тем не менее быть духоборцами. Далее им памятно и пророчество Петра Калмыкова перед смертью о том, что после смерти его жены Лукерьи не будет больше у духоборцев и «благодати Святого Духа», – последнее толкуется именно в том смысле, что воплощение Христа может и совсем не повториться, следовательно и Веригин не Христос, а антихрист. Кром того во внешнем своем поведении, горельцы хотя и отреклись от Веригина, но общими своими духоборческими принципами не поступились. Так, например, Сиротский дом и капиталы, перешедшие по определению суда Губанову, как наследство после смерти его сестры, фактически остаются и по сие время, по примеру прежних лет, как бы достоянием общественным, с тою только разницею, что под определением слова «общество» разумеются пока только члены малой партии, так как остальных членов большой партии, а в особенности «постников», горельцы за духоборцев не признают. Таким образом, первая партия, изменив принципам своей духоборческой государственности, общим религиозным и общественным принципам не изменяет, а напротив как бы является поборницею их и охранительницею. Такое отношение к делу горельцев, в особенности при наличности зародившегося у второй партии критического взгляда на главу секты, дает основания надеяться, что слияние обеих этих партий осуществится снова, на почве принципов общественных и религиозных, причем капитал второй партии сольется с гореловским, что служить новым побуждением для обеих партий скорее соединиться. Таким образом, половина духоборческого населения, и притом самая зажиточная, начнет тогда свою прежнюю жизнь, умиротворившись на своих насиженных местах.

Смеем думать, что правительственной власти нужно здесь иметь в виду одно весьма важное обстоятельство, могущее дать объединенным партиям снова прежний, в сущности не терпимый, строй государства в государстве, – это, чтобы во главе духоборья не стал упомянутый Алексей Воробьев, который уже ныне пользуется громадным почитанием со стороны членов этой партии. Вот именно этот-то человек и может ввести духоборье в то русло старой жизни, о чем мы говорили выше. Мы можем наперед предрешать, что умный, лукавый, гордый, повидавший обе столицы, поговоривший в Шенкурске с ссыльными, Воробьев способен из духоборья сделать еще более вредную общину, чем она была при прежних главарях секты. Алеша в сущности близок к анархизму по своим воззрениям; главарь этот требует за собою наблюдения и с ним надо осторожно поступать, как с силою, которую можно утилизировать и в пользу правительственных интересов, которые должны быть всецело направлены на то, чтобы духоборчество умиротворилось не под управлением того или другого из своих вожаков, а под благодетельным воздействием государственной власти и правительственных законов и учреждений. В интересах правительства скорее можно желать, чтобы партии эти жили мирно, но без взаимного объединения. К изложенному мы должны добавить, что вторая партия скорее будет склонна к примирению с первою, при отсутствии постнической бунтующейся партии, которая более всех в сущности содействует к разложению духоборчества в случае выселения последней партии в новые места, вторая партия может понести большой урон, так как много найдется охотников пойти за третьею партиею.

Для миссионерского воздействия вторая партия, потрясенная в своих и социальных и религиозных воззрениях, более способна к восприятию истинного учения и просвещения, чем гореловская, о чем могут свидетельствовать и успехи толстовской пропаганды. Мы склонны думать, что если бы православная миссия с такою же ревностью и благовременностью взялась за проповедь и просвещение духоборья в период раскола 1886–1895 г., то и она имела бы успех и во всяком случае оказала бы должный противовес толстовщине, действовавшей навязчиво и свободно. В настоящее время членам второй партии проповедь православной миссии должна быть интересна уже потому, что дает опору их чувству во внутренней борьбе с толстовскими доктринами и оправдание поведения второй, отколовшейся от большой партии, группе. Словом, почва для миссии есть и удобная.

Что касается третьей партии, последователи которой называются «постниками», то по характеру содержимых этими сектантами воззрений чисто толстовского содержания и по преступному противоправительственному образу действий, партия эта должна быть названа «толстовскою» или же «анархическою». Партию эту нужно признать особою от духоборчества; она представляет собою беспримерное в истории нашего сектантства явление в том отношении, что ни разу наши секты не выражали еще своих политических тенденций так смело и откровенно; и вообще на страницах истории сектантства такой образ поведения и воззрений, какого держатся постники, можно найти разве только в истории анабаптизма XVII века, когда сектанты сжигали города и силою разрушали общественный строй. Разница здесь лишь та, что духоборы – анархисты пока держатся пассивного сопротивления. Достойно внимания, что постники уже и не называют себя «духоборами», как искони они все именовали себя, а «христианами». Над умершим в Казахском замке членом этой партии, сектанты поставили памятник с надписью: «здесь погребен истинный христианин».

В религиозных собственно воззрениях этой партии наблюдается более просветленный христианский взгляд на догматы и историю христианской веры, чем в старом духоборье, – постники обнаруживали более обширное знание и библейских событий, а в частности и более верное представление о Христе Спасителе. Все грамотные постники имеют евангелие, читают его и знают относительно много текстов, что составляет совершенно новое явление среди духобор, в принципе не признающих библейских книг, у которых все евангелие, по их выражению, «начертано во душах, во сердцах». При этом в толстовском духоборстве сквозит пробужденная религиозная пытливость, к сожалению преступно направленная на вредную политическую сторону. Все тексты заучены постниками в тенденциозном подборе толстовского катехизиса и механически заучены отрывочно, без связи с текстом, только для оправдания и обоснования в глазах массы учением Христа толстовских антихристианских заповедей и правил, Центр учения этой секты весь коренится в вопросах социально-политических, разрешенных на почве коммуны и анархии под легким прикрытием религиозных начал. Преступные политические воззрения секты сводятся к отрицанию на земле власти человеческой и, в частности, царской власти Государя Императора, а также к отрицанию и всех правительственных учреждений. Доказательством того, что проповедь шла из одного центра и находилась в руках одних пропагаторов, служит то обстоятельство, между прочим, что в рассуждениях по сим вопросам духоборы все и везде, как один человек, слово в слово, однообразно приводят одну и ту же аргументацию, которая при этом заимствована вожаками из составленного толстовцами вышеупомянутого катехизиса: «Исповедная песнь из сочинения гр. Толстого – «Царствие Божие».

Большинство на вопрос, признаешь ли власть Царя, отвечают: у нас один Царь Небесный, царя земного мы не знаем и быть его не может; есть Император, но власть Его над собою мы не можем признать, так как сказано: «выкуплены дорогою ценою и не делайтесь рабами человеков» (1Кор.7:23). Все дети одного Бога и потому равны, и Государь не старше меня и прочих людей, а такой же брат. Государь учить убийству – войне, и потому не можем Ему повиноваться. Мы не признаем никакого человеческого правительства. Мы признаем только одного. Царя и Законодателя, одного Судью и Правителя над человеками – Бога. Двум господам служить нельзя. Отечеством нашим признаем весь мир, соотечественниками всех людей: турок, немцев, армян, персиян – одинаковых нам; русских мы не знаем, все равны. Императора мы «не смещаем»; может царствовать над теми, кто Его признает, а мы не признаем Его власти. Земля Божия, а не царская, Господь сотворил ее для всех. Царь должен так же работать, как и мы, а то сидит да пишет клевету и ложь. Кесаря – только одни деньги, монеты. Были и такие, которые открыто говорили, что Лукерья Васильевна выше вашего Царя, она убийству (войне) нас не учила. «Ваши власти беззаконные потому что действуют насилием; деятельность их не может быть приятна Богу, и потому Бог власти не устанавливал и т.д.

Некоторые же говорили скромнее, что мы будем подчиняться всем требованиям правительства, кроме тех, которые противны закону правды Божией, чего нам совесть не запрещает; но при беседе выяснилось, что все правительственное не приходится по совести духоборцев.

Отрицая власть, духоборы толстовской партии не считают себя обязанными повиноваться законным требованиям ее и оказывают во всем пассивное сопротивление, за исключением уплаты поземельных податей, хотя, по-видимому, с весны постники прекратят взнос и этих податей.

Самые ярые нападки со стороны постников вызывает воинская повинность, с которой они никак не могут помириться и едва ли скоро помирятся, хотя в этом вопросе эта партия является более откровенною и честною, чем старое духоборье. Постники прямо заявляли, что будто бы каждый духоборец, отпуская сына в солдаты и ранее, давал ему наказ не убивать человека на войне, а стрелять вверх на небо, в ангелов бестелесных...

В воинский набор истекшей осени духоборы все явились сами, без привода на призыв, но ни один не захотел ни вынать жеребьев, ни раздеваться для осмотра. Тем не менее, довольно было милиционеру прикоснуться к одежде новобранца духобора, как он тотчас сам продолжал раздеваться и везде духоборы-новобранцы были взяты в ряды войск.

Отрицание брака и семьи в последнее время не всеми твердо содержится, зато вегетарианство неукоснительно соблюдается.

Внешний вид духоборцев этой партии менее цветущий, чем других, при том многие из них сделались весьма нервны и экзальтированны; но в общем они благодушны и как будто не выказывают особой ненависти к правительству. Многие держат себя и относятся к совершающимся преступным событиям решительно по-детски, не отдавая отчета в последствиях – другие прямо как будто потеряли головы и ведут себя как безумные фанатики; есть прямо шарлатаны и агитаторы, которые поддерживают упорство в своих корыстных видах.

У расселенных духоборцев более угнетенный вид относительно условий жизни – они находятся в крайне тяжелом положении. Мера эта является беспримерною в истории борьбы с сектантами. Экономическое состояние третьей партии подорвано, но в общем еще достаточно. К работе постники стали крайне апатичны; в услужение нейдут давно уже; и себе работников не нанимают (по толстовскому принципу) и помещикам совсем не хотят работать, между тем как бедным туземцам охотно помогают даром или же берут за труды продуктами, но отнюдь не деньгами.

Вникая в вопрос, насколько глубоко проникли в сознание массы постнической партии идеи нового анархического лжеучения, я пришел к заключению, что только вожаки, в лице нескольких в каждом селе лиц, хорошо поняли смысл и значение доктрин толстовизма и анархии, – толпа же ринулась безумно, бессмысленно, тупо, в силу чисто стадного чувства. В этом я склонен усматривать надежду на возможность вразумляющего воздействия на последователей этой партии, если будут удалены немедленно же возбуждающие толпу вожаки, которые, в каждой общине разделяются на две категории: это – одни религиозные фанатики и проповедники собственно лжеучения, старающиеся укоренять его в сознании толпы; – другие действуют как бунтари анархические, возбуждаемые мстительною ненавистью к правительству за горькие пережитые в последние дни 1896 года события. Те и другие одинаково вредны и опасны.

Для миссионерского воздействия эта партия представляет, как я убедился из личных своих бесед, благодарную почву: постники охотно диспутируют. Религиозные воззрения этой партии представляются ныне совершенно разбитыми: отчалив от своего берега они не пристали еще к верной пристани, но блуждают по волнам бушующего вокруг них моря лжеучений. Постники будут рады помощи, которая вывела бы их из этого водоворота.... Миссии церкви здесь большое поле для возделывания, хотя жатвы придется ждать не скоро. Нельзя не пожалеть, что Кавказская администрация в Елисаветпольском духоборье подселила к духоборам штундистов, в видах миссионерского воздействия на последних... С Экзархатом по этому вопросу не было сношений. Представлялось бы нелишним – администрации, во всех делах, касающихся расселения сосланных сектантов, сноситься с епархиальным начальством и поддерживать более живые сношения с духовным ведомством.

Обращая за сим внимание на вопрос о том, какие возможны последствия для окружающего туземного и сектантского населения от анархического поведения и пропаганды духоборов постников, я убедился, что история духоборства получила широкую огласку среди всего населения Кавказа; с особенным же интересом следят за исходом духоборческого дела прыгуны, – некоторые воззрения духоборов, особенно против войны, знают и одобряют штундисты и молоканы не только Кавказа, но и других южных губерний России. Особенно вредное влияние в смысле распространения преступного лжеучения оказывает расселение постников по Тифлисской губернии. Несколько ослабляет тлетворное влияние духоборческого примера анархии то обстоятельство, что туземцы о распродаже скота и коммунистических действиях думают, что духоборы посходили с ума. Так что лучше всех понимают духоборческую анархию сектанты. В этом отношении духоборческое дело имеет не только свое особое значение, но и обще-сектантское. Духоборческая история фактически ныне доказывает правительству ту несомненную, хотя и скрытую, замаскированную лукавством сектантов истину, что наше рационалистическое сектантство, в силу близкой связи вопросов о религиозной свободе, равенстве и братстве с социальными, представляет собою в государстве горючий материал, в смысле удобства почвы для противоправительственной нигилистической и коммунистической пропаганды. Все наши сектантские общины во внутренней жизни своей отличаются кагальною сплоченностью, отчужденностью от общерусской жизни, не допускающею проникнуть в их внутренний мир никому из принадлежащих к секте. И правительство не имеет средств знать, что творится в сектантских сплошных селениях, как не знало и о духоборчестве. С этой точки зрения устройство сектантских поселков на Кавказе с их и сельскими должностными лицами и волостными учреждениями нам показалось в высшей степени не нормальным: правительство на месте, т.е. в поселках сектантов, решительно не имеет своего агента, так как все должностные лица – сектанты, у которых основной догмат повиноваться только в том, что не противоречит заповедям Господним, понимаемым по их усмотрению мужицкому.

Духоборческие события показали как нельзя более всю нецелесообразность подобного положения дел относительно устройства сектантских волостей, как особых единиц. Никогда иначе губернская администрация не опоздала бы с наблюдениями и мерами воздействия и пресечения, как это случилось теперь. В Карской, напр., области, где губернатор считается одним из энергичнейших, до ноября 1894 г. не возбудилось переписки по делу о преступном поведении духоборцев, и еще 7-го августа 1895 г. Карский губернатор извещал Тифлисского, что в брожении духоборчества нет никаких следов сходства с учением Толстого. В беседе со мною 7 января г. Карский Губернатор впервые, по видимому, узнал, что духоборческое движение есть толстовщина, и это потому, что никто из местной администрации ничего не мог знать, что проделывали между собою скрытные духоборы. Таким образом, везде были упущены благоприятные периоды и моменты для мер пресечения преступной пропаганды толстовского анархизма, от которого пострадало столько людей и которое создало нынешние затруднения власти.

В заключение долгом считаю представить на высоко-просвещенное усмотрение Вашего Высокопревосходительства краткий свод, лично доложенных мною Вам, своих посильных соображений по вопросу о мерах. Ввиду исторической осложненности и запутанности вопроса о духоборческой секте, особого характера последователей ее, а также, принимая во внимание и многие другие условия жизни Кавказской окраины, представляется – из далекого Петербурга и в настоящий собственно момент – крайне затруднительным и едва ли возможным предусмотреть и выработать все те меры, которые бы вполне разрешали нынешнее положение дел с закавказским духоборьем, так как последнее может породить каждую минуту новые и новые сюрпризы. Духоборческая нация слишком в прожитые сто лет замкнулась в себя: она не понимает ничего русского и в свою очередь непроницаема и для нас, чтобы смело и решительно можно было браться за уврачевание этой тяжкой болезни, угнездившейся в нашем церковно-государственном организме. Неправильно принятые меры ныне могут повести к последствиям, трудно после поправимым. Духоборчество ныне подобно клокочущему внутри вулкану, который того и гляди извергнет на главу русской администрации на Кавказе и пепел и кипучую лаву....

Затем настоящий момент представляется, по моему наблюдению, далеко несоответственным для решительных действий и коренных мер власти в отношении духоборья и в частности для третьей, самой опасной части этого населения. Первый момент начала брожения упущен, а теперь секта только что пережила тяжкий период безумного увлечения новым беспочвенным учением и не успела еще дать себе отчета в содеянном. Этот период, по моему, только теперь вот настает под влиянием уроков горького опыта жизни, сделанных духоборцам разъяснений, указаний, разоблачений их неправды.

На Кавказе утверждают, что в сущности во все годы (с 1886 г.) треволнений духоборческая масса целою стеною была отделена от воздействия вразумляющих мер власти. Туземцы – должностные лица не могли ни понять духоборческого движения, ни быть понятыми. Высшая власть имела дела с вожаками, а они то и морочили массу и мистифицировали начальство. Реакция, в смысле разочарования в принятых беспочвенных и безумных толстовских правилах – должна наступить неминуемо и скоро. Уже некоторые из высланных в горы Сванетии заявили о своем покаянии в прошениях о помиловании и возвращении. Прошения эти безусловно полезно было бы удовлетворять немедленно же, но, к сожалению, кавказская администрация оставляет их почему-то без последствий.

В Душетском уезде духоборы мне заявляли, что их беззащитных грабят туземцы, – и это было выражением разочарования. К Карским же постникам не раз подбирались курды; узнав о разоружении духоборов, они крадут скот оставшийся, так что не пройдет и года, как сжегшие свои ружья постники купят новые. Лучше Кавказа едва ли какая другая окраина способна проучить безумцев. Нужно иметь также ввиду и то психологическое явление, что постники, разорившись сами, действительно, желают выселения, от отчаяния и стыда пред своими братьями, оказавшимися более благоразумными. Самоуверенные в своей силе, они рассчитывают на новых местах зажить трудовою жизнью при обновленной энергии. Но выселенные массою в принудительном порядке духоборцы-вожаки постнической партии закалят слепую толпу, ныне колеблющуюся, с двоящимися мыслями, в нынешних анархических идеях и обычаях, которые будут для них уже святынею, как символ понесенных страданий. Эти идеи и порядки будут жить, как причины нового периода исторической жизни общины.

Таким образом создана будет самим же правительством где-либо на русской территории беспримерная в истории община, с крайними анархическими воззрениями и принципами. Колония эта, конечно, будет предметом внимания интеллигентных друзей анархии, и кто знает, какие печальные последствия эта колония может иметь в будущем.

Необходимо иметь ввиду, что большинство духоборцев обеих корректных партий в свою очередь страстно желают выселения постников куда-либо подальше. Одна цель здесь эгоистическая, – чтобы получить землю их в пользование, а другая нравственная, – относительно восстановления духоборческого государства: желают освободиться от беспокойного элемента, который служит живым укором и критикою их фарисейской политики и безнравственных начал жизни.

При сожительстве партии постников в Закавказье с другими партиями является больше гарантий к тому, что не произойдет объединения первых партий; наоборот, когда тронется третья партия из Закавказья в неведомые страны, заманчивые своею новизною, измученная треволнениями вторая партия может тронуться вслед за постниками в значительном числе, что усилит анархическую колонию до 10000 и более.

Наконец, при обсуждении мер наказания нельзя не принять также во внимание и того обстоятельства, что, хотя постники, в лице массы, представляют собою элемент беспокойный, крайне вредный и опасный, тем не менее эта толпа не есть преступники; а также и то, что худших последствий для Кавказа от духоборческой истории далее уже быть не может.

Преступниками в данной истории являются граф Толстой, как ересиарх-анархист, лжеучение коего, беспрепятственно разливающееся среди интеллигенции и просачивающееся в народ, грозить в будущем большими бедами; затем князь Хилков, как инициатор и руководитель пропаганды воспринятого постниками преступного лжеучения.

Князь Хилков и ныне продолжает вести письменные сношения с расселенными духоборами и поддерживает в них дух упорства и фанатизма. Так от 24 октября 1895 года духобор Глоголев пишет: «от христианина А.В. Глаголева – многоуважаемому другу, а по духовности духовному брату Д.Л. Хилкову...»; в конце этот духобор называет князя дорогой друг «Митя».

В письме от 4 января 1896 года духобор Новокшенов также величает князя «другом» и проч., и таких писем целый ряд. К сожалению, за перепискою сосланных не установлено надзора, а между тем к ним идут и пуды книг и кучи писем из разных мест России от Толстовской клики. Третьим преступником, еще более вредным и умным, чем Хилков, является Бодянский, за ними следует компания агитаторов духоборцев: Веригин, Конкин, братья Веригина, Верещагины и проч.

Выслать и расселить постников правительство всегда успеет, но вернуть назад высланных уже будет также нельзя, как ныне расселенных ахалкалакских постников, ибо это значило бы поправлять ошибку администрации Кавказской и декретировать власть...

В виду изложенных общих соображений, я бы полагал: прежде всего, и как можно скорее.

1) Принять, какие признает правительство возможным, меры пресечения против графа Толстого в отношении его дружины, беспрепятственно агитирующей с проповедью анархического сектантства среди православного и сектантского населения.

2) Князя Хилкова и Бодянского лучше всего выслать бы за границу.

3) Веригина и Конкина необходимо заключить в крепость, иначе никогда не прекратятся сношения с ними со стороны их поклонников духоборцев, которые ныне успели уже проникнуть в Сибирь к нему.

4) Прочих преступных агитаторов анархической пропаганды в судебно-административном порядке наказать высылкою.

5) Вожаков-проповедников удалить из среды других вместе с семействами в отдаленные края.

6) Из населенных по Тифлисской губернии наиболее упорных и замеченных в ахалкалакских беспорядках 30 июня – выселить, прочих вернуть в места прежнего жительства, причем указать администрации Кавказской не только не задерживать удовлетворением просьб о возвращении, а поощрять к подаче, так как это облегчит разрешение вопроса.

7) Сдавших ополченские свидетельства следовало бы зачислить не в зачет в действительную службу, напр. в пограничной страже, а вышедших из строя на повторительную службу взять, так чтобы это было неповадно и другим.

8) На освобожденной от высылки земле в духоборческих поселках поселить на льготных условиях русских коренных православных людей, образовав из них образцовый приход, с достойным священником-миссионером во главе, построив церковь и школу.

9) Немедленно же принять меры к открытию во всех духоборческих селениях школ; учителей назначать туда по сношении с духовным ведомством, правоспособных и для ведения миссии, – при этом принять меры к обязательному обучению детей определенного возраста. Ныне духоборы первых партий на все согласятся и нельзя не воспользоваться настоящим благоприятным моментом.

10) Чтобы ослабить значение сиротского дома, настоять открыть в духоборье ссудные волостные кассы на основании действующих о сем правил.

11) Зоркое иметь наблюдение за происходящими среди сектантов явлениями, для чего а) возложить общее руководство и наблюдение за проведением мер, какие угодно будет государственной власти признать полезными, на особого чиновника (или военного) русского), состоящего при Кавказском центральном управлении, б) назначить старшин правительственных, но дельных из русских, напр., жандармских солдат, – во все решительно духоборческие волости, а также желательно бы в других сектантских волостях (молоканские) иметь правительству своих агентов, напр. в лице хотя бы писарей православного исповедания.

12) Учредить не менее двух миссионерских или солдатских вакансий для Кавказа с исходатайствованием ассигнования ежегодно 5 тысяч на сей предмет из государственных сумм.

Февраль 1896 г.