митрополит Вениамин (Федченков)

«Жили-были»

Три кладбища

В нашем селе Софьинке было три кладбища: одно – барское, внутри, в церковной ограде; другое – для «дворовых» господских, за оградой; и третье, за версту от храма – крестьянское. На нем осталась мельница без крыльев, низ был каменный или кирпичный, – потому и уцелел; а верх сорвал когда – то ветер. Вот о них я и написал свои думы в стихах.

Церковь была на взгорье, а мельница – еще выше: издалека ее видно было... Около церкви – барский дом: они и храм выстроили. Внизу, по реке, деревни...

Стеною низкой огражденный

На взгорье белый храм стоит.

За ним, кленами осененный,

Господ старинный род лежит.

Кресты – из мрамора белеют...

Лампадки тихо здесь горят...

На плитах надписи темнеют...

Цветы кругом могил пестрят.

А вот, канавой окаймленный –

Чтоб скот сюда не забродил, –

Ряд слуг, всей жизнью усмиренный,

И здесь, вблизи господ, почил.

Могилы – без имен... Лампадок

Уж нет. Из дерева – кресты.

Но кто-то тут блюдет порядок...

Кругом – акации кусты.

А вот далеко на кургане,

Без крыльев мельница торчит.

За ней на кладбище крестьяне

Нашли покой. Все тихо спит.

Вокруг – поля. В траве – могилы...

Кой-где кресты. А то – и кол.

Канавы нет... теленок хилый...

Одна ветла... весь вид здесь гол...

Вернусь назад... Уютно, мило

В тени, за алтарем... Но вот:

«Что – там?» Простит Господь, что было!

Да даст блаженный им живот.

Когда ж к слугам зайдешь случайно,

Спокойно... Мало их... Как мог,

Безвестный род нес крест свой тайно...

Но знает их Всеведец Бог...

О третьем кладбище, читатель,

Я расскажу, что видел сам...

Была засуха: «Знать, Создатель

Кару послал во гневе нам...

А что бы, – просят, – нам всем миром

С молебном завтра по полям?

Грехи простит Господь нам, сирым!

Скотина стонет... Мор и нам!

«Благая мысль! Вот и прекрасно!»

«И ты уж походи, попой!» – Меня зовут,

«Ну что ж? Согласен»

Ах, Русь моя! Народ простой!

Наутро крестный ход сбирают:

Берут хоругви мужики,

Смиренно бабы покладают

Под образами ручники.

И радостный трезвон раздался...

Запели мы... Кладут кресты...

И дух мой верой отозвался:

«Не можешь не услышать Ты!»

На кладбище остановились,

Пропели кратко парастас,

За всех усопших помолились:

Мы здесь – за них, они – за нас.

Дьячок в подряснике, с косой –

Он крепостное время знал, –

Подперши голову рукой,

Задумчиво мне так сказал:

«Гляжу на это поколенье:

Чай, сколько здесь святых лежит», –

«Каких святых?» – в недоуменье

Прошу его мне разъяснить.

«Да как же?! В прежнюю неволю

Легко ли им пришлось страдать?

Тяжелую терпели долю:

Один лишь Бог мог силу дать!»

Молчим... К родным душой умильной

Свернули бабы со слезой...

А мы уж пели в поле пыльном:

«Даждь дождь, Христе, земле сухой»

Те – там, мы – здесь весь день молились...

Святая Русь! С тобой бог жил...

А к вечеру уж тучи вились...

И ночью жданный дождь полил...

Так было прежде, Русь родная:

Ты верила... А что теперь?..

Умом давно тебя не знаю,

А сердце говорит мне: «Верь!»

М.В.Стихи написаны

в Нью-Йорке около 1937 года

«Золотко»

Кстати припомню об одной женщине... О ней бы следовало написать целое житие... Не ценим мы людей, как должно бы.

Могу припомнить кое-что о ней.

Молодою девушкой захотела она уйти в монастырь. Мать знала об этом намерении дочери и стала сама подготавливать ее к будущей жизни. Как? –прежде я знал. Теперь совершенно забыл.

Редкая мать! Нередко они идут наперекор.

Впрочем, в православном мире простые люди охотно идут навстречу подобным желаниям.

Приняли девушку... И чуть ли не с самого первого начала назначили ей «послушание» – шитьевое...

А главное – в том, что она всю жизнь была ласкова: «Золотко» – это любимое ее выражение! И все-то у нее – «золотко»...

Она и сейчас еще живет: лет 75 ей... И работает.

К этому можно прибавить другое послушание ее: она кормит курочек и голубей, что так идет к ее ласковости. Если кто-нибудь подарит ей деньги за работу, она тотчас накупит на это гороху, зерна, – или еще чего-нибудь – для курочек и голубей... Заболела как-то одна курица, и она всю зиму держала ее в своей келье.

Спит она – сидя, потому что у нее грудная жаба. Но никогда не жалуется на это, даже никому не говорит.

Никогда ни с кем не спорит. А чтобы – ссориться – об этом даже думать о ней нельзя! За долгую монашескую жизнь она несомненно приобрела большой опыт, но никогда никого не учит: считает себя для этого недостойной...

Узнал теперь, что мать ее готовила к монашеству так: в семье ели и мясо, а ей готовили постное, построили ей сзади двора маленькую келью, где она и жила, если же приходили гости к ним, то мать непременно отсылала ее в келью. А потом сама отвезла в монастырь.

О другом – о молитве, чистоте и смирении – и говорить не стоит: это само собою разумеется...

Святая!

Молитвами ее помилуй нас, Господи!

Зовут ее Евгения!

Три Нины

Первая была дочь высокого чиновника. Лет с 16 она хотела поступить в монастырь, но родители решительно воспротивились этому. У нее была тетка, бывшая замужем за лесничим. Иногда Нина приезжала туда, но скоро исчезала в лесу. Стали искать ее и находили молящейся... Надеясь отучить ее от этого намерения, родители отправили ее учиться на доктора за границу (кажется, в Париж). Она вышла оттуда медичкой, но внутри осталась «монашкой», замуж выходить никак не хотела. Отец помер. На ее попечении осталась старушка мать и взяла с нее обет – не поступать в монастырь. На ее же заботе осталась и тетка, муж которой (лесничий) тоже скончался.

Из нее вышел прекрасный доктор, знающий свое дело, всегда готовый для больных, полный бессребреник. Ею все дорожили.

Я видел ее уже старушкой, лет более 50 с сединой. Мать и тетка продолжали, слава Богу, жить; я их тоже видел. И странно мне было наблюдать, как мать ее обращалась с ней, как с девочкой, хотя ей тогда было уже на шестой десяток. Тетка лежала в постели безнадежно больной, племянница ухаживала за ней. Матери шел к концу восьмой десяток: крепкая была, высокая ростом. Нина по-прежнему была безответной послушницей.

Умирала глубокая, но одинокая безродная старушка. Была ночь. Все, кто был здесь, заснули. И Нина одна приняла душу ее, ухаживая за ней до последней минуты.

Померла и тетка... Потом скончалась и мать...

И она исполнила свое желание: тотчас ушла в монастырь, где ее давным-давно знали и любили. Но она была уже сама старушкой...

Вот и все.

Но кто может рассказать самое главное: про ее внутреннюю жизнь, про тайные молитвы, про ее чистоту и смирение, про веру? Она всегда скрывала это. Припоминается лишь рассказ мне о том, что не раз видели ее ядущей черный хлеб, – и тот с плесенью. А о тайном посте говорило очень худое ее тело... Теперь она жива еще... И по-прежнему лечит и ухаживает за сестрами монастыря, как врач.

Конечно, исполняет и другие послушания, когда свободна, соединяя в себе Марфу и Марию.

Это – одна Нина.

Вторая – тоже доктор и жена доктора. О ней я мало расскажу. Одно знаю: что она в больнице со всеми обходится ласково, такою и я знаю ее. Знаю, что и муж ее относится к ней с великой любовью за ее смирение и любовь, хотя он сам – крутой характером. У них одна дочь, и не совсем здорова. Росту маленького. Я видел ее – пожилою, лет 50. Они все еще живы.

Я подарил ей медный, позолоченный складень «Деисус» (правильно: «Деисис», греч. «молитва» Христу Богоматери и Предтечи). Она дала мне такой же Крест в пол-аршина. Он у меня и сейчас.

Третья Нина – послушница монастыря. Жизнь ее была сложная. Была не крещена, лет до 20. Работала на фабрике. Жила в общежитии с другими работницами. Жизнь там была далекая от благочестия... Такою, кажется, была и она... Но постепенно в ней явилась вера. Подружки стали издеваться над ней. И подкладывали в ее постель дрова. Смеялись... Она все вытерпела...

Крестилась. Ушла из общежития. Потом поступила в монастырь. Там жизнь показалась ей недостаточно строгою и мало рабочею... И она ушла в иную обитель.

Конечно, у нее самой был крутой и неуживчивый характер. Не ужилась и другом монастыре, хотя здесь было больше физического труда и бедности. Ее сестры невзлюбили – за ее тяжелый нрав.

И она зимой решила уйти из обители... И пошла... По дороге ей встретился священник монастыря.

– Ты – куда?

– Ушла из монастыря! – резко ответила она.

– Ну, смотри, в другой раз не примут!

Они разошлись в разные стороны; он шел в монастырь.

А она, пройдя еще несколько шагов, стала что-то думая... Была, кажется, метель... Простояла она 5–10 минут. Повернула обратно...

Но потом – опять проявила она своеволие. Монастырский совет (старшие монахини) хотели удалить ее из обители. Однако ее оставили и еще... Здоровье ее было уже надорвано. Что будет дальше с нею, не знаю. Только помню слова Св. Лествичника:

«Иной приходит в монастырь по любви к Богу, другой – ища спасения от грехов, третий думает найти там покой. Но не знаешь, кто из них окажется впереди и угоднее Богу!» И борьба ценна.

И еще им же сказано другое слово:

«Иной живет в монастырстве легко: такой уж у него характер. А другому все дается трудно – от характера его. Но я (говорит он) предпочту второго».

А другие отцы говорят так: «В чем застану, в том тебя и судить буду». И пословица сложилась недаром: «Конец красит дело!» Спаси ее, Господи!

Доказал

Я был уже ректором семинарии. Однажды иду из Собора домой. Направо – Волга. Поперек в нее впадает маленькая речушка «Тьмака»: вода – грязно-желтая; где-то выше фабрики, заводы. Деревянный мостик. Догоняю старушку.

– Здравствуй, бабушка!

– Здравствуй, батюшка! – Сколько тебе лет? – Да уж 74.

– Хорошо-о.

– Да я уж и Бога просила – умереть, а Он смерти не дает.

Помолчали. Идем.

– А я хотела тебя вот о чем спросить. Онамеднись (т. е., на днях, – М. В.) я видала сон.

И она рассказала его мне.

– Бабушка! Отцы святые не велят верить снам. Стал ей говорить, почему не велят. И привел ей

случай и совет угодника Божия, известного старца Амвросия Оптинского.

– А вот еще есть святой (о нем написано в Добротолюбии – М. В.) Диадох; он даже говорит о «Добродетели неверования снам».

Кончил. Думал, что убедил, доказал старушке.

– Гм-м – протянула она спокойно, – а я – другой сон видела!

Какой уж, не помню, оба забыл.

У меня мелькнула мысль: если бы Чехов услышал этот разговор, он, может быть, написал бы – подобно рассказу о диаконе и записи живых и умерших – тоже рассказец; и может быть, назвал бы его «Доказал».

Как дети! Недаром таких любил Христос...

Христа видел

Теперь припомнил рассказ о. А. Кир-го об игумене Афонского Пантелеймонова монастыря Нифонте. Это было в Париже: отец Алексий приехал к нам в Богословский институт духовником студентов. И он рассказал следующее.

В одной семье была строгая-престрогая мать.

У нее было два мальчика, может быть, лет по 8–10. У матери на косяке всегда висел кнут, для наказания ребят. Как-то дети расшалились и старший разбил лампу – или только стекло... Спрятать беду уж некуда. Тут вошла в избу мать; и, конечно, сразу увидела следы шалости.

– Кто разбил лампу, – спрашивает она сурово.

Младший вдруг говорит:

– Я!

Мать сняла кнут и жестоко отхлестала его.

А старший брат с ужасом и удивлением смотрит, как мать бьет неповинного брата.

Мальчик (не помню имени его: может быть, Николай?) полез на печь – утешительницу всех несчастных. И вдруг потолок над ним исчез. Воссиял свет. И явился Христос.

... Далее не припоминаю, что Он сказал ребенку в похвалу за самоотверженное страдание за брата. Но только мальчик тогда же дал обет: уйти на Афон в монастырь. И когда вырос, так и сделал. Потом был там игуменом и сам рассказывал о видении.

А я теперь записываю – для тех, кто спрашивает: «А кто Бога видел?»


Источник: Митрополит Вениамин (Федченков) / Лики святой Руси. – М .: Неугасимая лампада, 2013. – 320 с. ISBN 978–5-904268–14–5

Комментарии для сайта Cackle