35. Верные

После завершения ектении об оглашенных и прочитанной в алтаре священником молитвы об оглашенных дьякон, если он есть, или священник приглашает оглашенных «изыти», и начинается массовый исход оглашенных из храма, и остается только небольшое число верных. И для них, и ими, и о них начинает совершаться литургия верных, возглавляемая предстоятелем, служащим литургию, а также иными священниками, если они есть, дьяконом, поющими, вопиющими, взывающими, глаголющими, а те, кто не смеет вопиять вслух, смиренно молча присоединяются к вопиянию хора. И все эти «вернии», печально присоединившись к печальному приглашению дьякона («Оглашеннии, изыдите»), остаются наедине с самими собой и Богом, потому что по отношению к ним и следует вполне обычный, понятный призыв: «...елицы вернии, паки и паки миром Господу помолимся».

Затем священник читает первую молитву верных – одну из немногих, произносимых священниками о себе, хотя в ней есть и то, что относится ко всем оставшимся в храме верным людям. Это прежде всего молитва благодарности. И так важно, что именно с благодарности начинается Литургия верных, потому что это понимание включает в себя одновременно и главный Божий дар. По закону обратной связи он приходит «к месту», когда встречаются два потока благодарности, два дара: сверху нисходит благой дар Божий, и от доле восходит дар человеческой благодарности. Благодарность, благой дар встречается с благим даром. Происходит действие духовного взрыва, в результате которого по мановению Святого Духа на престоле являются Святые Дары Тела и Крови Христовых. Это настолько важно здесь как первое стремление, что даже то, что обычно почти всегда главенствует, т. е. обращение к Богу, во-первых, здесь является почти самым кратким из всех возможных – «Господи Боже сил», – и все; и во-вторых, и по грамматическому построению здесь стоит на втором месте, после слов благодарения: «Благодарим Тя, Господи Боже сил».

«Благодарим Тя» о нас, о священниках, выражаем прежде всего Тебе личную благодарность от себя самих и о себе самих за самое великое дело, которое, наверное, православные священники ощущают и переживают (к сожалению, кажется, с постепенным ослаблением), но всю свою жизнь воспринимают как самое главное, самое высшее, как предстояние у престола. Благодарим Тебя, Господи, именно за этот непрерывный акт предстояния у престола. Что и сказано: «Благодарим Тя ... сподобившаго нас предстати и ныне Святому Твоему Жертвеннику и припасти ко щедротам Твоим о наших гресех и о людских неведениих».

Небессмысленно здесь сначала обратить внимание на одно слово, которое, вероятно, было более понятно, и даже всем понятно, в первые века существования христианской Церкви, – «припасти». Все кающиеся в церкви делились на несколько категорий. И одни из них не могли даже входить в церковь³⁰⁰. Смысл припадания понятен. Понятно, что речь идет, разумеется, не о психиатрическом состоянии³⁰¹, а о внутреннем переживании своего совершеннейшего недостоинства. Здесь имеется в виду сознательное припадание к Божеству. Слово «припадание» выражает чрезвычайную и высочайшую степень поклонения. Припадание – нижайшее поклонение, и именно в нем совершается эта молитва.

В словах «предстати и ныне» предстояние есть факт, не престающий для жизни священнической, но, будучи непрестающим, он одновременно является и возобновляемым, потому что каждый раз литургия хотя и остается как бы непрекращающимся в течение жизни актом, но в то же время по своей структуре и содержанию он постоянно и повторяется. Каждый раз, когда совершается Божественная литургия, она есть и длящееся продолжение, и акт непрерывный (present continius), и в то же время акт, который совершается здесь и сейчас. Так вот – «и ныне»: «...предстати и ныне Святому Твоему Жертвеннику».

Литургия совершается. Совершается безусловно, потому что безусловна всегда милость Божия, дар Божественный нисходит. И в то же время есть условие, при отсутствии которого она не то чтобы не совершается, потому что по печальному слову некоторых Отцов Церкви, страшным образом для священников: «Чистая вода проходит и через ржавую трубу». Очень желательно было бы, чтобы труба была поменьше ржавой, т. е. чтобы все, что относится к окружению литургии, было чисто. Чисто содержание литургии, но хочется, чтобы и «инфраструктура» была чистой. «Инфраструктура» литургии – это священники и все люди. Так вот, чтобы они были, насколько это возможно, достойными этого высокого качества жизни и дара совершения литургии.

Для этого нужно, собственно, с духовно нравственной стороны только одно: внутренняя чистота. Нечистоте могут содействовать два основных, близких, но не равных обстоятельства. Не равных потому, что, оказывается, не одно и то же – грехи священников и грехи всех остальных людей. И здесь это неравенство становится видимым через слова «о наших [т. е. священнических] гресех и о людских неведениих». Таким образом, хотя факты нечистые, кажется, одного и того же содержания – грехи, но отношение к ним разное. У священников не может быть ни одного греха по неведению. Всякий грех совершается по ведению и волевым образом. То, что отчасти прощается тем, кто участвует в Божественной литургии не в священном сане, т. е. как мирянин, не прощается священнослужителям. На самом деле очень многие грехи несвященнослужителей совершаются и греховные состояния происходят по неведению. Неведение состоит не просто во внешнем незнании Закона Божьего, не просто в неграмотности догматической и пр. и даже не в смысле непонимания того, что есть грех, а в неведении, в непонимании самого себя в соотношении с грехом. Этого не может, не должно быть у священника; он должен всегда пребывать в христианском знании. Священнику дается дар не только для служения, но и для ведения всего обстояния своей жизни и ведения прежде всего самого себя.

Священник перед Святой литургией читает одну очень длинную молитву, кроме всех тех, что читаются всеми людьми, готовящимися к причастию. Это молитва Амвросия Медиоланского, которая при внимательном чтении не дает возможности не увидеть себя в очень тревожном свете (разве что только если очень хочется не увидеть себя или не соотнести духовное содержание литургии со своим несовершенством). Реальное соотнесение не дает возможности для неведения. И тогда если имеется личное несовершенство, которое удается осознать, то с печалью и признается – «о наших гресех» и о «людских неведениих».

При адекватном видении этой духовно-нравственной ситуации священникам не следовало бы дерзать приближаться к престолу. Ведь людские неведения остаются фактом серьезным, но более простительным, а что касается наших грехов, то ответственность за них приобретает особенно значимую степень, даже при постоянном покаянии, потому что несоответствие данности и заданности – это непреодолимое пространство несоответствия между данностью своего бытия здесь и сейчас, в любой момент жизни, и заданностью высших идеалов. Это есть пространство несовершенства, т. е. греховного бытия, и тем самым – пространство покаяния, хотя и неизменного, но часто бесплодного. И если дело обстоит так, то невозможно совершать литургию: все, вопрос закрыт.

Но все же литургия совершается священниками, и, кажется, в основном не лукаво. Понимание, что такое все-таки возможно, открывается с третьей священнической молитвой, к началу которой и следует теперь обратиться: «Никтоже достоин от связавшихся плотскими похотьми и страстьми приходити, или приближитися, или служити Тебе, Цapю славы; еже бо служити Тебе – велико и страшно и самем Небесным Силам. Но обаче, неизреченнаго ради и безмернаго Твоего человеколюбия, непреложно и неизменно был еси Человек, и Архиерей нам был еси, и служебныя сея и Безкровныя Жертвы... предал еси нам ... Тя убо молю, единаго Благаго и Благопослушливаго: призри на мя, грешнаго и непотребнаго раба Твоего и очисти мою душу и сердце от совести лукавыя...»

В сопоставлении начал этих двух молитв разверзается великая динамическая антиномия. С одной стороны, в молитве священник признает невозможным совершение литургии (и не только им – никто не достоин). Но, с другой стороны, утверждается, что Господь удостаивает! Так это и есть в духовной жизни, потому что милосердие и благодать Божественная превозмогает любое недостоинство, превозмогает любое пространство несовершенства, пространство между данностью и заданностью, в том числе и в нравственном смысле. Благодать и делает недостойного достойным. Иначе было бы невозможным в духовной жизни совершать хоть что-либо. Благодать Божия в этом отношении совершает свое великое дело: она удостаивает недостойных совершать литургию³⁰².

И в этом отношении для всех, особенно для священников, становится очевидным особое обязательство и необходимость благодарить Бога прежде всего за то, что Он делает недостойного достойным, и совершать литургию, и даже молиться о «людских невежествиих», чтобы эти «невежествия» стали менее уродливыми и всегда вообще, и, в частности, здесь не стали бы непреодолимым препятствием для участия в литургии, чтобы у каждого участника литургии открылось более адекватное ведение о себе³⁰³. Всегда полезно знать, что по причине такого «невежествия», неведения самого себя, некоторые состояния нравственного пространства остаются неизбежными, часто неопознанными. Но даже и в таком случае каждому остается смиренно преклонить главу, зная, что и это несовершение усовершает Бог, и это невежество Он делает неокончательным препятствием и к тому, чтобы участвовать в литургии, и к тому, чтобы принять главное участие в литургии – в причастии Святых Христовых Тайн³⁰⁴.

И все же Господь удостаивает быть причастниками всех, кто остается в обычном качестве невежества (по сравнению с идеалом все невежество, потому что идеал как некая высшая возможность бытия, как линия горизонта, которая всегда остается удаленной). Мы покоряемся Ему, ощущая Его всесильное действие помощи. И тут дело даже не в психологическом ощущении помощи, потому что в таком случае словно сам человек становится центром своего внимания. Но в этой молитве Бог остается центром, и священник обращается к Его милости, удостаивающей совершения литургии. Благодать именно в этом смысле – не в нравственном или в каком-либо профессиональном, а в богослужебном делает достойным священника, во всей полноте духовного смысла дается Богом для совершения таинства³⁰⁵.

Далее по тексту молитвы: «Приими, Боже, моление наше. Сотвори ны [ны – т. е. нас, священников] достойны быти, еже приносити Тебе моления и мольбы и Жертвы бескровныя о всех людех Твоих». Общая духовно-нравственная интенция в этом отношении понятна. Она же содержится в одном из высочайших текстов Ветхого Завета: «Господи, устне мои отверзеши, и уста моя возвестят хвалу Твою» (Пс.50:17). В этих словах выражается ясное духовное чувство: без того, чтобы Господь не совершил ту внутреннюю личную готовность человека к Его восхвалению – и ничего без Него бы и не совершилось. Таким образом, и это – дело Божие, что для людей, ведущих духовный образ жизни, понятно до совершенной очевидности. Это всегда остается непонятным для людей автономного мышления и готовности к тому, чтобы иметь самовольную решимость совершать все, что заблагорассудится и как заблагорассудится, по личной интуиции, в надежде, что все заблагорассудится во благо. Но это не факт. Даже для того чтобы вознести хвалу, нужно, чтобы были открыты Господом уста.

Слова молитвы свидетельствуют о том должном осознании, что любое дело, тем более любое духовное дело – а здесь, в начале литургии верных, и начинает уже совершаться самое существенное духовное дело, – совершается манием Божественным, о котором священник просит и которого он является участником и совершителем. Потому что действует здесь личностное существо³⁰⁶. Личность есть качественность, обладающая даром свободы, самосознания и духовного направления. И потому хотя возможность такая, как кажется, есть всегда, а действительность становится таковой тогда, когда действие Божие вступит в силу, и просить об этом так естественно – уметь произносить «молитвы и мольбы и Жертвы безкровныя» («Жертвы безкровныя» – один из известных образов таинства Евхаристии). «Жертва безкровная» хотя и есть самое существенное дело в мире, но не безотносительно людей, о чем и идет здесь речь: «Жертвы безкровныя о всех людех Твоих». То есть речь идет о том, чтобы Жертва оказалась принятой, чтобы она не только совершилась о людех. Иными словами, чтобы она совершилась о людях, была принята и людьми и получила ответ (как бы рецепцию). Это значит, что в ответ на жертву приносится жертва, в ответ на благой дар Божий следует дар собственный, а жертва Божественная есть ответ на готовность к личной жертве.

«О людех...» – это значит о всех участниках литургии и вообще, насколько возможно, о всем человечестве – священник просит, чтобы были принимаемы во всем объеме Его благодати. Для того и совершается литургия не только сейчас, здесь совершаемое священнодействие; речь идет о мировой литургии, которая не кончается никогда. Это есть непрерывно совершающийся акт.

Продолжение текста молитвы – снова о совершающих молитву священнослужителях (в частности, читающего молитву священника о себе): «И удовли нас, их же положил в службу Твою сию силою Духа Твоего Святаго, неосужденно и непреткноенно, в чистем свидетельстве совести нашея, призывати Тя на всякое время и место...». Речь идет о том, чтобы Бог открыл священнику возможность служить непреткновенно, но не просто о себе. Это молитва о том, чтобы не было каких-либо духовных неряшеств и ошибок внутреннего характера, чтобы шло движение духовного логоса, как течет река, чтобы органично совершалось действие литургии, и священник – совершитель литургии – не оказался бы в стороне этого действия, а становился прямым участником этого великого духовного акта. Именно священнику предоставлено право возглавлять литургию. Необходимо не забывать одновременно и о соборности, и о литургической иерархичности³⁰⁷.

В дальнейшем содержании этой молитвы могло бы показаться малопонятным следующее. Почему же делается исход из конкретности нынешней, здесь и сейчас совершаемой литургии, к общим временным и пространственным переживаниям: «призывати Тя на всякое время и место, да послушая нас, милостив нам будеши во множестве Твоея благости»? Но это на деле дает возможность снова осознать, что действие литургии безгранично. Во всем содержании и структуре жизни есть необходимость того, чтобы литургия не прекращалась как единичный конкретный акт богослужения, в том смысле, как в ХХ в. был придуман хороший термин: «Литургия после литургии». Имеется в виду продолжение жизни в том же духе служения и от того же литургического акта зависимое. Иными словами, продолжается в течение всей следующей недели литургическая жизнь в человеке и в человеках как в их личном, так и в соборном качестве (соответственно и у священников). И именно поэтому сказано: «На всякое время и место». То есть жизнь продолжается и литургия продолжается; будучи совершенной как единичный акт, она бесконечно продолжается, и потому необходима милость Божия, чтобы в том же духе и содержании продолжалась жизнь и после того, как сказан литургический отпуст. Литургия кончилась, но она и не кончается. Служение продолжается.

Таково содержание первой молитвы. Вторая и третья молитвы также имеют объектом своего содержания – литургисающих священников. Таким образом, все эти три молитвы (и только одни они в ходе Божественной литургии) хотя и затрагивают и иное содержание литургической жизни, но преимущественно открываются как направленные священниками по отношению к самим себе.

Вторая молитва: «Паки и многажды Тебе припадаем и Тебе молимся, Благий и Человеколюбче, яко да, призрев на моление наше, очистиши наша души и телеса от всякия скверны плоти и духа и даси нам неповинное и неосужденное предстояние святаго Твоего Жертвенника». Хотя общий смысл начала молитвы очень близок первой молитве верных, далее различается и некоторая особенность. Конечно, очень существенно напряжение молитвенного страха – о возможности неосужденно предстоять престолу, не оказаться чуждым, пустым и холодным инструментом совершения литургии. После слов «Даруй же, Боже...» совершается переход к новому содержанию, открывающемуся всем, кто участвует в литургии и молится вместе со священниками. Что же даруй? «Преспеяние [успех] жития, и веры, и разума духовнаго»³⁰⁸.

Пожалуй, этими тремя словами (житие, вера и разум духовный) и объемлется все содержание христианского бытия. Житие – вся конкретность нравственного и иного содержания, чтобы они были укоренены в личности в верном направлении. Вера – для того, чтобы напряженность личной и соборной соотнесенности к Божеству стала не пустой, а насыщенной. Разум духовный необходим для того, чтобы сердечное и умственное и интуитивное понимание всего, что только есть в жизни (самих себя, других людей и, насколько это возможно, – Бога и мира в целом), понималось адекватно, чтобы было не ложное, а верное понимание; только с верным пониманием можно верно действовать в жизни.

Случайные, незакономерные совпадения могут быть и при неверном понимании. Например, хороший, добрый человек может совершать некоторые добрые действия, но не потому, что у него есть разум духовный или глубокая вера, а потому, что природа его такова. Это хорошо. Никто не скажет, что лучше быть злым, чем добрым. Но, с другой стороны, большого значения не имеет, если поступки этого человека не находятся в целостном объеме духовной и нравственной личностной жизни, включающей в себя и веру, и разум духовный. Только при этом действия становятся закономерными, потому что опираются на верные установки, потому что, собственно, разум духовный и создает верные установки жизни по отношению ко всему. И когда ошибки при этом все же случаются, то лишь в силу того, что еще не вполне стал совершенным разум духовный, либо из-за иной причины (например, из-за наступившего безволия) человек временно отступил от этих установок, которые уже разумом духовным усвоены.

Итак, житие, вера и разум духовный являются главным содержанием личностного христианского бытия, и именно в этом целостном содержании, когда все стремится к полноте и совершенству содержания жизни, веры и разума духовного, особенно когда человек, наполненный этим содержанием, предстоит Богу, готовясь к причастию Святых Христовых Тайн. Так и сказано в конце этой молитвы: «Даждь им, всегда со страхом и любовию служащим Тебе, неповинно и неосужденно причаститися Святых Твоих Таин и Небеснаго Твоего Царствия сподобитися». Здесь впервые литургия приобретает евхаристический характер.

Что касается второй ектении, то она представляет собой простое сокращение мирной ектении. Кончается она, как обычно, возгласом: «Яко да под державою Твоею всегда храними, Тебе славу воссылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков». Содержание этого возгласа – прославление Лиц Пресвятой Троицы, но имеются и некоторые оттенки. Здесь этот оттенок очень существенен по отношению к содержанию данного литургического момента. Сейчас, уже при отсутствии оглашенных, когда открывается литургия верных, все начинают быть особенно нуждающимися в том, чтобы действие литургии верных совершалось бы всемогущей силой Христа, чтобы этой силой любви Божией сохранялись все верные, чтобы все пустое, ничтожное, подлое не осталось, чтобы все лишнее было убрано. И это есть действие Божие: «Яко да под державою Твоею всегда храними...» – а затем воссылание славы.

Наконец, последняя молитва, общий смысл которой тоже перед нами отчасти уже предстал: это надежда и взывание на то, что милостью Божией случится самое главное, ради чего все это действие молитвенное совершалось. Дело в том, что любой человек, живущий необязательно тяжелыми грехами, но хотя бы просто связанный cyeтой житейской действительности, не имеет права служить литургию³⁰⁹. Однако неизбежна хотя бы малая плененность чем угодно, включая различные суетные помыслы, которые даже если и не целиком берут в плен, но все-таки врываются в душу. Это может случиться даже и в самый этот момент, когда говорятся слова «избави мя от пагубы суетных попечений». И тогда какое-либо из суетных помышлений сумеет ворваться и временно, на секунду опустошить душу если не целиком, то все же нанести вред.

Зная и понимая все это, Святая Церковь (и авторы текста литургии) открывает возможность дополнительного осознания этого неизбежного факта каждому священнику, и именно в силу этого осознания он и возносит просьбы о том, чтобы Бог все же удостоил его совершения литургии. Об этом же отчасти говорит песнопение, которое как раз в этот момент, пока священник читает длинную молитву, воспевается хором: «Иже Херувимы тайно образующе... всякое ныне житейское отложи попечение». Речь именно о том, чтобы все, не относящееся к предметному духовному содержанию жизни, оказалось изъятым из сердечного и мысленного переживания. Это особенно относится к попечениям, выражающим внутреннюю озабоченность каким-либо содержанием, относящимся к житейской действительности.

Может показаться, что последняя молитва верных имеет отчасти характер самооправдания («если никто не достоин, то и я не достоин»). Но это, конечно, не так³¹⁰. То, что никто, обуреваемый «плотскими похотьми и страстьми», не достоин служить литургию (а значит, и я!), не делает мой грех меньшим. Наоборот, дело усугубляется тем, что я, литургисающий священник, не сумел вырваться из общего контекста плена, в котором находятся все. В таком случае, по крайней мере, здесь и сейчас я обязан вырваться из такого греховного плена. При этом имеются в виду грехи, не только относящиеся конкретно к плотской действительности, потому что к плотской действительности относится очень немногое: чревоугодие, блуд, отчасти, может быть, болезнь, потому что больной человек, озабоченный помышлениями о своей плоти, тоже не вполне свободен. Но здесь имеется в виду большее³¹¹.

Для понимания современного читателя, слушателя здесь вернее всего употребить слово «склонность» (или любое другое, выражающее примерно тот же смысл). «Похоти и сласти» – это и есть пристрастия и склонности, почему-то имеющие для человека ценностно-содержательный характер. Они ему сладки, они имеют для него ценность. Любому человеку, у которого есть недуховные склонности, которые активны даже и во время литургии и имеют сколько-то ценностный характер, воспрещается быть совершителем литургии. И кажется, понимая это, нужно смиренно закрыться и не сметь приблизиться к престолу («приходити или приближитися или служити Тебе, Цapю славы»). Почему? Не только потому, что эти ценности держат человека в плену, но и потому, что, когда мы все-таки дерзаем в этом состоянии (да еще и в беспокаянном) служить литургию, – это совсем страшно. Если, видя и зная эти свои склонности, священник (и каждый участник литургии) при совершении литургии допускает возможность самооправдания, то исчезает и духовный страх предстояния пред высотой Божественного величия и соотнесенности его с собою. Велика опасность и страшен результат для каждого, кто участвует в литургии бесстрашно. Мало того что он одержим плотскими страстьми и похотьми всякого рода и всякой степени. Вообще, дело не в роде и степени. Степень иной раз кажется небольшой, а как держит! Особенно, когда находится повод для самооправдания.

На самом деле любое соприкосновение с Божественной реальностью должно быть пронизано духовным страхом и трепетом, потому что в таком соприкосновении перед человеком предстоит то, что непостижимо, и не потому, что ума не хватает, а потому, что оно бесконечно высоко и наполнено напряжением духовной мощи. Когда человек сопрягается с таким чрезвычайным вызовом, возникает неизбежный страх, а если страх отсутствует, то его место занимают самооправдание и бессмысленность стояния. О чем, собственно, и говорится далее: «Еже бо служити Тебе – велико и страшно и самем Небесным Силам...».

Но затем следует обращенность не к малости своего греха или его незначительности (и потому он может быть простительным), а вновь к неизреченной милости Божией: «Но обаче, неизреченнаго ради и безмернаго Твоего человеколюбия...» Но не только это человеколюбие мотивирует обращение ко Христу, но и дерзновенное напоминание Ему, что и Он был Человек, имел человеческую природу (помимо греха), ту природу, которой было открыто, что такое психологические склонности и предвзятые субъективные установки. Христос понимал их, даже если Сама Личность Его была принципиально апсихологична. И потому Церковь в этой молитве дерзновенно решается обращаться к Нему как к Человеку, понимающему и прощающему: «Но обаче, неизреченнаго ради и безмернаго Твоего человеколюбия, непреложно и неизменно был еси Человек и Архиерей нам был еси...»

Он, будучи Архиереем, знал, что делал, когда сказал: «Сие творите в Мое воспоминание». Единственный, Он сотворил эту литургию на Тайной Вечери не единственной, а поставил ее как начальную в ряду всех будущих литургий. Понимая все несовершенные склонности человеческого, в том числе и священнического, природного устройства, Он передает Церкви (священникам) возможность совершения этого Таинства, возможность служения. И в надежде, что это однажды свершилось, можно дерзать: « Ты бо един, Господи Боже наш, владычествуеши Небесными и земными, Иже на Престоле Херувимсте носимый, Иже Серафимов Господь и Царь Израилев, Иже един Свят и во святых почиваяй». Все, что относится к миру тварному, сотворенному Богом, все, что относится к миру, наиболее приникающему к содержанию святости и даже прямо являющему содержание святости, – Херувимы, Серафимы, Престолы Херувимские – все слышит голос Церкви, обращающейся к Господу и Царю Израилеву³¹². Так вот царь, всего Царь и этой святости – «Царь Израилев един Свят» в окончательном и полном смысле – «и во святых почиваяй».

Именно в этом содержится основание просить о том, чтобы Господь духовно очистил участников литургии на все время вплоть до ее завершения, чтобы она была совершена в духе идентичности веры и в полноте смирения. Надежда на такое развитие событий состоит в том, что, во-первых, Господь благ и, во-вторых, что Он готов слушать благие помыслы людей: «Тя убо молю, единаго Благаго и Благопослушливаго: призри на мя, грешнаго и непотребнаго раба Твоего». Смысл самохарактеристики не просто в том, чтобы воззрел Господь на недостоинство, на эту волевую слякоть, умственную немощь, на эту эмоциональную бессмысленность, а в том, чтобы, призрев, Господь «очистил душу и сердце от совести лукавыя».

Совесть лукавая – это та совесть, которая готова к самооправданию, вольно или невольно склонна не замечать своего несовершенства или к видению слишком теоретическому, не живому, не сердечному и не духовному, а лишь по некоторым нравственным и психологическим частностям. В таком духе обычно и совершаются все психологические покаяния: перечисляются некоторые нравственные мелочи, и в этом и наблюдается лукавство совести. Человек с нелукавой совестью видит в окончательной подлой и низкой полноте свои непотребства и несовершенства.

И поэтому первое, что необходимо, – освободить литургисающего священника (и всех) «от совести лукавыя», чтобы она перестала мешать видеть все, как есть. Когда же человек увидит все, как есть, основания для того, чтобы просить об очищении, возникают с беспощадной остротой. Нечистота видна, когда имеется способность видеть. Об этом и просим Господа, чтобы, освободившись от лукавой совести, которая хитро любит всякие неуместности³¹³, научиться совершать уместные поступки и произносить уместные слова. Человек с лукавой совестью может оказаться занятым, в частности, неуместным разглядыванием своих грехов, когда нужно полностью обратиться к Богу, забыв о себе. Даже в самые неподходящие моменты лукавая совесть может отвлекать человека от главного. Продолжается литургия, уже звучат слова: «Сие есть Тело Мое...», а в это время человек, зацикленный на каком–либо своем грехе, все думает и думает о нем. Однако всему свое время и свое место.

Затем в молитве следует настойчивое дерзновенное обращение к Господу: «Удовли³¹⁴ мя, силою Святаго Твоего Духа, облеченна благодатию священства предстати святей Твоей сей трапезе и священнодействовати Святое и Пречистое Твое Тело и Честную Кровь». Таким образом, главное направление духовной мысли теперь предметно обращается на сущностное содержание самого богослужения: священнодействие Святого Тела и Свято Крови Христовых.

Вспомним, что в каждой из двух предшествующих молитв литургии верных содержался намек на грядущую Евхаристию. «Сотвори ны достойны быти, еже приносити Тебе... Жертвы безкровныя» – в этих словах, составляющих главное содержание первой молитвы, открывается суть будущих священнодействий – получить от Бога духовное право совершать бескровные Жертвы. Понимание Евхаристии, литургии как бескровной Жертвы в первый раз приходит именно теперь.

Во второй молитве верных священник испрашивает у Бога возможность «неповинного предстояния святаго ... Жертвенника» ради того, чтобы «неосужденно причаститися Святых Твоих Таин». Таким образом, само слово «Жертвенник» (престол) вновь возводит алтарное присутствие к пониманию и переживанию Священной Жертвы, что связывается и с окончательной и лично для каждого участника литургии главной целесообразностью – причащением Святых Христовых Тайн.

Но еще больше этот смысл раскрывается в третьей молитве. В ней прямо говорится о будущей или даже, можно сказать, почти начинающейся Евхаристии: «Служебныя сея и безкровныя Жертвы священнодействие предал еси нам». Священнодействие бескровной Жертвы в некотором смысле начинается уже теперь. Святые Дары, после проскомидии безучастно стоявшие на жертвеннике, будучи приготовленными для освящения, после этой молитвы окончательно переносятся и поставляются на престол. «...Сподоби принесенным Тебе быти мною, грешным и недостойным рабом Твоим, Даром сим» – это слова о необходимости принесения Святых Даров в их целостном духовном содержании. Фраза «Ты бо еси приносяй и приносимый, и приемляй, и раздаваемый, Христе Боже наш» содержит удивительно красивую диалектику и динамичность христианского сознания, принимающего величие и значение Христова присутствия на литургии. Ибо для глубокого христианского сознания Он Сам и есть Тот, Кого приносят, и Тот, Кто приносит. Христос – Тот, Кто принимает, и Тот, Кто раздается потом, по освящении, тем, кто отозвался на Его призыв к причастию («приимите, ядите...»).

К сожалению, эти слова остаются неопознанными присутствующими в храме, даже теми, кто стоит ближе других к алтарю. Может быть, такое происходит потому, что в целом эти молитвы священник действительно приносит в основном от себя, и о себе, и для себя, совершающего Божественную литургию. Поэтому в полном объеме знать их и слушать всем прихожанам необязательно, но полезно сознавать, что тогда, к моменту, когда мы начинаем говорить о священной Жертве, о Ее приношении, уже завершились все приготовления. Старое кончилась. Начинается все новое. Новая жизнь начинается с мысли о принесении бескровной Жертвы.

Эта же мысль напряженно переживается, когда во время пения Херувимской песни переносятся готовые к освящению Дары с жертвенника на Жертвенник. В старых славянских текстах престол также назывался Жертвенником как место, где, собственно, приносится Жертва. Но так уж сложилось, что традиционно жертвенником стал называться стол, где приготовляются дары для будущего жертвоприношения. Но в более сущностном смысле слово «жертвенник» скорее применимо к престолу, потому что определяет смысл и содержание престола, его назначение в алтаре как места, где приносится Святая и бескровная Жертва.