4. Вечность

Итак, первые же слова литургии сразу же духовно открывают верную перспективу знания и понимания, не в рационально-логической абстракции о пакибытии, но и не просто о религиозном смысле и переживании качества жизни, связанной с Богом, и даже не об отвлеченном понимании пакибытия. Речь идет о духовном Царстве с его иерархическим принципом, но иерархия там имеет совсем не природный характер, естественно, понятный, и иного и представить невозможно по ветхому воображению. Царственное пакибытие связано с иерархией божественных начал, и не просто начал, а божественных личностей. Даже и в человеческом мире почти не встречается чистая анархия, хотя известно, сколько разрушительности в падшем бытии. И во всех государствах ее действуют какие-то иерархические начала.

Здесь же, в Небесном Царстве, господствуют беспрекословно и радостно, духовно и органично духовные начала, здесь бытийствует и промыслительно руководит всем этим бытием иного мира Тот, Кого можно назвать Царем Небесным. Иным словом – Бог. Сейчас просто примем это как факт, известный нам богословски, отчасти и жизненно, потому что, если есть в нас какая–то любовь, это и есть отражение любви Божественной, любви Лиц Пресвятой Троицы¹³. Пока остановимся на том знании, что Бог есть Един по существу, но Троичен по Ипостасям, связь между Лицами Святой Троицы совершенная и абсолютная, и Святая Троица существует в Своем собственном бытии, для которого не необходимо создание мира и всего творения. Творение мира не было вызвано никакой необходимостью, а только преизливающейся любовью Божией, для которой не достаточно было только любви между Лицами Пресвятой Троицы. Смыслом создания, смыслом творения была эта бесконечная любовь, и таким образом все в этом пакибытии существует свободно и радостно подчинено содержанию и смыслу любви. Все любит Бога. Все любят Бога. Все любят всех. Это иерархическое бытие, в котором царствуют безусловная свобода и любовь.

Благословенное Царство Божие имеет и еще одну существенную характеристику, которая объективно открывает свое согласие в догматическом вероучительном знании не только святой православной церкви, не только всех христиан, но и многих других людей, которые по ощущению не являются абсолютными атеистами, убежденными, что все имеет свое завершение на земле. Эта характеристика – Вечность.

Смысл слова вечность непрост. (Недаром же герой сказки Андерсена так и не мог сложить это слово.) В заурядном профанном человеческом опыте это слово не имеет предметного содержания (в лучшем случае образное), оно открывается лишь духовной интуиции. Люди, проживая жизнь на Земле, подчинены закону времени; порою они угадывают действие иной формы существования, угадывают иногда довольно верно, а чаще – примитивно и искаженно. Некоторые считают, что естественное стремление людей к вечному бытию вызывается на психологическом уровне не более чем страхом смерти, как окончательного уничтожения, и простым желанием никогда не умирать. Но само это стремление основано на том, что существует возможность иного бытия.

Заурядное понимание слова вечность часто окрашивается пародийными тонами дурной бесконечности. (Начало есть, а конца нет.) Трудность понимания вечности состоит именно в его неопытном переживании, или, точнее говоря, в плохом опытном. Это слово могло бы не иметь никакого смысла; всякое слово, существующее в языке, есть либо фантазия, либо выражает хотя бы самым отвлеченным образом некоторую реальность.

Слово вечность безусловно отражает реальность, реальность высочайшую. И это есть реальность иного плана бытия, в котором нет вчера, сегодня и завтра, в котором нет секунду назад, сейчас и через секунду, в котором нет поступательного движения, но вместе с тем есть жизнь¹⁴.

Отчасти всякий человек может ощутить вечность, но лишь в некоторые напряженные моменты жизни, прежде всего на литургии, потому что именно тогда человек, хоть отчасти, становится причастным вечности, и это переживание пусть на ничтожную долю времени становится мыслимою частью нашего бытия. Это такой вид бытия, в котором все смыслы времен, с одной стороны, преображаются, а с другой – уничтожаются. Уничтожаются потому, что вечность как бы аннигилирует временное бытие, преображаются потому, что временное бытие окрашивается содержанием вечности, не как абстрактного содержания, а как содержания Божественной жизни. Тогда бытие становится подвластным изменениям некоторых физических законов так, что они перестают быть действенными; но тогда изменяется и личное бытие, оно становится участником Божественного бытия. Тогда даже и в условиях временной жизни формы бытия преображаются так, что в них литургически и духовно переживаются одновременно ныне, присно и во веки веков. Ныне есть неуловимое мгновение (present perfect), присно есть непрекращающееся теперь и всегда (present continious); оно содержит в себе некоторую направленность на будущее бытие (пока есть время). Во веки веков, на поверхностный взгляд, есть не более чем образ того же самого, что обычно выражается словом всегда – так мы привыкли понимать, и это так естественно для нас, потому что иное кажется вообще непонятным. Если во веки веков не всегда, то что это такое? Ведь и присно – это тоже не просто всегда. Здесь есть скорее тонкий оттенок того же самого, что и в ныне. Присно – это ныне, которое будет всегда¹⁵. А во веки веков – это не просто образ того же самого, что всегда. Это образ бытия, который стоит за пределами всегда. Греки это понимали лучше нас, потому что в их философски-филологическом богатстве имелось слово, которое обладало более насыщенным смыслом, чем русское слово век, – эон. («Туе эонас тон эонон» – «во веки веков».) «Эон» – это не просто век, это в русском языковом ощущении порою означает гораздо больше, чем просто столетие. Например, когда мы произносим слова наш век, мы осознаем в этих словах глубокий и содержательный смыл. Наш век – это не просто ХХ, или XXI столетие, а наша жизнь, наш мир. Но слово эон в греческом языке означает некоторое духовное измерение бытия.

Это чувствовали даже еретики, например, гностики, философы, которым было не незнакомо учение христианское, но они просто помещали Иисуса Христа, как одно из главных действующих лиц, в один из высших эонов. Эон, по человеческим, бытийным, представлениям, есть явление пространственно-временное, но без характеристик, присущих пространству и времени, и без измерений¹⁶. Если эон – это есть содержание времени и пространства, то неизмеряемое – это иное содержание бытия. «Во веки веков» – это объем всех содержаний жизни, связанных одно с другим. Эти слова выражают оттенки того содержания, которое входит в вечность. Пробалтываемые и прослушиваемые в современном сознании, они несут на самом деле чрезвычайно глубокий смысл: как переживание того содержания бытия, в котором Бог есть все во всем. И мы, сознавая то, что это означает «Да будет благословенно Царство ныне и присно и во веки веков», отвечаем на него своим утверждением «Аминь» – да будет.

Этот возглас начала литургии выражает гораздо больше, чем простое утверждение факта или простая, сильно выраженная интенция, готовность, стремление. Словом аминь (да будет) открывается реальность, им открывается вход в вечность, им открывается дверь в пакибытие. Мы не просто утверждаем, что есть вечность, мы не просто стремимся к этой вечности, мы не просто стремимся в тому духовному бытию, которое связано с Отцом и Сыном и Святым Духом и которое, как мы знаем, в литургии наиболее успешным и напряженным образом осуществляется. Через то содержание жизни, которое открывается в этих словах, мы входим сами в это пакибытие, для нас открывается дверь в иную жизнь.

Пространство литургии – это и есть Царство, благословенное Царство Отца и Сына и Святого Духа, существующее в вечности. Вечность нисходит к нам, бытующим в своем временном бывании, и встречается в литургии со временем. Вечность смиряется для того, чтобы присутствовать в секундах, продолжающихся в этих двух часах, в этих изменениях, неизменно входит в изменяющееся бытие, и временное бытие становится содержанием неизменного. Вечность открывает содержание и смысл подлинной жизни, этой встречи в Божественной литургии со временем, и время тем самым освящается. Литургия – это есть освященное время. Время, освященное ликующей и торжественной вечностью в ее духовном содержании.

Но через литургию освящается не только время литургии, а все, что относится к этому земному эону, не фантастическому, придуманному гностиками, а к этому безусловно реальному, этому земному времени и пространству. Все бытие этого земного мира оказывается освященным, не только в его теперешнем содержании или длящемся после литургии, но некоторым таинственным образом литургия освящает и предшествующую историю, потому что вечность имеет такое право и возможность – освящать все бытие. Это, разумеется, не значит, что все события становятся существенно иными¹⁷. Но и субъективное время в нашем собственном существовании (включая время прошедшее) освящается, и наше прошлое и наше будущее освящается онтологией Божественной литургии.