Вера – и Воскресение Христово

“Господь мой и Бог мой!” (Ин.20:28)

Христос Воскресе! Почти все воскресные Евангельские чтения, начиная от этого сегодняшнего чтения первого Воскресения после Пасхи и до Троицы, и даже дальше, раскрывают, а значит – и показывают, дают возможность узнать, увидеть понять, почувствовать и пережить людям, которые назвали себя верующими, в чем же собственно и состоит вера, что такое вера и по своей сути, и по своему содержанию и по своим проявлениям, по и своим признакам, и по жизни. Замечательно, что первое из этих Евангельских чтений, сегодняшнее, ставит в прямую зависимость веру человека верующего от факта воскресения Христова. Хорошо бы нам много раз повторять в своей жизни великие слова великого апостола Павла: “если Христос не воскрес, то и вера ваша тщетна”, напрасна, бессмысленна, безумна. И добавим: если Христос и воскрес, но это не стало фактом нашей жизни, нашего знания, нашего переживания, то, по крайней мере, для того, для кого так не стало, вера пока еще тщетна. И даже не потому тщетна, что она не приводит к какимто очевидным нравственным последствиям, что тоже имеет некоторое значение, потому что иначе, по горькому и удачному сравнению одного лица, наша Православная церковь напоминает холодильник, в котором людипродукты хотя и не портятся, но и лучше не становятся. Вера Церкви, – всегда вера в воскресшего Христа. И в этомто и есть повод для проверки каждому самого себя: насколько ты член Церкви, т. е. насколько твоя личная вера не просто совпадает, а является той же самой, что и вера Церкви, насколько эта вера прежде всего в воскресшего Христа, насколько Воскресение Христа – главный факт, обуславливающий твою личную веру и составляющий главное содержание этой веры.

Существует, как известно, много различных как монотеистических, так и политеистических верований. Из монотеистических наиболее известны мусульманство, иудаизм. Но ни одно из вероучений этих религий не включает, да и не может включать в себя главный факт Воскресение Христа. Потому что иначе им всем нужно было бы стать христианами. И потому все эти веры оказываются тщетными, что это значит – в жизни как этих религий, так и людей, которые исповедуют эти религии, нет главного, нет надежды на личное Воскресение, не просто на жизнь после смерти, как пытаются убедить некоторые книжечки, но на воскресение души. И тогда: что жить, что не жить, и как жить, – в общем, это становится лишь фактом личного отношения к удовольствиям, т.е. и к тому, что именно для тебя является предметом удовольствия. Нравится быть аскетом – будь аскетом, нравится прожигать жизнь – прожигай жизнь. Все это ни в нравственном смысле, ни в смысле проявления взаимоотношений с разными людьми, ни, самое главное, – по отношению к вечности, не имеет уже никакого значения. И это, конечно, является главной причиной, по которой христиане всегда будут и преклоняться перед великой личностью Христа – Богочеловека, и религиозный наш культ будет всегда насыщен самым богатым и полным содержанием как, объективно, по богатству самой веры и вероучения, так и по богатству полноты личного переживания. Так должно быть. А как на деле... Каждый может рассматривать сам себя. Лучше при этом – не засматриваясь на других людей.

Сегодняшнее Евангельское чтение дает нам возможность увидеть, как подлинный акт веры преодолевает в человеке его врожденный скептицизм и рационализм, дает возможность всей сердечнодушевной и умственной полноте человеческой личности в ее преображении встать выше того плоского знания, которое предлагается ему внешней, земной действительностью. Потому что, конечно, каждая нормальная верующая душа в этих простых и великих словах св. ап. Фомы: “Господь мой и Бог мой” – слышит гораздо больше, чем простую констатацию факта. В этих словах слышится, конечно же, торжество. И объективное торжество победы жизни над смертью, и личное торжество преодоления актом веры своего скептицизма, материализма и позитивизма, т. е. всего того, что отличает человеческое сознание, не преображенное Духом воскресшего Христа. Ибо только Воскресение Христа дает возможность человеческой личности в таком совершенном раскрытии своей веры, своего нового знания и поставить его выше всего остального, выше своей жизни, потому что в этих словах ап. Фомы слышится еще и то, что уж теперь безусловно состоялось, потому что состоялось Воскресение Христово, и предстала личность Христа, и факт Воскресения стал центром жизни этого человека.

Конечно, дальше, уже за пределами Евангелия, это известно и понятно, как некоторая неизбежность, – как полнота того нравственного изменения, которое есть всегда результат живой веры, при котором не то что бы человек вовсе перестает грешить, но каждый грех верующего человека переживается горько и болезненно, как отступление, как предательство, как разрушение самого себя, как то, чего не должно быть. И это потому, что Христос воскрес, и вера признала его своим Богом, воскресшим и переходящим в вечность. И это значит, что если Христос окончательно переходит в вечность, то и вера личная вслед за ним переходит в вечность. Это значит, что вера питается уже сверхличностными, вечными основаниями, что она имеет опору в вечности, а не просто в плоской земной действительности. Вера поэтому – есть вера во Христа воскресшего. Это вера небесная и потомуто конечно так неудобно предписывать верующему сознанию христианина различные мелкие или даже довольно серьезные нравственные или любые другие правила, относящиеся к желудку, либо к чемулибо подобному, как будто Бог печется о желудке, как будто вера высокая и небесная заботится о конкретности поступка.

О конкретности поступка заботится – и то не специально – человеческая личность, потому что она верою своею возносится в небеса, и уже поступки сами собою и совершаются и оцениваются соответственно, потому что есть вера и потому уже стоящие в Церкви люди не подпирают стены и не оглядываются кругом, чтобы отметить как кто другой верует, и даже не особенно слушают, как поет хор (даже когда плохо поют), и все это становится второстепенным. И даже когда ошибается священник во время службы – и это становится неважным. Потому что важно только одно, что Христос воскрес, и это определяет личную жизнь, потому что личная жизнь становится иной от того, что Христос воскрес. И потому Церковь, как Церковь воскресшего Христа, приобретает вечную жизнь для человека, узнавшего свою веру и узнавшего своею верою Христа и выразившего это в своем внутреннем слове, слове, ровно таком же, как то, что сказал Фома: “Господь мой и Бог мой”. Вера становится содержанием его жизни, а когда не становится, а он хотя бы чувствует, что так должно быть, он делает шаги по преодолению себя, а если не делает, то он лжет сам себе, даже когда он честен по отношению к самому себе. Лжет, потому что он честно говорит о себе: я лжец, потому что живу сатанинской ложью.

Вера, одна только вера святая и небесная, опирающаяся на вечность, вера в воскресшего Христа, дает человеку возможность жить высотою подлинной и совершенной правды. Вне и помимо этой веры, как бы субъективно значителен и честен ни был человек, он живет ложью, безобразием, пустотой и падением. Слава Богу! и немощным в вере Бог открывает те перспективы и знания, которые выше любого умственного знания, которые, может быть, больше, чем в чем бы то ни было еще, слышны в словах Фомы: “Господь мой и Бог мой”. И чем постоянней это слово, которое уже не просто слово Фомы, но слово Церкви, становится внутренним словом нашей жизни, наших личностей, тем более можно с уверенностью говорить, что Христос Своим воплощением, Своею жизнию, Своею крестною смертию, Своим воскресением не только вообще, но и в каждом из нас побеждает смерти тление. Наша вера в воскресшего Христа дает нам возможность вместе с верой церкви знать Христа и свое знание всегда выражать этими великими и простыми словами: Господь мой и Бог мой. Аминь.

21.04.96

“По прошествии субботы, Мария Магдалина и Мария Иаковлева и Саломия купили ароматы, чтобы идти – помазать Его” (Мк. 16, 1. )

Кто сердцем чует Евангельский дух, кто переживает значимость и жизненность человеческой личности, – те не могут не признать, что даже по тем, совсем немногим фактам в Евангелии, которые открываются для читателя о мироносицах, можно неким таинственным образом знать и опознавать, и переживать, что является особенно ценным для лиц женского пола.

Разумеется, для христианского сознания несравненно выше не только всех людей, но и всех небесных чинов, херувимов и серафимов стоит Богородица. Но Она хоть и нашего рода – в своих надхерувимских вершинах для нашего смиренного знания слишком высока. И лишь наша воцерковленность позволяет нам достигать Ее своими молитвенными воздыханиями и обращениями. Мироносицы же – вполне соизмеримы с нашими человеческими понятиями о высоте. Но если бы ни о каких других высоких образцах женского рода, кроме них, не было бы известно, довольно было бы и их одних, чтобы признать осмысленность женского существования. Потому что является и открывается по Евангельскому знанию, очень лаконичному, для верующего чувства в этих немногих лицах женского пола то, что, вопервых, даст нам очень серьезный материал для того, чтобы увеличить и обогатить наше знание того, что есть религиозная вера и как она в человеке реализуется; и, вовторых, увидеть и пережить то, как вера совершает в человеческой личности поразительные перемены и количественные и качественные. В результате предстоят пред верующим взором лица хотя и нашего рода, но совершенно иного жизненного содержания чем обычные, хорошо известные из нашей повседневной действительности, с их сильными и частыми падениями и слабыми и редкими восстаниями. Это личности того рода, который прекрасно опредилил в нескольких словах апостол Петр: “Сокровенный сердцем человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа”.

Вот подлинная значимость настоящей человеческой личности, исполненной на деле духовных начал. Это богатство сокровенного сердца человека в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа совершает вера. И отчасти каждый может судить в этом отношении и о себе (и не только лица женского пола). Насколько имеется эта нетленная красота кроткого и молчаливого духа, настолько вера и свое дело сделала, а если этого нет, значит вера еще пока не ожила и ничего не сделала, и только нужно еще ждать и готовиться, искать и плакать о том, что только название одно есть, а тех действий, которые должна производить вера, она еще не произвела.

Что же это за качество веры? Может быть, женымироносицы более, чем другие евангельские лица, дают возможность увидеть главное в том, что можно назвать живой верой. Живая вера, по выражению другого апостола – Павла – это есть вера действующая любовью, иначе это вера не живая, вера мертвая, вера либо теоретическая, либо в которой одни эмоции сентиментальные, либо еще какаянибудь чепуха. Вера, действующая любовью, есть бесконечная сила и полнота стремления к той Личности, Которую вера же и определяет как Личность, достойную такого стремления. Тогда уже все свое уходит далекодалеко на второй план. Вера, действующая любовью, может быть только религиозной верой, потому что такое стремление может быть только к Личности, безусловно и бесконечно того стоящей, того достойной, т.е. и к Личности Божественной. Только Личность Божественная безусловно и для всех достойна такого стремления, достойна стремления послужить, да или просто, хотя бы, быть рядом, и слушать, и смотреть на Нее. А если открывается необходимость и возможность послужить, так даже не возникает вопроса: «Могу ли я? Есть ли у меня силы? Нужно ли это особенно?», а сама собою душа стремится к служению именно потому, что перед тобою та достойнейшая Личность, к Которой сердце не может не влечься. Верою сердце осознает, что это и есть та самая Личность, Которая для всех безусловно ценна.

В этом и раскрывается, по сути, живое содержание веры. Именно это живое содержание веры делает правильным и нормальным суть отношения к Богу, которая состоит в творческом осознании того, Кто перед тобой; в настоящем и личностном переживании великой ценности любой личности вообще, а тем более – Личности Богочеловеческой. В то время, когда мироносицы еще ходили вслед за Иисусом и служили Ему, они не могли бы сказать, что Он – Богочеловек. Но они могли сказать, безусловно, что это единственная личность, которую они знают без всякого изъяна. И поэтому служить ей так же естественно, как жить, а не служить так же неестественно, как умирать. Это и есть вера, в которой даже нет вопросов, а есть только одно утверждение: да. И потому они единственные вместе с одним апостолом из двенадцати (не говоря о прочих разбежавшихся), с одним Иоанном остаются у подножия Голгофы. И потому, кроме двух внезапно осмелевших Иосифа и Никодима, они оказываются единственно смелыми для того, чтобы сделать дело в обычной ситуации совершенно естественное: совершить нормальный погребальный религиозный обряд по тому времени – намастив миром тело Иисусово.

Вера определяет желание служить такой Личности, безусловно ценной даже и после ее, повидимому, смерти. И потому эта вера, выразившаяся в желании служить, и дает возможность им первым узнать от ангела, что Тот, Кого они ищут как мертвого, – жив, воскрес.

Эта вера, живая вера, главная вера в главную Личность, дает возможность далее верно выстроить все остальные отношения: к самим себе, к другим людям, к миру. Эта вера выстраивает саму личность как личность гармоничную, как личность, в которой нет ничего лишнего, пустого и ненужного, в которой нет никакого изъяна. И то, что должно бы быть в настоящей личности, здесь и имеется в совершенной и чистой полноте. Все, что составляет личность, раскрывается в красоте настоящих связей всего и со всем. Собственно, и о связях не приходится говорить, связи – это когда есть раздробленность, а здесь нет никакой раздробленности. Личность, живущая такой нетленной красотой, конечно, способна была бы отметить и в самой себе, если бы, вдруг, – скажем совсем предположительно и безумно – явились бы в ней какиенибудь дисгармонические начала, с излишеством или, наоборот, с недостатком чего бы то ни было. Потому что личность, живущая живой верой, живущая тем самым во свете Божием, в этом свете Божием и не может не отметить свои изъяны, свои отклонения от этой гармонии.

Как раз, чем меньше в людях подлинной гармонии, заметим кстати, тем меньше они оказываются способными отметить и увидеть в себе даже крупные нарушения гармонии; они, собственно, и не видят, какова должна быть личность совершенная, не имеющая никаких изъянов и пороков, не имеющая никакой бессвязности, а все то как то находится в единстве. Эти слова для людей дисгармонического содержания окажутся словами, ничего совершенно не говорящими, это будут мертвые слова, они начинают оживать лишь тогда, когда под влиянием живой веры начинает устраняться эта дисгармония, как нечто, безусловно, мешающее, как нечто некрасивое, как некрасота души.

Вера, одна живая вера даст возможность к созиданию красоты души. Созидает ее, конечно, Бог, но когда личность человека не препятствует этому созиданию. И чем меньше человек находится хотя бы в минимальном стремлении к этой гармонии верной души, тем меньше он способен видеть себя. Так, патологические завистники не знают, что они завистники. Фанатики, в том числе и религиозные фанатики, не замечают своего фанатизма. Люди, живущие полностью расслабленным строем жизни, замечают свою расслабленность только, когда окажутся в тяжелой депрессии. Люди, не умеющие благодарить, как правило, этого не знают и на исповеди об этом никогда не говорят. Люди, не любящие духовную жизнь и духовное содержание, не любящие читать духовную литературу, никогда в этом и не каются (каются как раз те, кто начал читать, но знает, что читает мало).

Дисгармонию свою начинает замечать тот, кто начинает любить гармонию души. Иначе можно любить всякую другую внешнюю гармонию, гармонию цвета, гармонию музыки и не понимать свою собственную дисгармонию. И это, может быть, самая большая беда.

Лишь когда видишь живой идеал, и он является именно для тебя идеалом, оказывается вдруг, что ты смотришь на женмироносиц и говоришь: вот какой должна быть моя душа. И когда это возникает не просто как разовое или иногда действующее чувство, а потом очень быстро, как это и всегда бывает с порывами, исчезающее, а становится очень устойчивым стремлением, только тогда можно стремиться и увидеть, и хотеть избавиться от своей дисгармонии, и стремиться к той самой нетленной красоте чистого и молчаливого духа, которая видна в мироносицах или в ком угодно из святых, в которых открывается это высокое гармоническое начало. И тогда приходит самое настоящее, опытное и серьезное знание, что это делается не человеческими учениями, а верой–живой верой, той верой, которая, вообще говоря, естественна для каждого человека.

И это не просто беда, но и вина, личная вина того человека, который не дает себе возможности взрастить семена веры, так что семя веры остается безжизненным и умирает. Это он виноват, потому что Бог вложил в него это семя, и не надо говорить: «Во мне этого нет», это неправда. Бог вложил этот дар, это значит, что всякие другие греховные семена, всеянные врагом человечества, оказались для него более ценными, более значимыми, и он их стал культивировать в своей душе и в своей жизни.

Кажется таким страшным и странным, и неожиданным для любой личности, когда культивируется такое семя, как например: зависти, саморазрушения или равнодушия к другим, и даже к самым близким – к детям. И равнодушия к себе – к тому нормальному духовному развитию, которое предлагается Богом.

Перед нами сегодня предстают настоящие личности, живущие той подлинной силой стремления к Личности Божественной, к Его правде, которая никогда не обманет. И как хорошо было бы, чтобы хотя бы, как минимум, при воззрении на эту красоту, не абстрактную, а явившуюся в действительности и видимую через Евангелие, через эту красоту духа, духа живой и действующей любовью веры, явилось хотя бы чувство стыда, для начала может быть хотя бы на миг, а потом через год, когда вновь возникнет память о мироносицах, пережить снова то же чувство стыда, а потом оно может стать устойчивым. Жить постоянно с этим чувством – трудно. Поэтому одни отбрасывают его в сторону, а другие ищут той гармонии, которая, явившись, делает (по крайней мере в некоторых отношениях) не необходимым стыд при воззрении на себя.

Как хорошо, когда себя можно не стыдиться, но возможно это только в одном случае: когда в душе будет действовать живая вера, вера, действующая любовью. Тогда только отдельные греховные ситуации будут на миг возбуждать это чувство стыда лишь для того, чтобы отогнать помыслы греха как вредные, безобразные и ненужные, а в целом уже не будет необходимости стыдиться, не будет не от бесстыдства – многие не стыдятся именно от бесстыдства уже укоренившегося в душе – а от того, что совершилось главное: живет в тебе гармония души оттого, что вера в Божественную Личность, вера, действующая любовью, сделала главное. Вот к такой вере и необходимо стремится. Аминь.

28.04.96

“Есть же в Иерусалиме у Овечьих ворот купальня, называемая поеврейски Вифезда, при которой было пять крытых ходов. В них лежало множество больных, слепых, хромых, иссохших, ожидающих движения воды. Ангел Господень по временам сходил в купальню и возмущал воду, и кто первый входил в нее по возмущении воды, тот выздоравливал, какой бы ни был одержим болезнью. Тут был человек, находившийся в болезни тридцать восемь лет. Иисус, увидев его лежащего и узнав, что он лежит уже долгое время, говорит ему: хочешь ли быть здоров? Больной отвечал Ему: так, Господи; но не имею человека, который опустил бы меня в купальню, когда возмутится вода; когда же я прихожу, другой уже сходит прежде меня. Иисус говорит ему: встань, возьми постель твою и ходи. И он тотчас выздоровел, и взял постель свою, и пошел. Было же это в день субботний. Посему Иудеи говорили исцеленному: сегодня суббота; не должно тебе брать постели. Он отвечал им: Кто меня исцелил, Тот мне сказал: возьми постель твою и ходи. Его спросили: кто Тот Человек, Который сказал тебе: возьми постель твою и ходи? Исцеленный же не знал, кто Он, ибо Иисус скрылся в народе, бывшем на том месте. Потом Иисус встретил его в храме и сказал ему: вот ты выздоровел; не греши больше, чтобы не случилось с тобою чего хуже. Человек сей пошел и объявил Иудеям, что исцеливший его есть Иисус.” (Ин.5:115).

Описанная в Евангелии картина купели, именуемая Вифезда, то есть Дом милосердия – потрясающа. Великое множество, – говорится, – лежало вокруг купели больных, слепых, хромых, иссохших, ожидающих движения воды. Ибо ангел Господень порою в неопределенное время сходил туда и возмущал воду; кто первым успевал войти после этого в воду – становился здоровым. При достаточно развитом воображении должна была бы потрясать и непосредственная картина этой купели, и несомненное внутреннее напряжение постоянного ожидания, но еще в неменьшей степени ощущение предельной символичности этой картины.

Мир – вот Вифезда! Мир, где собрано огромное количество всяческих увечных, одновременно и суетящихся, и неизвестно чего ждущих; и безнадежных, и продолжающих надеяться. Мир, в котором по грехопадении, в нравственном отношении только и обретаются если не прямые уроды, то только мечтающие о безболезненном совершенстве, где даже лучшие свидетельствуют о себе: “согрешили, совершили беззаконие и неправду пред Тобою, но не сотворили и не соблюли все, что ты заповедал нам”. Мир, в котором смятенные больные почти безнадежно ожидают чуда. Чуда своего исцеления, почти безнадежного, потому что чудо лишь иногда совершается над одним из многих. Но все же и не совсем безнадежно, потому что все же как порою совершались чудеса исцелений в Евангельском рассказе, так и в обычной ситуации мира, среди профанирующей небесные содержания жизни “мирской суеты”, терпение, ожидание и надежда оказываются не без вознаграждения. И даже сама собранность людей в центре ожидаемого чуда не оказывается случайной и бесполезной.

Разумеется, терпение и ожидание не означают в какомлибо отношении сущности или хотя бы некоторого проявления религиозной веры. Но в них устанавливается тот нравственнопсихологический комплекс, который, аккумулируясь в надежду, создает хорошее основание, содержательное условие, при котором вера бы открылась как живая и, сочетаясь с религиозной правдой, становилась бы все более действенной. Мир – это пространство страданий, и другим быть не может, потому что как ни хороша ссылка, а все же не родной дом; и в ссылке неизбежно человеку страдать по родному дому. В месте изгнания – в отличие от Божьего и своего, родного дома, – никуда не деться от болезни, печали и воздыхания; а окончательного освобождения от болезни, печали и воздыхания здесь не дождешься, а в лучшем случае – временного облегчения. Где болезнь – там и боль; чувство боли, то притупляемое при помощи различных средств, то неизбежно обостряемое, терпеть противно и неохота, но никуда не денешься; мир есть место перенесения боли. “В мире скорбны будете”, – так объявил Тот, Кто познал неизбежность скорби на собственном своем опыте, Кем было принято решение – воплотившись, стать во всем подобным человекам, кроме греха.

Боль и скорбь века сего нередко имеют источником неверные, ошибочные решения и действия самого человека, порою в своем странном мазохизме ищущего боли. Для преодоления боли, а вместе с нею и болезни как источника боли падший человек, не осознавая мистическую основу болезни, стремится не к исцелению, но к излечению. Болезнь – показатель раздробленности; исцеление возвращает человека к цельности как к норме бытия. Излечение уничтожает конкретную болезнь как частный показатель нецельности и неисцельности (?). Нецельность – остается. Природный человек для излечения использует природные, естественные способы. Порою они помогают. Но когда не помогают, он ищет иных. И находит: либо ниже – естественные (магические), либо выше естественные – (Божественные). Столпившиеся в Вифезде неисцельные люди знали сверхъестественную силу исцелений, почемуто локализованную в этом месте, и терпеливо ожидали ее воздействия на себе.

Такое “соборное” ожидание сверхъестественного чуда представляет для читателей Евангелия Вифезду также, как образ Церкви. Разумеется, в Бытии Церкви не только такое содержание, но и помимо общего ожидания, за которым следует исполнение, Церковь непредставима. И само терпеливое (хотя и не бескорыстное) ожидание и мистическая странность суть выражения веры. Вопервых, так великолепно само это ожидание, проявленное расслабленным в невероятно долгий срок – тридцать восемь лет. Здесь открывается больше, чем просто ленивоусталая и безразличная в своем пустом маловерии надежда. Здесь – надежда сверх надежды (ибо 38летний опыт говорил, что надеяться, кажется, невозможно) – вполне по тому типу, которую проявил, по мысли ап. Павла, Авраам: “Он сверх надежды поверил с надеждою” (Рим.4:18). “Упование паче упования” и содержит в себе главное психологическинравственное напряжение веры. Когда надежда имеет ожидание естественной закономерности, здесь может явиться не только нежелание внутреннего подвига (переступить через свой ум), но и пошлый в своей стихийности материализм. В нем есть унылая и привычная работа, но нет веселого творчества. Дело важное – поливать ростки помидоров, зная, что к концу лета наверняка появятся сочные плоды. Но носить в малом сосуде воду, чтобы поливать сухую веточку (тратя много часов на путешествие за водой), как об этом рассказывается в одном из патериков, это не только подвиг послушания ученика некоторого аввы, но и подвиг веры самого аввы, проявившего упование паче упования. Такая надежда всегда имеет сверхрациональный характер, и потому начинается в некоем тонком и глубоком чувстве. Но это чувство верно лишь тогда, когда имеет своим основанием не смутные и неопределенные, а порою и глупые интуиции, а какоето чистое религиозное знание, хотя бы и предопытное.

В этом предварительная предпосылка веры, и потому уже отчасти вера. Вдруг у человека, идущего по улице, ноги сами поворачивают к церкви, которая открылась перед ним – и он заходит туда, потому что смутно чувствует, что там он найдет исполнение своих надежд, каких – он и сам еще не знает: опыта нет. Он открывает дверь – и оказывается в атмосфере, которая по прежней жизни, там, за дверью, была ему незнакома. Он слышит непонятные и по языку, и по смыслу слова. Что для него даже самое понятное – “Господи, помилуй”? Он видит действия, символические смыслы которых для него темны. И. . . не уходит. Опыт, который еще не опыт, говорит ему: “да, исполнение надежд – здесь”. И если он рискует поверить опыту своей доопытной (почти доопытной) надежды, то проходит еще небольшое время, и слова “Господи, помилуй” – становятся словами его личного опыта. И никакой анализ не поможет объяснить, почему и как этот опыт стал живым и действующим. И в этом – начало веры. И затем, как у расслабленного, могут проходить долгие годы ожиданий, порою вся жизнь, прежде чем придет исполнение надежды. Но надежда сверх надежды уже спокойно и без страха переносит исполнение на жизнь после жизни. В конечном итоге, собственно религиозная, еще точнее – христианская вера и всегда переносит исполнение главных своих надежд из временной и земной жизни – в бытие вечное. И это, разумеется, потому, что вечное бытие такой верой переживается как главное, как определяющее все земное содержание. И примеры долготерпеливого ожидания (подобные сегодняшнему расслабленному) с надеждою действуют на религиозное сознание с такой силой не потому, что в них можно видеть уникальные психологические реальности, а потому что в них раскрываются образы упования паче упования, содержащие веру в вечность.

Но кроме того, Евангельский рассказ замечателен тем, что показывает, как имеющий “правило веры” получает нередко паче чаяния и то, что он ищет в земной реальности.

Расслабленный физически персонаж Евангельского рассказа оказался не слаб верою. В земной реальности (особенно в нынешней) гораздо чаще встречаются люди, не так уж слабые физически, но совершенные паралитики в области веры. Расслабленность физическая видит свою немощь. Люди, парализованные духовно, обычно не видят, что они духовные и нравственные калеки. Они не умеют ни верить, ни надеяться, ни ждать, ни терпеть, ни просить. Страшен такой личный паралич веры, страшен тем более, чем менее замечается. Но еще более страшно, когда такая расслабленность овладевает обществом, не чувствующим своей болезни, а потому и не ищущим исцеления. Одна из главных задач для тех, в ком сегодня еще хоть както теплится живая вера, – укрепляясь в вере самим, помочь своим ближним увидеть их болезнь, и вместе терпеливо и с надеждой ожидать исцеления – во славу Божию.

5.05.96

“Кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную” (Ин.4:14)

“Бог есть Дух; и покланяющиеся Ему, должны покланяться Ему в духе и истине.” (Ин.4:24)

“Не Он ли Христос?” (Ин.4:29)

Христос воскреcе!

Мы с вами продолжим наш нескончаемый разговор о вере. Сегодняшнее Евангелие дает очень большой материал для того, чтобы многое из того, что касается веры, вошло в наше размышление и понимание.

Первое. Господь своими словами об источнике, текущем в жизнь вечную, от тех, кто принимает Слово Христа, дает возможность, осознать, что вера есть всегда не только собственное приобретение или плод собственной работы, или природносуществующая реальность человеческой души. Вера есть всегда дар Божий. Этот дар Божий не просто связывает человеческую личность с Божественной Личностью, но и действует в человеческой личности, когда эта связь есть, таким образом, что человек верующий открывает свою веру жизнью и словом. Он не молчит не потому, что говорит, а потому, что ему дает Бог дар свидетельства. Дар Веры – это и дар свидетельства, дар свидетельства о Духе Святом, дар свидетельства о Христе, дар свидетельства о Царствии небесном, дар свидетельства о жизни нравственной во Христе, это дар свидетельства о всей полноте христианского знания, и потому можно сказать, что довольно точным условием, по крайней мере, степени Веры и является степень его свидетельства. Если он никак не хочет и не может своею жизнью, своим словом свидетельствовать о Духе Святом, о Христе, о Царствии Божием, о нравственной жизни, повидимому, тогда этот дар либо бездейственен, либо ничтожен. Не потому, разумеется, что Богу было трудно дать больше, а потому, что восприимчивость к этому дару почемуто оказалась ничтожной. Чаще всего потому, что разные побрякушки и мусор забили всю глубину души. Свидетельство достаточно точное и нужно это хорошо знать, и всякий, кто хочет и покаянно и информационно понять себя в этом отношении, т. е. насколько в нем есть и действует дар веры, он может понять довольно верно по этому признаку, т. е. насколько он не болтает о всех этих вещах, а насколько сердце его не может молчать, и поэтому выливается и в слове. “От избытка сердца уста глаголят”.

Второе. О подлинности поклонения Богу. Слово “верующий”, хотя конечно, и достаточно полно для понимающего суть дела, описывает веру как нечто, объемлющее душу, жизнь и все действия человека, к которому это слово относится, но не все понимают это слово в полноте. Далеко не все и не всегда осознают, что значит быть верующим.

Быть верующим – значит быть, как сказано сегодня в Евангелии, поклонником Божиим, то есть уметь и хотеть Богу поклоняться. Дело это совсем не такое простое, как это может показаться, а в нашей действительности, когда уже несколько поколений отучали людей не просто от веры, а именно от поклонения, когда гордостное самоосознание полагало себя центром мировой действительности, когда понимание как бы безграничных (хотя это, конечно, очень смешно) возможностей человека привело к тому, что уже родились поколения настолько демократического, как бы сказать, содержания души, что чувство ранга им не присуще вовсе. Настолько сильно это мнимое ощущение мнимого равенства, что сам принцип поклонения становится для людей нынешнего поколения вовсе непонятным, становится чуждым и бессмысленным, более того, многие почти не понимают, о чем идет речь, когда выговаривается слово “поклонение”. Разве что в какомнибудь киношнотеатральном смысле, когда какойнибудь Д’Артаньян делает соответствующее движение туловищем и рукой, изображая поклон.

Между тем, когда не действует верный, действует обратный принцип, вместо подлинного чувства ранга открывается искаженное или карикатуризированное чувство, являющееся в качестве выражения рабскохолуйского типа отношения. Тогда вместо свободного, радостного поклонения возникает просто безвольное и унизительное отношение к разным не столько лицам, сколько чинам, потому что кроме внешнего ранга чаще всего и предъявить таким лицам нечего. Большой пост, значительный чин – и вот люди кланяются постам и чинам (это и называется чинопочитанием, вместо подлинного чувства ранга). Разумеется, не может возникнуть никакое радостное и свободное поклонение ни при этом чинопочитании, ни при этой псевдодемократии, потому что и никакого настоящего равенства, о котором мечтательно воображали либералы всех времен и народов, в природе не существует, как не существует тех чинов, которые заслуживали бы почитания сами по себе, кроме особого сана, сана царского и сана священнического. Эти саны, конечно, заслуживают особого почитания даже вне зависимости от того, кто является носителем этого сана.

Поэтомуто, например, в те времена, когда люди видели всю безнравственную практику, например, Ивана Грозного или Петра I, они вместе с тем не переставали осознавать, что тот, кто ими руководит, есть не просто какойнибудь президент, а Царьбатюшка. И слава Богу, что именно так в России и было.

Итак, одно из проявлений жизни веры и выражается в поклонении. И прежде всего, конечно, в поклонении Тому, Кто более всего заслуживает поклонения. Более того, можно сказать, что любое другое поклонение, если оно не есть выражение этого поклонения, т. е. поклонения Богу, и не отражение этого поклонения, то тогда любое другое поклонение ложно и пусто, потому что всякое настоящее поклонение имеет религиозную основу. Но религиозное основание настоящего поклонения может быть будет тогда только, когда это поклонение истинному Богу, а не какойлибо человеческой выдумке. И в свете этого поклонения, поклонения Богу, становятся реальными и серьезными, и значимыми все другие поклонения – поклонение Царю, поклонение вообще любому лицу в гражданской или духовной жизни, значимому именно постольку, поскольку оно является выполнителем велений Божиих, служителем Бога, в любом чине и сане. И тогда поклонение ему естественно и органично. И, наоборот, неестественно и неорганично пинать его где угодно в газетах, в частных разговорах, или даже в собственных мыслях. Это просто свидетельство хамства, внутреннего хамства.

Поклонение Богу естественно и свойственно сразу по многим причинам. И эти причины достаточно объединить только в трех словах, и для понимающих дело будет все ясно: Создатель, Господь и Промыслитель. Этого уже довольно, потому что в этих словах и выражается та бесконечная высота Божественной личности и Его духовного окончательного – вернее, бесконечного – и абсолютного совершенства, при котором непоклонение – глупо.

Какого же рода должно быть это поклонение? Повидимому, сколько ни думать, а лучше тех слов, которые сказал Сам Иисус Христос, и не найти: “Истинные поклонники поклонятся Богу Духом и истиною”. Поклонение истинное есть поклонение Духом и истиной. Совсем кратко говоря, это, конечно, означает, что поклонение может быть только истинному Богу, иначе оно будет уже тем самым не истинным поклонением. Поклонение, наполненное человеческой выдумкой, фантазией, т.е. ложью, может быть только похожим по типу, по механике на подлинное поклонение, но оно не имеет реального содержания, потому что подлинное поклонение имеет всегда обратную духовную связь. Это движение от личности к Богу и от Бога к личности.

Затем, поклонение истинное состоит в том, что человек живет этим духовным чувством ранга, живет переживанием великой значимости Бога, великой, величайшей ценности Божественной личности, и потому, действительно, находится по отношению к Нему в том внутреннем переживании, которое иначе, чем словом “поклонение “ и выразить трудно. Поклонение Духом, подлинное духовное поклонение духовно прежде всего потому, что оно руководится Духом Святым. И потому нигде, кроме христианства, оно вообще невозможно.

Можно даже сказать еще точнее: сильно искажено поклонение духовное (т. е. через Духа Святого) даже в католичестве и уж совсем несомненно в любом виде протестанства, потому что там практически уничтожен главный инструмент поклонения духовного, главный инструмент действия Духа Святого в мире, инструмент, который называется Церковь. Церковь есть создание Духа Святого. Там, где нет Церкви, там нет поклонения духовного, а в лучшем случае – интеллектуальное, или чувственное.

Третье. Воздействие Христа на душу человека – это воздействие такого рода, что когда оно совершается, то человек, даже прежде очень далекий от знания Христа, признает Его именно за Христа. Даже пусть с некоторым видом колебания, которое почти естественно для того, кто этим не жил. Так в конце разговора с Иисусом самарянка признает Его за Христа, признает полуутвердительно. Но больше в этом полуутверждении было все же утверждения, чем колебания, потому – обратим внимание – самарянка тут же пошла к жителям своего города с тем, чтобы сказать им: “Идите, посмотрите, не этот ли Христос ожидаемый?”

Таким образом, вера есть некоторый результирующий момент возникшего знания Христа и знания о Христе, возникшего под влиянием и действием Самого Христа. Знание, которое дает возможность увидеть во Христе – Христа. Знание, которое не дает возможности отбросить Христа как случайное явление в своей жизни; знание, которое дальше уже не может не притягиваться к объекту этого знания; знание, которым хочется жить; знание, которое представляет собой главную ценность.

И, наконец, последнее в вопросе веры, на что обращает внимание сегодняшнее Евангельское чтение. Когда у Христа завязался с вернувшимися к нему учениками разговор, то глядя на нивы, которые, на их взгляд, еще были далеко не готовы к жатве, не наступало еще время, – Он говорит, показывая ни нивы: “Посмотрите, как они уже побелели, посмотрите, как уже жатва готова”. И вот это есть свойство веры: прозревать в видимом – невидимое, прозревать в настоящем – будущее; прозревать в формальном явлении – его суть и значение; прозревать его для того, чтобы и у самого было точное знание, и чтоб это знание могло быть сообщено другим. Это как раз тот тип веры, то содержание, то явление веры, которое можно назвать подвигом, подвигом души, подвигом ума. Это то содержание веры, которое по слову апостола и дает возможность осознавать в видимом – невидимое, и взыскать будущего. Взыскивать его и быть удостоверенным в нем как бы уже в настоящем. Конечно, речь здесь не идет о простых явлениях природы, а о явлениях духовного бытия, т. е. о сознании, переживании и понимании царства Небесного. Кажется, почти ничто, а для неверующего сознания и вовсе ничто, из явлений этого мира, земного мира, земной действительности, не говорит о Царствии Божием. И нужен какойто особый поворот души, особый поворот ума, который дает возможность видеть за пределами видимого, тот поворот, который дается верою тот поворот, который является содержанием веры и потомуто это и есть подвиг.

Подвиг – это и есть движение, переход от наличности к большему, чем наличность; переход такой, который в некотором смысле может быть только чудом, чудом ума, чудом души. И потому вера всегда – чудо, чудо и умственное тоже. Вера дает возможность сказать обо всем, что написано в Евангелии – “Да, это правда”, – и ничто, кроме веры, такой возможности не дает. Вера дает возможность сказать об учении Церкви: “Да, я действительно сознаю, что Бог есть в единосущней Троице поклоняемый, в Троице единочестных Ипостасях: Отца, Сына и Святого Духа. Да, при всей совершенно невозможной парадоксальности для ума – я верю в то, что без мужнего семени Пресвятая Богородица рождает от Духа Святого Вторую Ипостась Божественную, и является на земле Богочеловек. Это подвиг веры, потому что ничто земное не дает нам свидетельства, чтобы можно было в это поверить. Мы не знаем больше случаев, чтобы дева родила. Это дело веры, веры обновляемого ума; веры ума, в котором уже чудесным образом поселяется Христос. И вот этато вера и дает возможность видеть не плоды воображения. Христовым Знанием дается гораздо большее, чем открывается в материалистической механике мира. Оно дает возможность видеть правду, которая скрывается за внешним видимым, очень часто совсем не похожим на подлинную правду. И потому вера, по всем этим причинам, есть такой дорогой дар Божий, который имеющему надо хранить более всего в своей жизни и все препятствия на пути веры стремиться уничтожать, потому что легко мир, плоть и дьявол захватывают душу, стремящуюся к вере, если она не обороняется, если она не работает – и вера расхищается. А не имеющим ее пока – взыскивать всеми возможными способами, хотя, конечно, пока в душе нет хотя бы начального предощущения веры, не понятно, чего и взыскивать, и мало кто, конечно, этим занимается. Но душа человека, как сказано одним из учителей древности, Тертулианом, христианка по природе своей. И потому каждая душа человека, в принципе будучи христианкой, имеет это предощущение. И потому, имея это предощущение, которое тоже миром, плотию и дьяволом стремится быть сокрушенным, можно всетаки хоть скольконибудь знать, чего искать, к чему стремиться, чего ждать. И ищущий, действительно ищущий, а не занимающийся фантазией мечтательного ума, находит.

Жить верой трудно, потому, что это всегда подвиг. Аминь.

12.05.96.

“Иисус, найдя его (исцеленного слепого), сказал ему: ты веруеши ли в Сына Божия? Он отвечал и сказал: а кто Он, Господи, чтобы мне веровать в Него? Иисус сказал ему: и видел ты Его, и Он говорит с тобою. Он же сказал ему: верую, Господи! И поклонился Ему”. (Ин.9:3538)

Сегодняшнее Евангельское чтение дает нам возможность снова продолжить разговор о вере. Прямой стимул к тому предлагается в последних словах Евангельского чтения, которое мы слышали. На вопрос Иисуса исцеленному им бывшему слепцу: “Веруеши ли ты в Сына Божия?” и на ответный вопрос: “Кто есть этот Сын Божий?”, когда Иисус не скрыл, что это Он и есть, слепой сказал: “Верую, Господи”, – и поклонился Ему. Приведенный разговор дает нам возможность через такое поведение человека, находящегося в вере, постараться увидеть и осознать, что это – образец, но образец всегда оказывается действующим, когда за него принимается вера Богу лично. Урок здесь прежде всего в том, что вера в Бога предполагает, веру Богу, вопервых, и, вовторых, поклонение Ему. Может быть, многие подумают, что это настолько очевидно, что и говорить об этом нечего. Это и правда, очевидно. Но, безусловно, очевидно лишь для тех, кто в своей вере живет реальным поклонением Богу. Для всех других, даже если они люди довольно давно в Церкви укоренившиеся, эта очевидность скорее абстрактная, не касающаяся их жизни. Современная ситуация с верующими людьми показывает то, что во многих отношениях люди действительно меняют свою жизнь: скажем, в отношении догматического знания, в отношении даже, если угодно, умственного подвига, в отношении нравственной готовности следовать учению Христову, готовности, проявляющейся даже и на деле, и правда, многие в этом отношении совершили очень серьезные шаги. Многие люди изменили свое отношение к жизни и к людям настолько, чтобы в ситуациях собственной неправоты уметь осознавать, если не тут же, то по крайней мере через некоторое время, свою неправоту и каяться в этом. Если не получается на деле исправление, то по крайней мере – постоянно каяться.

Вера у многих людей проявляется в разных формах: как искреннее доверие ко Господу в путях своей жизни, доверие к Промыслу, ведущему человека на различных путях и в различных обстоятельствах его жизни. И многие в этом отношении действительно сумели в очень большой степени преодолеть себя, потому что преодоление себя в отношении доверия своей воли и готовности следовать только указаниям своей воли – всегда очень трудно. Требуется преодолеть себя настолько, чтобы если не искать путей Божиих, то хотя бы смиренно соглашаться с теми путями, которые указывает тебе Бог, даже если они оказываются трудными. Это дело довольно серьезного этапа веры.

И только этот последний пункт, о котором сегодня дает нам поразмыслить Евангельское чтение, – поклонение – пожалуй, скорее заставит с осторожностью почесать свои затылки. Конечно, многие и понимают, даже если плохо осуществляют на деле, что такое собственно поклонение Богу. А те, кто не понимают, обычно не очень и пытаются осознать для себя эту реальность, – может быть, ввиду ее слишком кажущейся очевидности, так что даже и думать об этом неохота. Разумеется, если речь идет о Боге, то естественно сознание Его высоты, а рядом с этим – своей низости. И тогда – как не поклоняться? Но, вопервых, и этот фактор – сознание Божественной высоты и своей низости – хотя и очень важен, но недостаточен для поклонения. Более того, он даже в таком выражении и не очень точен, потому что если Бог просто высок, а ты просто низок, то никакой связи между этой высотой и низостью может и не быть, а поклонение может осуществляться только в наличии реальной связи, иначе это не поклонение, а просто низкопоклонство пустое, да и его может не быть. Реальное поклонение может и пониматься и осуществляться только в реальной связи с Богом, но, как раз слабая, недостаточная, несовершенная, иногда и искаженная отчасти, но всетаки какаято связь у верующих людей с Богом есть. Об этом свидетельствует хотя бы то, что в общем пусть плохо, но все верующие люди молятся. Молитва – это и есть выражение связи: сильнее молитва – сильнее и связь, слабее молитва – слабее связь. Но в этойто молитве так часто по теперешнему времени отсутствует тот замечательный и великолепный, нужнейший фактор, который, с одной стороны, делает ее сильнее, а с другой стороны, наполняет ее насыщенностью веры. Это именно поклонение. При всей видимой простоте этого слова вполне объяснить его смысл представляется делом не таким уж простым, потому что объяснение его находится не в плоскости рациональнологической. Это объяснение, если угодно, дается сверхрациональным, может быть, духовным воспитанием. Так, когда ребенок хорошо воспитывается в доме, даже если и, положим, не в очень религиозной обстановке, но если какаято нравственная ситуация в доме верная, то, пожалуй, главное то, что он там принимает, он проносит потом через всю жизнь. Он даже объяснить толком не может, что это такое; это, видимо, то, что называется чувством уважения, – уважения, прежде всего, к родителям, затем к тем, кто старше вообще, в конце концов, и к тем, кто имеет более высокую должность. Ничего в этом такого обидного и оскорбительного нету, это совсем не унизительно. И люди более старых поколений как раз это хорошо понимали и проносили это уважение к родителям навсегда. Даже если потом оказывалось, что по внешним признакам они вроде бы уважения и не заслуживали; оказывалось, например, что отец попивал, а мать вообще только суетой домашней и была занята, и вроде бы ничего больше, но вместе с тем было сверх этого гораздо большее, гораздо более нужное и важное, что преодолевает все эти внешние проявления, и что дает возможность всегда сказать: “Есть за что, даже если объяснить не можешь, за что”. Не так уж лучше во многих отношениях были прежние матери и прежние отцы. А всетаки както сама природа вещей, что ли, в минувшие времена лучше действовала ? – Теперь уже приходится говорить только в прошедшем времени. То ли остатки недоеденной христианской нравственности, которые продолжали жить еще дватри поколения после революции, давали возможность воспитываться детям с этим чувством ранга.

Чувство ранга – это и есть та первичная психологическая основа поклонения. Это еще, конечно, не поклонение, потому что поклонение по сути всегда религиозно. И когда поклонение, которое должно быть религиозно, направляется в нерелигиозную сторону, например, в сторону КПСС – “Слава КПСС!” – видели мы все лозунги, то сердце этим смущается. Человек может даже не понимать, в чем дело, а сердце неизбежно взрывается, даже когда он привыкает и на каждом шагу встречает эти лозунги. Лозунги, призывающие именно к поклонению, потому что поклонение – это и есть выражение прославления. А когда встречаешь то, что тебя постоянно призывают поклоняться тому, что не имеет религиозного содержания, душа даже сверх разума чувствует эту какуюто глубокую неправду. Быть так не должно. А в конце концов проходит поколение за поколением, и души устают и привыкают к этой безобразной религиозной лжи, и тем самым привыкают к тому, что поклонение бессмысленно, что оно может быть только ложно, потому что, действительно, нельзя же поклоняться КПСС, это глупость какаято. А значит, по такой логике, уже и всякое поклонение ложно. И вот люди современных поколений, даже уже забывшие почти, что такое КПСС, уже выросли в этой ситуации, когда поклонение стало чемто диким и относящимся к какимто туманным и далеким от жизни абстракциям. А наша новая общественная либеральнодемократическая ситуация, не имея навыков поклонения, стала подспудно призывать, если уж кому и поклоняться, то только собственной личности. Ситуация стала вовсе безнадежной. И в этом, может быть, одна из причин того, что нынешние верующие люди, замечательные во многих отношениях: серьезные, умные, добрые, внимательные, читающие, старающиеся понять, живущие нравственными смыслами христианской жизни, упустили, даже не видя и не понимая того, что упустили, один из важнейших факторов жизни веры – поклонение. Поклонение, которое и есть выражение внутреннего знания того, что пред тобою является Тот, Кто безусловно религиозно и нравственно бесконечно выше. И каждому необходимо это понимать, ибо именно достоинство человека состоит в том, чтобы склонять главу свою пред Тем, пред Кем следует склонять.

Сейчас для тех, в ком это живое, сердечное чувство ранга и уважения принципиально отсутствует, кто уже вырос в атмосфере неуважения, непонимания того, что есть уважение и поклонение, никакие слова почти ничего не скажут. И остается только намекать и просить попытаться осознать себя в этом отношении – что происходит с личностью. И если сердце увидит эту горькую правду, то пусть сообразит для себя необходимость какихто внутренних шагов, потому что если вера имеет какойто очень серьезный дефект, причем не случайный и не разовый – по отдельным поводам, – а постоянный, то, конечно, эта горькая правда должна заставить искать способы уничтожения этих дефектов, выправления положения, тем более, что люди минувших времен, а уже прежде всего святые отцы, писавшие об этом, знали и по опыту, и могли изложить в слове необходимость и реальность поклонения. Одним из последних святых Отцов, великолепно сумевших изложить в слове радость подлинного поклонения, был преподобный старец Силуан. Надо читать старца Силуана, учиться у него. Учиться и у более древних, учиться по Псалтири – великолепному инструменту поклонения. Учиться собственно – религиозному смыслу духовного содержания веры.

Без этого дело худо, потому что этот дефект наложит неизбежно отпечаток на все отношения: на отношение к Богу прежде всего, потому что оно будет лишено этого важнейшего фактора. А любовь к Богу без поклонения становится полумертвой. На отношение к людям – тоже, потому что там, где нет этого религиозного поклонения Богу, там, в такой личности, нет и не может быть настоящего уважения к другим и чувства ранга к более высоким. А будет одно только высокомерие, кто бы пред тобой не стоял. И можно будет с пренебрежением кому угодно бросать любые слова. Это внесет какуюто глубокую неверность и просто во внутренний строй жизни, потому что наглость и дерзость найдут место в такой душе, не умеющей поклоняться. Пошлость и низость будут нравственнопсихологическим содержанием такой души и такой жизни. Более того, результатом такой веры без поклонения может стать процесс, обратный тому, который описан в сегодняшнем Евангелии.

Был дан дар Богом – возрождение очей, освобождение от слепоты, и человек выразил этот дар, вопервых, в очень точных и прямых словах, направленных к тем, кто, кажется, имел дар зрения прежде, а оказался духовно слеп – к фарисеям. И, вовторых, выразился во мгновенном даре преображения, как только был узнан Христос. Собственно говоря, Он был предузнан уже и в самом даре прозрения, потомуто стал говорить так смело, верно и умно этот бывший слепой, потому что вера в Того, Кто его исцелил, или некоторое предзнаменование веры уже вошло в него.

Так вот, может случиться обратное с теми, кто не имеет и не хочет в себе развивать и не хочет даже понимать, что это такое – поклонение Богу. Прежде зрячий во многих отношениях, и даже имеющий какието серьезные духовные понятия человек, может духовно ослепнуть. Не имеющий важного, и может быть даже, важнейшего психологическинравственного направления в вопросе веры, которая как раз и состоит в поклонении, ослепляет свою душу. Тот, кто относится с небрежной демократической фамильярностью к Богу, уже почти слеп. Но даже и тот, кто имеет привычку с подобной фамильярностью относиться к ближним, а тем более к старшим, прежде всего, к родительскому месту, к старшим по сану, по должности и так далее – тот имеет уже психологическую готовность к тому, чтобы духовно ослепнуть, т. е. понимать и видеть все неверно: себя, ближних, мир. Так много значит эта правда, сознавать, что если ты изделие, как велик Тот, Кто это изделие создал. Тем более, – если Создатель создал это изделие по своему образу и подобию. Если ты признаешь себя чемто, то тем более, достойно твоего ума и сознания признавать гораздо более великим Того, кто создал тебя по Себе. На самом деле, не имеющий ни чувства ранга, ни, значит, религиозного поклонения, или имеющий это в очень слабой степени, только воображает, что имеет чувство собственного достоинства. Его достоинство полуложное и чувства фальшивые. Его достоинство основывается на неверных признаках, показателях и пониманиях. Подлинное достоинство верующей человеческой души – поклонение Богу.

Аминь.

19.05.96

“Слова, которые Ты дал Мне, Я передал им, и они приняли...” (Ин.17:8)

Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Сегодня нашему сознанию для понимания полноты того, что является верой, Евангельское чтение предлагает так называемую Первосвященническую молитву Господа Иисуса Христа к Отцу Небесному, ту последнюю молитву, которую Он произнес в обществе своих учеников и о них, об этих учениках. Эта молитва, Сына Божия к Отцу Небесному, дает нам возможность полнее и серьезнее увидеть, в чем состоит содержание и качество веры. Обратим внимание в этом отношении на два обстоятельства.

Вопервых, обращаясь молитвенно к Отцу Небесному об учениках, Иисус довольно много выражает вполне конкретного существенного содержания. Прежде всего, Он молится о том, чтобы они остались едиными, чтобы они пребывали в единстве. И суть этой молитвы – о единстве Церкви, о единстве людей Церкви, остается навсегда, потому что, повидимому, всегда в жизни Церкви возможен и, как мы знаем из истории, и всегда существовал соблазн раздробленности, соблазн атомистичности, ухода в свой индивидуализм, ухода исключительно в свои, хотя и разрешаемые религиозно, но все же только в свои индивидуальные, частные проблемы. Разумеется, как только это заполняет всю личную жизнь, с ее сознанием и ощущениями, – сразу хоть сколькото, по крайней мере на одну единицу, разрушается единство Церкви.

А единство Церкви – это, прежде всего, единство любви и единство веры, как об этом очень точно и прямо говорит апостол Павел, перечисляя, так сказать, знаки и содержание единства: “Едина церковь – говорит он, – едина вера”. И эта единая вера, – это вера Церкви. И потому, когда у кого возникает, в общем, довольно нелепое ощущение того, что в вере достаточно иметь только сердечное ощущение, направленное к Богу, и личное переживание духовного, небесного мира, когда кто так представляет дело, то надо прямо сказать, что это воображение, эта фантазия не имеет никакого ровно отношения к той собственно вере, которая всегда предлагалась от Иисуса Христа и Его ближайших учеников – апостолов, предлагалась, как вера Церкви, как общее и единое сознание Церкви. Потому не может осуществляться вера, если она представляет собой только психологическое ощущение, как бы она лично и индивидуально, серьезно и глубоко ни жила в сердце и сознании человека. Она не может быть в таком случае верной, не может быть точной, уж не говоря о том, что она не может быть содержательной, если она осуществляется помимо сознания Церковного единства. И уж тем более, если она не осуществляется как единство и единственность того знания, которое Церковью как телом Христовым, предлагается по отношению ко всем, кто признает себя верующим. Это, конечно, совсем не теория. И об этом мы можем судить по смыслу и содержанию сегодняшней Первосвященнической молитвы из Евангелия.

О чем молит Христос Отца Небесного?! Он говорит: “Словеса (слова), которые Ты дал Мне, Я передал им, и они приняли”. То есть речь идет именно об учении Церкви, о той правде о Боге, о мире, о человеке, которая, конечно, не может не быть содержанием веры, иначе это не вера, а чтото такое расхлябанное и разболтанное в области сердечных переживаний. Вера всегда связана со знанием, знанием невыдуманным, ненадуманным, не нафантазированным, а с тем знанием верным и точным, и потому совершенным, которое предлагается непосредственно от Бога. Потому что в конце концов все Евангельское учение, апостольское учение, все святоотеческое учение – это учение Божественное, и оното и является объективным содержанием веры.

И хорошо бы понимать, что совершается страшная греховная ошибка, когда ктонибудь о чемто, входящем в содержание вероучения, говорит: “Вот это мне подходит, это в учении Церкви мне очень нравится, и вот то, что говорит Христос, это мне очень нравится”, а как бы не обращает внимания на коечто другое, даже прямо из того, что говорит Христос, прямо из того, что говорит апостол, так, как бы лениво, пролистывает страницы мимо своего сознания, и уж тем более не обращает внимания на ту полноту знания Церкви, которое дается в Святоотеческом учении, или тоже соглашается выборочно. Слово “ересь” в переводе с греческого языка означает “выбор”. Еретик не тот, кто вообще выдумывает чтото свое, еретик тот, кто выбирает из общего Евангельского учения, из Откровения Божественного, из того, что говорят апостолы и Святые Отцы, выбирает чтото свое, а другое отставляет от себя, как бы говоря про себя: “Ну это мне пока еще не подходит, это слишком высоко, это слишком далеко от меня, это все какието высокие теории”. Всякую высокую теорию, кстати говоря, можно, редуцировав, довести до собственного сознания, так что она будет вполне жизненна.

Не принимается чтолибо, отбрасывается от себя потому, что не хочется. На самом деле, когда кемнибудь чтолибо не принимается из учения, то не потому, что это слишком высоко, а если быть до конца чистым, то нужно будет сказать: “Да мне это чуждо, я это пока принимать не хочу и не могу, это не мое”. И нужно тогда знать, что не принимающий в каком бы то ни было содержании, какие бы то ни было слова Христовы, апостольские или общецерковные, в этом отношении является врагом веры. Потому что вера не выборочна, вера в совершенной полноте того знания, которое предлагается церковью.

Таким образом, вера является еще и учением. Это, конечно, все понимают довольно хорошо. Это вполне ясно, потому что очень много всяких книг написано о Христианском вероучении. Более того, некоторые даже понимают, что помимо этого вероучения, во всем точном и полном смысле и жить похристиански невозможно, но понимают это теоретически, потому что на самом деле вера как вероучение не стала смыслом и сущностью содержания его собственной личной жизни.

В этом отношении вера для многих остается не то что неприемлемой, а просто далекой, чуждой. И это одна из самых больших бед именно нашего времени, когда в условиях отсутствия традиций, в условиях разорванной традиции люди пришли в Церковь и стали хватать, что попало. И вот до сих пор так многие и живут с обрывками веры, и даже не видят в этом ничего особенного, и даже не ставят пред собой задачу соединить эти обрывки в полное и совершенное единство, в живую и духовную систему. Система – это не то же самое, что схема, настоящая система всегда полная и живая, и содержательная и даже не приходит в голову мысль, что в отсутствии живой системы в жизни есть какаято беда, какойто грех. Грех, грех и беда! Вероучение состоит в точном знании о Боге, о человеке и о жизни, но это точное знание может быть только небесным. Точное и полное. Это, конечно, не дается простым книжным чтением только. Это дается прежде всего тем молитвенным стремлением к полноте, к необрывочности, неразрывности духовного и внутреннего знания, знания не просто о предмете, а знание такое, которое объемлет человека.

Знание некоторые принимают как материал для кладовой, информационно. Наоборот, Подлинное знание объемлет человека со всех сторон, и он становится участником этого знания; и тогда оно живое, потому что это знание и соединяет человека с Богом, потому что это знание и есть вера. Поэтому надо знать, что вера есть дело куда более серьезное и обширное, чем это по какимто мерцающим интуициям обычно принято предполагать. Вера – дело глубокое и полное, вера – это дело, требующее всей жизни, а не какихто отдаваемых кусочками жертв, вера – это смысл человеческого бытия, а для смысла не жалко и умереть. Конечно, едва ли может быть так, чтобы вдруг, сразу, в одно мгновение пришла такая полная и совершенная вера, но нужно очень искать, искать того, чтобы заполнялось здание веры, создавая именно органичную и целостную гармонию духовного знания, полную, глубокую и живую, которая ведет человеческую личность к жизни. А пока этого нет, уж по крайней мере сознавать свой недостаток, недостаточность. И как и всякий недостаток предавать покаянному суду своей совести, не считать это нормой и, каясь, искать у Бога полноты живой и содержательной веры, веры Церкви, веры, включающей в себя то единство знания, в котором всегда жила Церковь и лучшие люди Церкви. Аминь.

26.05.96

“Сие сказал Он о Духе, Которого имели приять верующие в Него” (Ин.7:39)

Есть день в течение церковного года, когда мы с большею, чем когда бы то ни было верою и с более серьезным и мощным основанием может произносить слова: “Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа”. Это именно сегодняшний день, день, в который Святая Церковь признает себя особенно знающей Святую Троицу и учение о ней, день, когда есть надежда, что каждый из нас становится просвещенным Христовым светом истинным, просвещающим всякого человека, грядущего в мир, ибо Христос Сам о Себе сказал: “Аз есмь Свет миру”.

И Христос сегодня, по обетованию Своему, послал от Отца Небесного Духа Святого утешителя. Сегодня это обетование исполнилось, потому что Дух Святый почил на учениках, и вот именно поэтому есть все основания для того, чтобы у нас, верующих во имя Христово, потекли реки живой воды из нашего сердца, из нашего ума и из наших уст. И если это не происходит, тогда надо каяться, потому что это значит, что по нашей вине не происходит, может быть самое существенное из всего, что обещано Христом верующим во имя Его.

Поскольку слово Христово солгать не может (если даже пророческое солгать не может, то слово Христово тем более), значит надо поискать причины в себе. Если у кого не истекает из его уст – а уста, как известно, глаголят от избытка сердца – учение животворное, учение о Духе Святом, это значит, что он либо не хочет быть одним из сообщателей, одним из проводников этого учения, либо не может.

Если не хочет – перед ним должна предстать его нравственная вина, потому что как может назвавший себя верующим христианином ученик не хотеть исполнять то, что Христос – учитель – предложил как одну из самых драгоценных возможностей для человеческой жизни.

Если не может, то и в этом есть некоторая личная вина, потому что это значит, что он не озаботился о том, чтобы выправить в себе то, что мешает ему мочь исполнить слово и волю Божию. Ведь, кажется, должно бы быть так, что теперь, после того как Дух Святый сошел на учеников и апостолов Христовых, значит Он очень знаком всем последующим ученикам. Если мы не напрасно говорим: “Вся исполняяй”, т. е. что Он все наполняет, то как нам может быть незнакомо то, что наполняет собою все? Но, вместе с тем, пожалуй, нет такого предмета, о котором наши уста от избытка сердца глаголали бы меньше, чем о Духе Святом.

Мы, члены Церкви Христовой, Церкви Духа Святого Божьего, мы не можем не знать обильное действие Духа Святого, потому что мы Духом Святым просвещены едва вошли в мир Божий через Святое Крещение. И вот, оказывается, мы не очень хорошо это знаем, или просто, может быть, направления нашей жизни иные, чем те, что указаны самим Богом. Трудно назвать определенную причину, но, почемуто так получается.

То, что есть повсюду, то, что наполняет, то, чем мы живем и действуем, и существуем, как сказал апостол, то что является в нас источником разума и добра, то, что является оживотворяющим, всю действительность, включая действительность этого нашего мира; то, что является источником всякой небесной и земной красоты; то, что наполняет, является содержанием подлинного, а не мнимого вдохновения – оказывается неведомым для христиандухоносцев. Вдохновение подлинное – от Духа Святого. Это то, чем существует мир. Оказывается, порою у нас не обнаруживается ни слова, ни мысли, ни ощущения, ни сердечного движения, ни стремления к сердечному знанию того, о чем мы на словах призываем каждый день в течение года, кроме дней Пятидесятницы, когда мы ожидали пришествие Духа Святаго. “Прииди и вселися в ны. . . ”, – говорим мы, или это слова, за которыми ничего не стоит? Или это звуки только? Но если не звуки, если действительно мы ищем и это наше искание выражаем в словах, стремясь к тому, чтобы Дух Святый вселился в нас – как мы можем не знать Его? А если мы знаем, как мы можем умолчать? Как могут реки живой воды, оживотворенные Духом Святым, реки этого знания не изливаться из нас? Как могут люди, глядя на нас, не говорить постоянно и везде: “Вот настоящие источники настоящего сердечного знания. Вот те, через которых выражаются небеса”.

Судя по книге “Деяний апостольских”, первые времена истории христианской Церкви таковыми были не отдельные харизматики – вся Церковь была так обильно исполнена Духом Святым, что никто не мог умолчать о том, что его самого переполняло. Правда, свое великое сердечное знание, соответствующее вере Церкви, в полном объеме с совершенною силою в чистой красоте и ясности слова мог выразить не каждый член Церкви. Лишь некоторые выражали свое знание так, что это знание донеслось до сего дня. Не все были Василиями Великими или Симеонами Богословами. Не все с такою силою свидетельствовали о Духе, как почти наш современник велкий преподобный старец Силуан. Почитайте его и увидите не только, что высоким вдохновением наполнены его мысли сердца. Вы увидите, что его учение по содержанию своему о Духе Святом. Он говорит как знающий Духа Святого. Знали, хотя и прикровенно, и люди Ветхого Завета, лучше и определеннее других знал Давид, отчасти Иов. В Новом Завете Дух Святой открылся вначале не многим, вначале это знание получила вообще одна лишь Пресвятая Дева. Было открыто, что она зачнет во чреве своем от Духа Свята.

Затем через 30 лет уже и многие, бывшие при Иордане, когда Иоанн крестил Спасителя, могли бы увидеть, как через разверзшиеся небеса сошел над Иисусовой главой Дух Святой в “виде голубине. . . ”. Но и это знание оказалось лишь для одного Крестителя, а самое главное, что это знание не соединило еще человека с Духом Святым, это было внешнее знание. Но, во всяком случае, это было первое явное несомненное явление Духа Святого в этом мире, по причине чего и праздник Крещения получил название Богоявления. “Явился еси днесь Вселенной и свет Твой, Господи, знаменася на нас”. Таким образом, явилась впервые и для целого мира Пресвятая Троица.

Но в нынешний день явление Святого Духа было не просто явлением, а сообщением Своей благодати всем, кому вначале эта благодать была послана. Сначала только ближайшим ученикам, собранным в горнице и ожидающим исполнения обетования Христова. Затем, после того как они, обученные мгновенным обучением Святого Духа знанию языков, смогли проповедовать на природных языках каждому народу учение вполне не только сообщенное им, но и закрепленное им явлением Святого Духа – это учение и вера стали распространяться по миру. В церкви, тогда еще состоящей из малого числа членов, мгновенно начали приобщаться тысячи, буквально каждый день происходило возрастание церкви. И прошло совсем немного десятилетий – и все Средиземноморье было охвачено православным знанием и верою через апостолов и затем через учеников апостолов. Дух Святый стал действующим в мире, действующим не только в тех, на кого Он в день праздника Пятидесятницы сошел видимым образом, видимым в виде огненных языков, а и на все тех, кому эти просвещенные Духом Святым преподавали это знание не столь языком, не столь устами, сколько жизнью и сердцем.

Может быть, ничего так не было бы существенно желательно в наше время, как именно то, чтобы действие Святого Духа, которого мы ждем и призываем “прииди” – осуществилось с каждым из вас на деле, чтобы мы своим нежеланием, греховностью, пустотою, непониманием, суетностью всяческой, не перекрывали в самих себе действия Святого Духа, чтобы наше слово: “Прииди. . . ” соответствовало нашему желанию: ”Прииди”, чтобы наше слово: “Вселися в ны” одновременно силою сердечного действия открывало в сердцах поры для того, чтобы Он вселился в нас, для того, чтобы пожелание словесное: “Очисти мя от всякия скверны. . . ” соответствовало желанию перестать даже сообщаться со всякой скверной и собственной и внешней, и личной и общественной, со всяким злом и ложью. Чтобы слова: “. . . спаси души наша. . . ” выражали в себе не просто естественное и понятное желание не погибнуть, чтобы спасение осуществлялось в наших душах и жизнях, как органичный творческий процесс, сотворчество Святому Духу в нас самих, чтобы созидание стало совместным действием каждого из нас и Духа Святого, чтобы спасение, которое совершается единственно Богом, находило в нас ту почву, которая оказалась бы реальной для этого спасения. Чтобы наконец то знание Святого Духа, о котором на словах поется и читается в церкви и дома во время утреннего и вечернего правила, то знание, которое как бы живет в нас, и на деле жило бы в нас и изливалось непрекращающей благодатью. Таково, несомненно, желание самого Духа Святого, потому что он словно не хочет томиться в клетках, он хочет вихрем свободным проноситься, одновременно овладевая нашими душами, каждой в ее личностном составе и соединяя всех в то новое, высокое, органическое единство, которым является Церковь. Если Церковь и можно рассматривать как учреждение, то только как учреждение Духа Святого, учреждение веры. Сегодня день Великий; хорошо, что мы его почтили, и ноги наши понесли нас сюда. Ноги понесли потому, что прежде повлекли сердца, сердца повлекли потому, что, в частности, таков есть благочестивый обычай людей Церкви и это тоже совсем не мало, потому что и благочестивые обычаи Церкви, когда они подлинно благочестивые, суть выражения веры и созидаются Духом Святым, и Дух Святой созидает тот Дух Церкви, который был так хорошо знаком людям Церкви и который отражался всегда, а в те времена, в которых Церковь жила вполне живой жизнью, и в быту людей отражался всегда, как об этом в свое время великолепно написал в своей книге “Лето Господне” Иван Шмелев. Дух Церкви – это, может быть, то самое, которое, если войдет в жизнь человека, может разработать почву для полного и совершенного восприятия Духа Божьего. И никак не следует пренебрегать Святыми обычаями Церкви, Преданиями Церкви. Это оказывается для знающих дело – делом великой важности. Дух Святый живет и в нашем Предании, и в наших обычаях. И дай Бог нам проникнуться однажды, а потом не прекращать взаимопроникновение в нас Духа Церковности, а Духа Церковности в нас. Дай Бог, чтобы этот Дух сообщил нам то ведение Духа Святого, через которое и потекут реки живой воды, святого учения от нас на всех, по крайней мере близко стоящих, а там, Бог даст, от нас всех вместе на весь мир, от нас, русских людей, еще пока не просвещенных, хотя и крещенных, от нас, которые должны будут просветиться Духом Святым, а далее и просветить всю Вселенную. Аминь.

2.06.96

“Вот мы оставили все и последовали за Тобою” (Мф. 19, 27)

Во имя Отца и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшний день с его Апостольским и Евангельским чтением и с самим смыслом празднования Всех Святых дает нам возможность вновь отметить некоторый новый аспект нашего знания и понимания веры, что особенно важно, если это понимание и знание выведет из теоретического рассуждения в область жизни и станет внутренним направлением нашего бытия.

Вопервых, сегодняшнее Евангелие и Апостольское послание дают нам возможность увидеть, что вера настоящая – это всегда вера, как выразился апостол Павел, – “действующая любовию” – добавим, действуемая и действующая любовию. Это относится и к области внутреннего самосознания, и к области созерцания Божества и к области практической деятельности, прежде всего, практической нравственной деятельности. Повидимому, главное, в чем раскрывается вера, действующая любовию, – это предельная готовность к самоотвержению, предельная – ради Христа и веры в Него – готовность пренебречь всеми ценностями, какие только есть в мире, включая и ценности самых близких родственных связей. Конечно, это становится особенно важным, когда эти ценности и, в частности, значимость родственных связей встает между человеком и Богом. Это сказывается в некоторых ситуациях, прежде всего в достаточно обычной тривиальной ситуации, когда любовь к ближнему, такая, кажется, естественная, даже предлагаемая как нравственная заповедь Самим Богом, становится по реальности жизни настолько чрезмерной, что перекрывает для личности путь к Богу. Бог становится забытым в результате этой любви.

Бог становится малонужным, переходит, в лучшем случае, в предмет легкого сердечного ощущения с некоторым малодейственным и маложизненным абстрактным знанием, которое заключает в себя несколько фактов: то, что Бог есть; то, что Он является вообще руководителем мира и, прежде всего, мира человеческого, мира человеческой творимой Промыслом истории и т. д. Порой зависимость человека от Бога выражается в поговорках типа: “Без Бога не до порога” и проч. . . Но эти поговорки остаются в лучшем случае фольклорным материалом, на деле не определяющим жизненные пути, даже если при этом на каждом шагу осенять себя крестным знамением. Впрочем, обычно те люди, для которых другие ценности слишком очевидно перекрывают пути к жизни с Богом, не оченьто крестятся на каждом шагу.

Но готовность к разрыву прежних связей требуется и тогда, когда не видно чрезмерно сильного элемента влечения (что обычно и называется любовью). Вера перестает быть действующей в отношениях с родителями и детьми, с женами и мужьями, с друзьями и с кем угодно, когда они оказываются автономными, сами по себе значащими, т. е. помимо Бога. (Вот – область Бога, с одной стороны, а вот уже, простите, это моя собственная, интимная область, область моих отношений с детьми, с друзьями, с родителями, с женой или с мужем, а это – само по себе). И тогда то, что должно было бы определять область человеческих отношений, – на самом деле ничего не определяет. Отношения с Бгом – сами по себе, а это – само по себе. И значит, в таких случаях тоже не раскрывается вера, действующая любовью. Богу отдается некоторый остаточек жизни и души, пусть даже и довольно серьезный по времени и по внутренним напряжениям. Но обычно это не так. Обычно, если уж действует серьезное напряжение жизни, направленное к Богу, – как правило довольно верно выстраиваются отношения с ближними на основании этого верного отношения к Богу. Если же этого нет – человек может в некотором смысле являться верующим, во всяком случае сам считать себя верующим человеком и ближние его могут считать его верующим человеком, но на деле такая вера оказывается ущербной и даже не потому только, что нет готовности к жертве любой ценностью, а просто потому что для Бога отдается кусок жизни, отдельный от всей жизни.

Так не должно быть – Бог, когда Он есть в душе человека, когда вера действует любовию, – она определяет собою все верные отношения. Потомуто, можно даже сказать, что на самом деле, если нет этой веры, действующей любовию, то довольно сомнительна и любовь человека к его домашним.

Если не верой определяются, скажем, отношения матери к своему сыну, это есть полуживотное, зоологическое чувство. Лишь бы дитятку было, так сказать, зоологически хорошо, был бы хорошо обучен в престижном какомнибудь элитном колледже, или еще гденибудь. . . и вот, собственно, практически и все. О нравственном воспитании на основании твердого стремления воплотить в жизни своей и в жизни ближних своих, cвоих детей, правду Божию, о нравственных основаниях жизни в таком случае речи нет. И это значит, что мать или отец меньше всего думают о том, чтобы сын или дочь их достигли Царствия Небесного, т. е. на самом деле они не любят своих детей, потому что если они заботятся только о крохотном кусочке времени, пока дети с ними, и совсем не думают о том, что будет за порогом временной жизни, в Вечности, что, конечно, гораздо существенней для любого верующего человека, это значит, что они не любят и не заботятся о детях.

В настоящей вере, действующей любовию, Бог становится для любой человеческой личности так драгоценен, что даже не возникает никаких иных ценностей, которые могли бы затмить подлинную веру. Все остальное встает на второй план.

В ответ на слова: “Если кто не возненавидит ради Меня и близких, недостоин Меня”, – апостол говорит: “Господи, вот мы оставили все и последовали за Тобой”. И Господь Иисус Христос своим утверждением о том, что этот путь не останется без благодатной награды Божией, тем самым, вопервых, снова утверждает верность именно такого подхода к жизни, где живет вера, действующая любовию, которая всегда по жизни самоотверженна, и, вовторых, дает возможность видеть, что только такой путь и является нелицемерно точным.

Весь опыт исторического бытия Святой Христовой Церкви и показал, что все святые, которые были закваской мира, которые были сутью содержания и смысла человеческого существования, могли быть какими угодно разными в различных своих человеческих свершениях, но в этом главном признаке они совершенно все были одинаковы.

Обратим внимание на сегодняшнее апостольское чтение, из послания к Евреям, одно из самых драгоценных по какомуто глубокому внутреннему напряжению духовного отношения апостола к святости и к людям святым. Каким странным должно казаться его содержание для тех, для кого ценность Христа и Его Евангелия не стала хоть сколькото значимой. Значительная часть чтения состоит из рассказа о различных видах смертей, которые приняли, по слову Апостола Павла, ветхозаветные святые.

Поразительно: когда читаешь этот текст, и встает перед мысленным взором эта картина святости, кажется, что она написана только что, и автор ее сейчас, с высоты ХХго века, обозревает путь, пройденный Христовой Церковью. Как будто речь идет о скитальцах ранних веков христианства, о преподобных, которые уходили в пустыню, спасаясь там, о мучениках, которые погибали в римских цирках или под дулами смертоносных орудий большевиков. И такое впечатление складывается потому, что и на самом деле в Новозаветном времени для тех, кто своею верою, живою верою, действующей любовью, приходил ко Христу так, что этот приход становился целью и смыслом существования, смерть оказывалась не страшной. Более того, каждый из нас, верующих людей, прочитав это описание, не только не ощутит ужаса, а напротив – почувствует в описании, как прекрасна смерть за Христа, как почемуто этот подвиг веры, действующей любовью, так украшает любую человеческую личность, что становится видно: вот она, явленная красота настоящей человеческой личности, живущей верой. Именно потому такой путь святости для людей или вовсе не утративших нормальное духовное осознание бытия, либо даже когдато и утративших, но через покаяние вновь вернувших это нормальное отношение и знание, так становится очевидным, что это и есть настоящий ориентир жизни.

Если же почемуто этот ориентир лично для коголибо еще не стал таковым, то, по крайней мере, он пусть хотя бы и по малости своей веры в смущении и покаянии опустит голову и скажет: я может и хотел бы так начать жить и умирать, но пока живу иначе и от жизни ищу другого.

Большей частью люди ищут комфорта, как ни понимать различные виды и степени комфорта, кто – простых и легких удобных отношений, кто – чтобы его только никто не трогал, кто – того, чтобы его ближние в семье ли, в друзьях ли, выполняли то, что ему угодно, потому что многие, оказывается, не могут чувствовать себя комфортно, если вокруг них все не крутится, выполняя их указания и желания. Случается даже комфорт “христианского чтения”, которое так “приятно для души”, и многие действительно не знают ничего более умного и прекрасного, чем книги святых отцов. Но дальше чтения не идет ничего, потому что собственно в этом и заключается их умственный комфорт. Для иных “приятно” побыть на литургии, чтобы потом мелодии литургии звучали в его сердце всю следующую неделю. И прочее.

Во всем этом практически никогда нет никакой жертвенности, т. е. всегда отсутствует тот важнейший показатель, который говорит: вот вера, действующая любовью, вот вера святых, вот вера церкви, вот вера, в которой проявляется настоящая красота человеческой личности. А почему и как в этом почти простом перечислении смертей, которое дается у Апостола Павла, можно увидеть красоту личности и христианского бытия даже, пожалуй, и описать невозможно, и объяснить трудно. А сердце восхищается, потому что в конечном итоге сознает: вот люди, для которых Бог стал центром содержания их жизни. Так только и следует жить и умирать. И тогда смерть в свете Воскресения становится образом вечной жизни, т. е. , собственно говоря, жизни.

Конечно, правда то, что у каждого свой путь, в том числе и у каждого свой путь до веры и у каждого свой путь веры, но если вера есть жизнь, а не просто сердечное ощущение и догматическое знание, то тогда один несомненный признак присутствует у всех верующих, у всех святых, потому что все верующие – это и есть святые. Это – либо готовность сказать вместе с ап. Петром: “Господи, вот мы уже почти оставили все, или так многое, или самое дорогое, и вслед за Тобой уже пошли или по крайней мере намереваемся, или уж во всяком случае сдвинулись с мертвой точки, так чтобы готовность к этому оставлению своей дурной психологии, восторжествовала, и мы намерены встать на эту начальную точку вектора и по этой линии уже и двигаться, где всегда есть жертва и самоотвержение, где жертвенность есть главный признак веры, это, если угодно, главное условие веры.

И если все же это еще не стало моментом бытия, моментом правды личной жизни, то по крайней мере, при чтении этих текстов, которые мы слышали сегодня, из Евангелия и из Апостольского послания, всегда можно сказать себе: вот настоящая правда, а не моя, грешная и слабая. Я еще не вступил на этот путь правды, но правда настоящая – вот она. И тогда, по крайней мере, постоянное ощущение разрыва между силой Божественной правды, действующей в людях, подлинно осуществляющих свою жизнь на основе веры, разрыв между знанием этой правды и этой жизни и “правды” своей собственной жизни становится главным моментом постоянно живого поля личного покаяния, а все остальное – это детали и частности, в том числе и детали и частности покаяния. И в драматическом ощущении такого разрыва уже начинает действовать в человеке правда Божия постольку, поскольку он признает ее значимость и ценность для себя, хотя бы еще не вставшего на эту дорогу. Но при тех высочайших требованиях, кажется невыносимо высоких, которые предлагаются Богочеловеком Иисусом Христом как критерии проверки подлинности и степени личной веры, и как бы ни высоки были реальные осуществления такой именно веры у святых, и как бы ни казались малозначащими по жизни собственные свершения нас, христиан последнего времени, но если привело нас сюда, в Церковь Христову, это значит, что уже стал в очень небольшой степени действующим в нашей жизни этот принцип веры, осуществляемой любовью. Мы уже коечто оставили, придя сюда. Оставили койкакие условия комфортного существования, оставили те отношения, которые вели нас к жизни греховной, оставили или, по крайней мере, признали за неправду бывшую и кажущуюся нам правдою нашего прежнего существования.

Мы оставили многие наши прежние понимания, которые казались нам безусловно верными, и нужно было решительно переступить через свое прежнее сознание, чтобы прийти к новому сознанию и к сознанию правды Божией. А многие, особенно из тех, кто пришел в церковь 203040 лет назад, переступили через сложности существовавшей тогда социальной действительности, когда не такто уж просто было сделать решительный шаг, когда многие даже для того, чтобы окрестить ребенка, раз двадцать сначала перетрусили, а на 21 раз всетаки сказали: нет, мы не можем не пойти, и шли. Так что уж и мы не совсем оказываемся чуждыми этого пути святых. Степень достижений на этом пути пока еще для нынешних православных не слишком высока, а направление всетаки в основном – то же.

И слава Богу, потому что это означает, что мы живем в Церкви святых по праву Божией правды, которая выталкивает из церкви тех, кто живет иными принципами, не потому, что Бог жесток, они как бы сами выталкиваются: ибо ждут для себя комфорта душевного существования. Хотелось бы, чтобы и они не навсегда вытолкнулись, и наконец увлеченные и вовлеченные правдой и красотой жизни Божественной и этого движения святости, вернулись бы навсегда с тем, чтобы могли смиренно, но не неверно вместе с Петром сказать: вот, всетаки хоть к концу жизни, а мы сумели оставить все свои прежние побрякушки и пошли, Господи, за Тобой. И по правде Твоей, ты можешь, Господи, и прогнать, а если можешь, Ты по милости прими меня. И Господь ответит: грядущего ко Мне, не изжену вон. Аминь.

09.06.96

“Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах” (Мф. 5, 12)

Итак, вера христианская – это вера церкви и, в день Всех Святых, каковым было минувшее воскресенье. Всех Святых, которые были прославлены Богом и церковью и в церкви осуществляли свое святое служение, естественно было говорить, что эта вера есть вера церкви. Сегодня молитвенно и торжественно вспоминается день святых нашей российской православной церкви за все время ее истории, кажется, у нас не меньше оснований для того, чтобы говорить о вере как об акте церкви. Не меньше, и даже может быть больше, потому что российские святые даже может быть с большей демонстративностью за всю тысячелетнюю историю православия в России открыли свою веру и любовь к церкви как главное содержание своей жизни. Никто из них вне церкви не мыслим. И если попытаться вслед за самой сутью их жизни веровать в Бога – в Троицу, присно поклоняемую – отметить главное их жизненное содержание, свойственное всем безусловно, – так это, конечно, любовь к церкви. И думается, что если чтото хотя бы в гораздо более слабой степени, но все же проявляется как некое общее качество и в нас, современных православных, и что соединяет нас со святыми Руси за все время существования православной церкви, так это, пожалуй, все то же самое качество – любовь к Церкви.

Какие бы мы ни были эгоисты, особенно по теперешним индивидуалистическим временам, как бы мы ни были порою переполнены исключительно содержанием своих пустых внутренних переживаний, они вполне не занимают нас, потому что часть этой полноты – а у некоторых и довольно большая часть – занята любовью к церкви. И слава Богу, что так. Мало, недостаточно этого, не совершенна и сама любовь, потому что,к сожалению, по обычному свойству эгоизма мы невольно стремимся скорее использовать церковь ради своих пусть и душевных, и серьезных, и важных, но всетаки прежде всего для своих переживаний. И она, надо сказать, настолько полна и всеобъемлюща, что хватает ее и на наши все переживания, и в остатке остается еще больше. Сегодняшние евангельские чтения как первое, так и второе, которые соединены так, что почти и не разделяются, хотя первое из этих чтений – о призвании рыбарей на апостольское служение, а второе содержит в себе начало и самую суть нравственного учения Христа и христианства в Заповедях блаженства. Это совсем не случайно, что их разделяет всего несколько строк. Внутренний смысл и содержание того и другого чтения – это смысл и содержание святости. Поэтому сегодня более чем когда бы то ни было и по содержанию Евангельских чтений, и по духу всех святых вообще, а в частности, всех святых, в земле и в церкви российской просиявших, есть особенный смысл говорить о том качестве веры, которую можно назвать как святость.

Вера свята. Обратимся снова к Евангелию. Итак, первые призванные Христом апостолы, оставив все, что составляло содержание их прежней жизни, едва только услышали призыв Христа “Следуйте за мною”, без всякого колебания, которого даже и тени не видно в Евангелии, и на самом деле оставили все, оставили жизнь прежнюю для того, чтобы последовать за Христом в жизнь новую. В жизнь новых творений. Что же оказалось и с объективной, и с субъективной сторон, что повлекло их с такою неизбежностью ко Христу, чтобы вслед за Христом и продолжать свою жизнь? Объективно это понятно. Объективно – это прежде всего сама личность Богочеловека Иисуса Христа. Потому что такова была сила духовной власти того, кто явился в мир и позвал за собой первых последователей, что противиться этой власти тем, кто хоть какоето почувствовал с ним сродство, было невозможно. Это все равно, что противиться самому себе, своему собственному духу. Конечно, бывает в людях сопротивление себе самому, своему духу так, что одна половина их существа тянет вправо, а другая – влево, так что происходит в конечном итоге если не какойто кардинальный психический разрыв, клинический, то, по крайней мере, такие сильные шизоидные явления, что уже человек живет двойной жизнью, двойной бухгалтерией, что конечно всегда не только печально, а в некотором смысле невозможно. И если эта невозможность становится возможной, то это все равно свидетельствует о том, что идет не жизнь, а болезнь, не живут люди, а болеют. Но человеку, хоть скольконибудь стремящемуся к цельности и норме, это невозможно, нормальный человек ищет единства своего существования, единства своего бытия, единства своего понимания и потому тянется к тому, что и может составить содержание этого единства.

Вот так случилось с Апостолами. Они пошли по той объективной причине, что Христос стал мгновенно, едва явившись, по силе своего воздействия на душу человека центром их жизни, а субъективно потому, что в них, в их душах ожило то качество, которое прежде едва заметно дремало, а тут проснулось. Проснулось и стало не только действующим, а главным действующим содержанием их бытия. Это и была святая вера, потому что помимо этой святой веры совершенно не возможно объяснить и психологически, и какими угодно иными причинами то, что так можно было, оставив все, пойти за Христом. Но полное объяснение всегда имеет личностный характер. Ведь люди идут не обязательно за Иисусом, за какимнибудь безумным экстрасенсом бегут толпы. Как бы они ни были подстегиваемы инстинктом толпы, все равно в каждом из них действует личное начало. Инстинкт действует всегда личностно. Конечно, в инстинкте толпы есть какойто болезнетворный микроб, но всегда он находит соответствующую почву в человеке, почему он и начинает действовать в нем. Не найдет почву – и действовать не на чем. Всегда любое последование за кемлибо, за чемлибо имеет личностный характер. И потому можно сказать, что повлекла их за Христом личная святая вера; но каково же было содержание этой веры? Рационалистически полнять это невозможно. Возможно увидеть факт. Вот факт, который лично вырвал человека из одной действительности и заставил действовать в другой. Причем заставил не безличностно, наоборот, – они приняли в этом живое участие. Всегда вырывает человека не только объективная реальность, но и его личное действие, личное соображение, личное участие. И в заповедях блаженства и открывается та объективно святая правда, которая и содержит святое нравственное содержание христианской веры.

Вся вера, конечно, не заключается в заповедях блаженства, но если говорить о святом нравственном содержании этой веры, то конечно она прежде всего и есть в заповедях блаженства. И потому, как бы мы ни рассматривали эти заповеди, мы не найдем в них ничего земного. Эти заповеди по духу и по содержанию небесны. И потому почти прикладная нравственная сторона человеческой жизни становится святой и духовной, потому что ведет личность, человеческий дух. Это невыразимо никакими нравственными переживаниями и человеческими отношениями. Ничем и ни к чему – это гораздо глубже и необъятней. Но если эта прикладная сторона, которая относится к земной жизни людей, имеет такой святой, такой небесный характер, то что же тогда можно сказать о всем содержании веры? Только то и приходится сказать, что вера свята, святость веры и состоит в ее укорененности в небесном. И все святые, которые обретали веру, обретали ее именно потому, что их душа, в которой находился этот небесный корень, начинала сочувствовать этому небесному содержанию. И даже тогда, когда люди приходят не очень сознательно и не очень духовно к церковному сознанию и пониманию, все равно за этим всегда стоит не осознаваемый ими оттенок святого чувства, оттенок небесности. Он может не развиться, и тогда вера не становится святой, тогда вера оказывается имеющей прикладной либо декоративный, либо чувственный, либо эстетический, либо моральный характер, то есть она не выполняет своего святого назначения. Но когда вера получает в личности человека или в человеческом обществе настоящее живое развитие, она всегда приобретает святость в личности или в обществе, а обществом святых всегда является церковь, она всегда оказывается в этом смысле святой, то есть не земной, то есть имеющей прежде всего небесное содержание.

Поэтому надо сказать, что глубоко ошибались и ошибаются те люди, которые даже и будучи внутри церкви, совершенно не понимали и не понимают святой характер своей веры, ограничивая все содержание ее прикладными и земными впечатлениями и психологическими ощущениями. Это снижает веру, это выводит ее из состояния святости. Вера понастоящему свята, вера возвышенна. И помимо своей возвышенности вера перестает быть верою религиозною, а становится либо системою догматического знания, либо системой нравственных норм, законов, обычаев, традиций, либо фактом национально привычного уклада жизни. Но в ней исчезает самое главное – исчезает тот дух святой жизни, который делается религиозной верою, благодаря которому она продолжает быть сильной. Вера и в народе становится слабой именно тогда и только тогда, когда ускользает от народа, как и от личности, ее святое содержание. И это бывает, когда либо довольно быстро, либо постепенно происходит процесс, в котором совершаются подмены святого, духовного содержания веры какимито суррогатами ее, моральными, эстетическими, традиционными и всякими другими. Это и значит, конечно, что нравственное содержание или эстетическое содержание красоты веры, или содержание, относящееся к догматике, – не должно иметь места, нет. Но все это занимает свое место лишь в силу того, что вера имеет свое главное, небесное, святое содержание. Святость веры есть главное, к чему нужно стремиться сознательному человеку, принявшему правду Христову.

Не надо думать, что это дается сразу как некий неизбежный знак, пришпиливающий личность к религиозному содержанию жизни. Нет. Конечно и в святости веры есть дар Божий, помимо этого дара святость веры не может войти в жизнь человека и не может развиваться дальше. Этот полученный дар, как и всякий дар, может либо приобрести дальнейшее развитие, либо не приобрести. Приобретает он дальнейшее развитие, когда в силу того, как велика эта святая вера, человек, осознав этот факт, начинает внутренне работать над тем, чтобы увеличить в себе самом это святое содержание. Работа эта по внешним показателям довольно традиционна и ничего особенного в ней нет. Это то же самое, что можно сказать всегда: причастие, все таинства, постоянное стремление пребывания в церкви, чтение святых книг, домашняя молитва, напряженное литургическое переживание в церкви и т. д. , то есть довольно обычные вещи, но они могут действовать и могут не действовать. Действуют они всегда тогда, когда этот Божий дар направляется на развитие того, чего ты ищешь. Ищущий святость веры – находит.

Ищешь ли ты своей веры, в самом себе, во всей своей жизни, или не ищешь? Если ищешь – все средства поиска оказываются необыкновенно ценными. Не самостоятельно ценными, а для того, чтобы святая вера входила в жизнь личную, или, при особенно остром осознании жизни церковного общества, – входило бы это святое содержание и в жизнь общества в целом. Если же нет, то остается полуслепое, полумертвое содержание, лишь внешне напоминающее подлинную веру. Определить, отличить одного человека, в котором есть святое содержание веры, от другого, в котором его нет, по внешним показателям почти невозможно. По многим внешним и внутренним признакам различие между людьми, одни из которых ищут и живут святостью церкви, может казаться ничтожным. Но по внутеннему содержанию между ними страшная разница, между ними – пропасть. Для одного вера составляет именно святое духовное содержание центра его жизни, а для другого – просто некая комплексная система догм и моральных предписаний, не обязательная, хаотически существующая, образующая некоторый строй его жизни, а также разных представлений, которые ему дороги, ценны, но не составляют святое духовное содержание. И в таком случае один человек, какие бы он не совершал ошибки, пусть даже довольно серьезные, (конечно, если он в них кается) будет принадлежащим к миру святости, потому что его вера – это святая вера, а другой останется, при всей своей вере, человеком земным, даже если бы все его служение проходило только в церкви. Поскольку содержание его жизни – не святость веры, не духовная жизнь в ее внутреннем содержании, а земные представления его разума, чувства – это значит, что от святой его веры не осталось ничего, а может быть никогда и не было.

Наш великий святой писатель, Святитель Игнатий Брянчанинов, в одном из своих писем пишет: ”Святая вера, над которой смеялись и смеются рационалисты, называя ее слепою, столь тонка и возвышенна, что может быть постигнута и приподана только одним духовным разумом. Разум мира сего противен ей, отвергает ее. Когда же по какойнибудь материальной необходимости найдет ее нужной или терпимою, тогда понимает ее ложно и объясняет ее ложно потому, что слепота, приписываемая им вере, есть его неотъемлемая принадлежность. Тогда только вера свята и истинна, когда она – вера в святую истину, когда она вера, принесенная на Землю вочеловечевшимся в Божескую Истину Господом нашим Иисусом Христом”. Настоящий способ проверки святости и подлинности как личной, так и национальной церковной веры, – спросить себя, спросить свою церковь: “Ты действительно ли веришь прежде всего в безусловную, абсолютную, небесную правду Евангелия, возвещенного Господом Иисусом Христом, для тебя это ли стало содержанием жизни?” Серьезное и ответственное “да” будет означать, что жизнь построена на верных основах. Если же “нет”, то разбудить сможет только катастрофическое чудо.

Епископ Игнатий пишет: “Всякая другая вера, кроме веры в Святую Истину, есть суеверие. Плоды суеверия – погибель. Такая вера осуждена Богом. Ею веруют идолопоклонники в своих кумиров, мусульмане – в лжепророков, магометане – в коран, еретики – в своих богохульные догматы и в свои ересиархов, рационалисты – в падший разум человеческий. Ею будут веровать в атихриста его последователи”.

И потому, зная, что время ускоряется, что “близ есть, при дверех”, нужно почаще проверять себя, какая в тебе действует и живет структура веры. Святая ли жизнь возвещенного Господом Евангелия, и оно является определяющим и, тем самым, святым содержанием твоей жизни, либо какието иные даже очень важные представления, составляющие структуру падшего разума и падшей жизни. Если иные, то нужно знать очень определенно, что когда придет антихрист, есть большая опасность стать его верным последователем потому, что структура и содержание нечистой веры, по своему сродству, готово будет принять его неправду как безусловную правду. Впрочем, тем, кто не страшится, говорить бесполезно. Бесстрашным людям пусть бесстрашно идет навстречу их бесстрашная гибель. Мы же, имеющие, насколько возможно, страх Божий, будем стремиться к тому, чтобы святая вера с ее небесным содержанием, святая вера, составляющая веру церкви, стала истинным содержанием нашей жизни. И тогда можно надеяться, что милость Божия выдернет нас из этого пошлого состояния духовной мертвости и возведет нас в этой жизни и в будущей в тот лик святых, где вечное воспевание Славы Божией. Аминь.

* *

День сегодняшний – особенный по духовному значению его для всех нас, православных христиан в России, а так же по некоторым особенным обстоятельствам нашей текущей истории – политическим выборам, когда празднование памяти русских святых оказывается связанным с пошлой полутрагедией ложного выбора. Никакие прагматические соображения не должны руководить православными христианами в этот день, но только нравственное чувство и совесть, и понимание знака и степени нравственной значимости тех, за кого нам предлагается сделать выбор, особенно когда этот выбор из двух. Вспоминается известный образ, когда дьявол выбрасывает две руки и говорит: “Выбирай, в которой”. Так вот, не подобие ли этому выбору и есть нынешний нравственный выбор. В этот день лучше молиться о будущем. Но долгое ожидание едва ли вытерпит наш народ, скатывающийся в бездну, бездну пошлой и мертвой безнравственности. Похоже, что падение может стать окончательным и безвыходным.

16.06.96

“Оправдавшись верой, мы имеем мир с Богом” (Рим.5:1)

Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Вера есть тот предмет, который нуждается в постоянной работе души, работе ума сознающего, работе чувства переживающего, работе воли действующей, так, чтобы вера проявлялась во всей сущности человека, как нечто живое и постоянное, и необходимейшее, и главнейшее. То, что относится к области обдумывания, конечно, является наиболее простым. И если самое простое еще не вошло как следует в нашу жизнь, значит надо начинать с азбуки. С азбуки, которая состоит не в том, чтобы прочитать двадцать книг для начинающих, а с азбуки внутренней жизни души. С азбуки, которая состоит в обдумывании того, что есть собственно вопрос веры. И в этом отношении, конечно, более, чем чтолибо, может открыть начала веры Евангелие, включая, конечно, и Апостольские послания. Каждый раз мы говорим о вере, отталкиваясь от Евангелия. Тот, кто хочет понастоящему жить верой, пусть постарается принять Евангелие как главный жизненный материал для своей душевной, умственной и всяческой работы. Без этого вера – недостаточна. Более того, без этого в вере могут содержаться серьезные ошибки – даже при искреннем и глубоком отношении к традициям и к различным проявлениям церковной жизни.

Итак, обратимся к тому конкретному Евангельскому и апостольскому содержанию, которое дает нам возможность снова и сегодня продолжить разговор о вере. В начале сегодняшнего Апостольского чтения Апостол Павел предлагает одну из своих самых излюбленных мыслей, одну из самых дорогих для него, одну из тех, которые постоянно встречаются в его Посланиях: об оправдании Верою. Но кажется, правда, что для многих сама эта проблема – проблема даже не теоретическая, а никакая, проблема отсутствующая. В лучшем случае, когда слышатся эти слова: “Братие, верою оправдишася”, – внутренне про себя некоторые согласно кивнут, не особенно входя в смысл этих слов, что это значит “верою оправдишася”. Апостол Павел во многих своих посланиях предлагает понимание оправдания верою в противоположение оправданию самим собою, то есть делами своими. Он противопоставляет, как правило, делам веру, хотя другой Апостол, Иаков, наоборот, говорит о том, что вера без дела мертва. Между Апостолами нет противоречия, нужно только внимательно рассмотреть содержание их речи. Когда Апостол Павел говорит об оправдании делами, о мнимом, разумеется, оправдании, он имеет в виду то обычное, безверное самомнение человека, которое утверждается на понимании, знании, уверенности в своих собственных возможностях, в своих собственных силах. Более того, опыт людей, особенно тех, кто живет не верою, довольно часто подсказывает, что такие возможности действительно велики, особенно, когда дьявол, чтобы обмануть человека, временно отходит от него, не вступая с ним в борьбу. А затем человеком делаются и следующие шаги в этом направлении, утверждающие его в том сознании, что как раз в нихто и заключается все значение, во всяком случае для себя самого. И своими усилиями он как раз всего и добивается. Но увы, когда он приближается к крышке гроба, он очень часто и осознает, что все собственное, что было – обман, жестокий обман и самообман. Он доверился обману и впал в жестокий самообман. А оказалось, что на деле ничего не получилось, все впустую и протрачены все силы впустую, потому что не в том направлении двигался, стремясь к самоутверждению.

И всегда, когда имеет место это внутреннее жизненное самоутверждение, и самосознание работает в направлении самоутверждения, – это главная преграда настоящей вере. Все. Вера кончается. Там, где начинается самоутверждение, кончается вера. Потому что Вера может открываться, по сути, либо в человека, в самого себя, в других людей, в обстоятельства, которые людьми же создаются, либо это безусловная, мистическая, серьезная вера в Бога.

Тогда и апостольское противопоставление понятно: когда речь идет о собственных автономных делах своей собственной природы, то возможность оправдания верою – отменяется. Необходимо, чтобы правда подлинная, правда объективная, правда высшая, правда Божественная вошла в личную жизнь, и, войдя, тем самым возвела личность, потому что правда Божественная всегда возводит. Правда человеческая и правда бесовская низводит, а правда Божественная всегда возводит. И возводит горе, то есть, в конечном итоге, ко спасению. Спасает только правда Божия.

Вот этото и есть оправдание верою, когда человек, понимая не только недостаточность, не только немощность, но и бессмысленность своих собственных усилий, взятых самих по себе, возлагает всю надежду на Бога. И вот тогдато приходит то самое оправдание, которое возводит человека ко спасению. Это самое существенное.

Такое оправдание верою может совершаться даже в самом начальном акте. Только приходит человек к вере и оказывается, что больше ничего и не нужно, когда этот приход настоящий, когда в нем именно это и есть: ожидание оправдания Божественного, не собою, а верою. Для такого сознания даже много ума не нужно, тут не ум вообще действует, тут действует именно вот тот какойто малопонятный орган в человеке, который и заведует вопросами веры. Вот этотто орган и говорит: да, конечно, только так и может быть, только верою и может понастоящему совершиться оправдание. Все остальное в лучшем случае может отчасти этому содействовать, и не больше. Такое сознание становится центром его мировоззренческой, а затем и всякой другой деятельности. Центром его взаимоотношений с людьми, центром его всяческих пониманий, каких угодно, вплоть до политических пониманий, любых прикладных деятельностных и всяких общественных переживаний и прочего. И это всегда становится верным тогда, когда прежде, априорно, есть уже сознание необходимости оправдания верою.

Апостол Павел к сказанному добавляет: “Верою от Иисуса же получаю благодать”. Ничем иным! Благодать есть сама по себе безусловно Божий дар, и никакими силами низвести его на себя невозможно, очень нелепо требовать, как иногда делают очень глупые или неразвитые дети, которые все время ищут от родителей подарков. “Ну подари, ну подари, ну подари, ну сделай мне это”. Так действовать глупо. А хотеть можно, ожидать можно. Смиренно и робко разик спросить тоже можно, но не выпрашивать, тем более не ожидать, что именно от такого выпрашивания будет соответствующий результат. Глупы те родители, которые поддавшись на упрашивание, делают этот подарок. Ребенок должен понять, что дар, который он получает, это дело не его выпрашивания, а просто милости родителей, которые любят его, и в этом все. Точно так же и в отношениях с Богом – не выпрашиванием низводится благодать; благодать – это всегда дар Божий, который сам по себе действует непонятным образом. Законы пришествия благодати на мир, на человека, на человеческое общество, эти Божественные законы выше человеческих. Зато известен закон, по которому благодать может пройти мимо; известны ситуации, когда благодать рвется к тебе, а ты ей ставишь препоны, и ей некуда пройти потому, что дверь закрыта. Дверь для пришествия благодати открывается верою, и больше ничем. Вера есть единственное условие, по которому благодать, в которой мы стоим, если только стоим, начинает проходить в человека и действовать. Это – вера, вера в Иисуса Христа, безусловная и совершенная вера. Вот, когда вера оживает в сердце человека, она является тем единственным условием, при котором благодать оказывается действующей.

На такого рода соображения, в порядке самооправдания нередко слышны возражения типа: что же от меня зависит, если такой веры у меня нет? что я могу сделать, чтобы она была? Это, конечно, не совсем правда. Коечто можно сделать для того, чтобы такая вера была; может быть, даже самое главное можно в этом отношении сделать. Кроме того, и само это действие веры настолько, как бы сказать, многоразлично, что оно открывается в душе человека разными способами, хотя они каждый раз закономерны.

Один из известнейших способов этого закономерного действия веры, который, как и все другие, является действием синергетическим (т. е. одновременно Божественным и человеческим), – это доверие промыслу Божию. Именно об этом, сегодня, главным образом, говорилось в Евангельском чтении. Это доверие оказывается настолько необходимым условием, признаком и проявлением веры, что помимо него невозможно говорить, по существу, о вере. Более того, помимо этого условия, вера порочна; отсутствие доверия промыслу Божию, который ведет личность по духовным и материальным путям жизни, дает все необходимое, делает жизнь неустойчивой. Это, конечно, не значит, что нужно сидеть, как негр под пальмой, и ждать, пока банан свалится недалеко ото рта. Действия человеческие не отвергаются безусловно, но они как раз прежде всего и направленны на то, чтобы войти в общее с Богом действие. Только тогда жизнь идет в верном направлении.

Иначе получается, что не только вера оказывается порочной, но и развиваются страсти. Известны, по крайней, мере две страсти, которые имеют прямым своим источником недоверие промыслу Божию – сребролюбие и уныние. И когда кто покаянно, искренне сознает себя несвободным от этих страстей, пусть знает, что основание этому – то самое недоверие промыслу Божию, которое и веру во всем ее существе делает сомнительной.

Доверие промыслу Божию проявлялось у святых с огромной силою, причем у святых не только новозаветных, но и ветхозаветных. Наиболее классический образец в этом отношении – Авраам. У него открылось великое доверие промыслу Божию. И множество новозаветных святых можно, в этом отношении, представить как образцы такого доверия. И, конечно, это условие необходимо.

Доверие раскрывается как вид веры, который теснее всего примыкает к тому нравственному качеству, к той нравственной добродетели, которая называется упованием или надеждой. Собственно упование – это и есть практическая реализация доверия промыслу Божию. И когда кто внимательно смотрит на себя и на свою жизнь, он может увидеть много раз, что порою промелькнет довольно очевидным образом доверие промыслу Божию, а порою и, наоборот, недоверие. Разумеется, недоверие действует гораздо чаще, острее, демонстративнее и, можно сказать, наглее. Можно привести множество разнообразных примеров: страх за свои трудные материальные обстоятельства, страх за собственное или ближних здоровье и жизнь. Когда речь идет о собственном здоровье, то этот страх, основанный на недоверии промыслу Божию, развивается в психическую болезнь, психопатию, которая называется ипохондрия. (То есть преувеличенное ощущение своих болячек.) Это явление по теперешним временам – более чем обычное.

И когда человек наполнен бесконечной автономной деятельностью ради себя или даже ради общества, ради ближних, но без призывания воли Божией, либо, наоборот, слышится тоскливое ожидание все время какойнибудь беды – все это происходит от недостатка доверия промыслу Божию. И в таком случае реальное осуществление веры становится небеспорочным. Это порок веры. Вот почему у нас есть все основания для того, чтобы внимательно постоянно озираться в свои собственные душевные окрестности, чтобы, с одной стороны, покаянно видя свои пороки и несовершенства, стараться от них освободиться, а с другой стороны, раскрывать в себе те действия подлинной веры, которые делают жизнь и душу человека бесконечно богаче, чем в тех ситуациях, когда чересчур сильно действует обратное – недоверие промыслу Божию, всяческая самодеятельность либо уныние. Да избавит нас Бог от всего этого и даст нам, при нашем остром желании, ту полноту и совершенство веры, которые и делают жизнь настоящей. Аминь.

23.06.96

“Сотник сказал: “Господи! я не достоин, чтобы Ты вошел под кров мой; но скажи только слово, и выздоровеет слуга мой”. . . “Услышав сие, Иисус удивился и сказал идущим за Ним: “Истинно говорю вам: и в Израиле Я не нашел такой веры” (Мф. 8, 8. 10)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Сегодня у нас, может быть, даже больше, чем в любой другой воскресный день есть основания говорить о вере, потому что Сам Господь в сегодняшнем евангельском чтении Своими собственными устами выразил свое отношение к вере одного из встреченных им на жизненной дороге лиц, как отношение образцовое даже в Израиле (сотник был не израильтянин, а римский сотник, т. е. язычник), т. е. среди того народа, в котором должна быть по природе вещей открыта подлинная вера в Бога. Ибо вера открылась этому народу через Моисеяпророка непосредственно Самим Богом, в то время как все другие народы тогда вынуждены были жить догадками в вопросах веры, нередко догадками высокими, но никакую высокую догадку не сравнить с подлинной правдой, особенно же если эта подлинная правда исходит прямо от Бога.

Господь не просто похвалил эту веру язычника сотника, хвалим и мы, хвалит вся Святая Церковь, потому что, по крайней мере, когда мы готовимся к Святому причастию, мы в одной из молитв неизбежно вспоминаем эти слова, великие слова сотника, великие и смиренные, слова, обличающие подлинность веры, слова, за которые Господь и похвалил его: “Недостоин, да под кров мой внидеши”, в дом души моея. И хорошо, когда наши собственные чувства и на самом деле соответствуют этим словам, когда эти слова молитвы, наряду с другими, не пробалтываются впустую. Итак, Господь Иисус Христос выражение веры сотника представил как образцовое, и именно потому, что среди того народа, кому должна бы быть присуща такая вера, она не находилась.

Пожалуй, человек нерелигиозного сознания и отношения к жизни даже не очень и поймет эту особую похвалу Спасителя. Это видение образцовости веры в словах сотника не поймут особенно в тех случаях, когда, если не века, то, по крайней мере, поколения его предшественников по роду проходили в генетическом самоутверждении автономной человеческой значимости самой по себе – “Я – коечто значу”. Конечно, в таком случае понять и смирение религиозно настроенной личности и ее преклонение перед личностью Божественной, и осознание высокой власти Бога невозможно, все будет видеться в этих словах унижение человека.

А унижение не худо! Сказано Самим Господом: “Унижающий себя возвысится”. И во многих образах Евангельских это повторено. Например: зван будешь на свадьбу – сядь пониже, чтобы когда придет распорядитель, сам бы сказал тебе: “Дружище, сядь повыше, на место тебе полагающееся”. И чтоб не случился конфуз, когда бы тебя, наоборот, пониже не пересадили. Унижающий себя возвысится.

Этот кажущийся для мира, живущего своими автономными представлениями о ценности человеческой личности, парадокс с очень большой легкостью разрешается, но не уровне логики, а на уровне религиозного отношения в христианском сознании. Очень легко и просто разрешается. Потому что, на самом деле, настоящая вера в Бога и вера Богу неизбежно смиренна. Потому что настоящая вера видит величие Божие и видит собственную недостаточность, особенно перед лицом этого величия, и поэтому так естественно и спокойно смиряется, и это смирение становится уже вообще органическим качеством личности, присущим ей, и это качество как раз и возвышает.

Если о Господе Апостол говорит: “Смирил себе, послушлив быв даже до смерти, смерти же крестной”, если Бог смирил себя, и мы знаем высоту этого смирения, тогда о смирении можно говорить только с приложением этого определения – высота! Смирение подлинное высоко, а самовозвышение, наоборот, низко. С нравственной позиции очевидно: чем больше самопревозношением занимается человек, тем он становится противнее в глазах окружающих.

Но вернемся к случаю нашего замечательного сотника. Этот драгоценный образец веры, которая раскрывается таким, повидимому, простым и понятным образом, что даже, кажется, и говорить об этом почти нечего. Что, кажется, особенного произошло, разве он сотворил чудо какоенибудь? Да, правда, в некотором смысле, можно сказать, и чудо: явил чудо веры. И очень простым, понятным и естественным образом. Громы никакие не звучали среди ясного неба, молнии не сверкали, и сказал он простые слова, и в этих простых словах и содержалось выражение святости его веры. И Спаситель не только утвердил Своей высокой похвалой значимость этой веры, а, значит, и достоинство личности человеческой, в которой живет эта вера, но и утвердил святость, а значит и спасительность этой веры.

“Вера твоя спасла тебя”, – так часто в Евангелии слышатся от Господа эти Слова. Нигде не говорит Он: ум твой спас тебя, то есть добрые качества спасли тебя, твоя хорошая душа спасла тебя и прочее, твои дарования художественные спасли тебя, твое замечательное пение спасло тебя, твои философские воззрения спасли тебя, ничего такого не говорится – а вот “вера твоя спасла тебя”, – это постоянно. И хотя в этом евангельском чтении говорятся другие слова: “иди с миром” – смысл их тот же самый. Настойчивое повторение Господом этих слов, как мы слышим и видим в Евангелии, позволяет судить о том, насколько свята и спасительна вера во Христа. И вполне раскрыл понимание спасительности веры великий Павел. Никто с такой великолепной торжественностью духовного знания не написал об этом за все 2000 лет бытия Церкви, как Апостол Павел.

Образец исповедания веры сотником дорог и спасителен прежде всего потому, что это исповедание словом, и это очень значительно.

Три Евангелиста привели слова Спасителя: “кто отвержется от Меня в веке сем прелюбодейном и грешном, того и Я отвергусь в Царствии Небесном, а кто исповедает, того и Я исповедаю”.

Исповедание совершается, прежде всего, словом, но словом, начинающемся в сердце; сердцем веруется в правду, устами исповедается спасение. Сердечное верование в правду и не может позволить молчать устам, потому что когда сердце исповедует правду, когда сердце не безразлично правде, – уста исповедают спасительность веры. Но, а когда человек становится безразличен к правде, а безразличен он становится всегда, когда доверяет своей собственной правде и, значит, не ищет правду объективную, правду Божескую, правду нравственную, правду духовную и этимто и проявляет свое безразличие к правде, ему достаточно своей правды. Он живет самодостаточностью. Он безразличен к Правде, и становится, как мы слышали сегодня в Апостольском чтении, рабом греха, от Правды свободным, освобожден от Правды. Страшное дело – быть освобожденным от Правды. Страшное дело – быть рабом греха, потому что тогда сердце не будет веровать Правде, уста не будут исповедовать спасение в вере, и, значит, все будет мертво.

Но слово не просто показатель веры потому, что и слова могут быть лицемерными, слова могут содержать одно, а в сердце и уме при этом будет содержаться совершенно другое. Это ситуация уродливая, хотя такую уродливую ситуацию нынче встретишь больше и скорее, чем нормальную. Но так быть не должно. Это нравственное, духовное и умственное уродство – обычное уродство нашего сегодняшнего мира. Нормально же – когда сказанное устами соответствует сердечному знанию, сердечному движению, cердечному чувству.

И тогда слово оказывается не только показателем, а и содержанием веры. Говорится же: “От слова своего оправдаешься и от слова своего осудишься”, – именно потому, что слово и выражает суть, живущую в сердце, то есть, в конечном итоге, выражает суть человеческой личности. И именно поэтому слово и может оказаться содержанием живой веры, живой и спасительной веры.

В этих словах сотника, повидимому, мало выражающих высокодуховное содержание, – он исповедовал, вопервых, свое недостоинство, вовторых, всесилие Божие: “Скажи только слово и исцелеет отрок”, и, втретьих, он исповедовал Власть Божественную. Он знает принцип власти. Он словно говорит: “Я в некотором роде начальник. Поэтому, что такое начальствование я знаю, знаю не по наслышке, а потому, что сам начальник”. Тем самым он выразил принцип абсолютного начальствования Иисуса Христа, абсолютного начала над миром.

Так что эти слова совсем не такие уж незначительные, нет, в них действительно выражена образцовая, высокая, настоящая вера. И это (в частности заметим) лишний раз дает нам возможность увидеть, как осторожно следует относиться к своим словам. Видеть в них, если угодно, серебро, драгоценный металл, и даже, если молчание – золото, то видеть в золотом молчании подлинное золото можно тогда, когда оно есть выражение веры, а не лени; глубины, а не пустоты. А когда это молчаливое исихастское молитвенное выражение веры, великая цена такому молчанию. Но не унизим и слово, не унизим, да и не посмеем, хотя бы потому, что и вторая Ипостась Божественная – Сын Божий – называется Словом. “В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог”.

И потому так нужно все же осторожно относиться и к словам, в которых выражается вера, чтобы в них не закралась ни малейшая фальшь – ни сердечная, ни умственная. И как нужно осторожно относиться вообще ко всем словам. И, с грустью добавим, как часто неосторожно относятся, какое обычное дело у людей – совершать уколы своих ближних словами. Колют и не каются, колют и без всякого стыда, спокойные и обычные, традиционные ежедневные уколы. Когда слово служит, прежде всего, для исполнения греховных действий, когда слово и не в состоянии выразить правду, оно служит неправде и греху.

Но в рабстве греху не может совершаться исповедание веры. Конечно, и верующие люди грешат вообще, грешат, но не становятся полными и окончательными рабами греха. Они не становятся рабами потому, что имеют жизненную установку на веру, на живое содержание веры. А когда такой установки нет, каждое слово, как жаба. Итак, друзья мои, давайте будем жить хорошо, давайте будем учиться хорошей вере, давайте будем учиться молчаливому исповеданию веры или, когда придется, вслух, – как в ее существе, так и в ее проявлениях.

Давайте учиться, чтобы слово становилось если не на вес золота, то на вес серебра, значимое, хорошее, серьезное слово, слово как выражение веры. Давайте учиться тому, чтобы быть небезразличным к Правде, давайте учиться тому, чтобы не любить собственную правду. Это трудное, очень трудное дело. Для многих людей и вовсе непонятно, что это такое, и уж тем более непонятно, как это возможно в реальности. Но иначе невозможно. А начинающие любить Правду Божию, тем самым начинают почти автоматически разлюблять собственную правду. Она становится чужой и пустой и отвратительной. Давайте любить Правду Божию потому, что эта любовь в Правде Божией и находит выражение свое в Слове, утверждающем спасительную веру. Аминь.

30.06.96

“И вот, они закричали: “Что Тебе до нас, Иисус, Сын Божий?” (Мф. 8, 29)

Продолжаем наш разговор о вере.

Для начала формулируем: “Вера – есть то качество души, которое позволяет видеть в Иисусе Бога”. Соответственно, неверие – есть то качество души, которое не позволяет видеть в Иисусе Бога, и соответственно, маловерие – есть такое неопределенное качество, которое порою то дает видеть в Иисусе Бога, то не дает. И потому с сомнением относится к самому себе, не доверяя. Недоверие есть качество нравственно доброе, когда речь идет о собственных способностях. Недоверие к своему собственному автономному уму, недоверие собственной интуиции, недоверие своим чувствам, недоверие своим решениям и прочее. Это, большей частью, качество положительное, но как раз оното встречается редко.

Недоверие – качество не доброе, отрицательное, когда оно относится к вере, потому что оно сразу выражается в сомнении. Хотя порой и здесь могут быть верные проявления, когда доверие к своим способностям веры носит чрезмерно мистический характер и позволяет видеть во всем свидетельство святыни, или наоборот – бесовщины даже там, где их и в помине нет. И тогда это ведет к худым последствиям, и так называемой прелести.

Но, большей частью, недоверие к своей вере не позволяет видеть в Иисусе Бога, соответственно можно расширить это понимание, исходя из того смысла, которое предлагается в сегодняшнем Евангельском чтении. Расширив это понятие, можно сказать, что вера – это то качество души, которое позволяет видеть во всяческой святости – действительную подлинную святость, в святыне – действительно подлинную святыню, но и, соответственно, делает возможным то, что является профанацией святыни – видеть не ее, святыню, а наоборот, карикатуру на нее, безобразие. Неверие, как раз, напротив того, – не дает возможность видеть в святыне святыню, в святости святость, и поэтому весь мир для человека неверующего покрыт полутьмой. Может быть, мрак не всегда полный, но всегда полутьма, при которой ничего святого и доброго разобрать невозможно, все одинаково серо.

Не знаю, как вам, дорогие братья и сестры, но по мне, по моему чувству, те двое бесноватых, то есть люди антиобщественного поведения и чрезвычайной душевной немощи, нуждающиеся в клиническом лечении, как сказали бы теперь, дороже и ближе, чем благополучные жители пределов Гадаринских, которые, выйдя все же навстречу Иисусу, разумеется, не с той целью, чтобы прикоснуться к святости, просили его удалиться от пределов их. Какие бы ни были эти бесноватые в своем антиобщественном поведении, они – и даже, более того, сидящие в них бесы (по известному слову апостола “И бесы веруют и трепещут”) – онито узнали в Иисусе Иисуса. И когда бесы вышли из бесноватых и вошли в стадо свиней, которое бросилось с обрыва Геннисаретского озера и там потонуло, это и стало причиной, по которой жители страны Гадаринской просили, чтобы он удалился! “Дабы прешел от предел их”, чтобы ушел от их границ подальше. И когда бесы вышли, то бесноватые стали смирно сидеть у ног Иисуса, исцеленные от беснования, то есть когда тайна исцеления совершилась, и бесы оказались изгнанными, бывшие бесноватые тогда точно так же узнали в Иисусе Иисуса.

Не узнали в Иисусе Бога благополучные обыватели страны Гергисинской. Не узнали только потому, что свиное стадо, которое, конечно, символизирует материальные привязанности, оказалось для них дороже. Вернее, даже не так ставится вопрос: дороже или не дороже, тут вопрос не в количественном соотношении. Просто в одном случае был, очевидно, центр их привязанности. В другом вместо центра, который должен был быть, оказалась пустота. Они не узнали своего центра, и это значит, к глубокой печали, что этот центр, если он потенциально и существовал прежде, перестал существовать. Духовный центр бытия, духовный центр личности, который, конечно, состоит в связанности с Богом, связанности с миром духовным, перестал существовать. Осталась некая серая пустота. Даже потенция, которая, вероятно, была, ибо человек рождается как образ Божий – исчезла.

И это случается нередко при встрече с Богом. Либо, когда эта встреча совершается, то та потенция, которая есть как бы предначало веры, усиливается, и этот центр бытия становится действительным, и личность преображается и преображает все вокруг нее. Либо, если после этой встречи человек не узнает свой центр, свою значимость, собственно говоря, целость своей личности, тогда исчезает и то, что было – по известному закону, повторенному Господом в притче о талантах – кому мало дано, у того и отнимется. И тут нужно говорить не о несправедливости. Разумеется, такой подход обличает только дешевую обывательскую премудрость.

Итак, вера – это способность видеть в Иисусе и во всем, что является связанным с ним реальной и положительной связью, то есть во всей святости, – видеть в Иисусе Бога, а в мире, который связан с Иисусом, мир святости. Неверие – то, что не позволяет так видеть. Можно было бы привести многочисленные примеры: в Евангелии, в житиях святых, просто в образцах современной и бывшей прежде жизни.

Перед нашим умственным взором сегодня предстали безумные, юродивые. Конечно, в круге обычных взаимоотношений они представляют трудное явление. И все же гораздо лучше, чтобы наш народ и наша страна состояли из юродивых, а не из тех благополучных материалистов, которые стремятся в российской жизни культивировать западные образцы, выстраивать ее по западным стандартам. Многие из них, засевшие в разных значительных органах, в том числе, в высшем руководстве страны, имеют в этом отношении прямую целевую направленность. Некоторые из них вполне сознательно выполняют разрушительные задания, другие, будучи нелепыми исполнителями, стремятся к тому, чтобы нашу юродивую, но в своем юродстве великую страну, великий народ (который в том и был ценен, что юродство его позволяло ему видеть в Иисусе Бога), переживший на протяжении нескольких сотен лет совершавшиеся революции, подтолкнуть войти в пустыню революции духа, в которой народ и сам уже безо всяких подталкиваний начинает жить по тем образцам, которые являются по сути своей безумными (но в другом смысле), потому что на самом деле это и есть безумство – не узнать в Боге Бога.

Это безумство – отвернуться от Бога, когда он оказался рядом с тобой, это безобразие, подлость и свинство решить, что для тебя ценности материального мира являются определяющими. Мы еще поплачем, если окажемся способными плакать. Зато те, которые нами руководят, возможно и приведут к материальному достатку по западным образцам, правда, несколько колониального уровня. Слава Богу, недра у нас еще большие, черпать можно, много недра эти стоят денег, так что достаток будет, но ценой такой, от которой люди верующего юродства, если они еще сохранятся, будут рыдать, потому что цена за это и будет самым дорогим. Тогда не за что в этом мире Богу будет зацепиться, если не будет этого святого безумия. Тогда победителем окажется так называемый здравый смысл и у нас тоже, и тогда конец. И все, что грядет с этим материальным достатком, будет самым страшным. И плакать разучимся о том, о чем надлежит плакать. Тогда будем веселиться, радоваться и хрюкать. Но придет после этого время, когда и корыто уберут, и хрюкать не над чем будет.

Творит историю Господь. Но творит Он ее через своих людей и не только через своих. Через решимости и готовности, через определения жизни подлинной и через неготовность к этим определениям, через личные или массовые движения того или иного рода. Делает историю Господь, не разрушая ни свободы личности, ни даже свободы целых обществ. Но для нас не исключена возможность хотеть того или иного направления истории. Как бы нами ни манипулировали, мы все равно остаемся людьми.

В таком случае, опять встает перед нами главный вопрос, а именно: узнать ли в святыни святыню. И тогда предстоит альтернатива: пытаться начать строить свою личную и вокруг себя жизнь, на основе стремления к этой святыне и, прежде всего, к Иисусу, или удовлетвориться полуценной мишурой, точнее говоря, вовсе не ценной, а только имеющей вид некоторой ценности. Эти два альтернативных фактора строят человеческую историю. Какой побеждает, такая и осуществляется в каждом временном срезе историческая реальность. Что ж, нам дается возможность. Еще не утрачена эта возможность искать, ждать Божественного промысла, плакать о горе и грехе, стремиться к тому, чтобы существующее пока в чрезвычайно тонком слое стремление к этой безумной святости, преодолело пошлую и безобразную реальность самодовольного западного мира и стандартов. С тем, чтобы в конечном итоге правда Божия оказалась для нас существенней и живей, чем вся существующая мертвечина, стремящаяся владеть душами каждого и душой и телом общества. И как и всегда, перед нами встает возможность и необходимость выбора. Выбирайте! Нас мало, но и не так уж мало. Выбирайте, думайте, боритесь со злом, в каком бы оно приятном обличии отеческих улыбок не выступало. Стремитесь к правде Божией, и правда Божия будет с нами. И мы победим!

7.07.96

“По данной нам благодати имеем различные дарования” (Рим.12:6)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Нынешнее Евангельское чтение не очень много дает непосредственно для рассуждения о вере, но попробуем хоть немногое вывести.

Но прежде хотелось бы начать с мысли апостола Павла в его послании к римлянам, читанного ныне – о том, что какой дар кто имеет, пусть и служит этим даром с верою, то есть исходя из веры. Таким образом, мысль апостола дает нам возможность соединить три очень существенные и значимые духовные ценности: вопервых, разумеется, вера, вовторых, дар и, втретьих, служение. На очень смутном уровне – полусознания, полубессознания – вероятно, многие без долгих рассуждений именно так и ощущали единство веры, дара и служения. Сознательные верующие люди ставили себе и разрешали вопрос этого единства и теоретически. Но знание подлинное, знание духовное – это знание, которое никогда не раскрывается только теоретически, даже если мы будем иметь в виду, говоря слово «теория», тот высокий духовный смысл, который раскрывается более определенно в славянском переводе этого греческого слова – «созерцание». Святые отцы в своем творчестве стремились соединить созерцание и делание, теорию и практику.

И в этом смысле каждый более или менее понимает, что любая правда, раскрываемая в жизни человеческой личности, едва ли может раскрыться на уровне простой работы мысли или даже глубокого проникновения всем сердцем в предмет; для этого всегда требуется даже не подтверждение, а одновременное усилие делающей души, то есть то, что называется служением.

Служение в этом смысле от любого другого делания отличается лишь тем, что в него вносится некий смысл, который, может быть, даже нужно назвать не дополнительным, а главным, то есть не сам факт делания нашего, а во имя чего или кого. Собственно, служение никогда не может быть ради себя, а тем более ради какогонибудь предмета, низшего, чем человек, то есть какогонибудь творения рук человеческих, какогонибудь производственного процесса. Хотя при этом тоже иногда применяется тот же термин: иногда же говорят слово “работа”, и тогда этому процессу придается совсем уж рабский смысл и рабское содержание. Иногда же, желая несколько возвысить этот предмет в очах собственных или в очах внимающих, применяют слово “служение”, хотя суть дела от этого не меняется. Можно считать, что ты служишь автомобилестроению, в то время как являешься рабом автомобиля и не более. Более того, когда по отношению к предметам, действительно достойным служения, – например, общество, народ, государство – применяется этот термин, хочется забиться подальше куданибудь в угол от отвращения, потому что смысл этого слова профанируется. Говорится – “служение ради народа”, а на самом деле ни о чем, кроме собственных привилегий – любых, не обязательно чисто материальных (например, рост властной карьеры, как у политиков) – ничего больше и нет.

Апостольское чтение дает возможность рассмотреть единственно правильное применение этого слова тогда, когда оно получает действительное выражение и воплощение в жизнь. Это именно тогда, когда служение совершается посланным даром, то есть некой реальностью, данной свыше, могущей действовать в личности, а не мнимостью (потому что, к сожалению, люди сами о себе думают не редко, и другие о них думают, что у них есть дар свыше, а на самом деле, это никакой не дар, а мнимость и даже иногда безобразие полное). Так вот, вопервых, дар. Только даром можно служить. Отсюда вытекает и другая перспектива, которая исходит из самого смысла этого слова, которое в русском языке имеет определенное значение: даром, то есть ни за что, то есть не требуя никакой отдачи от других или от другого, не требуя ничего для себя; даром, то есть только ради именно этого дела. В конечном итоге, можно сказать даже еще более определенно, и даже не просто ради именно этого дела, а уж если понастоящему подходить, то есть с духовных позиций к любому делу, – то Христа ради. И вот тогдато уже и включается подлинный духовный механизм, который называется вера.

Вера, таким образом, оказывается тем основанием, по которому любая деятельность приобретает характер подлинного служения, то есть самоотдачи, потому что: вопервых, это дело важно, вовторых, оно важно не само по себе, а потому что оно совершается Христа ради, то есть ради духовных оснований и, втретьих, ты служишь этому делу даром, который есть в тебе, и даром, то есть не ища для себя ничего. Вдумавшись, довольно легко увидеть, что иными путями подлинное делание и не совершается. Иначе вместо делания, вместо служения совершается карикатура. И на каком бы ты месте ни находился: занимая высокий государственный пост, стоя перед Престолом как священник, или в церкви выполняя самую, на первый взгляд, не видную должность, или, в конце концов, занимаясь просто любым видом деятельности, – не надо обманывать себя: если это не совершается в том единстве принципов, о котором сейчас говорилось, то это никакое не служение и никакой не дар Божий при этом работает, а собственная иной раз карикатура, а иной раз просто интерпретация дара Божия. Но когда порою имеется дар Божий, так часто в практике личностной деятельности он искажается. И тогда вопрос веры тут вовсе не присутствует, никакой веры тут нет вообще, даже если перед Престолом стоит священник или профессор богословия с кафедры все вычитывает, точно по учебнику.

Тогдато и встает значимость и понимание веры как основания подлинной деятельности. Действия, совершаемые в ходе такой деятельности, могут иметь разовый и почти случайный характер. Порою может показаться, что в такой деятельности человек ищет для себя чегото, но если при этом он идет ко Христу, и исходит из Христа и делает ради Христа, и ради подлинного блага, то ему удается стать участником чуда – чуда веры. Дается большее, чем он искал, именно таким образом, как это мы слышали сегодня в Евангелии: когда принесли расслабленного, желающего только исцеления, то Христос, увидев его веру, то есть возможность его служения тем даром, который Он даст ему, даровал ему и большее, новый дар – то условие, при котором его делание может стать настоящим и совершенным: “Прощаются тебе грехи твои”. Прощение Христом грехов есть условие, вопервых, жизни в вере, вовторых, совершения всякого дела на основании веры.

Если ктолибо продолжает жить в сознательных, нераскаянных, неисповеданных грехах, если он не хочет освободиться от своих грехов и не идет с этим ко Христу, пусть не думает, что как его внутренняя жизнь, так и любое его внешнее делание ради чего бы то ни было – совершаются на основании веры. А если оно и совершается повидимому на основании веры, то веры земной, бесовской, той самой веры, при которой и видимая реальность не созерцается как духовная реальность, при которой, как показано в сегодняшнем Евангельском чтении, люди, присутствующие при возникающем чуде исцеления расслабленного от болезни, оказываются неспособными осознать большего чуда, совершаемого Христом – исцеления от душевной немощи, от греха. Они слышат, как Христос Своим словом утверждает начало этого чуда и говорят: “Он занимается богохульством, Он хулит”. Это означает, что если дар веры отсутствует или если он в себе заглушается, то внутреннее делание, вся внутренняя жизнь приходит в такое глубокое расстройство, что даже человек, действительно видящий перед собой Бога, желающего совершить чудо, не только не верит, а еще и Бога осуждает.

Это не такое необычное дело, как это может показаться. Причем речь идет не о людях, вообще не принимающих и не знающих духовной жизни – тут и говорить нечего, все понятно. Вот, например, ктонибудь, считающий себя верующим, ропщет на жизнь, даже не на Бога прямо, а на жизнь. Но что значит – роптать на жизнь? Это значит роптать на Промысел Божий, который таким или иным образом устраивает жизненные обстоятельства. И, таким образом, когда ктонибудь ропщет, он тем самым не только сам занимается богохульством, но и не сознавая, конечно, большей частью этого, внутри себя говорит о Боге: “Бог делает не так”. Он не видит Бога, устрояющего жизнь, и совершает дела жизни, пребывая в хуле. Так что это совсем дело не редкое. И это есть отсутствие веры. Всякий ропот есть отсутствие той живой веры, при которой не совершается действительная деятельность, делание, служение тем даром, который ты от Бога получил, ради высшего, ради правды Божией, ради добра. Ничего не получается. Получается одно безобразие, ложь, зло и карикатура.

Нам, если мы хотим и называться, и быть верующими, следует и это основание, и это понимание веры принять себе для серьезного размышления. А то как бы не оказаться пред судом Божиим в таком страшном положении, когда ни одного подлинного дела в жизни не обретается даже, когда у тебя были реальные дары. Ничего не совершалось в порядке служения на основании веры и ради Бога, а все окажется какойто расслабленной чепухой, лишь казавшейся высотой. Вера – дело серьезное. Если имеешь веру – служи. Служи теми дарами, которые Бог тебе и дал. Аминь.

14.07.96.

“За Иисусом следовали двое слепых и кричали: “Помилуй нас, Иисус, Сын Давидов” (Мф. 9, 27)

Сегодняшнее Евангельское чтение дает нам прямую возможность для продолжения разговора о вере. Исцеление от слепоты всеми Отцами Церкви и Учителями, и толкователями Евангелия одинаково понималось и толковалось. Всегда слепота, от которой исцелял Иисус, – об этом рассказывается во многих эпизодах Евангелия – рассматривалась и как слепота душевная. Поэтому исцеление от слепоты телесной, буквальной – телесных очей, рассматривалось и как исцеление и от слепоты душевной, от слепоты духовной. И это очень естественно, потому что в мире людей слепых духовно, или, по крайней мере, полуслепых, несравненно больше, чем людей слепых телесными очами. Таким образом, речь идет не только о тех, у кого отсутствует вовсе главный орган духовного зрения – вера, но и о тех, в ком, кажется по ходу вещей, по смыслу вещей, этот орган как будто и присутствует, но работает так плохо, что и не знаешь, что вернее и сказать: зрячий он духовно или не зрячий, видит ли он те содержания жизни правильно, которые перед ним предстоят, или не видит вовсе, или видит неправильно.

Несколько отвлекшись, я хочу предложить одно мое недавнее воспоминание. Некоторое время тому назад, по просьбе одного человека, которому назавтра нужно было рукополагаться в священный сан, я должен был идти вместе с ним причастить его жену, с которой случилась большая беда, она попала в психиатрическую лечебницу. Я пошел с ним и причастил ее, и соборовал. То, что я там увидел, меня сильно потрясло. Среди этих больных женщин, которые там, пока мы только проходили по коридору с ее мужем, набрасывались на нас с различными просьбами и вопросами, я не встретил ни одной равнодушной к вере. В церкви, в любом храме, где бы я ни служил, я нигде не встречал такого неравнодушия, и вопросы, которые задавались, были самые разные: от наивнодетских и пустых до сверхсерьезных, самых высочайших. Встретились и две неравнодушные, но совсем подругому. Они почти плевались, бес, который был при них, так был возмущен одним только видом креста на рясе, что уже одного этого было довольно, чтобы вызвать их возмущение. Но и они были в некотором смысле слова не слепы, потому что и они различали главное: что есть этот крест, и что он нечто очень серьезное означает, в том числе и для них. Вот этото и есть начало зрячести духовной – осознавать, что для тебя лично существует Христос и Крест Его, и что это для тебя очень важно, и даже, можно сказать – самое главное. А тот, кто это не видит, пусть даже лоб разобьет о пол мраморный, читая акафисты – он более слеп, чем эти женщины, из которых, как выяснилось, многие только едваедва готовы были начать ходить в Храм. Может, потому они там и оказались, что искали, даже не зная того, что ищут освобождения от своей тьмы, от своей слепоты, искали для того, чтобы прозреть, для того, чтобы видеть, насколько это возможно, Бога, как Он есть, чтобы видеть мир, как он есть, чтобы видеть себя, каковы они есть, а не доверяться своему прежнему видению, пониманию и знанию, что и есть с точки зрения Евангелия – настоящее безумие, то есть слепота.

Припомним снова одно из писем святителя Игнатия Брянчанинова, в котором он писал о том, что та вера, над которой рационалисты мира сего смеются, называя ее слепою, обвиняя в слепоте людей верующих, есть на самом деле высокое зрение, а слепота – это их принадлежность.

От слепоты и безумия людей, живущих по стихиям века сего, надо исцелять, от нее надо освободиться, и исцеляет, освобождает только Христос. Но даже начало желания освободиться понастоящему может быть связано с такими душевными потрясениями, что человек не выдерживает жизни в этом относительно благополучном и живущем своею праведностью мире, и оказывается в том доме, где помещаются люди, кажущиеся миру сему безумными. Короткий опыт прохождения по коридору психиатрической больницы показал, что уж, во всяком случае, там находятся те, кто очень желает освободиться от своей слепоты. И даже это первичное, начальное желание освободиться от своей слепоты тоже есть Божий дар. Этот Божий дар дается всякому, рождающемуся в мир на земле человеку, а он только не видит, что в нем есть этот дар, и не хочет этот дар использовать. По крайней мере, Господь всегда готов этот дар дать любому, кто ощутит свою недостаточность, и этот дар и есть та предварительная вера, которая еще как бы и не вера, почти и не вера, но им обладают еще даже и слепые, и именно эти слепые уже и начинают вопить: “Помилуй нас, Господи, Сыне Давидов”. Какоето начальное предзнание того, что есть Бог, что этот Бог есть Христос, что Он спасает, освобождает и исцеляет, и что к Нему нужно обращаться по этойто причине: если хочешь быть освобожденным и исцеленным, вот этато предначинательная вера, предзнание веры, – может быть у каждого. Но порою почемуто этот дар в ход не пускается, ради того, чтобы остаться со своей благополучной зрячестью века сего, которая и есть по сути настоящая слепота.

Господь исцеляет всегда более или менее чудесным образом, но порою Его действия и впрямь можно рассматривать как очевидные, демонстративные чудеса, как это произошло, например, с апостолом Павлом. Но большей частью, конечно, бывает не так, обычно это освобождение от слепоты, исцеление, приобретение зрячести, оказывается не слишком быстрым процессом, в котором человек вынужден стать соработником Бога для того, чтобы это случилось. Хотя бы в этой связи, упомянем здесь Пресвятую Богородицу, которая, даже и имея от рождения великие дары, и умножив их в своем пребывании от младых ногтей в Храме Божием, и обучением слову Божию, – и Она, чтобы приобрести окончательное и совершенное зрение, – и Она осталась перед радостной для Нее необходимостью слагать слова Божественного Своего Сына в сердце Своем. И складывание слов было не просто умножением информации, это был тот великолепный, взаимно Божеский и человеческий процесс. Это был духовный, творческий процесс увеличения видения того, что происходит, видения жизненного, видения, при котором так рано пришло к Ней согласие на то, чтобы орудие пронзило Ее душу. И это, конечно, потому, что настоящее знание, как еще знали это святые Ветхозаветные, всегда к печали. “Во многом знании многая печаль”. Так, например, знание себя падшим человеком – это всегда горькое знание. И тот, кто смотрит на себя и остается более или менее довольным собою, тот, в ком нет этого горького знания себя, тот по сути себя не знает и даже не начинал знать. Когда священник обходит с каждением церковь, он кланяется людям, так же как и кланяется иконам, потому что и люди, и иконы – образы Божии. И здесь причина для особенной боли и горечи от видения того, как в реальности падшего бытия искажены образы Божии.

И тот, кто думает, что, положим, какимито своими природными дарами: утонченным умом, большими знаниями, хорошей техникой мышления, глубокой и тонкой интуицией и прочими средствами может обрести зрячесть, пусть не заблуждается, потому что такими методами можно только обострить свое ложное зрение, свою слепоту, она сделается более тонкой. Но все же и в испорченном механизме содержится некая верная заданность, и когда человек хочет увидеть через тварь Творца, до некоторой степени ему это удается. Но и такое зрение остается полузрением, настоящее зрение – дар Божий. И даже когда этот дар Божий, обретается сразу через обращение к церкви, необходимо постоянно возобновлять силу и степени действия этого дара через покаяние и причащение. Процесс восстановления личности завершается здесь, на Земле, только со смертью.

А пока идет дело восстановления личности, ей необходимо непрерывно приобретать верное знание, которое так важно иметь не обрывками, необходимо иметь цельное знание, которое раскрывается жизнью, а не то, которое является элементами информационного склада, и в конечном результате оказывается пустым. Иметь знание – значит иметь зрение, заставляющее каяться, потому что с подлинным зрением себя стыдно жить на Земле, и стыдно всегда, а в некоторые моменты стыдно особенно. Только в результате процесса прозревания рождается та вера, которая может видеть Бога. Подлинное зрение духовное – это и есть вера. Верою, очами веры Бог начинает быть видимым, а не чем еще. Но для того, чтобы очи веры, вопервых, не обращались вновь в свое потемненное состояние, вовторых, для того, чтобы становится очи веры обостряли свое зрение, необходимы действия, которые хорошо знала всегда и знает церковь.

Итак: никаких собственных природных дарований недостаточно, более того, они могут принести не только положительную пользу, но и очевидный вред, особенно же в тех случаях, когда человек самодовольно удовлетворен тем, что есть. Настоящая вера неизбежно ищет возрастания, настоящая вера осознает свою недостаточность, настоящая вера стремится всегда к увеличению знания Бога потому, что увеличенной, увеличивающейся верой познается Бог. Такое понимание может стать ни к чему не ведущей абстракцией, если не будет задан и задаваться вопрос: “Что же мне делать? Лично мне, конкретно мне. Что мне делать, чтобы моя вера возрастала? Что мне делать, чтобы я верой мог видеть и себя и людей, и конечно же, прежде всего – Бога?”

Нужно, прежде всего, этого на самом деле хотеть и искать! Не захочешь – не увидишь. Потому, что не захочешь – не попросишь; не попросишь – не получишь. Кроме того, святая Церковь хорошо знает те инструменты, используя которые можно, по крайней мере, сохранять, соблюдать свою веру, свою зрячесть, которую получил от Бога актом исцеления. А еще того лучше – умножать этот дар чистой и блистающей веры. Способы эти давно всем известны. Они не заключают в себе ничего таинственного, ничего нового, но только не используются так часто, так часто просто забываются.

Например, хорошим способом является внимательное слышание того, что говорит священник. Во многих отношениях священник оказывается обычным, заурядным человеком, как все, ничуть не отличающимся от других до совершения Евхаристической молитвы. Здесь он почти даже и священником, рискну сказать, перестает быть, а становится органом Божиим, и потому так читает Евхаристическую молитву, как будто прежде и не читал ее никогда. И в силу того, что Платон мог бы назвать удивлением, в силу этого психологического его удивления, и совершается преобразование его души, при котором он может стать инструментом Божиим.

И второе – это его слово. Оно может быть неуклюжим, довольно малозначащим, содержать нередко мало новой информации в том отношении, что уже все это читалось и слышалось десятки раз. Оно может быть не ярким и т. д. Но так часто слово священническое как во время проповеди, так и лично к человеку обращенное во время беседы, преображало самого священника; его слово переставало быть его творческим актом; он, как и во время Евхаристии, становился передаточным механизмом; через него говорилось то, что Бог хочет сказать. И тогда, если слушать невнимательно, можно будет расслышать слова вполне тривиальные, широко известные, почти лозунги, или чтото такое далекое и абстрактное, не видя в этом направления маяка, к которому должна двигаться душа человека, и поэтому не относя слов лично к себе. Или услышишь то, что не будет соответствовать личному пониманию и ощущению. И не услышишь! И тогда пройдет мимо без всякого следа и пользы и то, в чем могла бы содержаться великая польза. Таков результат скрытого безверия при слышании священника. Наоборот, одно из проявлений веры – стремиться услышать всегда священническое слово, как бы обращенное к тебе лично.

То же можно сказать и об отношении к Евангелию: многие читают Евангелие, но как некоторый заданный урок. Но в таких случаях никакой пользы не будет, если слова Евангельские не будут слагаться в сердце, они окажутся выброшенными из сердца, или, в лучшем случае, они только напомнят то, что уже читано, известно. . . Но если каждый раз открывать Евангелие с молитвой, чтобы вошло в сердце то, что читается и с заранее готовым априорным платоновским удивлением, то откроется новое и лично важное, лично дорогое и ценное. И слагаясь в сердце человека, это будет уменьшать слепоту и увеличивать ту зрячесть, которая дарована Богом.

Снова вспомнив тот сумасшедший дом, могу сказать, что если бы мне дано было узнать вдруг сейчас, что я пребуду в приятном самочувствии благополучия, я тут же стал бы просить Господа, чтобы Он отвел меня в сумасшедший дом, чтобы я остался там навсегда. По мне лучше это посмевающееся над миром лжи, неправды, несвободы, нечистоты и неведения, то безумие, которое ищет видение, ищет веры, ищет знание, которое от веры.

Вера – это знание очищенного Богом духовного зрения. Вера – это плод исцеления от слепоты. Вера – это стремление во всех отношениях жить в соответствии с этим знанием. Это значит – жить так, что даже если ты тысячу раз жесточайшим образом пал, ты бы все равно мог знать знанием веры ту великую милость Божию, которая снова может спасти, очистить и исцелить тебя так же, как она спасала прежде и тебя самого, и многие тысячи других, возводя их вновь в область подлинной веры, и не только отдельных людей, но и целые народы.

Образ Божией Матери Казанской, празднуемый сегодня, в этом отношении является для нас, для Российских людей, одним из главных образов нашей отечественной истории, которая на многих примерах давала нам возможность видеть и знать, что даже народ в целом может быть возведен к вере и зрению тою благодатию Божией, которая присутствовала в Матери Божией. И сейчас, более чем когда бы то ни было, у нас имеются основания молить Бога, молить Пречистую Его Матерь об освобождении нас от слепоты и об увеличении силы зрения веры; молить о всем нашем народе, несчастном и погибающем в своем мраке и пока еще неисцеленном от незрячести. Надо нам стоять со слезами пред разными иконами: Державной, Казанской, Владимирской, Смоленской. Надо стоять. И хорошо бы, чтобы это стояние никогда не прекращалось, что бы мы в это время ни делали: ехали бы в автобусе, копали бы огород или разговаривали с друзьями. И в этом стоянии надо искать освобождение от своей слепоты. И милость Божия, которая через Матерь Его и через иконы Матери Божией являлась не раз нашему народу,– верим и надеемся – придет и приведет наш народ к новому освобождению. Но если народ не только не захочет подобно Евангельским слепцам взывать: “Сыне Давидов, спаси мя”, а напротив, будет ни о чем не догадываться, или даже и догадываясь, будет желать оставаться в своей тьме, самодовольно барахтаясь в своем болоте, тогда мрак опустится над миром. Помолимся в этом стоянии Божией Матери, чтобы Она не оставила нас, чтобы Она не оставила народ наш, чтобы мы – полузрячие – восхотели видеть, и чтобы мы – немые – восхотели говорить, не языком болтая, а славу Божию воздавая.

21.07.96

“И ели все, и насытились” (Мф. 14, 20)

Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Известна и понятна такая закономерность: чем больше кто живет церковной жизнью и во внутреннем смысле, и в смысле внешнего пребывания в доме Божием, тем больше он наполняется Духом Святым, и это наполнение выражается в том, что душа, сердце, ум наполняется мыслями и переживаниями о Христе, о правде Христовой, о вере христианской. А далее – по известному закону – “от избытка сердца уста глаголют”, когда именно эти мысли и переживания живут в уме и сердце, они естественным порядком выплескиваются наружу, и это, конечно, бывает особенно в тех случаях, когда сам материал, который предстоит пред тобою, обладает особенным духовным напряжением. Таково прежде всего Евангелие, Евангельское чтение и Евангельское слышание. Читая Евангелие, если при этом о Христе и вере христианской не думать, то не знаю тогда, чем жить, и зачем читать. Сегодняшнее Евангельское чтение только на самый поверхностный взгляд не возбуждает к такому думанию о вере.

Чудо, о котором идет речь, насыщение нескольких тысяч людей малым количеством хлебов, происходило дважды. Вероятно так и было... Чудо всегда чудо. Чудо же Христово – чудо всегда особенное, чудо, на котором мысль и сердце останавливаются благоговейно. Все же по природе своей люди желают понять, почему, для чего это чудо. Самая первая мысль вполне понятна, она прямо подсказывается той необходимостью с внешней стороны, в которой оказались Христос со своими учениками и со множеством несколькотысячным людей, пришедших для того, чтобы, вопервых, исцелиться, – а таких, видно, много было имеющих нужду в исцелении, – вовторых – послушать божественного Учителя. А таких было, вероятно, еще больше, и понятно, что когда они оказались в таком трудном положении, возможно было только два выхода: либо естественный путь, т. е. пойти в ближайшие веси и купить хлеба, что и предложили Ему ученики; либо сверхъестественный, что и совершил Иисус. Все насытились хлебами, умножившимися от Его благословения. Этому благословению предшествовало Его предложение апостолам, которого, конечно, они тогда еще не могли понять: “Вы дайте им есть”, – сказал Он им. “Что же дать, – отвечают они, – когда дать нечего”.

Иисус знал, что говорил. Оказалось, есть чего, и настолько много, что не только все ели и насытились, а еще и больше, чем нужно, осталось. И это, разумеется, и чудо по своей сверхестественности, и чудо как дело Божественного милосердия.

Мы знаем из Евангелия, что Господь проявлял Свое милосердие очень во многих случаях, повидимому, и гораздо более нужных, т. е. когда милосердие как бы естественным порядком по ходу дела требовалось, по особенным событиям. Оказывается перед Ним слепой, расслабленный, паралитик – Он исцеляет их Своей Божественной силой.

Но в этом чуде такой “естественной” необходимости не было. Церковь узнала после тот глубокий духовный смысл этого чуда, о котором так органично думать каждому верующему во Христа человеку. Когда Христос в Сионской горнице, оставаясь только со Своими учениками, благословил хлеб и сказал: “Приимите и ешьте, это Мое тело”, – вполне вероятно, что никто из учеников и не подумал, никому не пришло и в голову, что то чудо, прежнее, которого они были участниками и свидетелями, прообразовало это чудо, гораздо более великое и духовное. Во всяком случае, нигде в Евангелии об этом не говорится; лишь после святая церковь, прежде всего в лице святых отцов, сопоставляя эти два события, разумеется, нашла и определила, что это чудо – накормление многих тысяч малым числом хлебов – и есть образ вечно продолжающейся Евхаристии, вечно продолжающейся Литургии, вечно продолжающегося духовного насыщения многих людей все тем же неиссякаемым Телом Христовым. И это событие становится не просто содержанием одного из знаний, одним из проявлений нашей веры, а, в некотором смысле, мы здесь попадаем в самую точку, в центр нашей веры.

Вообще веровать в Бога – дело не хитрое. Настолько нехитрое, что древние люди понимали, что как раз не веровать – это дело, сродное душевной болезни. Почему и говорили: “рече безумец в сердце своем: несть Бог”. Безумцу свойственно говорить, что Бога нет, а нормальному человеку – не свойственно. Так что это дело вполне понятное. Вера во Христа отличается от любой религиозной веры, от любого религиозного знания тем, что она по жизни включает в себя как самое главное то, что было названо отцами Богообщением. Без этого реального Богообщения наша вера становится просто одной из вер, причем по многим нравственным показателям даже и не сильно отличающейся от других верований. То, что решительно отличает веру христианскую от всех других верований – это Евхаристия, через которую происходит взаимопроникновение Христа в нас, а нас во Христа. Христос говорит в Евангелии от Иоанна: “Кто ест Мое тело и пьет Мою кровь, тот во Мне пребывает и Я в нем. А кто не ест Мое тело и не пьет Моей крови, тот во Мне не пребывает, и Я в нем не пребываю”. Вот это взаимопребывание каждой верующей личности во Христе и со Христом и есть сущность нашей веры. Поэтому вера христианская дополнительно ко всему, что можно о ней сказать, – и даже, может быть, самое главное, что о ней можно сказать, – это есть способность, дарованная Богом, и одновременно условие пребывания человека с Богом и в Боге через таинство Евхаристии, через таинство причастия. Потому, конечно, каждый нормальный христианин причащается только ради этого, ради того, чтобы его вера получила то жизненное наполнение, которое и состоит во взаимопребывании личности человеческой с личностью Христа. Этото собственно и сводит, как говорили многие отцы, небо на землю, поэтому Церковь и особенно литургия – это и есть небо на земле.

Вот, видимо, этото и почувствовали посланники святого благоверного князя Владимира, когда в Царьграде, побывав на божественной литургии, сказали, что ни с чем это не сравнимо и не знаем где были – на небе или на земле.

Таким образом, известные слова о том, что “питие уст Руси веселие”, возможно, и содержат некоторую правду, но правду периферийную, второстепенную, в конце концов можно прожить и без такого веселья Руси, тем более что мы знаем, как часто на Руси это веселье кончалось тяжелым похмельем. А то, что увидели и услышали еще не просвещенные посланники Владимира, почувствовали так, что видимо не почувствовать невозможно, какоето уже предварительное расположение сердца было к тому, чтобы увидеть и услышать главное в Константинополе: небо на земле. Конечно, этим небом, сошедшим на землю, и была божественная литургия, и была Евхаристическая тайна. Тайна насыщения многих одним Телом Христовым. И, видимо, тоже имея расположенное к правде и к подлинной вере сердце св. Владимир доверился им. И как это замечательно, что доверился, потому что плоды этого доверия – это мы все, здесь стоящие и во многих российских храмах сейчас стоящие, или уже по длинноте нашей службы уже давно кончившие стоять, и даже уже вкусившие пищи, трапезы, но так или иначе сегодня Русь Христианская с благодарностью и радостью прославляла того, у кого хватило мудрости для того, чтобы, в конечном итоге, в святом крещении назваться Василием, что значит царь. Греческое слово Єсилиеє означает царь. Т. е. тем самым проявилась и мудрость его крестивших, потому что с особенною силою проявилось то диалектическое знание каждого человека, каждого Христианина о себе, которое включает в себя понимание и того, что он раб Божий, и это великое слово – раб Божий, и то, что он включается, по слову ап. Петра, в царственное священство, все – цари и священники. Конечно, не по рукоположению и не по сану, а по духовному призванию. И это тоже дело Божественной Еваристии. Ничто другое, никакие другие обстоятельства не делают нас понастоящему одновременно и рабами Божиими и царями, как Божественная Евхаристия, а условие к тому, чтобы она с нами и для нас, и в нас осуществлялась, – это та вера. Без нашей веры подходит человек к Евхаристии – ничего не происходит, ничего с ним не совершается. Или даже совершается, но дело худое и страшное, в суд и в осуждение. И только тогда, когда есть это единственное основание и единственное условие, никакого другого не требуется, потому что все остальные, скажем, подойти, примирившись со всеми, – это происходит как бы естественно, само собой, потому что эта вера есть. Так вот это – единственное условие, для того чтобы произошло великое и таинственное соединение со Христом. Славу Богу нашему! Слава великому князю Владимиру, принесшему на Русь веру Христианскую. Наши сердца прославляют Бога, дивного во святых Своих. Аминь.

28.07.96

“Маловерный! Зачем ты усомнился?” (Мф., 14, 31)

Когда перед мысленным взором встает вопрос о вере, неизбежно приходится думать и об искажениях веры, потому что они встречаются очень часто, и об условиях, не только помогающих жизненному раскрытию подлинной веры, но и мешающих ей осуществиться. В сегодняшнем Евангельском чтении рассказывается о том, как апостол Петр, послушавшись и своего внутреннего дерзновенного голоса, и прямого призыва своего Божественного Учителя, пошел по водам бушующего Галилейского моря, но потом испугался сильного ветра и стал тонуть. “Маловерный! Зачем ты усомнился?” – сказал ему Спаситель, спасая его. Маловерие, таким образом, и является одним из известных искажений веры и, одновременно, условием, перекрывающим возможности осуществления веры; сомнение же – то нравственнопсихологическое основание, на котором и возрастает маловерие.

Маловерие есть явление куда более значимое, чем простой недостаток веры, малая ее степень, то есть явление только количественное. Маловерие есть иное качество веры, которое лишь пытается выдать себя за некую слабость, в самой же слабости и находя себе оправдание: “Что же я могу с собой сделать, если я такой уродился?” Неверие есть простое отрицание веры в ее строгих и точных основаниях. Маловерие – видимость веры, безжизненная, беспомощная, непостоянная, притворная, легко утрачивающая даже свои внешние очертания под напором обстоятельств. Известна современная несколько грубоватая поговорка: “нельзя быть немного беременным”. Вера – или есть или ее нет. Но если ее нет, то в противоположность ей не обязательно действует чистое неверие; более часто и обычно, чем неверие, действует маловерие. Неверие – это тип устройства религиозного сознания, которое объектом своей веры, по психологии – вполне религиозной, объявляет объекты внерелигиозного содержания: науку, гуманизм, прогресс и проч. Неверие – это либо вектор веры, устремленный в недуховное содержание бытия, либо признание своего бытия, как совсем не связанного с религиозным фактором. И в том и в другом случае неверие малоинтересно даже с научнопсихологической точки зрения; тем более оно скучно, пошло и неглубоко по содержанию. Ну, что толку говорить, например, о прогрессе как предмете религиозного содержания. Неинтересно и даже, по слову пророка Давида, “безумно” неверие и по отрицательному подходу: “Рече безумец в сердце своем – несть Бог”. Нравственная пустота такого подхода очевидна. Это ситуация, требующая воображения, но и воображения невысокого полета: приходится подыскивать фатально плоские подмены и жить в однообразном верчении в духовно безвоздушных пространствах.

Гораздо серьезнее обстоит дело с той противоположностью веры, которую принято называть маловерием. Вопервых, потому что само слово “маловерие” способно смутить. Это вера, которая не может найти для себя яркого и сильного выражения, просто изза того, что человек представляет собой слабую личность, но все же живет в основном мыслями, представлениями, желаниями и поступками, связанными с религиозными знаниями и предпочтениями. В личном проявлении такой веры, конечно, различается несовершенство, и потому она именуется часто маловерием, но это все же вера. И известно чистое маловерие, которое по внутреннему психологическому устроению и поведенчески может очень напоминать первое “маловерие”, но там вера, а здесь – ее искажение. Разумеется, у Петра не было этого скрытого неверия, прикрывающегося маской веры; если говорить об учениках Христа, то такое неверие – маловерие – было лишь у Иуды. У остальных же, включая Петра, вера еще, она не вошла в совершенство. Что ж, вера – путь, в котором порою встречаются и колебания, не существенные, но временные. За такого рода временное колебание Спаситель и упрекнул Своего ученика, когда тот, допустив Его в свое сердце, стал тонуть. Совсем иное – область колебаний у подлинных маловеров. Она практически объемлет всю их жизнь, так что для настоящей веры не остается места, лишь призраки веры бродят в душе маловера, да и сами они склонны видеть одни только призраки. В этом отчасти сходятся маловеры окончательные с верующими, порою лишь впускающими помыслы маловерия в свою душу. Некоторая призрачность и примрачность, свойственная и неточному знанию несовершенной веры, и незнанию маловерия заставляет видеть подлинное бытие там, где бродят одни только призраки, и наоборот, встречаясь с подлинным бытием, боятся его, как будто при видении призраков. Даже ученики Спасителя, увидев Иисуса, идущего по водам, – говорится в Евангелии, – сочли, что это призрак, и “от страха закричали”. Все ученики Христа, кроме предателя, явили впоследствии чудеса веры. А тем, кому в последующей истории христианства стало свойственно маловерие, всегда были свойственны основные его качества: призрачность, трусость, сомнение. И в этом отношении можно сказать, что для верующего случившееся маловерие есть момент включения в жизненный процесс иллюзорного сознания и переживания; для практически неверующего – маловерие есть форма непрерывно совершаемой иллюзии в религиозной жизни; т. е. человек представляется себе и другим верующим, а на самом деле постоянно живет трусливыми криками, в которых его вера “как бы” воплощается.

Маловерие – это эрзац веры. Он возникает при двух возможных условиях: или это повальная религиозность общества, при которой человек чувствует себя неуютно, белой вороной, когда он резко отделен от других, а в то же время его личная религиозная интуиция “работает” очень слабо. Или это, напротив, условия общественной религиозной пустоты, в которой возникшее робкое религиозное чувство не может противопоставить ничего существенного давлению общественного пресса. И в том и в другом случае маловерие – это недостойная попытка компенсации живой веры. Это тот случай, когда человек, смутно ощущая какието духовные позывы, говорит, что вера в сердце у него есть, а значит – никакая ритуальная сторона не нужна. Или когда человек, воображающий, что он живет какимто мировоззрением, порою солидно роняет: “Нет, чтото есть”. Но иллюзия и мираж никогда не могут компенсировать реальности, а когда порою в сердце таких людей слышится ноющая тоска, онато и свидетельствует о том, что живая вера еще вовсе не приходила, либо она под влиянием какихто обстоятельств уступила место призраку, и онто и стал определять, хотя бы и на время, смыслы бытия. Призраки устроены так, что они часто имеют все признаки реальности. В случае с Петром – разве не очевидно, что и, правда, ветер был крепок, и волнение на море сильное. Но значительней этой реальности была другая, только что им испытанная, что он, в силу своей веры и Божественного решения – может идти по водам, с тем же ветром и волнением. Вера, да еще и опытно удостоверенная, должна была бы значительно превосходить позитивистское знание маленьких закономерностей физического бытия. Однако вместо сильного, мудрого и мужественного “да” прозвучало пустенькое и недоверчивое: “А, может быть, всетаки нет? Не могут же ошибаться законы природы?” – И действующую веру перечеркнуло бессильное сомнение. Результат сказался сразу: апостол стал утопать. Сомнение всегда играет решающую роль в механизме возникающего и побеждающего маловерия. “Бог есть? Очень сомневаюсь”, – ехидно кривит губы скептикнедоучка, ум которого давно не способен увидеть не только духовные реальности, но и земные перспективы. “Бог всесилен? Но почему он тогда не уничтожит войны и мировое зло?” – сваливает на Бога вину за все человеческие безобразия гуманист, вечно пребывающий в скандале с любым, кто подвернется под руку. Маловер не способен увидеть ни степень и содержание своих собственных нравственных возможностей, ни открывающиеся навстречу ему сердца других людей. Маловер цинично отвергает добро, стучащееся в двери домов. Когда он связан с жизнью церкви, он фарисейскисамодовольно пожинает ничтожные плоды надутого внешнего благочестия, сомневаясь в том, что возможно подлинное внутреннее богатство. Сомневаясь в возможностях самоотверженной святости, он устраивает свою внешнюю жизнь, презрительно поглядывая на нищих материально и духовно. Сомнение точит его душу, он делается гаденьким завистником, вечно недовольным. Но и само сомнение часто вызывается ничтожными житейскими соображениями, которые перекрывают области веры.

Спасает только вера и в основных нынешних осуществлениях, и в будущих перспективах духовности, и в переживании глубокого и сильного личностного бытия. Затхлое маловерие – умерщвляет, вера – животворит, ибо устрояет живое единство с источником жизни – Богом.

4.08.96

“И запретил ему Иисус; и бес вышел из него, и отрок исцелился в тот час. Тогда ученики, приступивши к Иисусу наедине, сказали: почему мы не могли изгнать его”. Иисус же сказал им: по неверию вашему... Сей же род изгоняется только молитвою и постом” (Мф. 17, 1921)

Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Сегодняшнее воскресное Евангельское чтение по отношению к вере продолжает ту же тему, ту же мысль, что и Евангельское чтение прошлого воскресенья. Тогда Христос употребил термин «маловерие» по отношению к Петру: “Почто усомнился, еси маловере?” – сказал Он Петру, когда вера того не выдержала испытания под давлением житейских представлений и рационалистического опыта ума. На этот раз, кажется, в ситуации, не столь явно выражающей неверие, по отношению к апостолам Он употребляет более жесткое слово – “неверие”. Христос говорит о том, что невозможность исцелить больного эпилепсией отрока Его учениками, к которым приводил отец этого отрока, есть результат их неверия.

Сказано Христом жестко, особенно, если учесть, что это относится к избранным Им Самим же двенадцати ученикам, наиболее последовательным, наиболее самоотверженным, наиболее готовым ко всяким искушениям, постоянно исполнявшим все Его указания, постоянно слушающим Его слово. Он упрекает их за то, что они не сумели исцелить отрока, причем не лекарственными препаратами, не медицинскими средствами, а чудом. Не сумели сотворить чудо, и значит – неверующие.

Это замечательно: если этих Христос назвал не имеющими достаточной веры – неверующими, если тех, кто был наиболее близок к Нему всею своею жизнью, Он счел недостаточными в их вере, то что говорить обо всех прочих людях с тех пор и доныне. И это осознание, по крайней мере, должно привести к покаянному ощущению очевидной слабости, очевидной недостаточности, очевидной несовершенности, а может быть, даже отчасти и искаженности веры. И это, конечно, не так уж плохо, не так уж мало, потому что в наш самодовольный век даже от христиан довольно редко приходится слышать о слабости их веры, которая на деле проявляется лишь в какомто довольно смутном переживании. Многие, пока не дойдет дело до строгого самоиспытания перед Крестом и Евангелием, вообще вполне удовлетворены своей верой, как она есть. Вера многих, и правда, с фарисейских позиций выглядит вполне приличной, если сравнивать с вовсе неверующими или с погрязшими в житейской суете или легкомысленностях. Разумеется, такие вещи не говорятся вслух. Более того – если такие мысли явятся к свету сознания, всетаки, вероятно, у многих хватит понимания для того, чтобы осознать и мгновенно осудить свой грех фарисейства.

И обычно те, кто еще только начинают идти по Церковной дороге, и едваедва только добились какихто малых достижений, ну скажем, начали ходить раз в месяц в храм, или читать «Отче наш» дома, или когдато помогли старушке через улицу перейти, то может вырасти страшное самодовольное ощущение и относительно своей высокой нравственности, и относительно больших своих духовных достижений. Это довольно, к сожалению, традиционное дело: у кого меньше найдется доброго, тот больше о себе думает, и даже не столько думает, сколько чувствует; – это, так сказать, высокая степень самочувствия.

Но необходимо вернуться к Евангелию. Говорить о вере и о неверии в их противоположности по их существу в контексте покаяния хорошо, но недостаточно. Покаяние, конечно, дело хорошее, пусть всегда будет покаянное осознание слабости веры. Но все же, все же хотелось бы содержательно понять, что же такое вера относительно неверия. В этом смысле чудо представляет существенный способ проверки качества веры.

Что вообще такое – осознание в христианском мире возможности чудотворения, т. е. особой, превосходящей самую высокую степень в обычной реальности жизни возможности делания добра? Что означает способность преодолеть свои естественные природные силы и возможности? Совсем просто говоря – это, конечно, дар, причем не всегда дар Божий. Подобного рода дары встречаются у всяких добрых колдунов, которые называются экстрасенсами или другими учеными или неучеными словами. Они действительно могут быть в некотором смысле добрыми, т. е. старающимися посвоему делать добро, используя непонятные для других и, часто, даже для них самих методы, потому что это дар непонятно откуда. Мы, христиане, знаем откуда этот дар – он не от Бога, потому что дар от Бога дается почти всегда и как результат аскетической внутренней работы. Либо по отношению к чистым и совершеннейшим членам церкви это может оказаться даром веры, мгновенно вспыхнувшим, превосходящим все возможности прежней жизни.

О какой чистоте и совершенстве многих из этих добрых колдунов приходится говорить? Большей частью они вообще относительно церкви оказываются людьми довольно темными, даже если они сколькото образованы специально; о необразованных вовсе говорить не приходится – там мрак язычества, которое сумело пробиться через толщу двух тысяч лет после Христа и оказалось еще живым. Значит, этот дар из иного источника, и значит – и иного направления, потому что подлиного добра, исходящего от сил нечистых, не бывает. Это нужно совершенно ясно и твердо осознавать. В этом добре, как бы оно, на поверхностный взгляд, ни казалось подлиным, в глубине, если копнуть, содержится много всякого безобразия и нечисти.

Но дар Божий может стать не такой уж редкостью, причем дар, именно превосходящий обычное человеческое сознание, переживание и возможности. Об этом и говорил Христос, прощаясь со своими учениками: “Именем моим бесов изгонят, будут говорить новыми языками, если что смертное выпьют – не будет им вредить” и т. д. То есть, они приобретут вместе с верой и ее новые качества, особые сверхъестественные, сверхприродные дары и возможности. И,таким образом, можно сказать, что вера как дар Божий всегда связана с приобретением иных даров, вообще самих по себе значительных, но менее существенных, чем сама вера. Все эти дары: изгнание бесов, исцеление болезней, глаголание другими языками – это прикладные, дополнительные способности и дары. Если есть большее, то и меньшее вполне может проявиться. Такое понимание дается с трудом и с болезненностью: потому что тогда, что же сказать нам, заурядным христианам последнего времени, при полном отсутствии подобного рода даров: если нет меньшего, то тогда что же – нет и большего? Но унывать от этого не надо: Господь знает когда, кому и что давать. От нас тут требуется только одно – знать ситуацию, когда дар Божий почти прямо просится нам в руки, когда он говорит: возьми меня, вот я тебе даюсь, а мы в суете житейских попечений, в рациональных пустотах не доверяем даже самим себе, когда уже даже некоторые признаки видны того, что открывается дар Божий.

Но всегда ли дар веры необходимо должен быть связан с возможностями, выше естественных? К нашей, может быть, печали приходится сказать, – всегда. Вера и есть сама по себе дар, превосходящий человеческую природу, хотя некоторая правда слышится и в знаменитых словах о том, что душа человека по природе – христианка. По природе, да, но не по той природе, которая увы, уже искажена. И только исцеляющаяся от своего искажения природа вновь становится христианкой. И все же можно утверждать, что приобретение сверхъестественых даров почти неизбежно. Оно и осуществляется, ибо дар веры – и есть некий сверхъестественный дар, если только, конечно, это дар веры. Больший, чем изгнание бесов, больший, чем исцеление болящих и другие подобные явления.

Мы приобретаем дар воскресения – не воскресения других, а воскресения себя. Потому что вера, даруемая Богом, и приобретаемая добровольно, согласно и радостно, и несет с собою эту неизбежную возможность, потому что в вере происходит соединение с Богочеловеком, который своим крестом и воскресением победил смерть. Недаром же, в конце сегодняшнего Евангельского чтения, когда все разговоры о исцеленном отроке и о качестве веры и неверии кончаются, Христос вновь напоминает то, о чем много раз уже напоминал ученикам. Он говорит о том, что приближается время, когда Его предадут на смерть, вознесут на крест и в третий день Он воскреснет. Таким образом, дар веры – это, прежде всего, и есть дар единения со Христом, при котором каждый восходит в свой Иерусалим, и каждый получает крест: “Подобны мне бывайте, – вы слышали сегодня слова апостола Павла, – яко же Аз Христу”.

Это подобие, конечно, прежде всего в подобии пути, пути через веру, пути, на котором неизбежно “голгофа”, причем для многих “голгофа” постепенная: от первого момента веры и до гроба. И даже можно сказать, что у кого после приобретения веры продолжается слишком благополучная жизнь без всяких “голгоф” и внешних и внутренних, есть повод очень посомневаться в том, действительно ли он веру приобрел или просто некое дополнительное переживание, очень в своем роде симпатичное и приносящее много душевных и интеллектуальных радостей. Но если “голгофа”, и если она принимается как подобие пути Христова, значит будет и воскресение.

Приобретшие дар веры приобретают дар больший, чем возможность исцелять, они приобретают свою “голгофу”, они преобретают свой крест. А дальше дело только в одном – согласиться или не согласиться со крестом. Согласился с крестом – это значит вера живет и действует. А затем – как частный дополнительный результат – могут быть приобретены и любые сверхъестественные дары; и человек может совершить любые сверхъестественные дела, которые, конечно, не для того совершаются, чтобы потешить своими магическими способностями: перенести дерево с одного места на другое, или двинуть ложку своим взглядом по столу. Но если ради правды и добра, если есть нужда, и если есть вера, что тобою Господь Господь это устроить, то Он и устроит, потому что приобретено и на самом деле большее естества.

Вера, таким ообразом, это дар приобретения сверхъестественной силы, неверие – это сознание того, что ты никаких сверхъестественных сил и возможностей не приобрел, да и быть их не может. Веришь во Христа, значит соединился с Ним, соединился с Ним, значит получил то, что выше естества, сверх природы. И это “большее естества” может проявляться во всем. И таких примеров, как и обратных – тысячи. Положим, какаянибудь престарелая мама говорит: “Да разве я своих детей заставлю теперь в церковь пойти, да они уж теперь такие, что их ничего не заставит”. Что в ней говорит? Неверие. Неверие в данную Богом силу. Неверие в то, что она приобрела сверхъестественную силу. Но как только она станет работать приобретенной ею силой Божией, удивительные могут быть результаты.

Вера, приобретенная нами, оказывается несовершенной в том смысле, что большей частью, более высоко значимое достоинство приобретается, а менее значимое – не приобретается. Это порок ума, которого вера коснулась слишком слабо, и отчасти – порок сердца, которое не всегда чувствует то, что надо. И сколько угодно таких примеров. Вступает, положим, некое лицо на общественное делание, и начинает предвыборную борьбу. Пока он борется на равных теми же методами, что и остальные, если он верующий человек, он обречен на поражение, потому что те в своем роде сильнее. Если же только он по своей вере осознает, что он обладает силой, которая гораздо больше всех их сил, вместе взятых, наоборот – он непобедим. Все преодолеется, а он непобедим. И таких случаев как житейских, так и из общественной жизни можно привести сколько угодно. Каждый человек, пожалуй, сможет даже в своей ежедневной действительности таких примеров найти немало. Только и нужно, что осознать, когда и какие мотивы и стремления руководят человеком. Когда в нем говорит вера, а когда неверие.

В сегодняшнем Евангельском чтении Господь открывает нам два принципа, через которые проявляется подлинная вера: пост и молитва. Пост или, говоря в целом, аскетическая, самоотверженная жизнь. Молитва – как направление души к Богу.

Вера раскрывается, когда в душе просыпается желание самоотвержения, как сверхъестественного дара веры: по естеству человеку как раз несвойственно заниматься чемлибо самоотверженным, разве что ради, положим, собственных детей, которые являются просто как бы продолжением себя. Но вот начинает человек поститься, даже хотя бы для начала внешне, т.е. соблюдает в пище великий пост, както там, к примеру, капустку начинает есть. В этом содержится уже некоторое, далеко не главное, но всетаки преодоление себя! Это еще первые шаги, как вот раньше в школах прописи писали: сначала палочки долго, потом крючочки, а уже потом начинали буквы писать; сейчас, кажется, сразу начинают буквы выводить, потому и почерки корявые у всех современных школьников.

Так вот, постная капуста в аскетике – это прописи. Без прописи не обойтись. Пропись – это вот такой пост – на капустке. Настоящий аскетизм – настолько велик, что до вершины, может быть, никогда и не дойдешь. Но, по крайней мере, хорошо бы видеть перед собой направление – направление укоренено – пожалуйста, читайте “Невидимую брань”, или сочинения аввы Дорофея, кое что из “Добротолюбия”, и многое другое, где как раз говорится об аскетической жизни. И о молитве говорится там же, а так же и в других источниках, например, у Симеона Нового Богослова, но это, правда, высоко слишком.

Жалуются очень многие люди на себя (значит, покаянное сознание хоть сколькото работает), жалуются, что молитвы нет, молитва пустая, молитва холодная, молитва невнимательная и, кратко сказать, вообще почти это и не молитва. Конечно, аскетика на капусте – это почти не аскетика, а молитва рассеянная и пустая – это почти не молитва. Когда к дару Божию не прилагаются собственные соответствующие усилия для того, чтобы этот дар был воспринят во всей полноте и начал действовать, особенных достижений и не будет, никакие изгнания бесов не состоятся. Действия настоящей веры, по самой природе веры, безусловно связаны с аскетикой и молитвой: с аскетикой, потому что, отвергая себя, особенности своей грешной природы, человек получает пространство для движения к Богу, прежде забитое всяким хламом, пространство освобождается как раз аскетической жизнью. Молитва же делает это движение особенно мощным и напряженным.

Теперь же остается печалиться, горевать, каяться, каяться в своей расслабленности, недостаточности, несовершенстве, не считать их безусловно нормой – и это уже не так мало, потому что при всем том – главное все равно получено, главное через веру, благодаря которой мы все в Церкви. Дальше – как Бог даст. По пророчествам древних отцов, нам, современным людям, даже без наших решимостей, возможно, приобрести дополнительные высокие дары. Бог даст очень много и даст, скорее всего, самое главное – то преодоление духовного кризиса как личного, так и общественного, который происходит с современными русскими православными людьми.

Дай Бог. Поживем – увидим.

11.08.96

“Злой раб! весь долг тот я простил тебе... не надлежало ли и тебе помиловать товарища твоего...?” (Мф. 18, 3233)

Вера во Иисуса Христа включает в себя и как необходимое основание и как обязательный результат – веру в слова Спасителя, во все его слова и в каждое в отдельности. Это и понятно, потому что иначе скорее приходится говорить о лицемерии, чем о религиозной вере (в строгом смысле слова). В тех случаях, когда слова объекта веры (а объектом религиозной веры, естественно, является Бог), – слова Бога вменяются ни во что, это происходит потому что общие установки собственного рассуждения и чувства, противоставляются установкам Божиим. И тогда это очевидное лицемерие, а никакая не вера. Например, Господь говорит в Евангелии: “Ищите прежде Царствия Божия и правды Его”, а все, что относится к материальной жизни – тогда как бы приложится само собой. И поразительно, что даже верующий человек почти и на сознательном уровне говорит: “Нет! Это неправда, так выжить невозможно, можно выжить только тогда, когда будешь искать и искать прежде всего то, что необходимо для материальной жизни”. Но даже если он так и не формулирует, то вся его жизнь, и не только по конкретным действиям, но и по внутренним смыслам, переживаниям, стремлениям, наполнена, прежде всего, стихийным материализмом, утверждающим нереалистичность христианского сознания. И это значит, что на деле он вменяет эту установку Божию ни во что, т.е., в конечном итоге, он не верит словам Божиим. Неверие словам Божиим может проявляться не в такой абсолютной форме, это случается тогда, когда в целом установки принимаются, но, на деле, в житейской практике, слишком часто сознание сердца, обремененного суетой и обычным стихийным материализмом рассудка, так часто оказывается в состоянии неполного доверия. Во всяком случае, когда возникают ситуации, в которых слова Божии не принимаются во внимание, можно сказать, по крайней мере в этот момент, в этой ситуации, веры никакой нет, она исчезает.

Вера словам Божиим, когда мы говорим о вере нашей – христианской, есть прежде всего вера в те слова Христовы, которые нам известны из Св. Евангелия, ну и соответственно вера в те апостольские слова, которые практически являются выражением того же Христова сознания, ибо дерзновенно говорит апостол Павел: “Мы ум Христов имеем”. Конечно, тот кто имеет ум Христов и может говорить только слова Христовы. Тот, кто назвал себя христианином, то есть верующим во имя Христа, принимает как и слова Христовы – слова раба Христова, который говорит, исходя не из своего ума, а из ума Христова. И все знание церкви потому принимается Христианскою религиозною верою, что церковь есть тело Христово, а глава этого тела – Христос. И поэтому то, что открывается не в какихто частных и временных проявлениях, а предлагается как постоянное знание церкви, это ровно то же самое по своей значимости для веры, что и слова Христовы.

В сегодняшнем Евангельском чтении рассказывается о неком рабе, которому его господин простил огромный долг, но он, едва вышел от господина, тут же своего товарища, который был ему должен гораздо меньше, посадил за его долг в долговую яму. В этом Евангельском чтении речь идет, прежде всего, об одном из важнейших нравственных принципов тех, кто принял христианство как смысл своего существования и как основание и содержание своей веры. Принцип этот настолько ясный, что для него и не нужно даже и Евангелие; это принцип справедливости, принцип, которым, в своем роде, руководствуются даже жулики в своих делах и раскладах, потому что если бы этого не было, то в жульнической деятельности наступил бы очень быстро хаос, и вся бы она рассыпалась, распалась, оказалась уничтоженной. Этот принцип справедливости соблюдается ими по конструктивности нравственного осознания, переживания и утверждения даже в большей степени, чем христианами.

Конечно, дело не только в этом одном принципе, хотя он очень показателен для нравственной жизни вообще, потому что там, где этот принцип не соблюдается, о нравственной жизни говорить не приходится. Но мы здесь говорим не о нравственности вообще – это сейчас не наша задача – мы говорим о том, что нравственность и весь нравственный строй, и все нравственное содержание, предлагаемые Христом, учениками Христовыми и всею христианскою церковью, имеет значение лишь потому, что они являются выражением религиозной веры. Вера помимо ее нравственного содержания в жизни людей превращается хотя может быть и в духовную, но в пустую и холодную абстракциюотвлеченность – может быть, и интересную для высоколобых профессоров, которые готовы заниматься всяческими исследованиями, в том числе и в вопросах веры, но не приводящими ни к каким серьезным жизненным результатам. Стоит только беглым даже оком прочесть Евангелие – и так легко убедиться, что оно является духовной религией, пронизанной нравственными содержаниями, или точнее сказать – такой духовной религией, для которой нравственность, нравственные понятия и переживания, нравственное поведение – есть содержание жизни верующего человека.

Недаром же сегодняшнее Евангельское чтение начинается со слов: “Уподобися Царствие Небесное”, то есть речь идет не просто о какихто предпосылках нравственного характера или утверждениях, имеющих обязательный этический характер, речь идет о духовном мире, о духовном переживании, о духовном чувстве, о духовном знании, т.е., о вере. И вот этото духовное знание и предлагает, в частности, этот принцип справедливости, то есть – когда ты не посмеешь сделать другому человеку того, что не хотел бы, чтобы было сделано тебе.

Это сам по себе такой минимальный принцип нравственности, что он есть практически в каждой религии, более того, он имеется даже в нерелигиозных системах этики различных философов. Это слишком просто, но вместе с тем этот простой принцип был положен как одно из оснований тех нравственных требований, которые были предложены на первом соборе, состоявшемся еще в то время, когда церковь только нащупывала свои структуры и формировала полноту знания, это было в первом веке, мы помним это из “Деяний апостольских”. Когда встал вопрос о том, какие требования предъявлять к крещающимся из язычников, которые толькотолько начали заполнять церковь Божию, среди всего четырех требований было одно: и чтобы не делали другим того, чего не желают себе сами. И в общем это понятно, потому что когда этот принцип рассматривается не просто как внешняя норма жизни, а как норма духовнорелигиозного устройства, то эта норма по сути и выражает то, что в самом высоком знании и понимании определяется как любовь. И, таким образом, это простое понятие справедливости, известное и понятное любому, даже и нерелигиозному сознанию, стало одной из норм высочайшей веры – христианской.

Конечно, нравственные порядки часто нарушаются. К сожалению, почти каждый может напомнить самому себе те случаи, когда он руководствовался известным принципом двойной морали, то есть когда один тип и одну степень требований предъявлял по отношению к себе и совсем другой тип и другую степень – по отношению к другим. Как правило, разумеется, по отношению к себе заниженную, а по отношению к другим завышенную. Этим принципом двойного стандарта живут не только отдельные личности, как известно, живут ими целые человеческие общества: отсюда это разделение на своих и чужих. Этим принципом живет даже так называемое мировое сообщество. Между прочим заметим, что это подлое мировое сообщество, скажем в Югославских делах, относится к мусульманам и к сербам совершенно очевидным образом различно. Любой, умеющий взглянуть на экран телевизора непредвзятым глазом, может увидеть, что здесь также используется этот обычный и отвратительный двойной стандарт. Вполне возможно, что мировое сообщество само не осознает, что особое отношение к сербам выражает особое отношение к Православию; мировое сообщество не может на дух принять православие, как ему глубоко отвратительное.

Но дело не только в двойном стандарте. Речь идет о большем, когда мы говорим о христианской справедливости. Господь ждет не просто нашего снисходительного отношения к долгу (т.е., к греху) другого человека, равного снисходительному отношению к своему греху, но требуется большее, и вот в этомто и есть начало нравственнности в христианской религии. Требуется сверхснисходительное отношение – милосердие, и даже само снисходительное отношение здесь раскрывается как милосердие. То есть снисходительное отношение к греху любого другого человека имеет своим мотивом живущее в верующей личности Божественное милосердие, и тогда как бы сама собой возникает легкость прощения – не просто изза легкомыленности и слабости характера, а потому что на этом настаивает принятая тобою твоя вера – христианская вера. Христианская вера, ставшая твоей, утверждает, что необходимо это легкое прощение, и евангельская притча открывает религиозную причину. Когда рассказывается о государе, который простил большой долг, – речь идет о Боге. В притче тем самым раскрывается отношение Бога к долгам человеческим, отношение милосердное, отношение, наполненное прощением, отношение, наполненное глубоким снисхождением, отношение, наполненное таким, если угодно, пониманием падшести человеческой природы, что ради этого понимания Сын Божий становится Сыном Человеческим и восходит на крест, потому что невозможно иным образом разрушить преграду между падшим духовным состоянием и нравственным немилосердием человека и высочайшим милосердием Бога, – она разрушается только крестом. Вот почему эта притча – о Царствии Небесном – показывает, каково отношение Царя этого Царства к человеческому падению. В этом, конечно, нет легкого либерального, пустоголового снисхождения, основанного на безразличии, при котором грех как бы объявляется и не грехом. Нет! Как раз трагическидиалектическое отношение ко греху в том и состоит, и наконец, и проявляется в Кресте, что грех так чрезвычаен, что для его разрушения нужен крест, на котором распинается Бог. Но грех, вместе с тем, настолько ниже по своей значимости милосердия Божия, что милосердие Божие, при признании человеческой личностью своего греха, побеждает любой грех, но требует: будь справедлив; ты видишь отношение Божие – таким же должно быть твое отношение ко всем – будь справедлив, прощай, будь снисходителен, будь милосерд.

Вот одно из оснований нравственности христианской религии, вот одно из оснований жизненного содержания нашей веры. Вне этого основания, которое реализуется в обыденной жизни, христианство в человеческой личности становится мертвым, пустым, безобразным, ложным. И это не только потому, что Бог так повелевает, а мы как бы не слышим, и тем самым не верим, и оказываемся неверными рабами, а потому что и на самом деле верующее сердце подсказывает, что если Бог вошел на крест милосердия ради, то значит это и есть высший закон справедливости, – закон резко превышающий обычную человеческую справедливость. Вот этого ждет от нас Бог, вот в этом реальность и жизнь, и нравственное содержание веры. Аминь.

18.08.96

“Учитель благий! что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную?” (Мф. 19,16)

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Если бы рассматривать вопрос о вере только теоретически, то следовало бы, видимо, говорить, вопервых, об объекте веры, вовторых, об акте веры и, втретьих, о содержании веры. И в общем речь именно об этом более или менее и шла. Но понятие “содержание веры” настолько широко, что включает в себя, например, и те условия, при которых вера как акт может осуществляться. Во всяком случае, легче представлять, что в таких условиях вера, вероятно, откроется, а другие обстоятельства, напротив, веру могут или вовсе уничтожить, или, по крайней мере, ослабить до очередного чуда Божьего, которое сможет вновь восстановить веру. Наконец, речь должна идти о тех реальных жизненных последствиях как в конкретной человеческой личности, так и в обществе, которые вызывает вера живая и действующая.

Сегодняшнее Евангельское чтение еще более раздвигает вопросы содержания веры. Конечно всегда, когда речь идет о вере, имеется в виду прежде всего Тот, в Кого мы, собственно, верим.

Акты веры могут быть похожими у разных людей. Акт веры может быть довольно схожим, скажем, у христианина, у мусульманина, у буддиста, и даже у рационалиста, которым он верует в падший разум человеческий, и даже у рационалистов мистического типа, современных сайентологов. Кстати заметим, сейчас это понятие еще только входит в обиход, но, к сожалению, придет, вероятно, время, когда оно будет именовать главное общественное (или скорее антиобщественное) движение, которым будут охвачены все слои погибающего общества. Слава Богу, в России их пока немного, но кажется, что хуже этого нет ничего. То, что предлагается как закуска на финал человеческой истории, похоже, эффектней и эффективней всего, бывшего прежде.

Но что касается акта веры, он примерно одинаков. Особенно же если это акт настоящей веры, в котором всегда присутствует некоторое аскетическое переживание. Собственно, без этого можно говорить не о вере, а о прихлебательском отношении к некоторым реальностям религиозного порядка. Так, какоето болтание возле веры. Но акт веры приобретает настоящую жизненную силу в зависимости от того, на кого он направлен. И потому мы, конечно, знаем, что наша вера пуста и ничтожна, если она не имеет в виду личность Богочеловека Иисуса Христа. В не очень ясных представлениях многих людей эта личность может оказываться либо объектом исключительно догматического содержания, и тогда люди будут веровать, как немецкие профессорапротестанты, либо они будут прежде всего заниматься личностью как объектом чувственного переживания, и тогда в этой вере, кроме эмоций, ничего особенного не будет, и ценность такой веры тоже довольно низка, какой бы пылкий до истеричности характер она ни имела. Не пылкость веры определяет качество акта веры в личность Богочеловека.

Но если и не то, и не другое оказывается главным, не становимся ли мы лицом к лицу перед совершенно отвлеченной реальностью, не становится ли Христос полной абстракцией? Нет. Тогда, если Личность Богочеловеческая, спасающая Личность Христа не становится, как объект веры, бесконечно далекой и непостижимой, с одной стороны, а с другой стороны, столь же бесконечно близкой, настолько близкой, что без личной связи с ним, с Богочеловеком, приходится говорить только о подделках веры. Не случайно Сам Христос, требуя этого религиозного самосознания и личностного стремления к Нему как к главному содержанию веры, говорит : “Веруйте в Евангелие”. В Евангелии обретается много такого, во что следовало бы верить. Прежде всего, особенно на виду нравственное учение Богочеловека, т. е. такая реальность жизни, которая требуется от верующего человека как свидетельство его реальной живой веры. Это значит, что не сама по себе нравственность важна, а лишь потому, что доказывает наличие или отсутствие веры. При нравственном подходе обнаруживается самое главное духовномистическое содержание, которое предлагается Евангелием, и которое, в общем, всеми если и не осознается вполне, то какимто образом ощущается как самая центральная точка веры.

С этой центральной точки веры, с этим вопросом по поводу главного в вере и обращается, как мы слышали в сегодняшнем Евангельском чтении, некий богатый юноша ко Христу: “Что сделаю, что сотворю, да живот вечный наследую?” Что сделаю для того, чтобы не быть мне не лишенным вечной жизни?

Вот оно – главное содержание веры, связанное с личностью Иисуса Христа, – жизнь вечная. Помимо этой вечной жизни вера становится не более, чем комплексом мистических ощущений идеально отвлеченного Христа, с добавкой к этому некоторого перечня нравственных требований. Но тогда встает вопрос: зачем нужны эти требования? Человек очень глубокого и напряженно направленного акта своей веры по отношению к Иисусу Христу может и просто сказать: “Да потому, что Он так говорит, и мне этого довольно”. Но все же верою, понастоящему, обнимается вся личность человека, и совершенно нормальным будет сказать и подругому: “Нет, мне этого не довольно. Я хочу знать, что я делаю и почему, и что это означает”. И тогда оказывается, что жизнь вечная и становится тем содержанием веры, которое прямо связывается с личностью Иисуса Христа, жизнь вечная, которая подругому, как мы слышали в сегодняшнем Евангельском чтении, именуется – сам Христос называет ее – Царство Божие. “Труднее, – Он говорит, – верблюду пройти сквозь игольные уши, чем богатому войти в Царство Божие”. Царствие Божие и есть содержание вечной жизни. Можно сказать, в некотором смысле, это почти синонимы: Царствие Божие и есть вечная жизнь.

Ученики спрашивают Христа: “Так кто же тогда может спастись?” – совершенно точно уловив самое главное и обозначив главное понятие словом “спасение”. И, таким образом, оказывается, что Царство Божие, спасение и вечная жизнь – это есть одно и то же, потому что, наоборот, гибель есть жизнь вне Царствия Божьего. Гибель – это жизнь, в которой нет общения с вечностью. И тогда существует только эта временная жизнь, только пошлое материальновременнопространственное существование, и все. Эта земная жизнь, ограниченная рамками времени и пространства, получает свое ценностное содержание лишь настолько и потому, насколько она связана с содержанием вечности, насколько в эту временную жизнь входит содержание Царства Небесного. И это, конечно, не абстракция, и это не относится к какомуто отдаленному времени, только после смерти. Потому Христос и говорит, даже как бы подчеркивая: “Царствие Божие внутри вас есть”.

Оно есть, но в своем нераскрытом, только потенциальном содержании. Наследовать жизнь вечную, это и значит уже здесь, в условиях земной реальности, раскрыть в самом себе потенциальное содержание Царства Божьего. Этото и делает вера в Иисуса Христа, и это означает спасение. Таким образом, спасение есть Богочеловеческий акт. Оно совершается, с одной стороны, Богом, а, с другой стороны, каждой человеческой личностью, которая желает спасения и идет при этом законными путями, желает раскрыть в себе эту великую реальность, Царство Божие, которое внутри него. Собствено верой в это и осмысливается, и оценивается значимость самой личности Иисуса Христа. Потому что он и явился на земле, и воплотился. Как Богочеловека мы не можем рассматривать Его в той исключительно небесной реальности, где Он пребывает на престоле, соседствуя Отцу и Духу. Это как бы выше и вне нас. Оставим это. Мы можем достаточно определенно знать то, что раскрывается о личности Иисуса Христа, как Богочеловека, т.е. Бога, Сына Божия, явившегося здесь во плоти и воплотившегося от Приснодевы Марии и вочеловечевшегося, потому что нам об этом говорит Евангелие и Святая Церковь, и Святые Отцы (да и какойто опыт нашей духовной жизни тоже об этом говорит). И вот оказывается, что и воплощается Он, и вочеловечивается для того только, чтобы спасти мир, чтобы спасти человека, т. е. как раз именно для того, чтобы раскрылась в человеке эта потенциальная реальность Царствия Божия, до явления Христа закрытая, закрытая грехом Адама, закрытая, можно было бы сказать, навсегда, если бы не Его пришествие. Конечно, и в Ветхом Завете находились праведники, которые порою и довольно остро и напряженно переживали потребность раскрытия в себе вечности, Царствия Божия, спасения. И многие напряженно старались хоть чтонибудь сделать для того, чтобы раскрылась в их душах реальность этого ненадуманного знания. Такими праведниками наполнена вся история Ветхого Завета. А некоторые учителя Церкви, в частности, Климент Александрийский утверждает, что и напряженные поиски эллинских философов, а также мистиков вне Ветхозаветного знания тоже, в конечном итоге, были направлены к этому же.

Потому что в них было некое смутное, неопределенное, интуитивное ощущение того, что есть некая правда, выше человеческой, но эта правда, увы, без Божественного откровения не могла быть открыта каким бы то ни было образом: и человеческой способностью рассуждения, и мистическим разумом. Но сама напряженность этих поисков (у некоторых огромной силы) свидетельствовала о том, что правда эта существует объективно, но только найти пути к ней – непонятно как, трудно, почти невозможно.

Это стало возможным с пришествием Иисуса Христа и с той верою, которую Он предложил обветшавшему в грехах человечеству, верою как возможностью, наконец, раскрыть в себе это знание – знание вечной жизни, знание не информационное, а знание живое и действующее в их жизни. Это и есть настоящий акт веры, если его рассматривать неформально. Формально – да, можно сказать, по акту одно и тоже – что верить в Магомета и в пророков мусульманских, что во Христа. Но это только с формальной стороны. Как только акт веры мы рассматриваем содержательно, мы видим то, что решительно отличает Христианское, а в наиболее полной чистоте именно православное самосознание веры от всего другого: это устремление к тому центру жизни, к которому Христос открывает пути к Царствию Божию, т. е. к тому миру, в котором грех, смерь и зло уже не действуют, к тому миру, который представляет именно поэтому бесконечную и совершенную ценность, к тому миру, ради которого стоит жить, к тому миру, которого человек отчасти является носителем, но в значительной степени испорченным. И эта испорченность может быть выправлена актом веры, настолько, насколько она связана, с одной стороны, с самой личностью Иисуса Христа, и настолько, с другой стороны, насколько в ней есть реальный поиск вечности, вечной жизни, Царства Небесного, спасения, совершаемого Богом.

И пожалуй, как бы ни казалось, на первый взгляд, отвлеченным это учение, оно, на самом деле, и есть самое главное в христианской вере. Если кто, называющий себя христианином, не думает о вечности, он оказывается хуже, ниже этого Евангельского богатого юноши, который отошел с печалью. Ниже потому, что тот всетаки приступил ко Иисусу с этим именно вопросом: “Что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?” Т. е. егото этот вопрос занимал. Это начало или даже предначало того акта веры, который определяется ее содержанием, который диктуется подлинностью движениям ко Христу. Это необходимо для того, чтобы получить реальный ответ на главный вопрос жизни: что делать, чтобы моя жизнь, наконец, открыла в себе истинное, глубокое, серьезное содержание. Не это суетное, наносное, поверхностное и, сравнительно, малонужное, сравнительно, не очень ценное, которым жить даже, отчасти, стыдно, потому что оно включает в себя едва ли не как главное содержание животные комплексы бытия: что есть и во что одеться, и где жить. Конечно, это довольно важно, но когда это самостоятельно и единственно становится важным, человек унижен, унижен сам собою. Возвышается он тогда, когда не в абстрактной отвлеченности, а как боль, как заноза в сердце, начинают задаваться вопросы: “Что мне сделать, чтоб оказаться на перспективе настоящей живой высоты?” И это, конечно, может быть связь только с Богом, которая открывает подлинные ценности жизни: вечность, спасение, Царство Небесное, Царство безгрешное, Царство без зла и неправды.

К такому содержанию, акту и объекту веры призывает нас все Евангелие, а в частности, и сегодняшнее Евангельское чтение. Аминь.

25.08.96

“Когда же приблизилось время плодов, он послал своих слуг к виноградарям взять свои плоды” (Мф. 21, 34)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

В сегодняшнем Евангельском чтении есть одно слово, которое может быть приложимо вообще к любой деятельности как внутренней, так и к внешней. И, собственно, от той реальности, которую это слово обозначает, и совершается настоящий отсчет и оценка того, насколько эта деятельность проходит в тех границах и в выполнении именно тех заданий, которые этой деятельностью предлагаются. Это слово – плоды.

Разумеется, во всем объеме того, что называется духовной жизнью, имеются также свои плоды, и по плодам можно судить о ее характере и о ее содержании в том отношении, что если этих плодов не видно, то, скорее всего, и духовной деятельности никакой не было, а было одно лишь воображение. Так случается довольно часто, если иметь в виду то, что определяется как содержание христианской жизни, оно довольно часто бывает воображаемым, потому что когда результатов нет вообще никаких, – а это бывает – то человек, не понятно на каких основаниях, называет себя христианином. Видно, ему хочется почемуто так себя называть, ему кажется, что если он воображает, что он – христианин, то это так и есть на самом деле. На самом деле, наличие или отсутствие плодов больше всего и говорит о том, совершалась ли христианская деятельность или нет. Если нет плодов, то результатов христианской деятельности не видно – христианство является лишь воображаемым, мнимым. Разумеется, речь может идти не только о наличии или отсутствии плодов, но и об их качестве: если выращиваешь виноград, а получаешь репейник, то в голове могут оказаться одни колючки, а соку хорошего не выжмешь.

Рассматривая наличие, содержательность и качество плодов духовной жизни христианина, неизбежно в первую очередь рассматривать главный результат, заключающийся в слове “вера”.

Вера – всегда есть личное содержание духовной жизни христианина. Это центральная область бытия, по отношению к которой все остальное, что происходит в жизни христианина, оказывается периферией, иногда довольно важной, или даже очень важной, например, семейная жизнь или общественная жизнь, трудовая деятельность. Глупо, нелепо и глубоко неправильно полагать, что все эти проявления жизни человека неважны. Но если именно они являются центральными, если они не периферийны по отношению к вере, если не вера определяет их самих и их место в жизни человека – место семейной жизни, общественной жизни, трудовой деятельности, то тогда вера не главное. И тогда речь идет не о вере, а о чемто другом, потому что вера не может быть не главной. Она или есть – или ее нет. Если она есть, то она – главная или, по крайней мере, в личной жизни человека все движется к тому, чтобы вера стала главным. Или, наоборот, все движется обратным образом. Если когдато можно было видеть, что деятельность личности приносила некоторые интересные и серьезные, и глубокие плоды, а затем плодоношение прекратилось, это показывает, что жизнь в ней загнивает, идет процесс тяжелый и печальный, когда не только о плодах говорить не приходится, но, скорее всего, даже и о том внутреннем состоянии, которое определяет плоды, их наличие или отсутствие, их соответствующее содержание, их свежесть или гнилость. И многие, наверное, смогут привести разные примеры, а если честно, и покаянно обратятся к своей собственной жизни, то и в ней порою обнаружат, что процессы гниения побеждали процессы нормального и доброго духовного роста семени веры.

Нравственные перспективы и результаты человеческой деятельности и жизни, в значительной степени являются плодами соответствующей веры. Своеобразные результаты веры известны у мусульман. Когда, например, у них начинается газзават (священная война) – это вполне результат и плод веры мусульманской. Принципиальная и глубокая бездеятельность может представлять плод веры буддийской. Правда, строго говоря, буддийская вера – это вера не религиозная, но атеистическая. Буддизм – одна из разновидностей атеистической веры: формальное следование ей будет приводить именно к этим плодам – ко всяческой принципиальной бездеятельности. Это результат веры.

При внимательном рассмотрении можно обнаружить довольно существенные различия между теми плодами, которые имеет христианская вера в ее православном, католическом и протестантском выражениях. Эти плоды в некотором отношении, конечно, не могут быть абсолютно разными, потому что ориентируются все христиане, какие бы ни были у них ошибки, все же на Евангелие. Но наряду с одинаковостью имеется и много отличий в результатах того, что именуется верой. Плоды собственно православной веры очень значительны и многим они понятны и известны. Так, те аскетические книги, которые многие полюбили в последние годы читать, а некоторым даже отчасти и следовать (что, правда, гораздо реже: почитать романтически куда приятнее “Добротолюбие”, чем начать применять в жизнь), содержат изложение процессов получения плодов именно православного понимания христианской веры. С другой стороны, при чтении современных католических книг нравственного содержания легко убедиться, как далеко ушло католичество в своем понимании нравственноаскетических начал от того, что есть в “Добротолюбии”. У нас же в православии не только писатели прошлого века такие, как Игнатий, Феофан и Филарет, но и многие писатели нашего времени, пусть даже и более слабые (скажем, архимандрит Лазарь), вполне определенно выражают православную мысль, рассказывая о тех же самых процессах и о тех же самых результатах, плодах веры. Это, конечно, любителям сравнивать дает очень большой материал для того, чтобы задуматься: сравнение оказывается очевидно и несомненно не в пользу католичества. Таким образом, если поставить вопрос “Какое учение и понимание жизни исторически и духовно связано с тем, что было в самые давние времена в бытийном и нравственном сознании Церкви”, результат, конечно, окажется для любого непредвзятого сознания совершенно определенным: конечно, православное.

Между тем, в сегодняшнем Евангельском чтении, если его применить в нашем контексте, речь идет, собственно, не столько о плодах, сколько о непростом взаимоотношении между тем лицом, которое дает участок работы в области веры, и теми лицами, от которых, собственно, ожидаются эти плоды веры. Их конкретное отношение к Хозяину того участка жизни, где раскрывается вера, или Работодателю – приводит к соответствующим плодам.

Евангельское чтение просто и понятно – даже, если его рассматривать исключительно с исторической точки зрения. Именно так это чтение часто и много рассматривали – и тогда понятно, что речь идет, прежде всего, об избранном народе, который не захотел представить плоды своей веры Тому, Кто этих плодов от него требовал.

Если речь идет о нравственной и духовной деятельности, о деятельности в области веры, то происходит явление, отчасти очень понятное, отчасти несколько парадоксальное, если аналогию проводить до конца: Тот, Кто требует плодов, знает, как это знают те, кто плоды дают, что они в накладе не остаются. Более того, при них даже остается больше. Замечательно, чем больше они отдают Тому, Кто требует от них плодов, тем больше у них остается и для исключительно внутреннего и для внешнего потребления (например, для раздаяния другим). И опятьтаки, чем больше плодов оказывается для раздаяния, тем больше остается и для внутреннего пользования. В убытке они не остаются. И совершенно наоборот происходит в тех ситуациях, когда те, которым были даны довольно большие дары, не восхотели воздать другому из своих приобретений – ни Хозяину и никому, но решили оставить все при себе. Так произошло с еврейским народом; результат известен: рассеяние по миру и ненависть со стороны других народов, но ей предшествовала полная выхолощенность духовной и нравственной жизни, особенно же у духовных вождей народа, возглавлявшегося, в основном, двумя партиями: фарисеев и саддукеев; полный мрак духовного невежества у подавляющего большинства и стремление к материальным прибыткам, то есть жизнь, просто полностью лишенная оснований веры. Поэтомуто и не удивительно, что народ, которому были дарованы не просто особые преимущества, но великие возможности для возделывания области собственной веры как в личном, так и в общественном плане, оказался пуст и с ним далее произошло по слову Евангельского слышания, “злых зле предаст смерти, а виноградник отдаст иным деятелям”. Так что исторически это Евангельское слово уже имело самый яркий прецедент.

Но, разумеется, слово Евангельское никогда не есть только слово историческое. Оно не является только примером, относящимся к прошлому, в слове Евангельском всегда содержится, как минимум, еще и предупреждение и научение о том, что может случиться с каждым. Предупреждение и научение всегда и для всех. Предупреждение и научение в данном случае, если говорить о плодах веры и о нежелании воздать эти плоды, при том, что являются вестники, призывающие воздать плоды. Такого рода предупреждения и научения по временам открываются вестниками по отношению ко всем лицам и ко всем народам.

Один из вестников в каждом человеке присутствует, но его так легко и удобно прогонять, потому что каждый считает, что вестник принадлежит лично ему – это совесть. Она довольно определенно и постоянно говорит каждому человеку: “От тебя Бог ждет плодов твоей веры”. Но, считая совесть как некоторую часть себя, с которой ее владелец может обходиться, как хочет: может иногда даже внимательно выслушать, – в лучшем случае, в сопоставлении с другими мотивами и жизненными материалами, и уж тогда посмотреть, что выгоднее – по совести или по тому, что нашептывают в воздухе души иные пришельцы, или, наконец, просто пренебречь ею – раз, другой, третий, а потом просто выбросить на задворки души, а когда она начинает слишком надоедать – растоптать. Вестники общественного и народного религиозного сознания, сознания веры, того сознания, которое и говорит всегда: “Воздай плоды”, тоже всегда бывают в человеческой истории.

Какие острые вестники такого требования Божьего были, скажем, в России в 19м и даже в 20м веке, вестники, которые умели сказать острое и мощное слово. Первым из них, если иметь в виду 19й век, был святитель Тихон Задонский. Близко к этому, хотя несколько менее обличительно, было построено духовное слово в отношении к своему народу преподобного Серафима Саровского, а потом один за другим: Филарет, Митрофан, Игнатий, – можно не перечислять других, менее значительных, как Иннокентий Херсонский, епископ Иоанн Смоленский. Это были великие голоса, способные пробудить любую совесть, если только эта совесть хоть сколькото настроена на то, чтобы слышать правду, на то, чтобы пожелать воздать плоды. Последним – не по силе, а по времени – был мощный глас с требованием плодов веры от своего народа, это, конечно, был голос святого праведного Иоанна Кронштадского.

Впрочем, не это самое главное. Всегда в жизни попадаются вестники, напоминающие более или менее благовременно или безвременно о необходимости воздать Богу плоды твоей веры. Но не это определяет суть дела. Суть дела, конечно, в самой неизбежности принесения плодов, либо, когда этой неизбежностью пренебрегают, становится неизбежным разрушение души и жизни. Это закон, как и все законы, которые существуют в духовной и нравственной жизни, действует хотя и условно, но непреложно. В отличие от безусловных законов физической жизни, законы нравственные говорят всегда тоже очень определенно, но условно: “Если ты будешь так жить, то будет один результат, вполне конкретный; если будешь жить подругому, результат будет иной”. И результат рано или поздно сказывается. Не приносящий плодов, то есть или не сумевший эти плоды вырастить, или желающий остаться “при своих”, не воздать Богу, а считающий свои нравственные достижения просто своими, как результаты автономной работы личности.

Всегда на свете являлось много нравственных доморощенных гениев, считающих все, что они производили, просто своими личными результатами. И если даже такой гений не требует того, чтобы со всех сторон стекались благодарные народы и в ножки кланялись ему, по крайней мере, он сам собой в своем самовозвеличивающемся ощущении вполне удовлетворен: “Все мое, все, что я сделал – мое”. Не сотворившие вовсе плода либо не желающие отдать плод Богу – как раз и остаются в накладе, они остаются не при чем. Их результат есть мерзость, они пожинают свои плоды, их плоды – бесконечная внутренняя пустота и гнилость. Это результат, в конечном итоге, их гнилой и пустой веры. Плоды свидетельствуют о сущности дела. Вера добрая, чистая и святая – и плоды добрые Богу воздаются; вера гнилая и пустая – и тогда либо вовсе нет плодов, миражи какието, либо плоды гнилые, да и Богу не отдается ничего. Это обычная альтернатива в вопросах сотворения плодов веры.

В общем, все это довольно хорошо знают, во всяком случае, все те, для которых христианство известно не понаслышке. Весь вопрос в том, какого содержания это знание и внутреннее оно или внешнее. Собственно говоря, внутреннее знание – это и есть вера. Знание Бога и того пространства духовнонравственного бытия, которое предлагается Богом. Знание внутреннее – это и есть одновременно стимул для непрерывной духовнонравственной работы. Незнание Бога или знание внешнее, незнание этого духовнонравственного пространства или знание внешнее – это стимул к тому, чтобы ничего не делать или делать только то, что нравится, то есть жить своенравием, своеволием и своеугодием. Это дела известные. Вопрос для каждого в том, чтобы рассмотреть свои дела искренне и честно, причем рассмотреть не однажды, а рассматривать более или менее постоянно в свете своей совести, что происходит с ним. И если совесть говорит в соответствии с этим знанием и предложенной схемой, что дело обстоит более или менее нормально, можно в общих установках жизни ничего не менять. Конечно, о том, чтобы было все нормально, никакой христианин, вообще никакой внимательный человек не скажет: ясно же, что люди с искаженной природой, каковыми являются все падшие существа, никогда не могут всегда и во всем действовать нормально, никогда не могут верить абсолютно нормально, никогда не могут иметь результаты своей деятельности нравственно нормальными. Но общие направления жизни, общие установки и желания насколько есть сил осуществлять эти установки – дают возможность реализации добрых планов. И совесть подскажет такому человеку довольно правильно, что вера живет. Это не значит, что дальше можно не работать, а спокойно и благородно уснуть. Нет, это как раз и будет означать, что работа продолжается, и налицо необходимость продолжения работы. Если же кому совесть определенно говорит: “Плоды твои совсем никуда не годятся, или их вовсе нет”, то это значит, что в вопросе веры – беда. И тогда нужно, вопервых, согласиться с голосом совести, а не увиливать от правды, и, согласившись хотя бы из страха быть разрушенным, хотя бы из страха пожать пустоту своей жизни, начать то духовнонравственное делание, которое и составляет веру не просто как духовномыслительный процесс, а как непрерывно осуществляющееся действие жизни. Аминь.

1.09.96

“. . . все готово; приходите на брачный пир”. Но они, пренебрегши то, пошли, кто на поле свое, а кто на торговлю свою. ” (Мф. 22, 45)

Поздравляю Вас всех с праздником!

Прежде чем сказать несколько слов о сегодняшнем Евангельском чтении относительно нашего понимания веры, хочется напомнить о том, что в сегодняшнем воскресном Евангельском чтении во время всенощного бдения говорится о соотношении веры и спасения. Говорится жестко. Говорится недвусмысленно. Говорится очень определенно. “Иже веру имеет и крестится – спасен будет, а иже не имеет веры, осужден будет” (Мк.16:16). Спасение и осуждение собственно в религиозном понимании – это термины, относящиеся к окончательному бытию, вечному бытию человеческой личности с Богом или без Бога, спасение – с Богом, осуждение – без Бога.

Разумеется, для тех, для кого Бог является не более, чем полуабстрактным, туманным понятием, либо даже если и личностью, то скорее личностью мифологической, либо, если даже и есть представление, более или менее соответствующее Евангельскому знанию, но при этом никак не заставляющее лично человека не только меняться, но даже и думать о том, как надо жить, чтобы соответствовать этому единению с Богом, и для тех, для кого эти слова просто звук пустой, для кого понятие единения с Богом не значит просто ничего – для них ничего не значит в духовном смысле и понимание спасения и осуждения. Возможно, что отчасти для людей такого типа, по крайней мере для тех, у которых хоть сколькото не закрыта способность к религиозному сознанию, но жизнь все же в религиозном отношении довольно пуста, по крайней мере, чтобы хоть сколькото разбудить и их религиозное чувство, и стремление к тому, чтобы правда жизни будущего века стала для них хоть сколькото значимой, Господь в своих притчах неоднократно применяет образы крепкие. Так, Он говорит о геенне огненной для тех, кому не уготовано спасение по их жизни и по их вере, Он говорит о плаче и скрежете зубов, то есть, видно, о таком душевном состоянии, когда не только никакой возможности радости не остается, но лишь страшная непрекращающаяся беда и боль.

Что касается обещаний вечного блаженства, то таких же ярких и мощных образов в Евангелии для этого нет и, может быть, не случайно. Потому что насиловать любовь невозможно, заставить человека полюбить правду не получится, найти какието слова, чтобы хотя бы посредством этих магических слов заставить любить духовную радость – не найдется таких слов. И все же – для умеющего слышать – в каждом звуке не только Христовых слов, но и многих слов апостольских слышится призыв к Божественной правде. Помните, как Апостол Павел рассказывает о том, как он знал некоего человека (скромно умалчивая при этом, что это он сам), который восхищен был в небеса и не нашел потом слов адекватных, чтобы выразить то, что он там видел. И тем не менее, при всей невнятности и неопределенности, недостаточности человеческого языка тем, кто способен слышать духовную правду и музыку, в таких словах слышится духовная правда, слышится то, о чем можно сказать: “ Ради этого стоит жить”. И даже будучи нераскрытым в подробностях и конкретностях, это заставляет душу, не запущенную в своей пустоте, услышать нечто значительное и прекрасное, хотя бы в какомто ожидании, в уповании.

Собственно, по причине этого упования и оказываются на Земле верующие. Потому что только одними картинами ада, конечно, можно устрашить, но любитьто все равно не заставишь. А раскрывается возможность спасения для тех только, в ком начинает действовать сила любви Христовой, воспринимаемая душою.

Это и есть то, что по жизни можно назвать верой. Разумеется, Господь не делит людей элитарно. Невозможно, чтобы Он заранее некоторых людей, не желая их спасти, не желая, чтобы они увидели возможность тихого Христова Евангельского Света спасения, предопределил их по какойто их грубости и пошлости к непременной гибели. После явления в мир Христа, после Его Воскресения, после того, что открылось в мире явление Церкви, существует для каждого возможность спасения, каждый может услышать благую весть о спасительном Царстве Божием. Недаром в сегодняшнем Евангельском чтении для тех, кто не слышит, в замечательно найденном слове Евангельской притчи открывается Христом подлинная причина этого неслышания спасительного призыва к вере. Про всех, кто не отозвался на призыв Царских Вестников явиться на брак Сына Царева, Евангелие употребляет одно слово: “небрежение”.

Небрежение, пренебрежение – вот та окончательная нравственнопсихологическая причина, по которой не удается услышать призыва Божия и ответить на этот призыв верой. Вера как раз и есть то состояние духа, которое не позволяет пренебречь человеку, когда слышится в самом ли общем виде, либо в какойнибудь конкретной частности Небесный призыв, направленный ко всему человеческому роду либо к нему лично. Не получится у такого человека пренебрежения, для него будет слышаться радость во всяком призыве: “Приидите ко мне!”, и радость эта никогда не будет от него уходить.

Причин пренебрежения, конечно, может быть много. Здесь, в этом Евангельском чтении, указаны причины, относящиеся более к занятости внешней суетой бытовой жизни. Конечно, речь не о том идет, чтобы не заниматься вовсе бытовыми проблемами. Суетою называется не само занятие этими делами житейскими, от которых никуда не уйти. Суетою называется занятость сердца и ума этими делами, занятость такой степени плена, что она перекрывает пути к Небу, к Небесным призывам, когда она и становится, и является единственным содержанием жизни.

При таком полном занятии суетой призыв Божий не слышится, и вере, которая в зародыше имеется у каждого человека, имеющего образ Божий, откликнуться не удается. Вера от этого небрежения к призыву Божию замирает и умирает. Разумеется, мы знаем и из других Евангельских чтений и из самых разнообразных святоотеческих и просто проповеднических рассуждений, и из собственного наблюдения как за собой, так и за другими, что житейская суета не является единственным мотивом такого небрежения, при котором вере откликнуться не на что. Вера не откликается не потому, что того, на что откликнуться, нет, а потому, что вера полумертвая, потому что небрежение делает ее незначащей. Небрежение в вопросах духовных – это то, что, безусловно, противоположно вере. Мотивы могут быть всякие, но, в конечном итоге, их можно свести к очень небольшому числу, даже, если угодно, к двум – занятость собою, своей психологией, своими ничтожными душевными проблемами, своими либо дешевыми и пошлыми радостями, либо всякими печалями и тоскою, которая иной раз настолько занимает, что даже как бы мазохистски и хочется пребывать в дальнейшей своей жизни в этой тоске, потому что при всей ее тягучести и безобразии почемуто она оказывается такой дорогой и радостной, что освободиться от нее неохота. Либо занятость внешним, то есть, в конечном итоге, как раз той самой суетой, – но не обязательно заключающей в себе только бытовые всякие проблемы, нет, а что угодно еще: внешняя суета в политике, внешняя суета внутренней экономической жизни, и так далее. Можно назвать некоторое число проблем, которые не будучи пронизанными энергией Святого Духа, не будучи очищенными для личности от всего пустого, наносного и бессмысленного, являются как бы имеющими безусловную самостоятельную значимость. И когда так, – тогда самостоятельную, автономную, значимость имеет для человека что угодно.

Тогда он пренебрегает как призывом Божиим, так и тем светом веры, который живет в его собственном сердце. Он пренебрегает духовным и высшим миром, и в самом себе он пренебрегает лучшим. И в этом небрежении лучшим он живет только худшим, и это пренебрежение лучшим и есть то, что делает веру как бы несуществующей. Он пренебрегает верою. Можно повторить: вера есть то состояние души, при котором главное и духовное объективно воспринимаются душою субъективно как значимое для себя лично, а потому и переживаемое внутренне более остро, чем что бы то ни было другое. В противоположность этому небрежение духовнозначимым заставляет человека видеть значимое в самой разнообразной суете безобразий, пустоте психологии, короче говоря, во всем том, что всегда оказывается значимым тогда, когда для человека ни Бога, ни призыва Божия не существует. Вера есть то стремление к Богу, которое уничтожает небрежение. Небрежение есть то стремление к ничтожеству, которое уничтожает веру. Аминь.

8.09.96

“Законник, искушая Его, спросил, говоря: “Учитель! какая наибольшая заповедь в законе?” Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим” (Мф. 22, 3537).

На первый взгляд, далеко не все Евангельские чтения дают повод для размышления о вере прямым образом, хотя, с другой стороны, все, буквально каждое слово из Евангелия является поводом для размышления о вере для тех, конечно, кто размышлять о вере хочет. Уж что больше и даст такой материал, как не Евангелие!

И сегодняшнее Евангельское чтение связано с нашим пониманием веры. Прямым образом слово Христово говорит как бы о другом: о любви – в самых общих представлениях. Для разных людей в разные моменты жизни может оказаться и показаться – что то, о чем в конкретный момент думается или прочитывается в Евангелии – и есть самое главное. Но сколько бы кто ни говорил: “Вот это – самое главное в Евангелии” или “Вот это – есть самое существенное в христианстве”, – всех обличает в этом отношении Христос своими прямыми словами, прямо и устанавливая, что есть главное: возлюби Бога. Это есть то главное, по сравнению с которым все остальное второстепенно или, лучше сказать, все остальное имеет смысл и значение лишь постольку, поскольку связано с этим главным. А если не связано, то какие бы ни были значительные достижения в духовной жизни, в делании добра, – все бессмысленно. Об этом лучше всего говорит Апостол Павел в 13й главе послания к Коринфянам: “Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви: то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею: нет мне в том никакой пользы” (1Кор. 13, 13). И Апостол Павел, конечно, не может сказать иное, чем его Божественный Учитель, Которого однажды он увидел по дороге в Дамаск, и то уже после Его крестной смерти, воскресения и вознесения. Великий ученик не мог сказать ничего иного, и поэтому мы – малые ученики – повторим то же самое: главное, во всяком случае главное в духовнонравственном строе человеческого личностного бытия – это любовь. Любовь к Богу и любовь к ближнему. Во всяком случае, как заповедь она остается настолько высящейся над остальными заповедями, что даже можно сказать, что все остальные заповеди и, соответственно, все дела, все поступки, которые совершает человек, в том числе и поступки словом (потому что понятно, что слово – это тоже род поступка); более того, все, что относится к внутренней жизни: помыслы, переживания, мысли, пристрастия и прочее, – они либо положительным (слава Богу, – можно сказать, когда так), либо отрицательным образом связано с этим главным. Иначе просто не бывает, и даже можно сказать, когда наблюдаешь в себе или по склонности и умению наблюдать сучки в чужих глазах, наблюдаешь в других, например, равнодушие – это не просто состояние, нейтральное по отношению к любви, нет, это не нейтральное. Равнодушие – это отрицание любви.

И таким образом, все связано с любовью. И это значит, что если мы говорим о вере, то и вера связана с любовью, тем более, что только по какомуто очень наивному полузнанию можно признать, что вера представляет собою нечто исключительно теоретическое. И тогда можно разбирать, какая вера лучше, и тогда можно разбирать даже и врагов христианской веры со стороны их веры, потому что тогда останется, по существу, только психология веры, а по этому признаку, как это замечательно показывает Иван Александрович Ильин в книге “Аксиомы религиозного опыта”, действительно, все религиозные переживания в самых разных религиях довольно похожи, а порою и просто одинаковы. Но, значит, дело не в психологическом переживании того, что есть в религии, а в самой ее сущности. А сама сущность христианской религии настолько резко отличается от всех остальных, что об остальных просто не приходится говорить в таком случае. Отличается главным: отличается личностью Господа нашего Иисуса Христа, ради любви на крест возшедшего, ради любви еще прежде с небес сшедшего, ради любви давшего возможность спасения всему человеческому роду. А дальше уж – кто по вере своей воспользуется этим даром Христовым, а кто не воспользуется, но этот дар любви Божественной может быть воспринят только верою. И поэтому вера, прежде всего, связана не с любовью человеческой, личностной, хотя это, конечно, главная заповедь, как мы слышали сегодня, но, прежде всего, вера человеческая, личностная связана с любовью Божественной. И поскольку, положим – что так бывает, это мы знаем – порою не оказывается того качества, содержания и степени веры, при которой Иисус Христос принимается всем существом верующей личности как Спаситель человечества и Спаситель твой личный, поскольку этого не происходит, совершаются акты и проявления, похожие на проявления любви у подлинного христианина, то можно сказать совершенно определенно, что это чаще всего только относится к области чувств. Это, в общем, до некоторой степени довольно ценно, потому что даже и такая чувствительная любовь в некотором смысле лучше, чем ненависть или безразличие. Лучше, но, можно сказать, не принципиально лучше. Во всяком случае, лучше, но безотносительно к делу спасения. Если такая любовь даже и проявляется в некоторых действиях, в поступках, про которые можно сказать: “Вот поступок настоящей любви”, но если он не связан с восприятием верующей личностью любви Божественной, то духовное, религиозное да и жизненное содержание такого действия – как сила любви – теряется. Хотя, рассуждая поверхностно, можно признать, что лучше поступок любви, чем поступок глубокого равнодушия. Лучше, но тот, кто не видит разницы между поступком любви и чувством любви, исходящим из верующего во Христа сердца, и просто психологическим чувством и соответствующими действиями, тот просто слеп и не видит главного, потому что по сути и любовь как заповедь может действовать и в сердце, и в жизни человека понастоящему, неискаженно, серьезно и глубоко, с полнотою самоотдачи лишь тогда, когда верующее сердце приняло как факт любовь Божественную. Во всяком случае, о главном в этой заповеди и говорить не приходится. Большей частью, когда говорят о любви, имеют в виду любовь к ближнему в поступках, и в чувстве, но ведь преждето сказано главное: “Возлюби Бога”. И любовь к Богу становится возможной лишь тогда, когда сердце верою принимает любовь Божественную. А тогда уже можно говорить и о любви к ближним и к дальним, потому что, по очень точному и емкому слову митрополита Филарета Московского, слава Богу, теперь уже прославленного: “Подлинная душа любви к ближним есть любовь к Богу”. Истинно так и есть. И вот потомуто Апостол Павел сказал в этом отношении одно значительное и замечательное слово, о котором много уже говорилось, а потому далее – лучше не рассуждать, а переживать это слово, и в это переживание включается и верующий разум. Слово о вере, действуемой любовью. Это замечательное и точное, и тоже поразительно емкое слово, которое говорит не просто о взаимосочетании веры и любви как добродетелей. Нет. Это слово о большем. Это слово о том, что вера становится реальностью жизни, а не просто умственным переживанием или, тем более, догматическим знанием лишь тогда, когда она реализуется в личности как смысл любви. Вера как смысл любви. И потому, даже если говорить собственно о содержании и, если угодно, даже о догматическом содержании, своим сердечным и умственным верующим созерцанием – мы сознаем, что, по крайней мере, существенной частью содержания нашей веры входит знание о любви как о самом главном. Помимо веры, это знание лишь бродит в смутных потемках интуиции либо в сладких переживаниях сердца. Лишь вера знает и потому так легко соглашается со словами Спасителя “Возлюби Бога”. Главное – это любовь. Это знать можно верой, потому что всякое иное знание и согласие с этими словами – вне веры и помимо веры – есть знание искаженное, есть знание, в котором разрушается и извращается смысл и полнота любви. И потому, исходя из смысла слов другого Апостола – Иакова: “Вера без дела мертва” (и, кстати, можем добавить, что и дела без веры никуда не ведут), можно сказать, что вера без любви представляет собой нечто чудовищно мертвящее, мертвенное и безобразное, как, например, профессорская вера немецких или любых других протестантов. Но точно так же любовь вне точного переживания веры представляет собой дикое уродство. “Вера, действуемая любовью”, – вот подлинное содержание христианской жизни. Аминь.

15.09.96

“Всякому имеющему дастся и преумножится” (Мф. 25, 29)

Слово, обращенное к человеку со стороны Бога, – это тот таинственный способ общения, который нам отчасти все же понятен. Может быть не всем и не всегда: порою, если только, конечно, человек не находится в прелестном заблуждении, он на самом деле слышит в своем сердце голос Бога, по крайней мере, в те покаянные моменты его жизни, когда говорит совесть. Недаром же известно такое неложное утверждение о том, что совесть есть голос Божий в душе человека. Конечно, содержание голоса Божия, безусловно, намного обширней, существенней, чем являющееся только в покаянных движениях совести, но это правда. Слышание человеком голоса Божия везде осуществлялось какимто особым способом. И сейчас такое слышание порою осуществляется, но пока человек не пал, оно было гораздо более непосредственным, и каждый раз Слово Бога было понятным человеку, когда с ним говорил Бог. Инструмент слышания Бога можно назвать верой. Когда мы употребляем слова “человек неверующий”, на самом деле это означает совсем не то, что, скажем, он не принимает догматическое знание вероучения Церкви, что он не принимает Евангелия, что он, по его представлениям, знает, что Бога нет. Это все скорее следствия, и следствия, хотя и важные, но не самые главные. А самое главное состоит в том, что у него отмирает тот самый орган, которым он может воспринимать Бога.

Слава Богу, при некоторых условиях и не отмирает. Не отмирает, вопервых, при том условии, что человек действительно осознает, что то, что он имеет, хотя и принадлежит ему, но принадлежит ему не как безусловная собственность, а как дар. Вовторых, он сознает величие, значимость этого дара, и чем более он осознает значимость того, что он получил, тем меньше для него возможности для лукавства и тем больше и естественней, органичней для него желание, чтобы этот дар в нем работал. И даже не потому, что он надеется, что тем самым дар увеличится, а просто потому, что он не может жить так, чтобы дар веры в нем был бездейственным. Впрочем, и умножение дара происходит, но скорее как результат, тоже не от него зависящий, а как добавление дара со стороны Того, Кто дарует.

При сопоставлении этого Евангельского чтения с подобным же чтением от Луки можно отчасти осознать тот способ, которым происходит это приращение талантов, приращение даров. Человек с верой обращается среди других людей и действует своей верой не только в своем внутреннем бытии, но и стараясь раскрыть данное ему дарование веры в человеческом общении. И тогда главным инструментом становится сердце и слово. Сердце, которое через свет дара веры видит других людей. И тогда, кстати заметим, если даже и упрекает сердце такого человека и сам он вслух упрекает других людей за то, что они чтото делают не так, как ему кажется, не так, как это полагается по правилам веры, в упреке его слышится, прежде всего, не обязательность следования внешним нормам, а вера и любовь к согрешающему. И тогда упрек, хотя и по гордости воспринимается другим несколько болезненно, но в тоже времяи радостно. Вопервых, потому что тот, другой, видит настоящие мотивы радости и добра, которые исходят от сердца верующего. Вовторых, потому что, сознавая свою недостаточность, которая мешает ему же, он старается, и для него становится естественным исправить искривленное и умножить недостающее.

Но, конечно, это не единственный способ возращения веры. Вера способна возрастать при существенном обращении к глубокому знанию Церкви, начиная от Евангелия, и даже, можно сказать, почти и закончив Евангелием. Этого может даже оказаться почти достаточно. Очень много в этом отношении даст серьезное изучение апостольских посланий. Они изучаются и через чтение, и какимито другими личностными возможностями. Человек своей верой воспринимает Предание, которое живет в Церкви, и усваивает то, что он видит как действительно значимое и серьезное. Тогда и происходит умножение материала веры, и потому что, скажем дерзновенно, Бог становится видней, и потому что все, что связано с Богом, прежде всего Церковь, становится дороже и значимей, и потому что становятся видней и драгоценней дары Божии, скрытые в других людях (а иной раз и открытые), и потому даже, что горькое покаянное видение себя становится ценным постольку, поскольку оно уничтожает слои безобразия, пристрастия и похоти и открывает лучшее в себе же.

Умножение веры отчасти происходит как органический и естественный результат действий попросту ради того, что иначе жить нельзя, что если есть в человеке вера, то хочется, чтобы она работала, чтобы она не была как пустой и никогда не заполняющийся ничем сосуд, чтобы она не была источником мертвого и никуда не идущего знания. Хочется, чтобы она присутствовала во всей полноте жизни: и в умственных созерцаниях, и в сердечных движениях, и в волевых устремлениях, чтобы вся полнота личности во всей жизни, во всем содержании жизни раскрывалась как усвоение дара веры. И тогда происходит органическое умножение веры, но, конечно, не по какимто механически действующим законам, а потому что таков таинственный и высший закон правды Божией. Впрочем, он и довольно понятен при всей своей таинственности. Он понятен отчасти по опыту: когда у кого есть такой опыт, он знает, что как рассказано в притче, так и происходит. Впрочем, если не особенно лукавить, то каждый, имеющий отрицательный опыт, тоже знает, что происходит.

В притче указано на мгновенное отъятие дара веры. Это образ. Порою, вероятно, может быть и так – в результате какогото катастрофического события или даже просто на суде Божием. И тот малый дар, который имел человек, оказывается таковым, потому что людям не работающим над даром Божиим, над даром веры, удается увидеть, если они только не лукавы, что вера уменьшается, что этот дар не остается в том же положении, каким он дан. Это хорошо известно, скажем, матерям детей да и самим детям, когда они порой вспоминают, какая светлая и радостная была у них вера в раннем детстве, когда они почти что ничего и не знали, и что сталось с ними, когда растеряли эту веру иной раз даже в довольно раннем возрасте, когда оказались беспечнобезразличны, а потом стали и чужды церкви, так что, наконец, даже упоминание о Боге едва ли не заставляет скрежетать зубами, потому что позорно падение веры. Впрочем, это происходит и с теми людьми, вполне взрослыми, к которым пришло осознание их дара веры сравнительно поздно и они с радостью приняли это знание, но потом по лукавству и лени не стали этот дар разрабатывать, тогда дар их слабеет, хиреет, уменьшается до почти полного исчезновения. И тогда становятся возможными чрезвычайные нравственные падения. И становится вся жизнь либо, по непосредственному ощущению, протекающей пусто и напрасно, потому что без главного – без веры, которая оказалась уничтоженной, либо для того, чтобы заглушить это чувство пустоты, возникает желание бежать от действительности, которая заключает в себе мрачную и невыносимую пустоту, адскую пустоту, потому и выдумываются всякие наркотические способы, заглушающие громыхание пустоты: от наркотиков в самом прямом их употреблении и значении до любых других склонностей, действий, пристрастий, имеющих тот же наркотический механизм – бегство от печальной и невыносимой правды своей пустоты.

Печальное знание действительной слабости и легкой уменьшаемости веры приводит к тому, что око как бы даже и верующее, становится настолько искаженным, что легче удается и больше удается видеть нарушения и разрушения, чем созидание и величие веры, действующей в человеке. Но, слава Богу, в притче есть великий пример, когда одному из участников жизни были даны десять даров. Обычно, кстати, почемуто по такой примерно арифметике и происходит: кому больше дано, почемуто он меньше ленится и меньше лукавствует, а больше работает над своим даром. И всегда, если человек не соглашается с возможностью своего падения, он оказывается не без результата. И наши дни бывают не без великих результатов. Пред нашим мысленным взором предстоит преподобный Силуан, величайший святой двадцатого века, человек простой по понятиям прежних веков, то есть не дворянин, и не имевший никакого образования, из крестьян. Но то, что он имел, он настолько умножил, что корявые строки его записей драгоценней многих толстенных богословских трудов, не говоря о всякой другой мертвечине. Вот живой бриллиант веры! Впрочем, и в отдаленные времена, когда казалось так трудно, живя в обществе людей развращенных, не то что умножать, а сохранять веру. Лот, живя посреди Содома, окруженный повсюду необузданным грехом, сохранил веру так, что был спасен из града, преданного разрушению.

Конечно, каждый из нас одинок в этом мире, и в этом отношении подобен Лоту. Но мы собраны в церковь, и потому забудем о Лотовом одиночестве, потому что именно в церкви более, чем где бы то ни было, действует в каждой личности, если она не хочет умирать, раскрывается, развивается и умножается данный Богом дар веры. А когда человек, как бы и живя в церкви внешним образом, по лукавству и лени не производит никаких действий для того, чтобы дар веры работал, падение может стать быстрым и страшным. В любом возрасте. В утешение только можно сказать: не обязательно окончательным. Пока человек жив, хоть он и обглодан ржавчиной, лукавством и бездельем, в нем дар веры остается, и он может загореться по непонятным причинам и обстоятельствам в любой момент. Но если угодно – не закономерно, а только вследствие непонятного для нас чуда. Закономерен же труд, и тогда закономерна, даже по закону справедливости, награда – возвращение веры. И так много бывает Господом дано, и по ходу жизни увеличивается, а еще и Бог добавляет.

В сегодняшнем Евангельском чтении люди, возрастившие свои таланты, названы рабами верными. Это значит, что верность есть один из наиболее значимых и живых, в жизни проявляющихся, настоящих результатов работающей и умножающейся веры.

Девизом одного из высших орденов Российской империи было: “За веру и верность”. Великой бы наградой для каждого обернулась его жизнь, если бы он поставил девизом своей жизни веру и верность. И награда будет от Господа велия. Аминь.

22.09.96

“О женщина! Велика вера твоя” (Мф. 15, 28)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Да поможет нам Господь рассудить нечто о вере этой хананейской женщины, что окажется, может быть, небесполезным и для понимания своей веры как в смысле оценок того, что есть, в нашей вере, так и в смысле, может быть, возможных корректировок, короче говоря, – чтобы подумать, чего нам не хватает и чего можно было бы еще, может быть, добиться. Итак, это Евангельское чтение снова о вере, что свидетельствуется последними словами Христа, которые Он обратил к этой хананейской женщине. “О женщина, – сказал Он, – велика вера твоя”. Это означает, что Он представил сначала для тех, кто были свидетелями этого события, а затем и для всех последующих читателей Евангелия, включая и нас с вами, и после нас будущих, внутреннее содержание сердца этой женщины, выразившееся в определенном поступке (слово – это тоже поступок), представить это содержание, как образец веры; уж если Господь, возвещает о великости чьейто веры, то уж, видно, не нам противоречить Богу. И если нам почемулибо покажется, что ничего особенного, может быть, в этой вере и не видно, то значит тем самым и признать, что это невидение наше – “ничего особенного” – это наш недостаток, это значит, мы неспособны увидеть то, что Господь увидел.

Впрочем, на первый взгляд, для поверхностного, обыденного и тем более нерелигиозного или малорелигиозного сознания этот ответ женщины, заслужившей такую высочайшую оценку от Богочеловека: “И псы едят от крупиц, падающих от трапезы господ”, – может быть, и представляет собою нечто особенное, но, скорее, лежащее не столько в области веры, сколько, может быть, в области психологии, причем как бы даже слегка патологически обнаженной.

Что же это за такое, кажется, чрезмерное самоунижение – считать себя, как представительницу своего народа, существенно ниже представителей другого народа? Ниже настолько, что вполне свободно согласиться со сравнением Господом этого другого народа со своим народом, как псов по сравнению с собственными детьми. Иными словами, она сказала: “Да, по сравнению с детьми Твоего народа, я собака”. Для обыденного сознания такие слова и могут представиться либо выражением какогонибудь комплекса неполноценности, либо другой самоунизительной психопатологией, либо можно сказать: она так уж была озабочена тем, чтобы обязательно вышло, как она хочет, – Господь исцелил бы ее беснующуюся дочь – что она готова на все, лишь бы только Господь выполнил ее просьбу.

Но сердцеведец Господь, в отличие от такого обыденного полурелигиозного или нерелигиозного сознания, увидел в ее словах, в ее ответе иное содержание, иной смысл, иные мотивы. И эти мотивы Он отнес не к психологической области, а исключительно к области духовнонравственной, к области веры. И, будучи именно в этой области, эти слова выразили не просто заурядную веру, но, по оценке Иисуса Христа, – великую. Веруя словам Спасителя, мы неизбежно вынуждены согласиться с этой оценкой. Она, может быть, покажется чрезмерной для обыденного сознания, склонного как раз преувеличивать обычно свои достижения в области веры и несколько принижать достижения чужие (кроме, разумеется, тех случаев, когда речь идет о прославленных Церковью святых). То, что это относится не к области психологии, а к области веры, мы вынуждены принять как факт, либо вступить в спор с Богом. А спор с Богом – дело известное: он просто доказывает, что вместо веры в голове и сердце какойто психологический безумный мусор. Спорить с Богом могут только люди очевидно, а то и вызывающе неверующие. Итак, мотивом слов этой хананейской женщины были не предполагаемые психопатологические проявления или желание обязательно настоять на своем. Мотивом была вера. Эти слова дают возможность увидеть то, что вера хананеянки, пройдя, хоть и в мгновенном, очень коротком опыте довольно мощное испытание – испытание оскорблением, испытание унижением – осталась непоколебимой. И сердце останавливается от унизительных слов Спасителя, невероятным кажется, как он мог допустить такое унижение? Он, бесконечно благий Богочеловек, явно оскорбляет – тем более, когда к Нему обращаются с просьбой, когда у человека сердце болит от горя, от невыносимого страдания, связанного с болезнью собственной дочери. И вдруг слышится в ответ, как бы между прочим брошенное унизительное словцо, в котором содержится вместе с тем и отказ: “Не буду Я с тобой возиться, не до тебя Мне”, – таков прямой смысл Его ответа. И даже ее слова, в которых выражалось согласие с такой оценкой, при чтении этого рассказа не смягчают какойто мгновенно возникающей боли. И лишь когда оказывается, что просьба ее исполнена, боль утихает. И после того, как Господь возвеличивает эту женщину, и смягчается острое ощущение какойто невероятной несправедливости, – остается главное: всем предлагается в образец такая вера. В конечном итоге, дело не в самом унижении, а в том, насколько настоящая вера превосходит все, включая и постыдные унижения. И тогда любой опыт, в котором есть возможность, повидимому, поколебать веру, а то и вовсе уничтожить, становится материалом не для уничтожения, а наоборот, для укрепления в вере, стоит дорогого.

Известны из истории такие опыты, в том числе – и из истории двадцатого века, когда люди отказывались от Бога при гораздо более легких обстоятельствах, опыты, при которых, казалось бы, только малую чуточку перенести – никакого унижения там особенного нет – и все, и остаться при своей вере. Нет. Отказывались от веры при гораздо меньших испытаниях.

Вера в результате испытания, подобного описанному, приобретает то качество, которое, может быть, важнее многих других, то качество, которое у Святых Отцов называлось словом испытанность. Испытанная вера. Испытанная, то есть прошедшая испытания, проверенная и окрепшая в испытаниях, не уменьшившаяся, а усилившаяся. Вот значение этого действительного образца веры в таком случае. В этом и значение, конечно, слов Сердцеведца, Который видел, какая личность, какой образец веры при всей ее безвестности: имени даже не осталось на века – но какой образец подлинной веры пред Ним стоит!

Таково значение испытания и для нее, чтобы вера ее получила именно то достоинство испытанности, которое так ценно, и для других, которые потом в течение веков будут знать о ценности испытания этой веры и результата испытания. Так дорого и важно то, что изложено в сегодняшнем Евангельском чтении! Так дорого и важно, что можно бы даже сказать, что тот, чья вера не испытана, еще имеет большие основания сомневаться в том, можно ли подлинно его веру назвать верой, – причем это одинаково верно как для одной личности, так и для целых слоев общества, и даже для целых народов.

Так, положим, французский народ не прошел испытание Великой французской революцией. Так называемой – Великой. С горькой усмешкой можно сказать о величии вообще всякой революции, а тем более таких, которые приводили к безжалостным и страшным духовным и нравственным потерям. В результате оказался потерянным для Бога почти целый народ. Сложнее было дело с испытанием нашего народа в вере. Немалая часть народа имела такой опыт, результатом испытания которого становились расстрел или лагерь, из которого не возвращались. А те, кто возвращались – могу свидетельствовать, зная лично не один десяток возвратившихся – оказались в опыте своей веры не сломленными. Вот испытанная вера. А немалая часть народа, которой, казалось бы, трудно было отказать в достоинстве веры православной, – одни при первом тяжелом испытании трусливо поджали хвосты, другие и вообще не только согласились с гонителями, но почти что встали в ряды гонителей, разве что не активным образом. Конечно, многие члены партии и комсомола, активно – особенно уже в послевоенное время – не занимались гонениями на Церковь. Но предательством являлся сам факт участия в этих организациях, которые были построены и начинались в соответствии с главным духовным принципом: отрицания не просто бытия Божия, но и всего опыта, который приводит к вере. Те, кто жил таким опытом, – ихто тогда и уничтожали первые большевички. Это теперь можно смотреть романтические фильмы про юных прыгунов с крыш вагонов на другие крыши вагонов, как они так весело и замечательно делали революцию. Ничего такого веселоромантического не было. Были грязь и безобразие. Было унижение. Была подлость и предательство. Были моря крови. Был стыд за погребение народного духовнонравственного сознания в мутных облаках неверия, полуверия, бесстыдства и нравственного безобразия. Были потом массовые вступления в партию, а уж относительно комсомолато – в свое время почти никто из пришедших к четырнадцатилетнему возрасту не прошел мимо. С 30х до 80х годов даже и не спрашивали. Как бы это само собой совершалось, а у многих даже не возникало малейшего колебания мысли или чувства о том, что можно бы обойтись без этого. И, таким образом, можно сказать, что после революции и в первом поколении значительной части народа вера, оказавшись не испытанной, так легко либо почти вовсе погибала, либо чтото там туманно ворочалось в сердцах некоторых, впрочем, без всяких реальных последствий. И потому в следующих поколениях крестить своих внуков в основном несли бабушки, а если мамы и папы, то уж, во всяком случае, старались сделать так, чтобы это както не осталось зафиксировано в документах, чтобы, не дай Бог, какие “гонения” не начались. А какие гонения? В семидесятые годы стали не гонения, а так, почти только поглаживания против шерстки. Но так боялись все малейшего даже не унижения, а слова недоброго, которое могут сказать, что уже и это считалось невозможным перенести.

То, что мы переживаем сейчас – унижение нашего народа – в значительной степени оказалось следствием того, что народ сам еще в те времена, лет тридцать – сорок назад (а тем более – в первые послереволюционные годы), унижал свою веру и нравственность, не желая для веры даже малейших испытаний. Если о какихто остатках веры и приходилось говорить, то без малейших испытаний. И в результате, кроме очень тонкого слоя, у нас явилось общество, вырос целый народ с принципиально не испытанной верой, с верой, в которой не было даже желания подвергнуть ее какомуто испытанию. Напротив, было желание, чтоб, по возможности, пройти по жизни, в том числе относительно веры, – без всяких испытаний. Чем дальше, тем больше вырастал дряблый народ, с дряблым духовнонравственным сознанием, с очень ничтожными духовными обретениями.

И всетаки милость Божия не оставляла нас, и ряд исторических испытаний привел к тому, что появилось в России сейчас новое христианское общество. Его слой тоже довольно тонок по сравнению с общенародными слоями; и хорошо бы тем, кто входит в этот тонкий слой, проверить: а как мыто готовы к общественным или к личным испытаниям? Боюсь, что если честно и принципиально будет поставлен вопрос: хотим ли мы этих испытаний? – то ответ будет отрицательным. Почти всякий скажет: “Нет, не хочу”. Либо просто потому, что трудно, либо в страхе отпасть, либо от нежелания какихлибо гипотетических трудностей, которых и так по теперешним временам хватает, и проч. Можно расценить эти наступившие как общие, так и личные трудности как элемент испытания личной веры, а не просто, как испытания возможностей экономических и социальных. Что дальше будет? Если испытания выдержать не удается, остается либо лечь на дно, либо впасть в беззаконную и безнравственную деятельность; промежуточного варианта при таком раскладе совсем почти не останется. Почти всегда во всех таких ситуациях находятся возможности для обвинения не себя, а тех, кто эту ситуацию, нравственноэкономическую и социальную, как бы создал. В таких ситуациях для каждого более или менее обычно наступает проверка его личной веры.

В частности, оскорбительные или кажущиеся таковыми (гораздо чаще людям кажется более оскорбительным поведение близких, чем оно есть на самом деле) действия: оскорбительное словцо, оскорбительное поведение, оскорбительное отношение – приводят, как минимум, к тяжелым огорчениям. А особенно, если вдруг окажется, что они исходят от людей верующих, церковных. И уж, не дай Бог, если это священники. Как тогда вера? Всегда ли выдержит испытание? Не окажется ли, в таком случае, что происходит не укрепление в своей вере, а почти что отпадение? А если не полное отпадение, то лишь по привычке к своей церковной жизни. Не отпал, а потом както так все постепенно замялось, и уже можно жить дальше. Это совсем не значит, что вера прошла испытания и стала испытанной. Это, наоборот, значит, что вера не согласилась с испытанием.

Даже когда реальные или кажущиеся испытания осуществляются через людей (впрочем, даже, и кажущиеся, они для любого человека становятся реальными), так вот эти испытания всегда либо прямо посылаются Богом, Промыслом, либо, по крайней мере, Промыслом какимто образом корректируются и направляются на личность. И в таком случае неприятие испытания, готовность тут же убежать от испытания, не согласиться с характером и содержанием испытания, ропот против испытания свидетельствуют о том, что вера не желает быть испытанной и тем самым реалистической. Она становится воображаемой. Это нужно ясно осознавать. Вера умственная, сентиментальная, воображательная – это вера не реально живущая и не определяющая жизненные отношения, переживания, труды. Вера ли это вообще? Необходимо, чтобы тот великий опыт проверки веры, предложенный в сегодняшнем Евангельском чтении, опыт совсем нередко предлагаемый Богом и кажущийся немыслимым испытанием, стал действительным и желанным образцом, если для большинства не угодно такое желание испытаний, какое бывало, скажем, у святых мучеников, у преподобных, которые шли на мучения и уходили в пустыни вовсе не потому, что они убегали от трудностей общественной жизни. Разумеется, были некогда такие дурацкие предположения, дешевые интерпретации подвижнического пути преподобных. Они сами посылали себя на жесточайшие испытания, считая, что тех испытаний, которые у них есть в жизни, недостаточно. И уж во всяком случае они корректировали свою жизнь и свои решения Промыслом Божиим. Они тщательно старались выяснить всегда указания Промысла Божия, и Промысл Божий посылал им решения.

Желать испытаний – это дело великих. Но желать иметь готовность перенести посылаемые Промыслом малые испытания – возможно для каждого. Большинству посылаются малые испытания по их мере, по их возможностям, малые испытания их веры. Часто они даже кажутся не имеющими отношения к вере, а так просто жизненными обстоятельствами. Нет, это не так. Каждое жизненное обстоятельство для верующего человека и есть испытание его веры, потому что каждый раз любое жизненное испытание проверяет, по вере ли он поступает, по вере ли он принимает, либо просто по себе, по своим пониманиям, по своим переживаниям, в общем – посвоему. И если в этом отношении внимательно взглянуть на себя, то большей частью обнаружится, что вера оказывается не только не испытанной, но и прямо бегущей от испытания, не желающей признать испытания как дела Промысла Божия. Образец подлинной веры – это готовность в любом испытании, как правило, мелком по теперешнему времени (потому что теперешние люди – люди мелкие) устоять, сохранить правду Божию, сохранить главное не только в своем сердце, но и в жизни. Чтобы эта вера сердца выражалась постоянно и по жизни в некоторых достаточно простых порою проявлениях.

Например, надо не забывать, что храм Господень – а каждый из нас, по сегодняшнему слову апостольскому, есть храм – так вот, храм Господень ждет нас всегда, чтобы не было такого воскресного дня, в котором бы эти два храма не пришли в соединение. И свое отсутствие в храме признавать какимто фактом чрезвычайным, кроме тех обстоятельств, когда оказывается действительно невозможным по тяжелой немощи или еще по какимнибудь труднейшим обстоятельствам жизни. Впрочем, для большинства воцерковленных людей это уже этап пройденный. Большинство уже понимает и чувствует, и переживает, что воскресенье помимо церкви – катастрофа.

Но не все переживают даже такие простые испытания, где требуется сравнительно небольшой личный опыт веры, ум и мужество. И всем необходимо принять меры, чтобы вера была испытанной. Во всяком случае, именно испытанной веры ждет от нас Господь, потому что вера испытанная – это правда. А вера не испытанная или не желающая испытаний – это мечта, воображение. Вера испытанная ставит человека в верные отношения, которые проявляются и в жизни, к Богу, к другим людям, к самому себе, к миру. Вера не испытанная, в испытаниях падающая, ставит человека в неверные отношения. Слава Господу, дающему нам возможность, когда в нас не хватает собственного разумения, представить нам в Евангелии и в учении Отцов Церкви, вообще в понимании церковном такие образцы, которые – если только быть честным и принять для себя как образцы, и им следовать, – дают возможность, повод и материал для постоянного, хоть, может быть, и малого испытания своей веры. И каждый день может стать днем проверки: был ли этот день днем моей веры? Собственно, так хорошо бы заканчивать каждому верующему человеку свой день, задав себе этот последний вопрос: был ли этот день днем испытания моей веры и как я прошел через это испытание? И если совесть скажет: “Хорошо, нормально”, значит, со спокойной совестью засыпать. Если же совесть напомнит: “А вот ситуация, в которой ты проявил себя постыдно”, тогда, тут же покаявшись, и, значит, тоже со спокойной совестью, потому что покаяние делает совесть спокойной, засыпать, вспомня о том, что скоро придет время, когда предстанешь пред Крестом и Евангелием, и придется дать отчет в Таинстве покаяния. Именно испытание веры, в конечном итоге, делает жизнь и веру спокойной, спокойной не по причине слабого темперамента, а по причине возрастающего в испытаниях Промысла Божия покоя, который душа обретает в Боге. Аминь.

29.09.96