2-е число

Положение Честной Ризы Печистой Девы Богородицы во Влахернской церкви. Св. Ювеналия, Патриарха Иерусалимского. Явление иконы Пресв. Богородицы Ахтырская. Преставление Св. Фотия, Митроп. Киевского.

(Феодоровской иконы Божьей Матери)

В царствование византийского императора Льва Великого (457–474) два брата патриции Гальвин и Кандид, отправились на поклонение иерусалимским святыням. По дороге они решились посетить в Назарете тот дом, в котором, по преданию, было благовещение архангела пресв. Деве Марии. Hе дойдя до Назарета, путники остановились для ночлега в одном селении в доме благочестивой еврейки. В одной из комнат они заметили много больных, увидели большое количество свечей, услышали запах фимиама. Заметно было, что в доме хранится какая-то святыня, от которой собравшиеся больные ждали исцеления. Гости попросили хозяйку объяснить им, какая святыня скрывается в ее доме. После уклончивого ответа на настоятельные просьбы гостей, еврейка наконец сказала, что она хранит в своем доме великую святыню – ризу пресв. Девы Марии, и что эта риза досталась ей по наследству, переходя от поколения к поколению, от одной из девушек их рода, которой риза была отдана по завещанию самой Богородицы. Гальвин и Кандид, выслушав рассказ, попросили хозяйку позволить им провести ночь в молитве около святыни. Войдя в комнату, они увидели ковчег, измерили его и с подробностью запомнили его устройство. На другое утро они продолжали путь. Побывав в Иерусалиме, путники заказали сделать ковчег, который бы и размерами, и устройством, и ветхостью напоминал тот, который они видели в доме еврейки. Скоро они прибыли в селение и по прежнему попросили хозяйку позволить им провести ночь в молитве близ святыни. Ничего не подозревавшая еврейка не отказала. Ночью путешественники вынули из повозки приготовленный ковчег и после горячей молитвы, в которой они просили Бога не вменить им в грех задуманное, поставили его в комнате еврейки; а тот ковчег, в котором хранилась святыня, поместили в свою повозку. На следующее утро они уехали. По прибытии в Константинополь, они сначала поставили ковчег с ризою в своей домашней церкви, но потом перенесли его в церковь Богородицы во Влахерне. Для хранения святыни устроен был особый ковчег, украшенный золотом, серебром и драгоценными камнями. Событие это, как полагают, относится к 474 году (Четьи-Минеи).

Св. Ювеналий был поставлен патриархом при Феодосии Младшем (408–450). Он замечателен был своею борьбою против ереси Нестория, которая в его время волновала церковь. Для ограждения церкви от ложного учения собран был третий вселенский собор в Ефесе (431 г.). На соборе св. Ювеналий вместе с знаменитым Кириллом александрийским защищал православное учение. Ересь была осуждена и еретики отлучены от церкви. В царствование императора Маркиана (450–457) церковь была взволнована новою ересью Евтихия и Диоскора. Силы еретиков были весьма значительны. Сначала св. Ювеналий, уступая насилию, согласился было на некоторые требования еретиков, но потом с новою силою противостал их учению на четвертом вселенском соборе в Халкидоне (451 г.). Св. Ювеналию, вместе с другими епископами, поручено было составить определение веры. По возвращении в Палестину, он на некоторое время лишился патриаршего престола, который был захвачен одним из последователей Евтихия, нашедшим себе могущественных покровителей. Имя этого еретика было Феодосий. Его правление отличалось жестокостью. Православные, среди которых были такие знаменитые подвижники, как пр. Евфимий Великий (20 января), Феодосий Великий (11 января), пр. Герасим (4 марта), молили Бога спасти церковь от еретика патриарха. Те, которые осмеливались возвышать свой голос против ереси, подвергались мукам и смерти. Наконец, сам император решился избавить иерусалимскую церковь от Феодисия, и Ювеналию вновь возвращен был патриарший престол, который он и занимал с честью. Современник св. Ювеналия, еп. селевкийский Василий, так отзывается о нем: «ныне украшает славный и знаменитый престол Иакова епископ Ювеналий; в нем совмещаются: учение, нравы, жизнь, чистота, слава и благочестие Иакова» (Четьи-Минеи).

Ахтырская икона Богоматери найдена была в 1739 г. в г. Ахтырке, Харьковской епархии, священником Покровской церкви Василием Даниловым, во время кошения им травы в огороде. Священник поставил икону в своем доме, но чудесные исцеления болящих, прибегавших к этому образу, заставили священника поставить икону в храм для всенародного поклонения. Молва о чудотворной иконе быстро распространилась, и назначена была особая комиссия для исследования чудес. Слухи оказались справедливыми, и в этом смысле послано было донесение в св. Синод. По приказанию императрицы Елизаветы Петровны, св. Синод назначил новое следствие. Потребованы были все, кто испытал на себе чудесную помощь. Под присягою они подтвердили подлинность чудес. На основании их показаний св. Синод 22 июня 1751 г. издал указ, в котором предписывал: икону считать чудотворною и о новых чудесах от нее доносить в Синод. Набожная императрица, радуясь, что ее царствование ознаменовано таким явным проявлением Божественной милости, решилась соорудить на месте явления иконы храм. Знаменитому архитектору Растрелли поручено было нарисовать план. В 1768 г. храм был окончен. За два года до окончания постройки сделано было распоряжение о праздновании св. иконе в епархии. В 1844 г. установлен был крестный ход с чудотворной Ахтырской иконой.

Св. икона прославилась многочисленными чудесами. В особой книге, которая назначена была для записи их, до 1774 г. значится 324 чуда. Замечателен случай бывший в 1748 г. с баронессою фон Вейдель. Проезжая с детьми в Петербург, она сильно занемогла в Ахтырке и усердно молилась в храме об исцелении. Во сне явилась ей Божия Матерь и сказала, что чрез пять дней она умрет. Больная напомнила Богоматери о детях, но получила ответ, что заботу о детях Она принимает на Себя. Баронесса, проснувшись, объявила о виденном духовнику и чрез 5 дней действительно скончалась. Две ее дочери были воспитаны при Высочайшем дворе (Слава пресв. Богородицы. Дни богосл. Дебольского).

Св. Фотий был родом грек, из Морейского города Монемвасии. Еще в молодых летах поселившись в пустыне, он проводил время в подвигах христианского благочестия под руководством опытного старца Акакия, пользовавшегося большим уважением в среде своих современников. Посвятив себя на служение Богу, Фотий ревностно боролся с искушениями мирской жизни. «С юного возраста», пишет он в своем предсмертном завещании, «желал я жить для добродетели; потому удержался я от приятностей брака, не прельстили меня почести мира, и не желал я временной славы человеческой. Счастие земное представлял я в виде корабля, который, не видя того, что позади его, встречает впереди себя только препятствия и стеснение. Одного желал я, об одном заботился – представить бессмертную душу мою чистою Богу и Владыке моему. Как только расстался я с миром, под покровом благодати Божией устремлял я мысли и душу мою к светлым небесным селениям; меня просветили наставления святого старца Акакия, великого, равного древним великим отцам, которого уважали царь, патриарх и святители. Я еще отроком был, когда поручил себя своему святому наставнику; душа моя еще не знала тогда зла, и я с юных лет, под его руководством и наставлениями, напечатлевал в душе моей образ благочестия. Великий святитель любил меня и всегда беседовал со мною, как с любимым сыном, укреплял меня верою, хранил чистоту тела моего, наполнил ум мой полезными познаниями, наставил, как мне жить, как мне быть мертвым для мира. И я желал жить не в связи с призрачными образами временной жизни, а стремился душою созерцать чистые, святые, светлые предметы той жизни».

Но Господь судил иначе. В 1406 году в России скончался св. митрополит Киприан. Великий князь Василий Дмитриевич послал к патриарху в Константинополь просить нового святителя для Русской церкви. Вместе с этим и Витовт, великий князь литовский, послал к патриарху полоцкого епископа Феодосия с настойчивой просьбой о посвящении этого епископа в митрополита литовского, желая чрез то самое отделиться от Русской церкви. Более двух лет тянулось в Константинополе дело о посвящении митрополита для Русской церкви. Наконец патриарх Матвей решился посвятить для всей России одного митрополита, как это было узаконено древним обычаем. Выбор патриарха пал на известного уже ему своими добродетелями инока Фотия, который, по поручению Акакия, был в это время в Константинополе. Смиренный и чуждый честолюбивых стремлений, Фотий отказывался от предлагаемой ему чести, и только требование императора и убеждения других принудили его принять святительский жезл. «Встретился я, бедный», писал Фотий в своем завещании, «с неожиданным несчастьем. По воле святого старца, великого между святителями, кир Акакия, прибыл я из Мореи в Константинополь, и державный император Мануил возложил на меня тяжесть, чтобы принял я великий степень святительский. Богу известно, что собор долго принуждал меня к тому, и не мог я избавиться».

Действительно Фотию, уже освоившемуся и привыкшему к тихой и безмятежной иноческой жизни в среде дружественно расположенных ему людей, нелегко было расстаться с востоком и отправиться в Россию, страну отдаленную, язык которой он едва ли даже и знал. В утешение душе своей Фотий взял с собою близких к нему: иеромонаха Пахомия, родом болгарина, жившего с ним вместе в пустыне, и священника Патрикия, из греков. В 1409 году св. Фотий прибыл в первопрестольный город России – Киев. Литовский князь Витовт, к княжеству которого в то время принадлежал Киев, сначала не хотел принимать Фотия, но потом принял с условием, чтобы митрополит, как можно чаще, посещал церковь киевскую и заботился о ней.

Новый первосвятитель Русской церкви был строгий ревнитель церковных правил и отличался практическим, хозяйственным духом. В Киеве он сам лично занялся рассмотрением положения дел и лично решал жалобы на нарушителей порядка. Особенно приятное впечатление произвели на святителя печерские подвижники, и он просил их молитв о себе, дабы Господь послал ему Свою помощь для нового служения. Более полугода прожил Фотий в Киеве, и затем в 1410 году отправился в Москву. Прибыв сюда на кануне Пасхи, святитель с почетом был встречен, еще не доезжая города, великим князем, всем московским духовенством и народом. В Москве в то время вследствие бывшего в 1408 году нашествия Едигея и вследствие четырехлетнего отсутствия в ней митрополита, Фотий нашел много беспорядков. Дом митрополичий был опустошен, и Фотий в нем «не нашел ничего». Владения митрополичьи, села и разные угодья были также расхищены, и ими владели то князья, то бояре, то другие лица; некоторыми доходами митрополии пользовалась даже великокняжеская казна. Святитель «начал восстановлять церковные имения и доходы митрополии и стал отыскивать, где что пропало, что взято с обидою князьями и боярами, что похищено другими корыстолюбивыми людьми: села, волости, доходы, пошлины, принадлежащие дому пречистой Богородицы». Для большего успеха в предпринятом дел Фотий обратился с просьбою к великому князю. «Твой родитель», писал он ему, «пребывая всегда в правилах св. отцов, охранял права церкви Христовой, как зеницу ока. После него Христос Бог поставил тебя на престоле отеческом великим князем и предстателем всей Руси великой. Церковь Божия, тебя породившая крещением и воспитавшая, приготовила тебя к тому, чтобы ты мог действовать к ее утверждению и устроению, мог надзирать не только за собою, но и за подчиненными тебе, и чтобы ты, воспламенившись любовью к Богу и ревностью Финееса, всякую неправду и хищение, и лукавство и лихоимство возненавидел и прогнал, и паству Христову охранял и соблюдал от всяких озлоблений, и особенно ныне среди нападений на нее видимых и невидимых врагов. – Хотел бы я пространнее поговорить о твоих святопочивших предках – Ярославе и бывших по нем князьях великих; но для того прямо перешел к твоему родителю, что ты сам был самовидцем его добродетелей и его покорности церкви Христовой. Итак, молю благочестие твое, сын мой, утверди твоею грамотою принесенное в дар церкви Божьей, огради все ее обычные права, укрепи ее пошлины». Несмотря на всю справедливость просьбы святителя, князь не исполнил ее; но это не остановило святителя, и он продолжал дело о собрании расхищенных имуществ митрополии.

Через год после прибытия в Москву св. Фотий отправился осмотреть другой город своей митрополии – Владимир. Соборный храм этого города, недавно перед тем расписанный Даниилом и Андреем Рублевыми – лучшими иконописцами того времени, владел многими богатыми сокровищами. Святитель осмотрел собор, определил в ключари к нему священника Патрикия, которому и поручил охранять собор, а сам отправился в Святоозерскую пустынь. Почти вслед за отъездом св. Фотия, татарский царевич Талыча напал на Владимир. Татары разоряли жилища, опустошали храмы, напали и на соборный храм во Владимире. Священник Патрикий однако успел скрыть драгоценные церковные сосуды и другие сокровища собора и, не смотря на требования татар, не выдавал вверенного ему имущества. Татары начали его пытать: палили на огне, сдирали кожу, влачили по городу, привязав к лошадиному хвосту; но Патрикий все таки остался непоколебим и был замучен татарами до смерти. Талыча намеревался схватить и самого святителя, послав для розысков его своих татар. Узнав об этом, св. Фотий скрылся в глухих лесах при озере Синеге. Уединенная и спокойная жизнь здесь напомнила святителю его прежнюю жизнь на востоке, и была весьма приятна ему. Вспоминая только что испытанные неприятности, он повторял со слезами на глазах: «горе мне грешному! Думал ли я расстаться с любезным мне молчанием, плачем и умилением о грехах моих? И что стало со мною? От такой тишины в какие смуты и тревоги впала душа моя!» Святитель, устроив подле озера церковь в честь Рождества Божией Матери, продолжал жить в своем уединении, хотя опасность со стороны татар давно уже миновала. Прошел целый месяц уединенной жизни св. Фотия, и великий князь прислал к нему с просьбою о возвращении в Москву. Святитель исполнил просьбу князя – возвратился в Москву и снова принялся за дела об имуществах митрополии. Пришлось бороться с людьми сильными и знатными, явились неудовольствия против св. Фотия, и он нажил себе много врагов, которые распускали про него разные клеветы и наговаривали на него великому князю. Да и сам князь враждебно смотрел на действия св. Фотия, так как некоторые доходы с имуществ митрополии были отчислены в княжескую казну. Но святитель не смущался ничем и продолжал с настойчивостью отстаивать права церкви на отнятые у нее имущества. «Меня порицают», писал он князю, «но для меня не важно, хвалят ли меня или хулят. Хула не печалит меня и для похвалы не сделаюсь я хуже. Бранят ли меня, хвалят ли, останусь тем же, чем был; ибо я раб Божий, хотя и грешный. Скажу с апостолом: «аще бых человеком угождал, Христу раб не был бых». Тому, кто во всем предает себя воле Божией и все творит для славы Божией, не на что более смотреть. Тебе же, сын мой, да будет ведомо, что ты человек и царствуешь с Богом над Его избранною паствою; потому должен подвизаться за Его паству и за Его правду против всякого восстания, даже до крови. Знай, сын мой, что ты оскорбляешь церковь Божию, с насилием отнимая у нее не принадлежащее тебе. Говори же, сын мой, к церкви Христовой и ко мне, отцу твоему: «согрешил я, отче, прости меня, отселе найдешь во мне благо покорного сына во всем, что требует закон; нарушенные права церкви восстановлю; данное и утвержденное прародителями моими, но потом в течении многих лет оставленное и обедневшее возвращу». Вот в чем прошение мое к человеку Божию и великому князю всей России».

Настойчивость святителя, с которою он хлопотал о восстановлении владений своей кафедры, увенчалась, наконец, успехом; но недоброжелательство тех, кого он коснулся в своих изысканиях о церковных имуществах, еще более усилилось. Некоторые из числа собственных служителей и приближенных св. Фотия бежали в Чернигов и оттуда в Литву, и везде распространяли о нем самые черные клеветы и жалобы. Правда, помня свое обещание Витовту, Фотий посетил в 1411 году литовские епархии, но недоброжелательство даже и в этом самом посещении нашло новые поводы к разным несправедливым толкам о св. Фотии. Говорили, что Фотий все лучшее и драгоценное из киевского Софийского собора переносит в Москву, что он обременяет духовенство и крестьян тяжкими и невыносимыми поборами. Витовт воспользовался этим для разделения митрополии.

В 1414 году Витовт созвал собор из литовских епископов и настоял на избрании нового митрополита для Литвы. Избран был Григорий Цамблак родом серб, пользовавшийся большою славою за свою ученость и красноречие. В Греции не желали разрыва с митрополитом Фотием и великим князем московским, который был теперь очень нужен для бедствующей Греции и кроме того только что породнился с императором Мануилом, сын которого женился на дочери князя московского; вследствие этих оснований в Греции отказали Витовту. Тогда Витовт созвал собор, говорил на нем о разорении церкви от московского митрополита, жаловался на корыстолюбие греков, которые ставят митрополита по накупу кто больше даст денег, и требовал, чтобы епископы сами поставили себе митрополита. Митрополит Фотий, услышав об этом, поспешил в Литву, чтобы лично объясниться с Витовтом и уладить дело; но не был допущен Витовтом и принужден был воротиться в Смоленск, a по выезде из Смоленска был совершенно ограблен, и ни с чем возвратился в Москву. Витовт же продолжал настаивать перед собором, дабы он поставил митрополита для Литвы. Епископы не соглашались, указывали на 12 правило Халкидонского собора, воспрещающее в одной области быть двум митрополитам, говорили о древнем обычае, по которому в России всегда был один митрополит, хотя он по обстоятельствам и переселился из Киева в Москву. Витовт снова послал в Константинополь прежнюю просьбу, и в Константинополе снова отказали литовскому князю. Тогда литовские епископы, которым Витовт начал угрожать смертью за неповиновение его воле, 15 ноября 1416 года поставили Григория Цамблака митрополитом киевским и литовским. Стараясь оправдать свой поступок, собор выдал окружную грамоту, в которой доказывали законность поставления ими митрополита, обвиняли Фотия, говоря, что заметили в нем действия, противные церковным правилам, а после узнали о поступке, подвергающем его извержению; но они не желают наносить ему бесчестия и только отказываются от повиновения ему. Витовт тоже выдал окружную грамоту, где говорил, что он действовал согласно с волею князей и для чести Русской церкви и оскорбительно отзывался при этом об императоре, патриархе и Фотии. Прискорбно было для Фотия слышать возводимые на него обвинения; но еще тяжелее было для него видеть смуты церковные и для их прекращения он решился разослать окружные послания. Поучительно то обстоятельство, что в этих посланиях Фотий ни слова не говорит в защиту своей личности, хотя упреки, делаемые ему литовскими епископами и Витовтом, были несправедливы. И как бы в защиту Фотия и всей Московской церкви в это время совершилось несколько чудес от мощей первого митрополита Москвы –св. Петра, а Киев ограблен и предан был огню татарами.– Но оставляя в стороне возводимые на него обвинения, Фотий с жаром оправдывал в своих посланиях императора и патриарха и всю вину разделения митрополии слагал на Григория и епископов, которые его поставили. Он осуждал их своеволие в поставлении Григория, укорял их за нарушение клятвы, данной каждым из них при посвящении в епископский сан – не принимать другого митрополита, кроме присылаемого из Константинополя от патриарха; приводя одно за другим до 30 церковных правил, он доказывал, что имеющие общение с отлученным сами подлежат отлучению от церкви, что приемлющий власть не от законного чиноначалия церковного не может быть истинным пастырем, что отделяющиеся от своего главы, без всякого исследования вины его, и самовольно поставляющие себе иного пастыря сами подвергают себя извержению из сана. Обращаясь к мирянам, первосвятитель внушал им прекратить общение с нарушителями древнего порядка церковного, изменившим своему клятвенному обещанию. «Как вы приняли св. крещение от соборной апостольской церкви, так приняли от нее и единого митрополита, и как приняли, тако и сохраните до конца веков. Изначала церковь Константинопольская посылает единого митрополита Киеву и всей Руси». Так писал св. Фотий литовцам. В послании же к псковичам читаем: «блюдите свою истинную православную веру и обычаи, удаляйте и от слуха вашего неправедные писания нарушающих св. правила. Если же кто из той мятежной страны, из Литвы, перейдет к вам жить: принимайте их к себе, как православных христиан, удаляющихся неправды». Отсюда видно, что хотя Фотий и ревностно действовал против нарушителей спокойствия церкви, но строгость суда не заглушала в нем кроткого голоса любви. Однако все старания и усилия Фотия прекратить церковные смуты, происшедшие вследствие разделения митрополии, не привели к желаемой цели: Григорий все таки оставался митрополитом до самой своей смерти, последовавшей в 1419 году. Co смертью Григория окончилось и четырехлетнее разделение русской митрополии. Витовт примирился с московским митрополитом и возвратил ему право на управление литовскими епархиями. В данном случае на Витовта повлияло или недовольство многих подданных отделением литовской митрополии, или внушения некоторых князей и бояр, заботившихся о воссоединении ее с московскою, или освобождение из темницы литовского князя Свидригайло, которого Витовт считал своим соперником и более девяти лет держал в заключении, а православные жители Литвы считали Свидригайло поборником своей веры, всегда готовым на помощь им; может быть и все эти обстоятельства, вместе взятые, заставили Витовта признать за Фотием право на управление литовскими епархиями. Вступив в управление отторгнутыми от него епархиями, Фотий для возобновления связей с прежнею своею паствою решился отправиться сам обозревать свою юго-западную митрополию. В 1420 году 1 июня Фотий выехал из Москвы в Новгород-Литовский, где имел свидание с Витовтом; оттуда отправился в Киев, Слуцк, Галич и через Мозырь снова прибыл к великому князю. Во время этого путешествия святитель разослал окружное послание ко всем православным христианам литовским, в котором, упомянув о своей прежней великой скорби по случаю духовного разлучения с ними, извещает их о совершившемся умирении русской церкви и о своем пришествии к ним, чтобы сеять в сердцах их семя слова Божия. В следующем году Фотий посетил Львов пред праздником Рождества Христова; самый праздник провел он во Владимире-Волынском, а день Крещения Господня в Вильне; затем обозрел города: Борисов, Друцк, Тетерин, Мстиславль, Смоленск, и уже в великий пост возвратился в Москву. В 1423 году святитель снова был в Смоленске и виделся с Витовтом. В 1430 году на съезде королей и князей в городе Троках, для предполагавшегося коронования Витовта королевским венцом, находился там и Фотий вместе с московским князем. Когда же коронование Витовта по некоторым обстоятельствам не исполнилось, и он распустил собравшихся, святитель оставался у него еще одиннадцать дней – почти до самой кончины князя и отпущен был в Москву с великою честью. На возвратном пути Фотий виделся в Новгороде с новым литовским князем Свидригайлом и удостоился от него великой любви и почести.

Горячо ратуя за единство русской митрополии в печальное время ее разделения и ревностно поддерживая связи с литовскою паствою после прекращения разделения митрополии, неутомимый русский первосвятитель вместе с тем не позабывал и о других областях своей обширной митрополии. Особенным вниманием ревностного архипастыря пользовался Псков. Этот город, благодаря соседству с немецкими владениями, перенял некоторые церковные обычаи Римской церкви, как например: крещение через обливание, а не через погружение, и употребление латинского мира при миро-помазании. Фотий узнал об этом, через послание требовал соблюдения православного обычая при крещении и с особенною силою восставал против употребления латинского мира. Для прекращения этих беспорядков святитель сам намеревался посетить псковскую епархию, но, не находя для этого свободного времени, вызвал к себе из Пскова священника, которого и научил церковным правилам и с которым препроводил святое миро для Пскова. С этого времени псковское духовенство не раз обращалось к Фотию за разрешением различных недоумений, и святитель охотно отвечал псковскому духовенству, разъясняя его недоумения на основании церковных постановлений. Обращалась с просьбами к святителю и монашествующая братия Пскова. Так игумен Снетогорского монастыря просил у Фотия «устава иноческого чина» и вместе с тем сообщал святителю, что архиепископ суздальский Дионисий, бывший тридцать лет тому назад во Пскове, опираясь на 6 правило константинопольского Двукратного собора и установление ктитора обители, постановил грамотою, чтобы иноки не имели решительно никакой собственности. В виду такого строгого постановления, сильно стеснявшего братию, митрополит приказал доставить ему список ктиторского устава; но так как такого писанного устава в обители вовсе и не было, то митрополит отменил распоряжение Дионисия, признав это распоряжение произвольно сделанным в чужой епархии. Однако в своем послании к Снетогорским инокам, указывая на высокие примеры иноческой жизни и на уставы древних основателей монашества, святитель внушал инокам стремиться к подражанию высоким образцам как во всех их добродетелях вообще, так в частности подражать и нестяжательности великих угодников Божиих. Он старался раскрыть инокам последнюю цель, к которой должен стремиться подвижник благочестия, не стесняя их частными правилами внешней жизни. А о нестяжательности святитель писал: «делание богомудрое – вот наше богатство, божественное и превыше – естественное, всегда пребывающее и никогда не гибнущее». Как пастырь любвеобильный и снисходительный, Фотий, вопреки строгому правилу Дионисия, запретил заключать провинившихся иноков в темницу или изгонять их из монастыря, но предписывал настоятелю взять заблуждающую овцу на свое рамо и врачевать больного духовными средствами.

Кроме лиц духовных обращались за советом к митрополиту и граждане псковские. У них во время управления Пскова князем Константином Дмитриевичем (1412–1414) введена была уставная грамота и утверждена присягою. Грамота эта была слишком обременительна для Пскова, но отменять ее они не осмеливались, будучи связаны данною ими клятвою. Святитель, упрекая псковитян за неосмотрительность их действий и показывая, какому наказанию по церковным правилам подлежат клятвопреступники, однако не настаивал на соблюдении постановлений, обременительных особенно для бедных жителей, и дозволил им «нарушить ту новину» и благословил держать свою старину.

He так снисходителен был Фотий к тем, которые упорно держались ложного учения, противного православию. Таковыми еретиками во Пскове были стригольники, которые, как известно, отвергали иерархию и священнодействия; некоторые же из этих еретиков доходили до отрицания соборов, даже евангельских и апостольских писаний, а иные отвергали еще и воскресение мертвых. Эти еретики появились еще до Фотия, продолжали существовать и при нем. Святитель, получив в 1416 году известие об еретиках, написал в Псков послание. Он выражал свою глубокую скорбь по случаю этого известия, ободрял православных мыслью, что сколько ни было еретиков и раскольников, как ни нападали они на церковь Божию, но сами они все погибли, а церковь осталась непоколебимою и сияет, как солнце. Он приводил целый ряд правил, строго запрещающих производить раскол в церкви и отделяться от епископа или священника, каковы бы они ни были, пока они по законному суду не будут лишены своего сана. Всех православных во Пскове святитель убеждал, чтобы они сами поучались божественным заповедям, а стригольников старались вразумлять на путь истины. Если же они не обратятся к истинному пути и останутся бесчувственными, то, писал Фотий, «отжените их от своей православной веры, да не будут посреди вас, как плевелы среди пшеницы; а прочее, по лукавству их, да сотворит им Господь, яко же Сам весть». Псковичи внимали голосу святителя, но ересь все-таки продолжала существовать, и митрополит через десять лет снова писал во Псков, как он скорбит, что доселе между псковичами остаются еретики, уничижающие и ни во что полагающие чин великого Божия священства и иночества. «Благословляю вас, детей моих», писал Фотий псковичам, «учить еретиков и восставлять в благоразумие. Если ж они не исправятся, тo вы, священники, не принимайте от них никакого приношения к церквам Божиим и отлучайте их, как гнилых членов, от здравого тела церкви; а вы, миряне, не сообщайтесь с ними ни в пище, ни в питии, да не осквернитесь, пока не покаяться. Если они не обратятся в благоразумие; благословляю вас, своих детей от великого и до малого, не сообщайтесь с ними ни как и ни в чем и отпишите ко мне. A я по божественным и священным правилам сотворю суд на таковых и осуждение». Вскоре псковитяне, действительно, донесли митрополиту, что они сделали розыск еретиков и наказали упорных из них, от чего некоторые из еретиков совсем оставили город и скрылись. Митрополит одобрил ревность псковичей и просил их приводить к обращению заблудших «казнями, только не смертными, но внешними казнями и заточениями». Псковитяне продолжили начатое дело, и ересь стригольников после этого была окончательно искоренена.

Заботясь о благостоянии церкви во Пскове, св. Фотий был истинным пастырем и для всей остальной своей многолюдной паствы. Его послания ясно свидетельствуют о том, как близко к сердцу принимал святитель духовно- нравственную жизнь своих пасомых и какими средствами старался содействовать развитию этой жизни. Эти средства в большинстве случаев отличались суровостью, но такой характер их оправдывается обстоятельствами того времени. «Если, говорит пастырям сам святитель, не буду употреблять, вместе с Златоустом, острое врачевство против болезни, струпы не исцелятся; если же буду прилагать, – вы не стерпите; с обеих сторон мне тесно, но гораздо для меня мучительнее, если вы и вверенное вам стадо Христово не исправитесь. Больно мне возлагать на вас наказание, но еще больнее видеть вас преданными в руки праведного Судии, как служителей лицемерных и непокорных. Вы знаете, коль страшно есть впасти в руце Бога жива!» И вот, чтобы поднять нравственный уровень своих пасомых, святитель нередко прибегал к крутым мерам. В его время народ еще не отрешился вполне от своих языческих воззрений и обычаев. Вера в ворожбу и колдовство, которыми занимались главным образом женщины, вера в заговоры этих женщин, в составленные ими зелья и в другие чародейные средства была господствующею везде. Всех, занимающихся ворожбою и колдовством, св. Фотий предписывал священникам лишать церковного благословения, а простому народу удаляться от них и прогонять их от себя. Еще строже относился святитель к участвующим в поединках. При нем посредством поединков тяжущиеся решали свои распри, что было допускаемо даже и гражданскими законами. Чтобы уничтожить этот возмутительный обычай, Фотий воспретил священникам преподавать св. Тайны готовящимся на поединок и даже целовать им крест, под угрозою лишения священников сана; убившего же на поединке он предписывал считать душегубцем и потому налагал на него восемнадцатилетнюю епитимью, а убитому отказывал в церковном погребении.

На ряду с строгими карательными мерами к искоренению пороков в народе, св. Фотий предпринимал для поднятия нравственного уровня своих пасомых и средства духовного увещания и отеческого внушения. Понимая всю важность нравственного влияния духовенства на пасомых, святитель прежде всего ревностно старался уяснить пастырям высокое достоинство их служения и внушить им преданность тем обязанностям, какие на них возложены. В своем окружном послании ко всему духовенству св. Фотий в особенности указывает на два великие дарования, усвоенные благодатию Христа священству, – на право вязать и решить грехи кающихся и право священнодействовать. «Самого Бога», пишет святитель, «дело есть – прощать грехи человеческие, и сие дело заповедует Он совершать нам, земным и нечистым... Священники ветхозаветные служили сени, а мы самое тело Христово всегда имеем в руках и порождены Духом Святым в сыноположение. Смотрите же дерзающие воспринимать на себя великое духовное начальство – каким надлежит быть нам, посылаемым ходатаям к Царю царствующих о душах человеческих, и как чисты должны быть наши священнические руки, прикасающиеся к божественным Тайнам, к которым не смеют приблизиться и небесные силы». Поэтому св. Фотий внушал священникам благоговение в священнодействии, настаивал также и на том, чтобы они ревностно исполняли служение Богу и неусыпно заботились о вверенном им словесном стаде. «В благолепии», писал святой Фотий к священникам, «держите церковь, как земное небо, и в особенности святой алтарь, и с благоговением входите в него: ибо там не земного царя жилище, но гроб и ложе и место селения Царя царствующих, окружаемого небесными силами. Приготовляясь к священнодействию Христовых Таин, ночь проводите в молитве и предстояние пред Богом, и только разве по преизнеможению вкушайте мало сна до утра и после утрени же никак не предавайтесь сну, а после священнослужения храните святыню в чистоте жизни». Как от лиц, облеченных высоким духовным саном, святитель требовал от священников, чтобы они вели себя во всем чисто и безукоризненно, были «светом миру, солью земли», чтобы поведение пастырей во всем служило прекрасным образцом для пасомых. В виду этого св. Фотий запрещал священникам всякие занятия с корыстолюбивою целью. Для предупреждения соблазнов в народе, он предписывал вдовым священникам и дьяконам вступать в монастырь, в противном же случае воспрещал им священнодействия.Ho такое строгое предписание было впоследствии отменено, когда вследствие губительной болезни, истреблявшей на ряду с другими и священников, открылась нужда в этих последних, и вдовые представлялись более свободными для дел любви и самоотвержения.

В своих посланиях к мирянам святитель обращал внимание на разные беспорядки, господствовавшие в их среде. При св. Фотии некоторые из мирян, пренебрегая святостью браков, произвольно расторгали их и вступали в новые; другие брали себе жен без церковного благословения, а иные после троекратного вдовства вступали в четвертый брак. Угрожая ослушникам церковным отлучением, святитель воспрещал все неправильные брачные союзы и предписывал строго соблюдать церковные правила относительно браков. Предписывал святитель и соблюдение постов. «Они, говорил он, установлены апостолами и после них другими богоносными мужами, для приготовления к духовному празднованию великих церковных праздников и на освящение четырех времен года. Дни поста должны быть посвящены очищению совести от грехов через покаяние перед отцом духовным». «Внушайте своим пасомым, писал Фотий священникам, чтобы они ни в каком случае не стыдились открывать перед вами свои согрешения. Теперь им стыдно открываться перед одним человеком, а там – на страшном суде, дела наши будут открыты перед тьмами тем ангелов и человеков». Предписывал еще святитель священникам, чтобы они учили своих прихожан удерживаться от сквернословия, присовокупляя, что этого зла в такой степени не встречал он ни в каком христианском народе.

Ho встречая мрачные явления в жизни русского народа и заботясь об их искоренении, святитель вместе с тем находил и светлые стороны в этой жизни и весьма сильно радовался им. Как радовали св. Фотия успехи веры и благочестия в Русской церкви, – об этом можно судить по его же собственным словам: «В земле сей великой» (т. е. России), говорит архипастырь, «при помощи Божией многое и неожиданное совершается. Многие племена языческие, оставляя свое прежнее идолослужение, научаются воспевать с нами общего всех Создателя и Владыку. Так, например, народ пермский, строптивый, исполненный мерзостей язычества, бывший жилищем духов злобы, как скоро был послан к нему проповедником человек Божий и великий святитель Стефан, отринул свои давние заблуждения, и ныне страна пермская чисто и православно совершает службу Богу по закону христианскому». – Немало утешало свят. Фотия и общение с тогдашними подвижниками. В то время в разных северных монастырях подвизались впоследствии прославившиеся святостью своей жизни ученики преподобного Сергия Радонежского и другие благочестивые иноки: преп. Дионисий Глушицкий, Сергий и Павел Обнорские, Кирилл и Ферапонт Белоозерские, вблизи Москвы – преп. Никон Радонежский, и в самой Москве пр. Иона, впоследствии митрополит Московский. Между близкими к св. Фотию известен и Савва Тверской, который, кроме строгости жизни, отличался светлым умом, так что Фотий не однократно призывал его для совета в затруднительных обстоятельствах. Как человек, любящий иноческую жизнь, Фотий основал вблизи от себя Новинский монастырь на земле, принадлежавшей митрополии.

Ревностно заботясь о духовном благоустроении своей паствы, св. митрополит Фотий пользовался своею духовною властью и для устроения дел гражданских. Особенно большое влияние на дела гражданские оказал святитель в то время, как умер (1425 г.) Великий князь Василий Дмитриевич, оставив после себя малолетнего сына Василия. Брат покойного – Юрий звенигородский предъявил свои права на великое княжение и не соглашался признать своего племянника великим князем. Он уже начал собирать полки в Галиче, но против него выступили войска великого князя и заставили его просить перемирия. С целью предотвратить междоусобицу на будущее время св. Фотий отправился в Галич, чтобы лично убедить Юрия к полной покорности. Это дело святитель считал настолько важным, что не остался в Ярославле совершить литургию в день св. Предтечи, 24 июня, хотя его и усердно просили об этом. Князь Юрий с честью встретил митрополита за городом; но, не смотря на убеждения митрополита, отказался прекратить притязания на престол великого князя. Видя безуспешность своих убеждений, св. Фотий оставил город, отказавшись преподать ему свое святительское благословение. Тогда губительная болезнь, уже истреблявшая народ в разных местах России, перешла и в Галич. Это вразумило Юрия, но он поспешил в след за святителем, прося его возвратиться в город. Св. Фотий исполнил просьбу князя, и последний дал обещание не добиваться прав великого князя, предоставив решение этого дела хану. Таким образом, благодаря св. Фотию, были предотвращены печальные междоусобия между князьями.

Но будучи в силах своим влиянием предотвратить кровавые усобицы на Руси, св. Фотий к своему величайшему огорчению оказывался бессильным против другого зла, наносящего глубокие раны русскому государству. С самого начала святительской деятельности Фотия, Россия страдала от грозного посещения Божия губительною болезнью. Иногда эта болезнь свирепствовала с ужасною жестокостью. В 1417 году болезнь опустошила Новгород, Ладогу, Русу, Порхов, Псков, Торжек, Дмитров, Тверь и их области. Зараза так много похищала жертв, что не успевали даже хоронить их; многие, почувствовав приближение болезни, постригались в иночество; прибегая к Господу за помощью, тогда нередко устраивали крестные ходы и строили церкви. С 1420 года моровая язва начала действовать с возрастающею силою в страшных видах. Появившись в Пскове, где сначала умирали дети, а потом взрослые, язва быстро распространилась в области Новгородской, в Костроме, Галиче, Ярославе и других местах. К этим грозным явлениям по временам присоединялся голод. С 1420 по 1422 год во всей России не родился хлеб; цены на него возвысились невероятные; бедные ели все, что ни попалось. Такие тяжелые бедствия заставляли глубоко страдать архипастыря, горячо преданного своей пастве. По временам святитель находил утешение и в отрадных явлениях того времени. Так в 1420 году в Пскове, с принесением сюда Чирской иконы Одигитрии, утихла язва, и св. Фотий благословил праздновать в Пскове, 16 июля Чирской иконе. Через два года открыты были мощи пр. Сергия; около того же времени прославился чудесами пр. Никита, переяславский столпник; а впоследствии милосердый Господь явил нетленными и целебные мощи св. Алексия, содруга Сергиева. В этих явных знамениях благоволения Божия к святым угодникам и ко всем прибегающим к их помощи святитель находил для себя облегчения в своей скорбной жизни, и, объясняя бедственное состояние страдавшей Руси Божьим наказанием за грехи, он рассылал послания и поучения, одно за другим, призывая к покаянию и утешая унывающих. «Господь хочет нашего обращения, а не погибели», писал святитель в Псков, когда там несколько поутихла болезнь, «и потому многократно поражает нас, но бережет Он корень, чтобы могли явиться плоды. Было и у нас такое же посещение Божие в Москве и окрестных городах, в Твери и в других местах. Благодарим неисследимые пути человеколюбия Божия за то, что не вдруг, не внезапно похищает смерть, но дает больным христиански умереть, с чистым покаянием, елеосвящением и с причащением святого и животворящего тела Христова и животворящей крови Его. А многие отходят к Богу и в чине великого ангельского образа. Об отходящих с таким приготовлением уповаю я на человеколюбие Божие». To стихая, то снова появляясь, страшная зараза особенно много жертв похищала в 1425–1427 годах. В последнем году болезнь обнаруживалась струпами, которые имели не одинаковый вид: одни были злокачественны, другие еще обещали надежду выздоровления. Кто видел по своей болезни, что ему более не жить, тот каялся во грехах, но были и такие «не чувственные» люди, которые, не боясь гнева Божия и презирая всякий страх человеческий, предавались пьянству; так как в то время имения многих оставались без призрения.

И не только запасы меду, но одежды, скот и все богатство было оставляемо на распутьях. Мало было людей, которые бы могли всем этим пользоваться; но и те брали только золото и серебро, а прочим пренебрегали. Чадолюбивый святитель глубоко сочувствовал тяжелым бедствиям русской земли и в своих посланиях нередко изливал свои горькие чувства скорби и сострадания. «Богу известно», писал он по поводу губительной болезни 1425 года, «как тяжелы были горести мои о разлучении с нами благочестивого великого князя Василия Дмитриевича. Но за тем наступило еще большее бедствие, и мне надобно было плакать и рыдать. А там и еще впал я в более глубокую скорбь. Жалость ела меня, и вместе с пророком исчезали очи мои от слез о пастве Христовой, от необозримой смертности и опустошении жилищ христианских, постигшего за нашу нераскаянность пред Богом. И сии скорби и печали до конца сокрушили и изнурили меня».

Действительно вся жизнь святителя, с самого начала его вступления в управление русской митрополиею, была исполнена разнообразных хлопот и почти непрерывных огорчений. To он хлопотал о возвращении расхищенного имущества митрополии, терпя при этом нередко неудачи и оскорбления; то его сердце скорбело по поводу печального разделения митрополии; то он отдавал все свои силы и время на борьбу с невежеством и пороками русского народа и с псковскими еретиками; то ему приходилось с большими усилиями предотвращать нестроения гражданские; то его сердце до глубины поражалось тяжелым страданием народа от губительной заразы и других общественных бедствий. Но вот наступал уже конец многотрудной и полезной, исполненной скорбей и огорчений, деятельности св. Фотия. В 1430 году на Светлой неделе, в четверг после утрени, когда святитель лег было отдохнуть, его келья внезапно озарилась необыкновенным светом, и святитель увидел пред собою светоносного мужа, с венцем на голове и с посохом в руке. «Кто ты и как явился здесь, когда двери заперты?» с трепетом спросил св. Фотий. Необыкновенный посетитель ответил: «Я не из числа людей, но ангел Божий, и послан к тебе от Господа Вседержителя Саваофа. Господь повелел сказать тебе слово для утверждения твоего. Внимай себе и стаду твоему! Христос Бог дает тебе седмицу на рассмотрение твоей жизни и на распоряжение о пастве». В страхе и трепете святитель после этих слов упал к ногам небесного вестника, но последний вдруг стал невидим. Однако св. Фотий, потрясенный до глубины души видением, продолжал лежать на полу, пока жившие с ним иноки не вошли и не подняли его на постель. Только по прошествии некоторого времени св. Фотий пришел в себя и рассказал о случившемся с ним. Хотя ангел Божий и назвал срок жизни святителя седмицею, но первая неделя прошла, и святитель продолжал жить. Приходилось в будущем ожидать разъяснения назначенного ангелом срока для жизни св. Фотия. Св. Фотий приготовлялся к отшествию в загробный мир, но не переставал выполнять возложенные на него архипастырские обязанности. В седьмую неделю после предсказания наступил для святителя срок, данный на приготовление к будущей жизни: св. Фотий скончался, после двадцатилетней своей архипастырской деятельности. Последним словом архипастыря было его духовное завещание, где он, сказав о своей прежней жизни в Греции и внезапном избрании на престол русской митрополии, потом о своих многоразличных скорбях в России по случаю постигавших ее бедствий, испрашивает себе прощение у всех и сам преподает прощение всем и свое святительское последнее благословение.

Тело св. Фотия было погребено в Москве, в Успенском соборе на правой стороне, подле гроба св. Киприана. В 1471 году были обретены мощи святителя Фотия.

Много посланий и поучений оставил после себя св. Фотий, и некоторые из них впоследствии получили особенную важность. Таково – послание его в Псков, где говорится: «относительно того, что пишете мне об аллилуйи на словах, –так говори: слава Отцу, и Сыну, и Св. Духу и ныне, и присно, и во веки веков. аминь: аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, слава Тебе Боже, и еще 2 раза». Это послание еще в 15 веке приводилось в доказательство того, что аллилуйя должно произносить трижды, а не дважды, как утверждали некоторые.

Еще после св. Фотия остался саккос, присланный ему из Константинополя после бракосочетания дочери великого князя московского с сыном константинопольского императора Палеолога. По краям саккоса вышит золотом по-гречески символ веры, без прибавления в восьмом члене слова: «истинного», что и дало повод патриарху Никону исключить слово: истинного из упомянутого члена символа веры. Саккос митрополита Фотия и до настоящего времени сохраняется в Синодальной ризнице в Москве. (Ист. Русс. церкви преосв. Макария, т. ІV, стр. 85–104. Прибавл. к твор. свв. отцов 1852 г. XI т. стр. 207–271).

В 1487 г. в пределах Рязанского княжества, недалеко от села Феодотьева, явилась икона Божией Матери. На иконе изображена была пресвятая Дева с младенцем Иисусом, Который правою рукою держит свиток, а левою благословляет. По повелению Рязанского князя, икона была перенесена в Рязань в Успенский собор. Здесь она прославилась многими чудесами. (Дни Богослужения Дебольского кн. 1. 150).