25-е число

Св. праведной Анны, матери Пресв. Богородицы. Св. Олимпиады диакониссы. Пр. Евпраксии девицы, Тавеннской подвижницы. Св. Отцов, в пятый Вселенский Собор сошедшихся в Константин-граде. Пр. Макария Желтоводского и Унженского.

(Мучч. Сакта (Санкта), Маттура, Аттала и Бландины. Пp. Христофора).

В честь св. Анны в Константинополе был создан великолепный храм императором Иустинианом 1 в Девтере. Иустиниан 2 возобновил этот храм, по случаю явления праведной Анны его беременной супруге. В это же время тело святой Анны и ее мафорий были принесены в Царь-град (Месяц. Вост. А. Сергия. Т. 2. Заметки. Жит. св. Анны см. 9 сентября).

Олимпиада родилась в Константинополе. Отец ее был богатый сенатор Анисий Секунд, а мать – дочь благочестивого Евлавия, префекта претории при благоверном Константине. Когда одним ударом за другим смерть похитила всех родных Олимпиады, она внезапно увидела себя сиротою и обладательницею несметного богатства, а между тем была еще едва не отроковицею. Редкая красота, приветливый и кроткий нрав, возвышенный ум, душа, расположенная ко всему великому, побуждали многих искать ее руки. Жизнеописатель Олимпиады, Палладий, близко знавший ее, так говорит о ней: «Олимпиада обладала сердцем, по-истине великодушным, и кто узнавал ее и видел соединение такой красоты и прелести с мужественной и твердой смелостью духа, которая презирала мелочи света, всякий страх и опасности, – тот колебался назвать ее женщиною». В возрасте замужества ее выбор пал на одного распутного молодого человека (Небридия), владетельного князя при дворе Феодосия; но это замужество продолжалось только около двух лет; по смерти мужа, Олимпиада решилась остаться вдовою.

Римские императоры, особенно в то время, присвоили себе некоторое право распоряжаться судьбою благородных и богатых девиц и вдов, которые своим состоянием были обязаны милостям государя или служб своих отцов или мужей. Феодосий, видя Олимпиаду вдовой во цвете лет, решил выдать ее за одного своего родственника, по имени Ельпидия. Олимпиада отказала. Но Ельпидий не прекращал своих исканий, потому ли, что действительно увлекся молодой женщиною, или же добивался только ее состояния. Оскорбленный этим отказом, Феодосий хотел употребить власть, но также безуспешно. «Если бы Бог судил мне жить в замужестве, писала ему Олимпиада. Он не взял бы у меня того, кого я любила. Разрешив нас обоих от ярма, под которое мы отдались добровольно. Господь указал мне истинное мое призвание, которое состоит в служении Ему во вдовстве». Император объяснил себе это решение, странное в возрасте Олимпиады и в ее положении внушением священников, жаждавших ее состояния. Отправляясь на войну с Максимом, он приказал Константинопольскому префекту взять в опеку имение Олимпиады до тридцатилетнего возраста ее. Чтобы принудить ее к браку с Ельпидием, префект запретил ей посещать епископов и не пускал даже в храм Божий. Олимпиада безропотно переносила оскорбления префекта и даже была рада ограничению и стеснению своей воли. «Благодарю тебя, августейший монарх, писала она к императору, за то, что с мудростью и благоволением, достойным не только государя, но и епископа, ты соизволил возложить на себя управление моим имением, и тем облегчить мне тяжесть земных забот. Соблаговоли увенчать твое дело, раздав это богатство бедным и церквам, как я намеревалась то сделать. Твои уполномоченные это исполнят с большим знанием дела; а сверх того, ты избавишь меня от уколов преступного тщеславия, которое очень часто сопровождает благотворение». Это письмо устыдило императора. Он отменил распоряжение, возвратил Олимпиаде управление наследственным имением и предоставил ей полную свободу; тогда предалась она вполне подвигам христианского вдовства: она доставляла приношения церквам, монастырям, странноприимным домам, темницам, местам ссылки; милостью и щедростью ее пользовались все те бедные и неимущие, которых она только видела. Сама Олимпиада вела скромную жизнь; хотя она и была воспитана в роскоши и неге, но отказывалась от всех удовольствий света. Большую часть времени она посвящала молитве, даже ночные бдения обратились у нее в привычку. Обхождения ее с другими дышало христианской скромностью. Нектарий, занимавший в то время епископский престол в Константинополе, принял ее в число диаконисс и сделал своею советницею во всех делах церкви. Златоуст, после Нектария, оказывал ей то же доверие и еще большее расположение, потому что имел случай испытать силу преданности этой благородной женщины, в чем не встречал нужды Нектарий. В свою очередь Олимпиада смотрела на Златоуста, как на своего отца. Она вносила сладостное утешение в жизнь этого строгого и сосредоточенного в себе человека, исполненную разных затруднений. Она заботилась о нуждах его домашней жизни и взяла на себя хлопоты по его столу, потому что Златоуст, мало способный к заботам о земном хлебе и доводивший любовь к одиночеству до самой высшей степени, мог бы легко расстроить здоровье, уже и прежде значительно надломленное. Гонение, воздвигнутое на этого великого человека, было для Олимпиады началом целого ряда испытаний, которые обнаружили все сокровища души ее.

Первый враг св. Иоанна Златоуста, Феофил александрийский, был первым врагом Олимпиады; он начал позорить ее гнусными клеветами. Злоба императрицы Евдоксии, преследовавшей Златоуста, обратилась и на Олимпиаду, уважаемую всею Константинопольскою церковью. Особенно после пожара, опустошившего Софийский храм и сенат, злоба врагов Златоуста обрушилась на защитников его: говорили, что пожар – их дело. Префект Оптат (язычник) привел к допросу Олимпиаду, как подозреваемую участницу в этом деле. «Жизнь, какую я вела доселе, говорила она префекту, освобождает меня от подозрения, высказываемого тобою: кто раздал столько денег для построения храмов, тот, конечно, не в состоянии жечь их». Однако префект присудил Олимпиаду ко внесению огромной суммы денег на покрытие ущербов казны. Вскоре Олимпиада впала в болезнь, мучившую ее всю зиму. В своем письме к ней Златоуст писал: «удивительно! ты не бросаешься на средину города; нет, ты сидишь в маленьком домике, сидишь больная на своем ложе; а между тем даешь присутствующим дух, помазуешь их на брань. Море так бешено; волны подымаются так высоко: повсюду выказываются подводные камни, скалы, пропасти, свирепые морские чудовища; а ты, как в полдень и в ясную погоду, при благополучном ветре стоишь на корме корабля; развернувши паруса терпения, плывешь легко и спокойно; жестокая буря современных происшествий не только не погружает тебя в волны, но даже и слегка не брызжет на тебя». В начале весны Олимпиаде приказано было оставить столицу. Долго скиталась она из одного места в другое, не зная, где преклонить голову. В средине осени 405 года, Олимпиаде приказано было возвратиться в столицу. Но тут опять обрушились на нее беды, разные наглые клеветы посыпались на нее. Много раз призывали ее к суду, бесстыдные слуги позорили ее, рвали на ней платье. Одни имения ее продавались с публичного торга, другие разорены были чернью, за третьи таскали ее по судам. Собственные слуги, которым она благотворила, как мать, восставали против своей госпожи, по наущению врагов. Сильно волновалась и страдала душа ее. Св. Златоуст в утешение писал ей: «перестань плакать, перестань мучить себя печалью; не смотри на эти несчастья, которые идут к тебе непрестанно, идут одно за другим без промежутка: помышляй о свободе, которая так тебе близка; помышляй о неизреченных наградах, которые принесут тебе твои несчастья... Что значит быть выброшенным из отечества, быть переводимым с места на место, быть пленником, быть везде гонимым, жить в ссылке, влачиться по судам, получать оскорбления от людей, получавших тысячи благодеяний, подвергаться мучениям и от рабов и от свободных, что все это значит, когда за все это награда целое небо». В последние годы свои блаженная Олимпиада была настоятельницею сестер монахинь. Но злость мира преследовала блаженную и в ее монастырском уединении: при Аттике сама Олимпиада вынуждена была навсегда оставить Константинополь и поселиться в Никомидии. Здесь она устроила свою жизнь так, чтобы умереть заживо в месте своего изгнания, где однако же огорчение, скорби и бури не переставали сокрушать ее. Все принимала она спокойно и равнодушно, как будто уже более не принадлежала миру. Друзья Златоуста посещали ее и оказывали ей великий почет, обращаясь с нею, уже как со святою. Один из них, Палладий, видевший ее в это время, оставил нам трогательное изображение ее личности: «та же простота в одежде, тоже измождение тела, та же благотворительность в пределах состояния, доведенного почти до бедности. В ее доме, как в церкви, слышались только молитвы и слезы». Наконец св. диаконисса угасла в глуши и вдали от взоров мира (около 410 г.). Есть сказание, что в то время, когда никомидийский епископ присутствовал при последних минутах жизни блаженной, она просила его совсем не заботиться о ее погребении, потому что знала из небесного откровения, где лягут ее изгнанные останки. «Вели положить, сказала она, мой прах в гроб и потом бросить его в море; Бог позаботится о том, чтобы я не осталась без погребения». По другому сказанию, святая сама, в сонном видении, заявила об этом епископу, в ту минуту, когда испустила дух. Как бы то ни было, сказание прибавляет, что епископ покорно повиновался этому повелению свыше, и гроб с останками Олимпиады был брошен в море; но волны, казалось, смягчились над драгоценною ношею и тихо носили ее от берега к берегу до самого Босфора. Там течение отдалило гроб от Константинополя, как будто это отвращение к столице, которое владело диакониссою в течение ее жизни, пережило ее. Гроб, поднятый волнами, прибило к берегу в месте, называемом Брохти, у мыса на малоазийском берегу Босфора, довольно близко к Константинополю, но на стороне противоположной. Жители этого места, предуведомленные во сне, сбежались на встречу и, извлекши гроб из воды, положили около алтаря, в церкви св. Фомы, здесь находившейся. Святая оставалась там много лет, совершая много чудес, до тех пор, пока в 618 г. патриарх Константинопольский Сергий, не велел взять ее тело и предать погребению в монастыре, основанном ею за два века с половиною пред тем. Святитель Иоанн Златоуст в то время уже признан церковью святым. Олимпиада могла покоиться мирно.

Это сказание, как и большая часть других, выражает общественные чувства к этой подруге свят. Иоанна Златоуста и к святой и нерасторжимой привязанности обоих. Переписка диакониссы с Златоустом и особенно письма последнего (от св. Златоуста до нас дошло 17 писем к св. Олимпиаде) были благоговейно сохранены среди церковных памятников востока, как образец назидания и красноречия. Преданность диакониссы Златоусту также получила свое признание: имя Олимпиады было внесено в список святых, как имя исповедницы православной веры, и как жены, бывшей образцом христианского совершенства в рядах высшего общества (Четьи-Минеи).

О пр. Евпраксии девице см. 12 января.

Константинопольский пятый вселенский собор был собран императором Юстинианом главным образом для решения вопроса «о трех главах» – Феодоре Мопсуестском, Феодорите Кирском и Иве Едесском. Программа деятельности собора начертана была в указе Юстинианом, с которым он обратился к отцам собора и который был читан при открытии его. В этом указе обозначалось, с каких именно сторон следовало рассмотреть спорный вопрос о трех главах. 1) Относительно Феодора Мопсуестского требовалось следующее: просим вас рассмотреть то, что написано как в других сочинениях так и в его символе; просим также рассмотреть и то, что о нем и его хулениях написали св. отцы и обнародовали наши предшественники, равно и то, что написали о нем писатели церковной истории. Из всего этого вы узнаете, что как сам он, так и его хуления с давнего времени осуждены св. отцами и что за его хулы в предшествующие времена даже имя его было исключено из церковных диптихов церкви, в которой он был епископом. Просим вас порассудить и о мнении тех, которые утверждают, будто не следует анафематствовать еретиков по смерти, и просим держаться в этом случае учения св. отцов, которые и по смерти анафематствовали умерших в своем нечестии. 2) Относительно Феодорита император писал собору: просим вас обратить внимание на то, что нечестиво написано Феодоритом против правой веры и против Ефесского собора, против памяти Кирилла и против 12 его глав, и что тот же Феодорит написал в защиту Феодора и Нестория и их хулений против памяти Кирилла. 3) Относительно Ивы и его послания в указе говорилось: просим также сделать исследование и о нечестивом послании, которое написал Ива к Марию Персу. И так как некоторые дерзают утверждать, что послание это, содержащее нечестие, принято и св. Халкидонским собором, то просим вас сличить то, что сказано этим св. собором в определениях его, изложенных в защиту веры, и то, что содержится в нечестивом послании, чтобы всесторонне доказать справедливое, а нечестивое осудить.

Указ сделался руководящею нитью в деяниях собора. На соборе прежде всего приступили к рассмотрению сочинений Феодора Мопсуестского. Из многочисленных его сочинений извлечено было и прочитано множество мест, которые ясно свидетельствовали, что Феодорово учение в сущности было учением Нестория, которое осуждено было на третьем вселенском соборе. He православные мнения Феодора собор назвал «сокровищами нечестия». Главные заблуждения Феодора касались учения о двух естествах во Христе и образ их соединения. – После рассмотрения сочинений Феодора собор занялся вопросом о Феодорите Кирском. Прочитаны были некоторые его сочинения, написанные против правой веры и в интересах несторианства. Собор признал эти сочинения еретическими. Затем приступлено было к рассмотрению дела третьей главы – Ивы Едесского с его посланием к Марию Персу. В послании найдены мысли несторианские. Собор произнес следующий приговор, относительно трех глав: «осуждаем и анафематствуем вместе со всеми другими еретиками и Феодора, который был епископом в Мопсуесте и его нечестивые сочинения, и то, что написал Феодорит против правой веры, против 12 глав св. Кирилла и против Ефесского собора и что написано им в защиту Нестория. Кроме того анафематствуем и нечестивое послание, которое написал Ива к Марию, отвергающее, что Бог-Слово, воплотившись от св. Богородицы и Приснодевы Марии, сделался человеком, и порицающее св. память Кирилла, учившего православно, как еретика, и как писавшего подобно Аполлинарию, и обвиняющее Ефесский собор в том, что низложен Несторий без суда и следствия, и защищающее Феодора и Нестория и их нечестивые учения и сочинения. И так анафематствуем вышеупомянутые три главы, т. е. нечестивого Феодора с его непотребными сочинениями и то, что нечестиво написал Феодорит, и нечестивое послание, которое приписывается Иве, и их защитников, и тех, которые писали или пишут в защиту их, или дерзают называть их православными, или вообще защищая их, стараются защитить их именем св. отцов и св. Халкидонского собора». Отсюда видно, что собор, осудив лицо и сочинения Феодора, не осудил лица Феодорита и Ивы, пощадил их, а осудил только некоторые сочинения одного и одно письмо другого.

Пр. Макарий был сын благочестивых жителей Нижнего Новгорода. Одаренный от природы хорошими умственными способностями, он еще в детском возрасте обучился книжной мудрости, которую усвоил с усердием и любовью. Чувствуя склонность к иноческой жизни, Макарий, будучи еще 12 лет от роду, тайно ушел из дома родителей. Переменив на дороге свою одежду на одежду нищего, Макарий явился в Печерский монастырь к архим. Дионисию и, выдав себя за безродного сироту, просил у него пострижения. He смотря на юные лета Макария, Дионисий постриг его и взял в свою келью. Юный инок был послушен каждому в обители, особенно же настоятелю, и подвизался со всем пылом молодой своей натуры. Между тем родные Макария сильно скорбели о нем, считая его или растерзанным зверями, или погибшим иным каким-нибудь образом. Но вот через три года отец Макария получил известие о сыне. Пришедши в обитель, он умолял допустить его до свидания с любимым сыном. Макарий не соглашался и говорил, что отец его – Господь, а после него настоятель. Отец слышал голос своего сына за стеною и со слезами говорил: «позволь мне, дорогой мой сын, хоть посмотреть на тебя». Макарий отвечал: «увидишься в будущей жизни». «Протяни мне, покрайней мере, свою руку», продолжал умолять отец. Макарий, чтобы успокоить плачущего родителя, протянул в окошко руку. Отец прижал ее к сердцу, поцеловал и сказал: «чадо мое сладкое, спасайся и молись за родивших тебя, чтобы и мы молитвами твоими получили спасение». С этим утешением отец возвратился в свой дом и объявил своей супруге об обретении своего сына; та утешилась мыслью, что сын ее жив и молится за своих родителей. Между тем Макарий пламенно отдался делу спасения. Строжайший пост и точное исполнение иноческих правил отличали его пред всею братиею. Дивилась она подвигам Макария и восхваляла его. Но слава была тяжела для смиренной души подвижника и заставила его удалиться в пустыню. Покинув тайно печерскую обитель, Макарий отправился на р. Луг, при впадении в нее р. Добрицы, поставил себе хижину и стал подвизаться в одиночестве. Вскоре он был найден окрестными жителями, которые начали к нему стекаться ради душевного спасения. Собралось к нему несколько учеников, по просьбе которых он соорудил церковь в честь Богоявления Господня и устроил общественную обитель. Стремясь к безмолвной и уединенной жизни, преподобный вскоре оставил новосозданную обитель и направился к берегам Волги. На левом берегу этой реки, близ озера, именуемого Желтые воды (в Нижегородской губ.), Макарий выкопал себе пещеру и в ней стал подвизаться по прежнему, проводя время в посте и молитве. Но и здесь он не мог укрыться от взоров людей, привлеченных молвою о высокой жизни, и опять собралось к преподобному много братии. Вел. князь Василий Васильевич, известный в последствии под именем Темного, укрываясь в Нижнем Новгороде от князя Шемяки, посещал Макария и помог ему основать на месте его пребывания монастырь св. Троицы¹⁰. Близ места подвигов Макария жили дикие племена: Мордва, Черемисы и Чуваши. Подвижник нередко посещал этих соседей, ласково с ними обращался, беседовал с ними о Христе и христианском учении, и многих из них обратил к христианской вере. Но вот случилось с преподобным неожиданное несчастье: Казанские татары в 1439 г. внезапно напали на Нижний и его окрестности; опустошая все на пути, они ворвались в обитель Макариеву, разорили ее, иноков избили, самого Макария отвели пленником к хану Улу-Махмету. Представляя Макария к хану, татары говорили о пленнике: «мы оставили его в живых и не мучили его; потому что знаем его, как человека кроткого, смиренного и милосердого». Пораженный величественною осанкою и доблестями св. мужа, хан с честью отпустил его и освободил, по просьбе преподобного, многих пленников. Считая завоеванную землю своею, хан взял слово с Макария не жить более на желтой воде. Макарий только выпросил себе дозволение погрести убитых братий в разоренной обители. «Вот Божий человек: он заботится не только о живых, но и о мертвых», заметил хан на просьбу Макария и позволил ему похоронить братию. Макарий отдал последний долг павшим от татарского меча и затем решился отдалиться с Желтых вод. Равным образом преподобный убедил и вышедших с ним из плена не селиться на прежних местах, чтобы не подвергнуться от татар злой смерти. Тогда все направились в Галичскую страну, за 240 верст от Желтой воды. Путь лежал через леса и болота. По прошествии некоторого времени путевые запасы истощились, путников начал терзать голод. Но вот на пути им попался лось, который завяз в узком месте. Это было постом, за три дня до праздников Петра и Павла. Путники просили у Макария дозволения утолить голод лосем. Преподобный строго запретил им разрешать пост, хотя и истомились на пути. «Надейтесь на Бога, говорил он, лось будет в ваших руках, когда наступит время разрешить пост; потерпите еще три дня! – Господь сохранит жизнь вашу». Лося пустили, надрезав ему ухо; а преп. молил Господа, чтобы Он укрепил голодных путников, и Господь был с ними: не только взрослые, но и дети остались живы, пробыв без пищи до самого праздника. Когда же наступил праздник, и опять скорбел народ о недостатке пищи, преподобный, уединившись в чащу леса, помолился, как некогда вождь Израилев о народе своем, чтобы призрел Господь скорбь его и даровал ему пищу. Господь услышал молитву Своего угодника: как бы в ответ на его молитву вдруг явился тот же самый лось, которого пустили на свободу за три дня пред тем. Его без особенного труда поймали и привели к святому, который охотно благословил его для трапезы. С тех пор у путников не оскудевала пища на всем их пути, пока не достигли они древнего русского города Унжи. Не утаилось пришествие преподобного от унжанских граждан, ибо давно уже предшествовала молва о его подвигах на Желтоводском озере. Унжане вышли к Макарию на встречу с крестами и с пением церковных песней; но смущенный Макарий, от юности возлюбивший пустынное безмолвие, не радовался такому изъявлению народного восторга; он желал себе одной лишь пустыни и спрашивал о ней у горожан. Те указали ему пустынное место в 15 верстах от города, на берегу озера Унжи (в Костромской губ.). Преподобный поспешил на указанное место, водрузил там крест, поставил себе хижину и сказал сам себе: «се покой мой, зде вселюся». Положив здесь основание новой обители, преподобный вскоре почил о Господе (в 1444 г.), имея от роду слишком 90 лет. Св. тело его погребено было в Унженской пустыни. Вскоре по преставлении Макария построена была над мощами его церковь и учреждена обитель, известная ныне под именем Макарьевского Унженского монастыря. При патриархе Филарете мощи преподобного были обретены нетленными. Много от них истекало чудес. Скажем о некоторых: в 1522 г. татарские полчища окружили город Унжу и трое суток его осаждали. Хотя город был плохо укреплен, но татары не могли его взять; их устрашило видение грозного черноризца. Озлобленные неудачею, враги бросили в город огонь и город загорелся. Несчастные унжане призывали на помощь пр. Макария. Неожиданно помрачилось небо, сдвинулись густые тучи, полился сильный дождь, и пожар был залит; татары в ужасе бросились от города. В то же время отдельный отряд татар напал на пустынную Макариеву обитель с целью ограбить ее. Один из татар поднялся на крышу соборной церкви св. Троицы, чтобы сорвать позлащенный крест, который почитал серебряным; но невидимою силою сброшен был с креста. Другие татары проникли в самую церковь и хотели сорвать серебряные листы с гробницы преподобного, но были поражены слепотою. Это чудное событие навело такой ужас на прочих злодеев, что все они тотчас же обратились в бегство, но многие при этом потонули в р. Унже. Десять лет спустя, в 1532 году, несколько тысяч татар напали на город Солигалич, угрожая сжечь его и отвести в плен жителей. Этот город был не многолюдный и не укрепленный; на постороннюю помощь жители не имели никакой надежды; опасность попасть в руки неверных казалась мирным гражданам неминуемою. По совету священника соборной Успенской церкви, где находился чудотворный образ пр. Макария, старшины города и весь народ обратились к нему с пламенною молитвою; это было в поздний зимний вечер; на рассвете некоторые из граждан видели старца на коне, облеченного в иноческую одежду, который выезжал из города во вражий стан; лицо старца было совершенно сходно с ликом блаж. Макария на иконе. Подъехав к стану, грозно повелел он удалиться врагам, и внезапно возникло смятение в стане татарском. Неверные, бросая оружие, обратились в бегство, а после того никогда не тревожили жителей Солигалича. Благодарные граждане устроили в соборном храме придел в честь пр. Макария. Во время погрома польского жители Юрьевца, Нижнего и Суздаля испытали в разных видах дивную защиту угодника Божия от нечестивых ляхов. Сам царь Михаил прибегал к помощи Макария и дал тогда обет идти на поклонение преподобному, если отец его Филарет освободится из плена польского. Молитва Михаила к угоднику Божию была услышана, и царь исполнил свой обет. Мощи св. Макария и совершенные им чудеса были исследованы в 1619 году. По свидетельству сторонних людей, оказалось, что разных больных исцелено преп. Макарием более 50 человек; из них некоторые были одержимы самою тяжкою и опасною болезнью. Такова сила Божия во святых (Четъи-Минеи. Истор. Росс. Иер. ч. 4. стр. 107–109. Слов. истор. освв. стр. 152–153. Русск. свв. Филарета, Арх. Черниг. Жит. свв. Муравьева).

Преподобный Христофор жил в XVI веке. Он был основателем Христофоровой Богородицкой пустыни в 27 верстах от Сольвычегодска, Вологодской губернии (Месяц. Вост. А. Сергия. Т. 2. стр. 194).