Приложение 3

К концу 1964-го стало очевидным, что от философии меня отвлечь в какую-либо иною сферу интересов трудно. Помимо классиков марксизма (в первую очередь, Ф. Энгельса, портрет которого на отрывном календаре ежегодно знаменовал мой день рождения), были с карандашом прочитаны в первых томах сочинений Канта «Всеобщая естественная история...» и «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного», с невероятным трудом – но и с бесконечным восторгом – многие страницы «Философии духа» и «Феноменологии духа» Гегеля, антология «Древнеиндийская философия», афоризмы Фейербаха, учебник В. Ф. Асмуса по истории античной философии, разного рода брошюры по философским вопросам естествознания, наконец, «Проблема интуиции в философии и математике» все того же Валентина Фердинандовича...

В начале 1930-х мой отец слушал его лекции в аспирантуре ВГИКа и даже написал большой доклад «Актуальные проблемы эстетики на ленинском этапе ее развития» по семинару «История эстетических учений»¹⁶⁵¹. В декабре 1964-го папа спросил у меня, хочу ли я повидаться с этим маститым философом.

В моей внутренней «табели о рангах» Асмус в один ряд с немецкими классиками стоять никак не мог, но поскольку в папиных рассказах он упоминался наряду с Густавом Шпетом и его книги были у меня на полке, определенный пиетет перед ним я, конечно испытывал. Отец не раз повторял распространенное мнение об Асмусе: «говорит, как пишет, и пишет, как говорит». И, конечно, поведал мне знаменитую историю о том, что однажды, сразу после войны, Сталин посреди ночи вызвал к себе профессора – и предложил ему написать учебник логики...

Возможно, пользуясь предлогом новогодних поздравлений, мой отец позвонил Асмусу, напомнил об обстоятельствах их былого общения и попросил разрешения приехать с сыном. В. Ф. пригласил нас к себе на дачу в Переделкино, подробно рассказав, как пройти от станции.

Утром 3 января 1965 г. мы, немного все-таки поплутав по знаменитому писательскому поселку, добрались до его дома...

Это была, можно сказать, добротная деревенская изба, в которой перегородочкой был выделен малюсенький кабинет профессора, не более девяти квадратных метров: письменный стол у окна, лежанка – и с полу до потолка стеллажи с книгами. Книги были и в большой комнате, через которую и можно было попасть в кабинет.

Смотрелся Асмус просто монументально: высокий, прямой, чистый лоб – нет, скорее чело, без единой, казалось морщинки, спокойный, неторопливый. Кант в сравнении с ним показался бы мелковат. Что касается «горения» – это уж совсем не о нем.

После общих, этикетных вопросов и короткого экскурса в аспирантские годы моего отца, перешли к моей проблеме. Асмус спросил, что я читал, чем интересуюсь, – и почти тут же начал меня отговаривать от превращения философских занятий в «профессию».

– Занимайтесь философией для себя. А профессионально – это сопряжено с такими многочисленными трудностями... И работу будет трудно найти...

Асмусовского «прагматизма» я был понять не в состоянии. Мне казалось, что он, наверное, считает меня неспособным к такого рода деятельности, и я привел в пользу своего решения афоризм Фейербаха: «Охота к философским занятиям служит для меня надежной гарантией моих философских способностей».

Асмус, лицо которого выражало полнейшую невозмутимость, деликатно продолжал свою линию. Затем я задал несколько вопросов о серии «Философское наследие», о новых исследованиях по диамату, о собственных интересах профессора в современной западной философии. – Он, в частности, сказал, что следит за работами Бертрана Рассела. Это меня мало вдохновило...

Обратив внимание на находившуюся у меня наготове книгу «Проблема интуиции в философии и математике», Асмус спросил, прочитал ли я ее. Я сказал правду: «не совсем, иногда вперед забегал». Зато, признаюсь, с ручкой в руках, которая навсегда запечатлела на ее полях иные очень резвые и юношески горячие суждения.

– Кому надписывать книгу?

Я, сказал, что, конечно, папе, поскольку его знакомство с автором гораздо более близкое и продолжительное. И на титульном листе появилась выведенная аккуратнейшим почерком надпись: «Константину Лаврентьевичу Гаврюшину – на память о нашем давнишнем добром знакомстве. В. Асмус. 3.I.65»

Когда, прощаясь, мы проходили через большую комнату, хозяин с нескрываемым чувством самоудовлетворения обратил наше внимание на стоявшие в ней два издания Канта – одно «кассиреровское», а другое не припомню какое, но тоже очень важное...

Тут в нашу завершавшуюся беседу включилась и супруга профессора, которая тоже принялась отговаривать меня от философской специализации и привела пример одного бывшего студента Валентина Фердинандовича, который стоял теперь за прилавком в книжной лавке писателей на Кузнецком мосту...

Наша встреча с Асмусом проходила почти накануне его 70-летия. Любезно приглашая нас на свой юбилей, он заметил, что дожил до этой даты только благодаря своей даче: «в Москве я бы столько не прожил».

Мы получили два типографски отпечатанных пригласительных билета на чествование философа в МГУ, которое имело состояться 15 января 1965 г., а также устное приглашение на его лекцию о Канте, которая прошла в Коммунистической (бывшей Богословской) аудитории.

Лекция мне запомнилась: Асмус и в самом деле подтвердил свою славу лектора. Вполне по-марксистски он поставил вопрос о том, в какой области кантовского творчества в наибольшей мере проявилось влияние социально-экономической ситуации середины XVIII в. Оказалось, что не в гносеологии, не в этике, а именно в эстетике. Как я позднее реконструировал, «незаинтересованность эстетического созерцания», иначе говоря, антиутилитаризм, и был, по мнению Асмуса, основной реакцией Канта на становление буржуазных отношений и идеологии...

...Выйдя за калитку, мы направились по той же тропинке, по которой пришли. Но к нам немедленно был послан Валентин Валентинович, которому было тогда около 14-ти лет. В ушанке с развязанными тесемками, он быстро догнал нас и запыхаясь указал другое направление: «папа сказал, что здесь короче». Ближе с ним познакомиться нам предстояло спустя пять лет, в МГУ, а позднее и сотрудничать в МДА. В ту пору я однажды повидал и внуков Валентина Фердинандовича, из которых мне особенно запомнился подвижный и изобретательный Коля...

В советский период В. Ф. Асмус, при всех своих марксистских убеждениях, был, несомненно, живым носителем дореволюционной университетской традиции. В 1980-е я узнал, что он был лично знаком с Т. И. Раиновым, возможно, встречался с ним все в том же Переделкино и дал положительный отзыв на рукопись его работы Odintzoviana-1947¹⁶⁵², что для 1950-х годов было достаточно смелым поступком.

Уже в 1990-х, будучи консультантом журнала «Вопросы философии», я услышал в редакции интереснейший рассказ проф. В. В. Соколова о том, что рецензентом конкурсной студенческой работы Асмуса «Зависимость Л. Н. Толстого от Спинозы в его религиозно-философских воззрениях» был не кто иной, как В. В. Зеньковский¹⁶⁵³! Какая интересная связующая нить...

2001, 2019

...В октябре 1957 года я выходил с отцом из дому на Раушскую набережную, к Москворецкому мосту, чтобы в урочное время увидеть, как по небу проплывет яркая звездочка – первый искусственный спутник Земли.

Спустя четыре года, в апреле 1961-го, на обочине Внуковского шоссе, за последними домами Ленинского проспекта, я встречал Юрия Гагарина. Было и радостно и немного грустно: ведь все самое великое в истории человечества – по меркам юного читателя «Туманности Андромеды» – уже свершилось... Позднее, в Калуге, я встретился с родной сестрой первого космонавта, которая заведовала его музеем в Гжатске. А дочь Гагарина, Елена Юрьевна, слушала мои лекции по эстетике на историческом факультете МГУ в 1978 году. На экзамене я спросил ее: «вы не из князей Гагариных?», и студенты сочли мой вопрос сознательной шуткой. Но я и в самом деле поначалу не знал, что Лена – дочь первого космонавта...

В июле 1968-го я впервые пришел в Институт истории естествознания и техники и с удивлением узнал, что здесь уже занимаются историей авиации и космонавтики. Вскоре я включился в эту работу в качестве лаборанта в группе В. Н. Сокольского¹⁶⁵⁴ и даже не один раз посещал архив, располагавшийся в подвале здания Президиума АН СССР на Ленинском проспекте...

Удивительно на первый взгляд, что филологу и философу приходится погружаться в подобные сюжеты – и подвалы, но таков, стало быть, наш «космический рок»... Честно сказать, Гегель, Розанов, Мирра Лохвицкая, прерафаэлиты и Озерная школа мне были гораздо ближе, чем космические фантазии Сирано де Бержерака и Циолковского, но в душе жило ясное предчувствие, что выбор может быть сделан не мной...

В апреле 1969-го я впервые переступил порог Центрального научно-исследовательского института машиностроения в подмосковном Калининграде (ныне г. Королев). Одно из подразделений этого учреждения занималось «общими проблемами космонавтики». Там уже работали философ А. Д. Урсул, писатели-фантасты М. В. Хвастунов (М. Васильев) и Вл. Григорьев (первый – один из авторов громкой гипотезы о «полой Луне»), отставные офицеры разных ведомств, художники, специалисты по системам жизнеобеспечения и много другого любопытного народу...

Вообще, инициация в такого рода сообщество оставляет «неизгладимую печать» и особые установки в социальной ориентации...

Руководил отделом Осмир Андреевич Яранцев, уже получивший к тому времени предельную дозу облучения на полигоне, но чудом переживший своих товарищей... У него не было запретов ни на какую мистику, свободно обсуждались секретные отчеты об НЛО и философия Н. Ф. Федорова...

Вскоре с соседней «королевской» фирмы к нам пришел и Юрий Васильевич Бирюков со своей группой историков космонавтики. Романтик от техники, сподобившийся, по преданию, претерпеть «заушение» от самого С. П. (т.е. Королева), Бирюков стал подталкивать меня к изучению «истории и философии космизма», подарил мне ряд прижизненных брошюр Циолковского, втянул в написание серии статей для второго издания энциклопедии «Космонавтика» под редакцией В. П. Глушко (которые света так и не увидели)...

Одну из них, посвященную понятию «космос», я храню у себя как документальное свидетельство технократической реакции на философскую рефлексию. Рукой В. П. Глушко на ней карандашом начертана резолюция: «Статья интересная, но в энцикл. использована быть не может. Замена не требуется. 6.7.72. В. Г.».

Нельзя не заметить, что Михаил Клавдиевич Тихонравов, который как редактор отдела визировал все мои статьи (однажды я с Ю. В. Бирюковым посетил его дома, на ул. Королева), в отличие от многих технократов, был человеком высокой культуры и классическим интеллигентом. Наш с ним единственный «совместный» труд – небольшая заметка о Фламмарионе для 14-го сборника «Из истории авиации и космонавтики», обязан своим появлением инициативе и трудам все того же Ю. В. Бирюкова. Щедрость последнего в написании текстов за «великих» не знала предела...

Когда позднее Ю. В. Бирюков стал редактором отдела в журнале «Техника – молодежи», мы там впервые напечатали «Космическую философию» К. Э. Циолковского. Правда, в последний момент «главный» – В. Д. Захарченко, после «мучительных сомнений», сделал в ней ряд купюр...

– Я ночи не спал, – говорил Василий Дмитриевич, но оставить в тексте «молитвы»... Нас неправильно поймут...

Я хорошо сознавал, что от этой тематики мне теперь не уйти, и история казалась наиболее достойным путем сохранения достоинства гуманитария...

Вообще, человеку, отрицательно настроенному к технократии, уже сами масштабы территории ЦНИИМАШ'а (общей с КБ Исаева), на которой работало более 10 000 человек, не могли не казаться апокалиптическим кошмаром... Тогда трудно было поверить, что этот стальной Змей Горыныч когда-нибудь сломает себе шею, да и было слишком очевидно, что его гибель оставит без работы жителей многих городов...

6 мая 1971 года газета «Социалистическая индустрия» опубликовала на четвертой полосе заметку А. Григорьева с курьезным названием «Античные космонавты». Она с немалым опозданием и без особой увязки с содержанием сообщала о моем докладе «Идея космического полета в античности», состоявшемся в ИИЕТ'е 23 ноября 1970 г. Антитехнократический его пафос не ускользнул от внимания некоторых участников заседания и был поддержан приглашенным мною в качестве эксперта от классической филологии Денисом Драгунским – вполне реальным прототипом «Денискиных рассказов» своего отца, детского писателя Виктора Драгунского...

В Калугу на Циолковские Чтения в 1971 году я приехал в командировку от ЦНИИМАШа... Викентий Матвеевич Комаров, позднее ставший директором музея этого учреждения, был моим соседом по номеру в гостинице, свидетелем первых моих восторгов от калужского пейзажа... Кстати говоря, будучи редактором заводской многотиражки «Прогресс», он как-то напечатал несколько моих «афоризмов»...

Калуга

Накануне своего 600-летия, которое торжественно отмечалось в 1971-м году, Калуга представляла собой совершенно неповторимый ансамбль, почти не пострадавший от бюрократического самодурства, технократических экспериментов и корыстолюбивого вандализма.

Во-первых, она практически полностью сохранила свою верность генеральному плану екатерининского времени, который, учитывая своеобразие рельефа, придал городу образ громадного английского парка. В нем регулярная сеть улиц мягко и неприметно переходит в непредсказуемые повороты, извилистые переулки, спуски и подъемы, выходящие к крутым берегам Оки и Яченки и погашающие городскую суету в нерушимом покое окружающей природы.

Пейзаж юго-западного склона почти ничем не отличался от того, который был на этом месте во времена К. Э. Циолковского. Яченка еще не была запружена. Вид на правый берег Оки, Ромодановскую церковь не искажала городская застройка. Правда, уже появился новый мост через Оку, а в Загородном саду, примерно на месте бывшего дома губернатора, возникло железобетонное здание Музея космонавтики со стоящей рядом ракетой. Как символ «космической эры», оно неразрывно связалось с образом Калуги и стало своего рода центром паломничества для многих, кто искал в космических грёзах разрешения земных проблем.

В Калуге было множество островков старого быта, железной рукой выметенного из центра Москвы, здесь можно было окунуться в атмосферу живого Замоскворечья, а спустившись в Березуйский овраг представить себя в Италии, в обществе Джамбаттисты Пиранези или Сильвестра Щедрина...

На месте прежнего городского театра теперь стояла гостиница «Калуга». Ее серая панельная безликость, как кажется, не сильно оскорбляла эстетические чувства приезжавших: гостиница представлялась своего рода окном в город и местом краткого отдыха после насыщенных впечатлениями экскурсий.

Именно вид из окна этой гостиницы на шатровую колокольню церкви Георгия за Верхом и заокские дали, открывшийся мне ранним утром 9 сентября 1971 года, захватил мое дыхание и возбудил переживание невероятной встречи с чем-то бесконечно родным и дорогим после долгой вынужденной разлуки...

В Калуге не было еще высоких домов, уровень жилой застройки не поднимался выше хрущевских пятиэтажек, да и те не сильно приступали к центру города, так что многочисленные колокольни удивительным образом уцелевших церквей, как и в стародавние времена, оставались смысловыми доминантами пейзажа. А непосредственная близость Оки, девственная природа ее правого лесистого берега, знаменитый калужский сосновый бор за Яченкой действительно способны были вскружить голову каждому, кто сознавал себя жертвой бездумной урбанизации и технократического порабощения...

Кому-кому, а уж филологу-русисту, в одночасье оказавшемуся в должности «инженера», не оценить Калугу было невозможно...

К встрече с Калугой я готовился обстоятельно. Для юбилейного симпозиума, проходившего в рамках очередных VI Чтений К. Э. Циолковского, мною был подготовлен доклад «Из истории русского космизма. Калужский журнал «Урания» 1804 г.».

Он завершался словами относительно «особенных, возможно, не до конца нам понятных» условий Калуги... Б. А. Старостин тогда сказал мне, что я, по-видимому, и не подозреваю, какая великая правда скрывается в этом предположении...

Я и в самом деле не мог не изумиться, с каким проворством буквально через несколько дней областная газета «Знамя» слово в слово напечатала текст моего выступления под названием «Космизм и «Урания""... Кто бы мог подумать, что спустя двести лет у издателя журнала Григория Кирилловича Зельницкого найдутся в Калуге ревностные единомышленники...

Кое-что прояснилось несколько позднее, когда я поближе познакомился с бывшим сотрудником К. Э. Циолковского Владимиром Семеновичем Зотовым – высоким, сухопарым, с большими на выкате глазами стариком. Он симпатизировал Рериху, на память читал вслух «Космос» и «Россию» Максимилиана Волошина...

– Циолковский не был безбожником, – обеспокоено внушал он мне, прослушав мой доклад «Циолковский и Толстой. Критика христианства» (1975)... У Зотова была большая библиотека оккультно-мистической литературы. Целая полка с книгами об Атлантиде. В последние годы жизни он очень интересовался историей бойскаутов в России... В вольные каменщики его приняли на Соловках... «Впрочем, все это было несерьезно», – говорил он, неловко улыбаясь...

У Зотова была богомудрая, умиротворяюще влиявшая на окружающих супруга. Мистический рационализм мужа ее не волновал. В доме звучали записи церковных песнопений...

Другой момент подготовки к встрече с Калугой – чтение книжки Евгения Викторовича Николаева «По Калужской земле» в серии «Дороги к прекрасному» (2-е издание, М. : Искусство, 1970). Это был мой катехизис.

Руководствуясь указаниями Е. В. Николаева, я на протяжении многих лет объезжал по многу раз – один и с друзьями – ближние и дальние окрестности Калуги. Из тех, кто с энтузиазмом откликался на мои приглашения, не могу не упомянуть своих коллег по Институту истории естествознания и техники АН СССР: Бориса Львовича Белова, Петра Владимировича Боярского, Владимира Леонидовича Гвоздецкого, Александра Павловича Огурцова, Бориса Анатольевича Старостина. С А. П. Огурцовым и П. В. Боярским (в разное время) мы путешествовали больше всего.

Тянули к себе дворянские усадьбы, монастыри и церкви, приокские просторы... Как тогда казалось, это были самые наглядные и убедительные свидетели утраченных форм истинного бытия...

Другие мечтали обрести его в космосе, в межзвездной среде, на иных планетах...

* * *

«Калуга космическая» – это тема неисчерпаемая. Сюда съезжались всяческие чудаки и оригиналы, изобретатели, непризнанные гении, мистики, оккультисты, утописты, художники. Если тематика 16-го отдела ЦНИИМАШа была «секретной», то здесь все тайное становилось явным, приобретало другую размерность, привлекало неортодоксальных с точки зрения партийной идеологии реформаторов... И все это было связано незримыми нитями – выставка картин П. П. Фатеева, привезенная Полиной Аленберг с товарищами, «ясновидящая» В. Д. Иванова, художник-рерихианец Б. А. Смирнов-Русецкий, генерал-майор и художник-фантаст Г. И. Покровский...

Калужский обком партии был начеку, но вмешивался не часто. Помню только, что А. А. Космодемьянский (мало что профессор и генерал-майор, но и консультант по космонавтике самого Л. И. Брежнева!) как-то в своем докладе сказал, что ученый не должен оглядываться на начальство... Некая бдительная дама из обкома тут же устроила по этому поводу скандал, и у всех остался неприятный осадок...

После первого посещения Калуги я решил систематически заняться К. Э. Циолковским. Прежде всего, для того, чтобы каждый год иметь повод приехать с докладом в этот город. Принятому решению я следовал девять лет подряд.

Тематика докладов расширялась параллельно с освоением пространства Калужской губернии: Полотняный завод с кристально-чистым тогда Суходревом и дом Щепочкина, Грабцево, Авчурино, Козельск...

В Оптину я впервые поехал автобусом Калуга–Козельск утром 16 сентября 1974 года. Незабываемые три часа в попахивающем бензином, запыленном салоне. Но в окне то открываются виды окских берегов, то колодец-журавль в Корекозеве, потом, после Перемышля, – бескрайние поля со стогами сена и лес по ту сторону Жиздры... Из Козельска, с автобусной станции – надо же было и обратный путь в тот же день предусмотреть! – пешком в Оптину. Первая встреча несравнима ни с чем... И паломничество должно быть пешим...

Спустя несколько лет, в 1980-м, в Козельском краеведческом музее мы (с П. В. Боярским и В. Л. Гвоздецким) беседовали с его директором Василием Николаевичем Сорокиным, хранившим немногочисленные реликвии Оптиной пустыни и, в частности, подробный план ее некрополя... А в самой Оптиной – с его оппонентом относительно формы надкупольных соборных крестов («почему с полумесяцами?») Константином Михайловичем Абрамовым, хранителем келии старца Амвросия... Его имя и адрес записаны у меня на листке им самим: Козельск-3. пос. Оптино, Пионерская ул. дом 1, кв. 3. Абрамов Конст. Михайлович.

В Мещовск я как-то поехал вместе с А. П. Огурцовым. Мне было неловко перед ним, когда в городе со столь «вкусным» названием оказались лишь развалины монастыря, которые местными жителями на наших глазах спокойно растаскивались на кирпичи... Дорога была не близкой – и без комфорта...

Периодически заглядывая в два действовавших тогда в Калуге храма (кроме кафедрального Георгия за Верхом служба велась в единоверческой Николо-Казинской, теперь там в клире один из моих бывших студентов по МДА), я не сразу узнал, что празднование Калужской иконы Божией Матери приходится на 15 сентября, т. е. обычно совпадает с днями проведения Чтений Циолковского. А узнав, почувствовал с городом еще более живую связь...

В 1980 г., проводя заседание Секции «Исследование научного творчества К. Э. Циолковского», я ощущал невыразимую скуку. Церковные богослужения, которые нередко возглавлял архиепископ Калужский и Боровский Никон – личность весьма колоритная – представлялись мне бесконечно более осмысленными. Вечное и временное, прошлое и настоящее в них так наглядно и проникновенно связаны, что возникает ощущение подлинной причастности к истинному бытию...

В это время мы с П. В. Боярским уже активно занимались проблемами изучения и охраны памятников науки и техники. Однажды вечером, бродя по Калуге, мы наткнулись на деревянный дом с мемориальной доской, сообщавшей, что в нем К. Э. Циолковский написал первую часть своего главного труда «Исследование мировых пространств реактивными приборами». Наш скрип на крыльце привлек внимание хозяев, которые тут же к нашему бесконечному изумлению сообщили, что их переселяют, так как дом подлежит сносу...

Мы немедленно дали телеграмму в Москву, в ВООПиК. Калужские власти отреагировали мгновенно: дом снесли тотчас же! А потом принимали комиссии, выяснявшие, как же такое могло произойти...

* * *

Для критики технократии мне больше недоставало энтузиазма. – «Не сей на межах жита, ни мудрости в сердцах глупых». – В этом именно году я погрузился в древнерусские рукописи и богословскую тематику...

Тем не менее, я еще несколько раз приезжал в Калугу. В 1986 г. из Протвино, где выступал с лекцией об А. Ф. Лосеве. Тогда, 16 сентября, мы с А. Пентковским и В. Байдиным, заглянув вечером к Георгию за Верхом, встали на практически пустой клирос и правили рядовую Вечерню с Утреней – при эпизодической поддержке любезного и терпеливого диакона... Все кажется легким и понятным теоретически и со стороны....

В 1987 году, уже будучи преподавателем Московской Духовной Академии, я еще участвовал в организации тематического заседания секции «Неясные места биографии К. Э. Циолковского» и Симпозиума «Калуга Циолковского (1892–1935)...

* * *

Вспоминается двадцатилетней давности разговор, происходивший в одной из комнат Института истории естествознания и техники АН СССР.

– Вы только на меня не сердитесь, – повторял пожилой профессор в форме генерал-майора, обращаясь к научно-техническому сотруднику, два года как окончившему филфак, – но это у Вас «бзик»... Сразу вижу: раз «бзик», значит – русский.... Но, понимаете, я ведь полжизни положил, чтобы возвести Циолковского на пьедестал; а Вы начинаете ворошить самые слабые его работы.

– А как же идеалы науки, Аркадий Александрович, – не сдавался молодой искатель истины, – как быть с исторической достоверностью?

– Я Вам знаете что скажу, – отвечал после минутного молчания генерал, – я вот когда готовил к изданию «Собрание сочинений» Константина Эдуардовича, то у него в выводе формулы движения ракеты ошибку нашел. Результат-то правильный, а в вычислениях – ошибка... Но не мог же я в таком виде Циолковского представить! Я, разумеется, все заново пересчитал – и теперь там полный порядок...

Так позиции сторон определились окончательно. Но не следует, по-видимому, торопиться с вынесением им нравственной оценки. Спор между глубоко преданным идеалам науки А. А. Космодемьянским и автором этих строк был, конечно, не только о возможности публикации доклада об атомистике Циолковского. Космодемьянский, независимо от того, в какой степени отчетливо он это сознавал, был озабочен сохранением «религии технократии», оберегал одну из ее чтимых «икон», а его молодой оппонент, со студенческой скамьи задавшийся целью ниспровержения этой религии, прикрывал флагом научности свои разрушительные намерения...

Тогда конфликт разрешился вполне благополучно: и статью напечатали в ротапринтном сборнике, и пьедестал основоположника теоретической космонавтики нисколько не пострадал...

Аркадий Александрович и в дальнейшем терпимо и благодушно относился к смелым экскурсам в «космическую философию» К. Э. Циолковского и ее исторические коннотации. Среди последних не последнее место занимало учение Н. Ф. Федорова, которого иной раз даже причисляли к «учителям» основоположника теоретической космонавтики...

Вокруг Н. Ф. Федорова

О «философии общего дела» Н. Ф. Федорова я впервые узнал в 1970 году в ЦНИИМАШ'е от Михаила Васильевича Хвастунова, который, в частности, еще в начале 1960-х под своим писательским псевдонимом М. Васильев выпустил в соавторстве с Рэмом Леонидовичем Щербаковым прогностический боевик: «Репортаж из XXI века»... Хвастунов жил на Беговой, как помнится, в одном доме с Борисом Григорьевичем Кузнецовым (Шапиро), автором известной биографии Эйнштейна... Изложенный Михаилом Васильевичем проект всеобщего воскрешения сразу вызвал у меня отталкивающее чувство, которого я не мог скрыть.

– Чем вам не угодили бессмертные? – шутя спросил меня мой непосредственный начальник, полковник в отставке Анатолий Николаевич Коробков (1925–2018) ... Но потом сознался, что и у него эта идея энтузиазма не вызывает. Кто мог знать, сколько еще вокруг нее придется позднее поломать копий!..

В конце сентября 1971 г. мы с женой отдыхали в Доме творчества кинематографистов в Болшево. Нашим соседом по коттеджу и общительным собеседником был генерал-майор медицинской службы Эфраим Александрович Гальперин. В прошлом личный врач Д. Д. Шостаковича, он легко нес бремя своих восьмидесяти лет и ежедневно в 6 утра принимал холодный душ... Во время одной из наших совместных прогулок я рассказал ему о философии Н. Ф. Федорова.

– Это же гениальный человек! – воскликнул Гальперин, едва я успел завершить свое изложение. Мои религиозно окрашенные возражения его явно не впечатлили... В 1920-е годы Эфраим Александрович вел антиалкогольную пропаганду среди рабочих, ему был близок дух общественной борьбы за радикальное продление жизни, идеи многих участников Циолковских Чтений, таких как В. М. Вишев или Л. М. Сухаребский – киношник и врач, старый знакомый моего отца... К национал-патриотам и «русской партии» Гальперин при этом явно не принадлежал...

Время моего сотрудничества с ЦНИИМАШ'ем подходило к концу. Наш отдел многим мозолил глаза, и понятно почему. В ноябре 1971, во время реорганизации, я уже стоял перед необходимостью писать заявление об увольнении «по собственному желанию»...

Большого выбора у меня не было. Я вновь пришел на Старопанский переулок, в ИИЕТ, к В. Н. Сокольскому. И уже здесь заканчивал свою диссертацию «Художественное творчество и развитие науки (становление идеи освоения космоса)», которую защитил в сентябре 1973 г. на кафедре философии МГПИ им. В. И. Ленина.

Без Федорова в ней нельзя было обойтись. В автореферате я изложил его взгляды без всякой «марксистской» критики, что не прошло незамеченным. Кто-то из доброхотов позвонил председателю Ученого Совета Владимиру Спиридоновичу Готту накануне защиты... Но Готт уже отстаивал не столько меня, сколько честь кафедры. Он сообщил об этом звонке прямо на заседании Ученого Совета и сказал, что мол в автореферате нельзя пересказать всего, что есть в диссертации. Решение Совета было единогласным.

Из окна аудитории, где проходила защита, был хорошо виден Новодевичий монастырь. В это время моя бородка стала столь же заметной, как и религиозные интересы... Легкой и быстрой карьеры это явно не сулило, но я уже давно определил свою позицию девизом: «Надо игнорировать современность – чтобы не отстать от времени!»

* * *

В конце октября 1974 года к нам с женой на Ленинский проспект пришла в гости супружеская пара – Георгий Дмитриевич Гачев и Светлана Григорьевна Семенова.

О Гачеве как «неортодоксально» мыслящем литературоведе я был наслышан еще в университете, и тогда купил его книжку «Эпос. Лирика. Драма». Судьба свела нас в ИИЕТ'е, куда, как в особый заказник, отправляли многих подозревавшихся в «диссидентстве». С супругой его, прежде преподававшей в военном институте иностранных языков, я знаком не был. «Данайцы» пришли с дарами – бутылкой водки и банкой земляничного варенья...

Главной идеей встречи было для них издание сочинений Н. Ф. Федорова. Чем я мог помочь им тогда, в 1974-м? И относились мы к нему неодинаково... Наверное, Светлана это почувствовала сразу: во время нашей беседы, непринужденно усевшись на подоконнике, она вдруг сказала, показывая на меня: «Смотрите, он не с нами, он в другом пространстве!»...Впрочем, в этой беседе для меня было новым и значимым одно: по словам Светланы, существовала уже «русская партия» и она была очень влиятельна... Надо полагать, в «философии общего дела» многие ее идеологи видели нечто вроде своей программы.

Это меня очень озадачило, и буквально на другой день я написал «Диалог Первый», который при встрече подарил Г. Д. Гачеву. В нем ясно обозначились наши расхождения, коим в дальнейшем предстояло все углубляться...

* * *

На этом «федоровская» тема для меня не завершилась. В 1976 г. я пригласил Светлану Семенову сделать в Калуге доклад на Симпозиуме «К. Э Циолковский и русская культура».

О Симпозиуме надо сказать особо. Организаторов было два – Аркадий Александрович Космодемьянский и я. Космодемьянский ни во что не вмешивался и безукоризненно выполнял возложенную на него задачу – быть идеологическим щитом нашего научного эксперимента. А эксперимент был небезопасен – ведь касался он идеологии... Не подменит ли неустоявшаяся молодежь своим космизмом устои марсксизма? Ясное дело, что отвечать пришлось бы в первую очередь коммунисту Космодемьянскому...

Но разногласий у нас с ним не было, и сохранившаяся фотография у стола президиума несколько драматизирует реальный характер диалога.

Конечно, наш симпозиум трудно сравнивать с религиозно-философскими собраниями начала XX века – другое время, другие условия, другие правила игры... Но в какой-то мере по своему социальному значению параллель здесь оправдана.

Чтобы «не дразнить гусей» (Виктор Николаевич Сокольский был очень предусмотрителен), полная повестка двух заседаний Симпозиума (15 и 16 сентября 1976 г.) в типографски отпечатанную программу работы Чтений включена не была: ограничились перечислением имен участников: П. Б. Аленберг, П. В. Боярский, Н. К. Гаврюшин, В. Л. Гвоздецкий, Л. В. Голованов, А. А. Космодемьянский, И. И. Мочалов, А. П. Огурцов, В. Л. Рабинович, С. Г. Семенова, Б. А. Старостин, Д. В. Шляпентох.

Аленберг, конечно, говорила о П. П. Фатееве, Голованов – о Чижевском, Мочалов – о Вернадском, Семенова – о Федорове, Рабинович – о Николае Заболоцком... Были участники и «без речей» – Б. Г. Юдин, В. К. Кузаков. Сорокалетие Огурцова весело отметили в неформальной обстановке...

В общем, казалось, что мы нашли такой алгоритм разговора о русской культуре, который под знаменами «космизма» позволял, не особенно оглядываясь на официальную идеологию, свободно обсуждать с трибуны все те вопросы, о которых прежде говорили вполголоса, «в курилке»...

На следующий, 1977-ой год, я замахнулся на тему «К. Э. Циолковский и мировая культура». Она была поставлена на одном из двух тематических заседаний Симпозиума «К. Э. Циолковский» (К 120-летию со дня рождения). Я говорил о стоицизме Циолковского, В. А. Шупер о Тейяре де Шардене...

Общее впечатление от этого события оказалось более блеклым... По моему ощущению, 1976 год стал апогеем темы космизма на калужских Чтениях...

Ко дню космонавтики 12 апреля 1980 оказался приурочен мой доклад в Московском Доме Ученых, посвященный критике Н. Ф. Федорова... Он стал ступенью к моему сотрудничеству с митрополитом Антонием (Мельниковым) и Издательским Отделом Московской Патриархии... Осенью этого же года я подарил Музею космонавтики «Историко-астрономические исследования» с публикацией статьи Циолковского «Когда погаснет Солнце».

С П. В. Боярским и В. Л. Гвоздецким мы торжественно отметили 500-летие освобождения Руси от ордынского ига около двух полуразрушенных храмов при впадении Угры в Оку (теперь там усилиями насельниц Калужского Казанского монастыря восстанавливается обитель). В редакции «Журнала Московской Патриархии» уже лежала моя статья, посвященная этому юбилею...

По калужским краям мне довелось поездить немало в начале XXI века с Виталием Николаевичем Колгановым. Тогда нашей «точкой опоры» стала дача его брата Геннадия Николаевича в Маковцах, близ Барятинского монастыря. Но «космические» мотивы теперь уже были скромной частью исторических реминисценций, неотделимых от моей биографии...

2005

Эпизод середины 1970-х годов.

Погожим солнечным деньком на лавочке близ Института философии сидели лицом к бассейну «Москва» три любомудра. Слева – Генрих Степанович Батищев, с негустой, но выдающейся вперед и оттеняющей его задумчивую, не-отмирную улыбку бородкой, справа – Миша Гринберг, сухощавый, самоуглубленный исследователь русского старообрядчества, а посредине – осунувшийся и несколько озадаченный автор этих строк, оказавшийся как бы под перекрестным допросом...

Сейчас, находя во всемирной электронной паутине фотографии и биографии своих собеседников, я уже начинаю сомневаться в надежности своей памяти. У Батищева в последние годы жизни и бороды не заметно, а плотный и очень солидный основатель издательства «Мосты» с кипой на затылке совсем не увязывается в моем сознании с образом Миши Гринберга брежневской эпохи. Да и на месте бассейна теперь красуется громадный «Спас-на-Гаражах»¹⁶⁵⁵, так что в пору задуматься: уж не пригрезилось ли мне все это?

Вопросы мне задавали разные: о моих духовных ориентирах, о церковном расколе. Но главное, что интересовало моих собеседников, это кого из современных нам философов я особенно выделяю и за чьими публикациями слежу. При этом отдельно было названо имя Э. Ильенкова...

Я не мог прямо сказать, что уже давно руководствуюсь максимой: «надо игнорировать современность – чтобы не отстать от времени», и потому хотел уйти от ответа. Но в конце концов выдавил, что для меня небезразличны работы А. Ф. Лосева, В. П. Зубова и «отдельные подстрочные примечания В. Н. Топорова»...

Инициатором этой встречи был Генрих Степанович. Я отчасти недоумевал, почему он проявляет такое внимание к моей персоне. К этому времени у меня было очень мало публикаций, и, кажется, еще не вышла в «Системных исследованиях» принципиально важная для меня статья «Антитетика в концептуальных системах» (1977). Но воистину был «узок круг этих революционеров», общение в нем – интенсивным, заинтересованным, открытым... Одного острого выступления было достаточно, чтобы оказаться на виду – как и стать гонимым...

Г. С. Батищев не раз посещал наш Институт, где мы и познакомились, однажды он выступал у нас с докладом. Скорее всего, это было на семинаре Сектора системных исследований – одной из наиболее открытых и толерантных дискуссионных площадок той эпохи, заслуживающей отдельного разговора.

Речь тогда Генрих Степанович вел о Я и его Другом, о личном отношении как высшей реальности. Романтический подтекст доклада, почти проповеди, был очевиден, так же, как и его «методологическая иррелевантность»... Все это мне было знакомо и по-своему симпатично. Тем более, что, по моему убеждению, методология должна быть не нормативной, а демонстративной...

Тупик, в который завели марксизм чиновники от идеологии, был общим стартовым полем большинства «взыскующих» интеллигентов 1960–1970-х. И выход из него – тоже был общий: через Маркса – к немецким классикам, в атмосферу романтизма и «религиозного отрешения», в том числе, Серебряного века. Была, конечно, и «методологическая альтернатива» – Тартусская школа с ее изучением «знаковых систем», «системные исследования», но она – порой неожиданно – приводила туда же...

– Николай, читай молодого Маркса! – неоднократно говорил мне незабвенный Семен Семенович Гольдентрихт, мой университетский профессор, не раз спасавший меня от идеологических прещений. Именно в молодом Марксе-гегельянце он видел легитимный выход в «наше общее» миропонимание, которое можно условно назвать «творческим персонализмом». Своему любимцу Мише Эпштейну, моему сокурснику по филфаку, ныне идеологу «минимальной религии», он наверняка говорил то же самое...

В судьбах интеллектуалов той эпохи – будь то Э. Ильенков, М. Мамардашвили, Г. Гачев или П. Гайденко – этот общий путь претворялся по-разному, что в немалой степени определялось отношением к исторической культурной почве, на которой все вырастали.

– Я – русский космополит! – буквально кричал мне Саша Огурцов в момент нашего острого конфликта вокруг постановки «Пиковой дамы» (1978), политизированного до нас и помимо нас. А кто из русских интеллигентов уже во времена Достоевского не был всечеловеком?. В известном смысле все были русскими космополитами, но только выделяли курсивом один или другой предикат...

Миша Гринберг нашел для себя золотоносную жилу в русском старообрядчестве, исторически и психологически рельефно выделявшем законническое понимание христианства на Руси. Отсюда был совершенно логичным шаг к построению религиозного моста от одной «почвы» к другой, из Москвы в Иерусалим...

– Вы же, русские, когда-то исповедовали иудаизм, – говорил мне во время нашей долгой религиозной дискуссии Вениамин Береславский (позднее – глава Богородичной Церкви), тогда еще не перешедший в христианство и собиравшийся уезжать на «историческую родину»... Он не чуждался философских кругов, однажды беседовал с П. П. Гай-денко¹⁶⁵⁶. Вениамин чувствовал свое «пророческое призвание» и прямо говорил об этом...

Генриху Степановичу, как и мне, было все-таки несколько проще. Последний раз я видел его в московском храме Св. Николая в Кузнецах перед Святой Чашей...

2010

P. S. Все-таки решил проверить себя и написал Михалу Гринбергу. На мой вопрос о реальности нашей встречи, он ответил: «вероятно я и был, но не знал Батищева». – Значит, «не пригрезилось», но своих собеседников я счел за хороших знакомых...

2019

27 марта 1993 г. на конференции в маленьком немецком городке с манящим названием Вайнгартен¹⁶⁵⁷ мне довелось выступать с докладом о кн. В. Ф. Одоевском, Ф. В. Шеллинге и «деятельной экклесиологии», вполне романтически противопоставленной катехизическому схоластицизму¹⁶⁵⁸. Здесь я не мог не процитировать знатока немецкого романтизма Эрнста Бенца (1907–1978), занимавшегося, в частности, «духовными предками» Шеллинга¹⁶⁵⁹. Разумеется, невозможно было предполагать, насколько это упоминание окажется важным для следующего докладчика – профессора Лудольфа Мюллера (1917–2009), который, как оказалось, принадлежал к числу его ближайших учеников.

Внутренний мир Э. Бенца, жившего в умопредставительном общении с францисканскими спиритуалами, средневековыми мистиками, христианскими богословами Востока и Запада, в значительной степени сформировался именно под влиянием немецкого романтизма. Он был одарен способностью глубоко вчувствоваться, вживаться в самую сердцевину духовных исканий, находить неожиданные параллели, вслушиваться в диалоги традиций. Эрнст Бенц – своего рода продолжатель «Первой системной программы немецкого идеализма» Гегеля, Гёльдерлина и Шеллинга. И дух этого направления ему удалось не то чтобы передать, скорее укрепить в своих студентах.

В докладе Л. Мюллера, конечно, прямо речь о романтизме не велась. Он говорил о церковной ортодоксии и светском образовании в литературе XIX века, не раз цитируя Чехова. Но романтическая трактовка русской религиозности несомненно присутствовала.

И вот в перерыве мы беседуем с Мюллером о Шеллинге, о том, что в Германии его уже почти не читают. Неделю спустя мы встретились в Тюбингене. Он показал мне старый город, Бебенхаузен, Вюрмлингерскую капеллу¹⁶⁶⁰, сопровождая все это живыми комментариями на прекрасном русском языке. Потом были и у него дома. В его домашней библиотеке отыскался сборник, посвященный «Слову о полку Игореве», где была и моя статья... В это время Мюллер занимался переводом на немецкий стихотворений Ф. Тютчева, и его очень смущали строчки в одном из стихотворений, связанных с Польским восстанием. Он даже раскрыл передо мной книжку и спрашивал: «Я правильно понимаю? Неужели Тютчев мог так написать?»¹⁶⁶¹.

Из наших современников он очень тепло говорил о Льве Друскине (1921–1990), поэте, который эмигрировал в Германию и жил в Тюбингене.

Россию Л. Мюллер был настроен видеть в таком же романтическом ореоле, в каком в пушкинскую эпоху воспринимали Германию. Вот что сам он пишет о формировании своих взглядов:

«Большее впечатление к концу моего учения в гимназии произвело на меня бердяевское «Новое Средневековье», но прежде всего – рассуждения Освальда Шпенглера о России и русской культуре в его знаменитой книге «Закат Европы». Меня заворожили его учение о культурных типах, излагаемое им с поразительной безапелляционностью и пророческим пафосом, его пророчества о конце «европейской», «фаустической» культуры и о расцвете русской, которая со времен Петра Великого прозябала в «псевдоморфозе» европейской цивилизации, но должна была вскоре от нее избавиться. Не вполне ясно для меня было, почему Шпенглер называет Толстого «отцом большевизма», кроме того, христианство Толстого, которое глубоко трогало меня в его рассказах для народа, Шпенглер считал плодом «непонимания»; но я с восторгом соглашался с его словами о том, что «христианству Достоевского принадлежит грядущее тысячелетие»¹⁶⁶².

Во время нашей встречи в его доме Л. Мюллер подарил мне несколько своих книжек – о «Слове о полку Игореве», «Троице» Рублева и о Владимире Сoловьеве, а также оттиск своего доклада о Чехове¹⁶⁶³, выразив пожелание, чтобы он когда-нибудь появился в русском переводе. Ничего обещать я тогда не мог, и оттиск надолго скрылся в архивной папке. В 1994 или 1995 г. мы еще раз увиделись с Л. Мюллером, теперь уже в Москве, на квартире византиниста Игоря Сергеевича Чичурова (1946–2008), который также был участником конференции в Вайнгартене. Но на сей раз чеховской темы мы уже не касались, а потом поддержать контакты не удавалось.

2017