Янин В.Л. К истории создания нередицкой живописи

В 1973‒1977 годах в ходе археологических работ на Троицком раскопе (в Людином конце Новгорода) была в основном вскрыта усадьба А, на которой, судя по специфическому комплексу находок, во второй половине XII ― начале XIII века находилась мастерская художника-иконописца. В 1981 году материалы этих раскопок были опубликованы в виде коллективной монографии¹, а в 1982, когда городская администрация разрешила раскопки под проезжей частью ныне существующей Троицкой-Пробойной улицы, удалось завершить исследование всей площади этой усадьбы².

Рассмотренный в упомянутой монографии инвентарь художественной мастерской насчитывает более тридцати категорий, в том числе заготовки иконок и их оклады, разной формы тигли, керамические чашечки, скопления красной и желтой краски, запас охры, янтарь, сера, ртуть, воск, многочисленные обломки амфор (тары для оливкового масла), а также берестяные грамоты, среди которых более двух десятков являются заказами на написание икон. Эти заказы адресованы владельцу усадьбы и находящейся на ней иконописной мастерской, которого звали Олисеем-Гречином. Привожу несколько характерных текстов.

Грамота № 549: «Покланяние от попа к Грьциноу. Напиши ми шестокршеная анг[е]ла:в: на довоу икоунокоу на верьхо деисусоу. И цьлоую тя. А Б[ог] за мездою или ладивься» ― «Поклон от попа Гречину. Напиши для меня двух шестокрылых ангелов на двух иконках, [чтобы поставить] сверху деисуса, Приветствую тебя. А относительно платы [будет] порукой Бог или же договоримся»³.

Грамота № 558: «От попа от Минь ко Грьциноу. А боуди семо ко Петровоу дени с икоунами семо» ― «От попа Мины к Гречину. Будь здесь к Петрову дню с иконами»⁴.

Грамота № 602: «Димитрия, Хрьстину. А на другой Евана Марие. А на третиеи Евана. А цетвьртои Сьмьона» ― «Димитрия [и] Христин). А на другой [иконе] Иоанна [и] Марию, а на третьей Иоанна, а на четвертой Симеона»⁵.

Личность Олисея-Гречина выясняется сопоставлением текстов некоторых берестяных грамот усадьбы А и летописных сообщений. Как художник Гречин фигурирует в Новгородской Первой летописи под 1196 годом: «Томь же лете испьса црковь на воротех архепископ Мартурии святыя Богородиця, а писець Грьцин Петровиць»⁶.

Имеется в виду церковь Положения ризы и пояса на Пречистенских воротах Детинца, которую заложили и окончили в предшествующем 1195 году⁷. Заметим, что этот храм при организации семисоборного деления Новгорода, опирающегося на древнюю кончанскую традицию, входил в соборный участок Прусской улицы⁸, которая в XII‒XIII веках образовывала тесное, хотя и нарушаемое борьбой боярских семей за посадничество, единство с Людиным концом.

Между тем в художнической деятельности заключена лишь одна ипостась Олисея-Гречина. Две найденные на его усадьбе берестяные грамоты характеризуют его как важное должностное лицо, имеющее отношение к руководству сместным судом князя и посадника. Вот их тексты.

Грамота № 603: «От Смолигу к Грецинови и к Мирославоу. Вы ведаета, оже я тяже не добыле. Тяжя ваша. Нынеча жена моя заплатила к гривне, оже есть посоулили Д[а]в[ы]дви кн[я]зю». ― От Смолига к Гречину и к Мирославу. Вы [оба] знаете, что я тяжбы не выиграл. Тяжба ваша. Теперь жена моя заплатила 20 гривен, которые посулили князю Давыду»⁹.

Грамота № 502: «От Мирслава к Олисьеви ко Грициноу. А [т]оу [т]и внидьте Гавко полоцанино. Прашаи его кодь ти на господь витаеть. Ать ти видьло, како ти было я Ивана ял, постави и пьрьд людьми, како ти взмоловить». ― От Мирослава к Олисею-Гречину. Тут войдет Гавко-полочанин. Спрашивай у него, где он стоит на постое. Если он видел, как я Ивана арестовал, поставь его перед свидетелями [соответственно тому], как он ответит¹⁰.

После того, как в 1998 году на соседней с усадьбой Гречина ― усадьбе Е, был открыт комплекс местопребывания во второй и третьей четвертях XII века сместного суда князя и посадника¹¹, многое прояснилось в этих двух документах. Прежде всего, нашла окончательное подтверждение мысль о том, что Мирослав этих писем тождествен новгородскому боярину Мирошке Несдиничу, который занимал пост посадника с 1189 года до смерти в 1204 (с 1195 до начала 1197 года он находился в Суздале, будучи задержан князем Всеволодом Юрьевичем)¹².

Его современником был смоленский князь Давыд Ростиславич (1180‒1198), упомянутый в грамоте № 603. В адресной формуле документов сместного суда посадник всегда стоит на втором месте. Первое место в ней принадлежит новгородскому боярину, представлявшему в суде князя. Следовательно, Гречин берестяных документов усадьбы А был лицом высокого ранга, одним из двух главных вершителей сместного суда.

В более ранних напластованиях Троицкого раскопа обнаружены многочисленные документы отца Гречина Петровича ― боярина Петра (Петрока), который в качестве княжеского представителя вершил суд вместе с Якшей ― посадником Якуном Мирославичем¹³. А.А. Гиппиус выяснил, что этот Петр, или Петрок тождествен боярину Петру Михалковичу, отдавшему в 1155 году свою дочь Анастасию замуж за сына Юрия Долгорукого новгородского князя Мстислава¹⁴.

Мы видим, что в духе новгородской традиции Гречин наследует отцовскую должность. Элитарный характер этой должности в сочетании с явной церковной ориентацией Олисея-Гречина, проявляющейся в его художнической деятельности, позволяет обнаружить в новгородской летописи личность, соответствующую этому сочетанию. Я имею в виду летописный рассказ 1193 года о событиях, последовавших за смертью архиепископа Григория-Гавриила: «И пакы по времене сем новгородци же с княземь Ярославом, с игумены и с софияны и с попы и думаша собе: инии хотяху Митрофана поставити, а друзии Мантуриа, а и сии хотяху пакы Гричина; в них пакы распря бысть немала, и ркоша к себе: «да сице положим три жребиа на святей тряпезе в святей Софеи». И абие положиша и повелеша пети святую литургию, и по совершении службы и послаша с веца слепца, да котораго дасть Бог, и выняся божию благодатью жребии Мантуриев»¹⁵.

Гречин в летописном тексте не назван по христианскому имени, само по себе и это важный факт: если бы в наиболее авторитетном новгородском священстве в конце XII века было несколько Гречинов, летописец был бы вынужден быть более точным и конкретизировать свое сообщение.

Иконописная мастерская возникла на усадьбе А примерно в 50-х годах XII века, вероятнее всего ― после сооружения в комплексе взаимосвязных «троицких» усадеб церкви Св. Василия Парийского в 1151 году¹⁶, когда усадьба А была предоставлена клиру этого расположенного в ближайшем соседстве с ней храма. Между тем деятельность Олисея-Гречина фиксирована в хронологических рамках 1170-х годов ― начала XIII века¹⁷. Имеются некоторые основания «реконструировать» период его формирования и разъяснить происхождение прозвища Олисея-Гречин.

Князь Мстислав Юрьевич, женатый на сестре Олисея, был изгнан из Новгорода в 1157 году, а в 1162 его вместе с братьями Васильком и Всеволодом и матерью изгоняет из Суздаля родной брат Андрей Боголюбский. Мстислав отправляется в Царьград, где получает от императора Мануила «волость от Аскалона» (Ашкелон в Палестине)¹⁸. Надо полагать, что Анастасия сопровождала своего мужа в изгнание. Не был ли с ними и ее брат? И не отсюда ли идет его прозвище?

В этой связи следует отметить несколько любопытных фактов. Среди берестяных заказов на иконы обращает на себя внимание грамота № 552 с греческой надписью «M[E]ΡΚOYPIO ТО ΣТРΑТIΛΑТI», означающей ― «[св] Меркурию воину»¹⁹.

Другим «греческим» признаком Олисея оказывается употребление в связанных с ним грамотах лигатур, чрезвычайно редко встречающихся в русском письме рассматриваемого времени. Эти лигатуры присутствуют не только в греко-язычной грамоте № 552, но также в содержащих заказы на иконы грамотах № 508, 541, 553, 554, 557²⁰, что объединяет все эти документы характерным и в то же время исключительным признаком. Допуская, что многие заказы были записаны самим Олисеем под диктовку заказчиков, можно предполагать, что по крайней мере только что названные документы являются автографами Гречина.

Как уже отмечалось, иконописная мастерская на усадьбе А возникла еще в середине XII века, задолго до того, как владельцем усадьбы и мастерской стал Олисей Петрович. Надо полагать, что существенную роль в этом сыграли художественные пристрастия отца Гречина ― Петра Михалковича. А.А. Гиппиус убедительно доказал, что два наиболее значительных художественных предмета середины XII века были созданы по инициативе этого человека. По поводу бракосочетания Анастасии Петровны и князя Мстислава Юрьевича в 1155 году Петром была заказана мастеру Косте для вклада в Софийский собор причастная чаша с надписью «Сь съсуд Петров и жены его Марье» и изображением тезоименитых заказчику и его дочери: апостола Петра и св. Анастасии. Тогда же и по тому же поводу была написана двусторонняя икона Знамение с изображением Богоматери Знамение, апостола Петра и св. Анастасии²¹, которая после битвы новгородцев с суздальцами в 1170 году стала главным чудотворным образом Новгорода.

Естественной представляется попытка отыскать среди дошедших до нас произведений новгородской живописи работы, выполненные Олисеем-Гречином и в его мастерской.

Что касается произведений станковой живописи, определенные возможности заключены в изучении состава избранных святых на иконах интересующего нас времени. В частности, в самой осторожной форме следует указать на икону Знамение из собрания П.Д. Корина, оборот которой занят изображением св. мученицы Ульяны²². Долгое время его ошибочно определяли как изображение св. Параскевы Пятницы²³.

В Варварином монастыре, расположенном в ближайшем соседстве с усадьбой Олисея-Гречина, согласно «Описанию семи новгородских соборов» XV века, в соборной церкви существовал на полатях алтарь, посвященный св. Иулиании. Следовательно, эта святая особенно почиталась именно варваринскими черницами. К сожалению, икона Знамение Ульяна в очень неудовлетворительном состоянии и не сохранила изображения многочисленных святых на полях, а анализ их состава мог бы дать основу нужной атрибуции.

Вполне вероятна принадлежность Гречину знаменитой двусторонней иконы Спас Нерукотворный ― Поклонение Кресту, находящейся ныне в Успенском соборе Московского Кремля. Новгородское происхождение этой иконы и ее связь с церковью Св. Образа, где она была главной храмовой иконой, выяснены В.Н. Лазаревым, а Г.И. Вздорнов привел убедительные доказательства того, что она была написана в связи со строительством нового храма Св. Образа в 1191 году²⁴. Усадьба Гречина находилась в близком соседстве с церковью Св. Образа и городскими владениями Мирошки Несдинича, а сам художник работал именно тогда, когда по заказу брата Мирошки Внезда Несдинича строилась и украшалась эта церковь²⁵.

Однако Олисей-Гречин писал не только иконы, но, как это явствует из летописного сообщения 1196 года, и фрески. Ко времени его деятельности в Новгороде относится несколько монументальных живописных работ. В 1189 году «коньцаша церковь пишюще святого Благовещения» (то есть Благовещенскую церковь в Аркажах). В 1196, как мы уже знаем, была расписана, к сожалению, не сохранившаяся до наших дней Пречистенская надвратная церковь в детинце; в 1199 году ― «испьсаша церковь святого Преображения на Городищи. В то же лето испьсаша церковь в Русе святого Спаса владычьню в манастыри»²⁶.

Фрески Пречистенской церкви не сохранились; от росписи Преображенской церкви в Старой Руссе до нас дошли небольшие фрагменты; значительные участки живописи XII века имеются в Благовещенской церкви; нередицкая («святого Преображения на Городищи») живопись до последней войны существовала практически во всей полноте, когда с нее снимались копии, делались фотографии и описания.

«Росписи Спаса-Нередицы, являющиеся крупнейшим средневековым живописным ансамблем не только в России, но и во всей Европе, были почти полностью варварски уничтожены фашистами во время их оккупации Новгорода. Для русской культуры гибель росписей Нередицы – это ничем не вознаградимая утрата, потому что в них новгородские черты выступали с такой силой, как ни в каком другом памятнике. Фрески Нередицы поражали своей изумительной сохранностью и ни с чем не сравнимой полнотой в подборе сюжетов, которые почти исчерпывающим образом знакомили зрителя с системой средневековой росписи. Кто не имел счастья видеть фрески Нередицы, тому трудно составить достаточно полное представление о монументальной живописи средних веков»²⁷.

Это мнение крупнейшего знатока средневекового искусства В.Н. Лазарева приведено здесь не только потому, что оно наглядно характеризует высокий уровень искусства живописи в Новгороде 90-х годов XII века, но и в связи с тем, что исследователи нередицкой росписи насчитывают в ней до десяти различных манер. Иными словами, именно в этом ансамбле, исполнение которого привлекло, вероятно, практически всех новгородских художников того времени, владевших искусством фресковой живописи, наиболее перспективным представляется искать и Олисея-Гречина. Рассмотрим, прежде всего, два сюжета этой живописи, которые давно уже породили не исчерпанные до сегодняшнего дня научные дискуссии.

В запрестольной алтарной композиции Нередицкой церкви изображен весьма необычный деисус. По сторонам Христа-священника слева в медальоне помещен традиционный Иоанн Предтеча, справа в медальоне ― традиционная Богоматерь, однако вместо титлов МНР ΘΥ она снабжена надписью АГIA MAΡΘΑ. Н.П. Кондаков усматривал здесь «попытку живописца осмыслить непонятную ему надпись АГIА MAΡIΑ, бывшую, по-видимому, на шаблоне, с которого он писал», и считал эту композицию за повторение очень древнего оригинала, «восходящего к той поре, когда именование Богородицы св. Марией не было еще забыто»²⁸. Справедливо неудовлетворенный таким объяснением Н.П. Сычев выдвинул другую версию истолкования, предположив, что Иваном в крещении звали инициатора постройки каменной Нередицкой церкви новгородского князя Ярослава Владимировича, а Марфой ― его жену²⁹. Это мнение было поддержано В.Н. Лазаревым как «убедительное»³⁰.

Существуют, однако, обстоятельства, не позволяющие согласиться с предложенным Н.П. Сычевым объяснением, которое и само по себе кажется натянутым из-за вопиющего нарушения канонической композиции в столь ответственном месте храма.

Ярослав Владимирович был в весьма сложных отношениях с Новгородом. Приглашенный впервые на новгородский стол в 1181 году, он уже в 1184 был изгнан новгородцами: «...выведе Всеволод, прислав, свояк свои из Новагорода Ярослава Володимириця: негодовахуть бо ему новгородьци, зане много творяху пакостии волости Новгородьскеи»³¹. В 1187 году он вторично стал новгородским князем, однако в 1196 в результате конфликта, возникшего из-за нежелания новгородцев воевать с черниговцами, его снова изгнали, после чего Ярослав некоторое время, заняв Торжок, собирал в свою пользу уже не принадлежавшие ему доходы с Новгородской земли³². В 1197 году он снова владеет новгородским столом. В 1198 Ярослав строит Нередицкую церковь: «...заложи церковь камяну князь великыи Ярослав, сын Володимирь, внук Мьстиславль, в имя святого Спаса Преображения Новегороде на горе, а прозвище Нередице; и начаша делати месяца июня в 8, на святого Федора, а концяша месяца сентября»³³.

Это сообщение в летописном рассказе помещено сразу же после рассказа о неожиданной смерти обоих сыновей Ярослава Владимировича, что позволяет понять связь строительного замысла князя с желанием посвятить храм их памяти.

Между тем уже весной 1199 года «начат а новогороди совет творити, еже изгнати им князя своего Ярослава Владимеричя с княжениа из Новагорода»³⁴, в результате чего «прислав Всеволод, выведе Ярослава из Новагорода и веде и к собе; а из Новагорода позва владыку и посадьника Мирошку и вячьшии мужи по сын».

Посольство за новым князем отправилось летом 1199 года, во время этого путешествия 24 августа на Селигере умер архиепископ Мартирий. Летопись о росписи Нередицы сообщает уже после описания всех этих событий³⁵. Следовательно, церковь расписывали тогда, когда Ярослав Владимирович был изгнан из Новгорода, и думать о помещении в росписи его патрональных изображений было уже ни к чему.

Жена Ярослава покинула Новгород вместе с ним. Существует летописное известие: «Тое же зимы явися знамение в луне, месяца декабря в 24 день, а на утрие преставися княгини Ярославля, свесть великого князя Всеволода Юрьева сына Долгорукаго; и положена бысть в монастыре пречистая Богородици в сестрине»³⁶. Это известие записано под 6708 годом, формально соответствующим 1200 году нашего летосчисления, однако расчет по астрономическим таблицам устанавливает, что полное лунное затмение наблюдалось 24 декабря 1199 года. Богородицкий (Княгинин) монастырь, в котором погребена свояченица Всеволода, находится во Владимире. Однако о жене Ярослава Владимировича известна еще одна подробность. Перед изгнанием из Новгорода она основала там Молотковский Михалицкий монастырь³⁷. В позднейшей летописи этого монастыря рассказывается: «В лето 7707 видя княгиня Ярославляя Елена сон: явися бо тогда преподобный отец наш Михаил Малеин, и постави княгиня церковь пресвятей Богородицы в обители на Михалице»³⁸. Как видим, поздняя традиция именует княгиню Ярослава Еленой, что же касается ранних источников, им вообще неизвестно, как звали эту женщину.

Сложнее обстоит дело с христианским именем Ярослава Владимировича. Поздняя Никоновская летопись XVI века действительно дважды называет его Иоанном. В 1181 году «послаша новогородци к великому князю Всеволоду Юрьевичю в Володимер, просяще себе у него князя; он же даде им князя Ивана, нарицаемого Ярослава Владимерича, своего своака»³⁹. В 1183 «новогородци выгнаша от себе из Новагорода князя своего Ивана глаголемаго Ярослава Владимерича, своака князя Всеволода Юрьевича Владимерскаго»⁴⁰. Эти сообщения, на первый взгляд, прекрасно подтверждаются ктиторской фреской Нередицы, которая и представляет собой второй дискуссионный сюжет.

В надписи этой фрески фрагментировано первое слово: «...н о боголюбивы кнаже вторыи Всеволод, злыя обличя, добрыя любя, живая кормя и вся църковьныя чины и манастырескыя ликы милостивены имая, о милостивьче, кто твоя добродетели может воспета, но даждь убо царствие небесное съ всеми святыми угожешими ти в бесконечьныя веки, аминь»⁴¹. Фотография надписи⁴² дает возможность прочесть еще одну букву первого ее слова ― «а», то есть видеть здесь: «...анъ», и восстанавливать утраченное имя как «Iоанъ».

Ю.Н. Дмитриев привел доказательства вторичности ктиторской фрески относительно всей остальной росписи Нередицы: «Рассматривая штукатурку в нише ктиторской фрески, можно видеть – и достаточно ясно ― край слоя, находящего с поверхности арки на поверхность стены, то есть обычное расположение слоев. Однако вслед за этим швом у самого ребра ниши находится второй шов другого слоя штукатурки, лежащего на первом.

Этот второй слой на восточной стороне арки в одном месте по краю отпал, и обнаружилось, что:

а) первый слой был расписан (красная кайма обрамления по ребру), и второй слой нанесен на остатки этой расписанной поверхности

б) первый слой вместе с нижележащим, предварительным, слоем штукатурки перед нанесением второго слоя был сбит, срублен и оставлен лишь у самого края ниши с тем, очевидно, чтобы не повредить живописи стены.

Следовательно, должен быть сделан вывод, что ктиторская фреска не входила в первоначальный состав росписи и заменила собою какое-то другое изображение»⁴³.

Подтверждая этот вывод наблюдениями над индивидуальными стилистическими особенностями фрески, Ю.Н. Дмитриев делает, однако, неверное заключение, что она якобы изображает Ярослава Всеволодовича, отца Александра Невского, и была написана около ― вернее, после 1246 года в связи с кончиной этого князя. Во-первых, не существует никаких документальных свидетельств о каких-либо «ремонтных работах памятника, которые имели место около середины XIII века»; во-вторых, если такие работы и были, они не могли стать сколько-нибудь значительными, коль скоро на протяжении всего последующего времени Спаса-Нередицкая церковь сохранялась как целостный ансамбль конца XII века; в-третьих, самого наличия таких работ (если бы они были) совершенно недостаточно, чтобы их возможный инициатор оказался главным действующим лицом ктиторской фрески; в-четвертых, Ярослава Всеволодовича в крещении звали не Иоанном, а Феодором⁴⁴.

На ктиторских фресках изображаются основатели церкви или ее возобновители. Вспомним в качестве примера ктиторскую фреску церкви Ивана на Опоках в Новгороде. На ней в XV веке были изображены святые Никита и Иоанн Новгородские: первый ― как лицо, при котором была сооружена первоначальная деревянная церковь Ивана на рубеже XI‒XII веков; второй ― как инициатор капитальной перестройки этого храма в 1184 году⁴⁵. Как выяснил в результате раскопок 1979 года П.А. Раппопорт, в процессе этой перестройки были перебраны все стены храма до самого основания. Уместным было бы на этой фреске упоминание князя Всеволода Мстиславича или епископа Ивана Попьяна, при которых на рубеже 20-х и 30-х годов XII века возникло первое каменное здание этой церкви, но сама одиозность этих лиц в глазах последнего возобновителя церкви Ивана на Опоках Евфимия II, по-видимому, воспрепятствовала их включению в живописную летопись храма. Евфимий II, как известно, был идеологом антимосковской, то есть антикняжеской борьбы. Что же касается Ивана Попьяна, его имя было исключено из церковных поминаний⁴⁶.

Таким образом, по логике вещей на ктиторской фреске Спаса-Нередицы мог быть изображен лишь князь Ярослав Владимирович, если только строительству каменного Нередицкого храма 1198 года не предшествовал деревянный. Опираясь на показания Никоновской летописи, мы как будто не должны сомневаться в правомерности отождествления князя на ктиторской фреске Нередицы с Ярославом Владимировичем. Однако в действительности Ярослава в крещении, вопреки показаниям Никоновской летописи, называли отнюдь не Иоанном.

От этого князя к настоящему времени сохранилась тридцать одна свинцовая вислая печать, они оттиснуты пятью парами матриц, которые несут изображения архангела Михаила и св. Димитрия. Ярослав был сыном Владимира Мстиславича и племянником Ростислава Мстиславича. Последнего в крещении звали Михаилом, поэтому Владимир Мстиславич Михаилом не мог быть, а в паре обозначенных на буллах христианских имен отцу Ярослава Владимиру должно принадлежать имя Димитрий, а ему самому – имя Михаил⁴⁷.

Ктиторская фреска, таким образом, не имеет отношения к Ярославу Владимировичу, но, по-видимому, именно она стала источником позднейших сведений о принадлежности Ярославу имени Иван, коль скоро, наблюдая надпись фрески в XVI веке, ее толкователи, знавшие, что каменная церковь была построена при Ярославе Владимировиче, должны были связывать эту надпись только с ним.

Отсюда следует вывод. Если ктиторская фреска, написанная не позднее XIII века, называет основателем церкви Спаса некоего князя Ивана, значит, каменному храму предшествовал деревянный, как это и бывало постоянно, и наша задача выяснить, какой князь в действительности на ней изображен.

Среди новгородских князей XII века пятеро в крещении назывались Иоаннами:

1) Ивор Всеволодович (1125‒1127), внук Мстислава Великого, малолетний сын Всеволода Мстиславича⁴⁸

2) Святополк Мстиславич (1142‒1148), сын Мстислава Великого и родной брат Всеволода Мстиславича

3) Ярослав Изяславич (114 8‒1154), внук Мстислава Великого, племянник Всеволода Мстиславича

4) Святослав Ростиславич (1158‒1160, 1161‒1167), внук Мстислава Великого, племянник Всеволода Мстиславича

5) Мстислав Ростиславич (1160‒1161, 1175‒1176, 1177‒1178), внук Юрия Долгорукого⁴⁹.

Слова «вторыи Всеволодъ» в надписи ктиторской фрески, скорее всего, указывают на кого-то из ближайшей родни Всеволода Мстиславича ― Святополка Мстиславича, Ярослава Изяславича или Святослава Ростиславича.

Резюмируя наблюдения над деисусом и ктиторской фреской Нередицы, можно акцентировать внимание на двух важных обстоятельствах. Во-первых, каменной Нередицкой церкви предшествовала деревянная, построенная при одном из князей Иванов в 40‒70-е годы XII века. Во-вторых, коль скоро роспись храма была предпринята после изгнания из Новгорода князя Ярослава Владимировича, бессмысленно искать в ней связанные с ним патрональные изображения. В частности, проблема патроната не имеет отношения к возможным истолкованиям надписи АГIА MAPΘA при изображении Богоматери в алтарном Деисусе.

Полагаем, что разгадка этой надписи содержится в орфографии одного из берестяных автографов Олисея-Гречина. В грамоте № 545, содержащей один из заказов на иконы, он трижды пишет MAPOΘY, причем в последнем случае: MAPO.ΘY, то есть титлы Богоматери передает не через МНП ΘΥ, а через А, завершая первое слово заменяющей Ъ буквой О, то есть в русской огласовке⁵⁰. Поэтому АГIA MAPΘA на деисусной фреске генетически возводится к указанному способу сокращения имени Богоматери. Предшествующее слово АГIА не должно смущать, ведь говорили же «Святой Спас», «Святый Боже», «Пресвятая Богородица». АГIA MAPΘA, таким образом, греческая калька русского обозначения Пресвятой Богородицы.

Ф.И. Буслаев указывает любопытный комментарий в одном старинном иконописном подлиннике: «В другом, тоже сборном Подлиннике, принадлежащем тоже графу Строганову: «МР ΘY. Се есть подпись образу пресвятыя богородицы: по-гречески глаголется MHTEPNЪ (так!) ΘЕУ, а словенски толкуется: Мати Богу, а не MAPΘA, яко же нецыи мнят»⁵¹.

Указанное совпадение (надпись на фреске и берестяная грамота № 545) единично, и поскольку оба случая относятся к рубежу XII‒XIII веков, мы вправе заподозрить индивидуальную особенность писавшего, предположив участие Олисея Гречина в росписи Спаса-Нередицкой церкви и конкретно ― в работе над ее деисусной композицией.

Сделав это предположение, рассмотрим в целом систему росписи Нередицкого храма. «Начиная с купола как обычной главы церковной росписи Нередицкая церковь строго воспроизводит все основы византийского храмового живописного цикла и заложенной в нем богословской идеи»⁵². В куполе изображен не Вседержитель, а Богочеловек в своем вознесении. Круг поддерживают шесть ангелов. В следующем ярусе апостолы принимают на себя руководство миром, среди апостолов ― Богоматерь с ангелами по сторонам. Еще ниже пророки. В парусах евангелисты, между ними ― два нерукотворенных образа и иконы Иоакима и Анны. В верхнем ярусе алтаря ― Христос Ветхий деньми между архангелами Михаилом и Гавриилом, передающий идею Троицы. Ниже – престол уготованный, с орудиями страстей. Под ним всю нишу алтаря занимает фигура Богоматери Великой Панагии как символ церкви христианской, оставленной на земле по вознесении Господа; по сторонам ее ― святые Борис и Глеб как символ сопричастности русской церкви к церкви вселенской. По тягам арок ― обычные медальоны с изображением сорока Севастийских мучеников

Ниже Богоматери ― традиционная Евхаристия с двояким причащением и двумя изображениями Спасителя. Еще ниже ― святители, размещенные в два ряда по причине узости апсиды. Под окном апсиды ― деисусная композиция. Из ряда святителей в алтарную нишу вынесено изображение Петра Александрийского, который, как известно, отказывался сидеть на своем престоле. Напротив него ― изображение Ильи с вороном. На алтарных столбах, кроме того, изображены диаконы.

Вполне характерны изображения в жертвеннике и дьяконнике. В жертвеннике ― Богоматерь Знамение с поклоняющимися ей фигурами, одна из которых ― Алексей человек Божий; здесь же ― преподобные. В дьяконнике ― Предтеча и сцены из его жизни, а также ряд святых жен. Нет смысла связывать предтеченские сюжеты с возможным патронатом основателя церкви князя Ивана. Такие сюжеты вполне традиционны для новгородских дьяконников XII века. Вспомним тот же набор изображений в дьяконниках Рождественского собора Антониева монастыря и Благовещенской церкви в Аркажах. В глубине верхних люнетов храма ― громадные фигуры архангелов Уриила, Рафаила и Селафиила. Под ними в поясах размещены композиции с ветхозаветными и главным образом евангельскими сюжетами. На западной стене, под хорами ― композиция Страшный Суд.

Все это соответствует канонам, и нет смысла искать здесь локально исторические идеи. Иное дело ― фигуры святых, занимающие все остальное пространство росписи, порой сгруппированные по разрядам воинов, преподобных и т.д., но порой выделенные в аркадах или же в медальонах. Больше всего нас должны занимать такие акцентированные фигуры на столбах храма, в нижнем ярусе росписи, смысл которых ― знаменовать связи с небом того конкретного храма, где они изображены. Именно такие фигуры являются возможными носителями ктиторской идеи. В качестве примера укажу наиболее поздний из известных мне. В росписи Георгиевского собора Юрьева монастыря, выполненной в 1827 году при архимандрите Фотии на средства графини Анны Алексеевны Орловой после капитальной перестройки храма, на столбах помещены изображения святых Фотия и Анны как небесных патронов земных инициаторов обновления храма.

Кто же изображен в нижних ярусах нередицкой росписи на столбах церкви? Таких особо выделенных, акцентированных изображений ― двенадцать, по четыре на западных столбах и по два ― на восточных. Пять из них ― изображения святых жен: Иулиании, Евфросинии, Феодосии, Евдокии, Февронии (последнее имя написано позднее по другой, возможно иной, надписи). Одно изображение (святого мученика) не определяется по имени. Женские изображения, к сожалению, не могут быть анализированы с должной достоверностью, поскольку мы практически не знаем христианских имен женщин рассматриваемого времени, пригодных для идентификации.

Рассмотрим семь мужских фигур, которые доступны для такого анализа.

На северной грани юго-западного столба помещено в медальоне изображение мученика Никифора. Никифором звали киевского митрополита, поставленного на кафедру в 1182 году. Год окончания его святительства неизвестен, но он упоминается еще в 1198 году, когда строилась Нередицкая церковь⁵³. В Новгороде Никифор II пользовался особым уважением: в 1197 году «постави церковь на острове святого Никифора Мартурии архепископ»⁵⁴. Умер Никифор II не позднее рубежа XII‒XIII веков. В списках митрополитов ему наследуют Гавриил, Дионисий и Матфей⁵⁵. Гавриила и Дионисия летописи не знают, но сведения о Матфее появляются уже в 1211 году⁵⁶. На восточной грани того же столба ― в аркаде изображение святого Мартирия. Мартирием звали новгородского архиепископа, избранного на кафедру в конце мая или в начале июня 1193 года, хиротонисанного 10 декабря того же года и умершего 24 августа 1199 года⁵⁷. Мартирий, таким образом, современник строительства каменной Нередицкой церкви.

Наличие этих двух изображений дает ключ к расшифровке смысла других, им подобных. Однако эту расшифровку приходится начинать сильным сомнением по поводу существующего определения одного из интересующих нас изображений. На южной грани юго-восточного столба, то есть как раз напротив уже рассмотренного изображения мученика Никифора, согласно данным В.К. Мясоедова, помещено изображение еще одного «святого Никифора»⁵⁸. Эта фигура в издании не воспроизводилась и не уцелела после разрушения церкви в 1941 году.

Противопоставляя святого Никифора мученику Никифору, В.К. Мясоедов тем самым противопоставлял и канонические типы изображений. Иными словами, святой Никифор юго-восточного столба ― не мученик. В православном месяцеслове имеются следующие Никифоры (естественно, не называю поздних русских святых с этим именем): пять мучеников (31 января, 9 февраля, 10 марта, 17 июня, 13 ноября), преподобный (19 апреля) и патриарх Цареградский (2 июня, перенесение мощей 13 марта). Если В.К. Мясоедов прав, здесь мог быть изображен либо патриарх, либо преподобный. Между тем должны были бы существовать весьма веские основания для помещения в столь парадном месте двух Никифоров. Святой Никифор, к примеру, мог бы быть небесным патроном киевского митрополита Никифора I, если деревянная церковь на Нередице была сооружена в его святительство. Однако Никифор I был на киевской кафедре с 1104 по 1121 год, когда в Новгороде княжил не Иван, а сначала Мстислав Владимирович ― Феодор, а затем Всеволод Мстиславич ― Гавриил.

Нет ли здесь позднейшего искажения или неправильного прочтения надписи? Ведь вполне вероятная здесь надпись

АГI ФО

ОС (NT)

NH (Ъ)

при утрате ее нижних частей может быть прочитана как

АГI ФО

ОС (РЪ)

NH (КИ)

Тем более что канонические типы святого Никифора, патриарха Цареградского, и святого Нифонта, епископа Кипрского, практически неразличимы. Если это так, приглядимся к датам владычества Нифонта, новгородского епископа XII века.

Он пришел в Новгород уже хиротонисанным 1 января 1131 и умер 21 апреля 1156 года⁵⁹. Его современниками были новгородские князья Иваны ― Святополк Мстиславич (1142‒1148) и Ярослав Изяславич(1148‒1154). Не при одном ли из них была основана первоначальная деревянная Нередицкая церковь?

На северной грани северо-восточного столба помещено изображение в медальоне святого Мины. Это имя уже известно нам из берестяной грамоты № 558, адресованной Олисею-Гречину. Так звали попа, который дважды ― в грамотах № 549 и 558, заказывал Олисею храмовые иконы, в том числе и образы шестикрылых ангелов для алтарной преграды какой-то только что построенной церкви, нуждавшейся в украшении иконами. По-видимому, имеются достаточные основания предположить в земном Мине иерея только что построенной Нередицкой церкви, принимавшего участие в ее украшении. В таком случае мы наблюдаем на столбах церкви отражение всей иерархической триады: митрополит, епископ, иерей. Однако эта триада нуждается в очевидном дополнении.

Поскольку русская церковь входила в систему константинопольской патриархии, естественным было бы видеть среди изображенных и святого, соименного вселенскому патриарху. С 1191 по 1198 год патриархом был Георгий II Ксифилин, патроном которого является великомученик Георгий. Не это ли изображение остается не расшифрованным на южной грани северо-восточного столба Нередицкой церкви?

Наиболее важным для нас оказывается изображение на западной грани юго-западного столба. Здесь в медальоне помещен пророк Елисей, соименный Олисею-Гречину.

Последнее интересующее нас изображение ― на восточной грани юго-западного столба, где в аркаде помещен преподобный Нестор.

Если в галерее патрональных изображений имеется ангел-хранитель художника, то почему бы там не быть и ангелу-хранителю зодчего? Разумеется, можно говорить об этом в самой предположительной форме, поскольку никаких опорных фактов для такого утверждения не имеется.

Итак, мы приходим к выводу, что Олисей-Гречин, по-видимому, был не только участником росписи Нередицкого храма, но и главным художником в этом предприятии. Это согласуется с данными о его социальном лице и месте в новгородской иерархии. Лицо столь высокого состояния вряд ли могло занимать в артели живописцев подчиненное, второстепенное положение.

Исследователи по-разному определяли число художников, работавших одновременно над нередицкими фресками, сходясь во мнении, что их было много. В.К. Мясоедов говорил о десяти пошибах, или манерах письма, представляющих поразительное разнообразие⁶⁰.

М.И. Артамонов, выделив пять принципиально отличных групп, пришел к аналогичному выводу: «Можно утверждать, что в исполнении ее, не считая ктиторской и сходных с нею наружных композиций, принимали участие не менее восьми мастеров»⁶¹.

Ю.Н. Дмитриев писал: «С достаточными основаниями можно прийти к заключению, что вся роспись была исполнена шестью мастерами»⁶².

В.Н. Лазарев поддерживал мнение В.К. Мясоедова и М.И. Артамонова, но находил достаточно аргументированными признаки выделения лишь трех основных мастеров, отметив, что другие манеры письма хотя и существуют, но «обнаруживаются с гораздо меньшей четкостью».

Особо отмечу мысль В.Н. Лазарева: «Работавшие в Нередице художники составляли артель, возглавлявшуюся старшим мастером, который не мог допустить слишком большого расхождения стилей. В противном случае не получился бы тот целостный ансамбль, который так поражает в Нередице»⁶³.

Нас сейчас интересует именно этот старший мастер, предположительно идентифицируемый с Олисеем-Гречином. Казалось бы, вопрос о его авторстве может быть решен просто. Если индивидуальность Гречина проявляется в специфическом обозначении Богоматери АГIА MAPΘА, значит, ему принадлежит эта фреска и все остальные, отнесенные М.И. Артамоновым к «первому», по его классификации, мастеру, а именно: Илья, питаемый вороном, святая Евдокия; первый ряд святителей до окна; второй ряд святителей, заканчивая Григорием Богословом, и правая половина Евхаристии, в верхних частях храма: Спас на чрепии в замке западной подпружной арки; евангелист Марк в юго-западном парусе и праотец Аким в замке южной арки; в простенках окон барабана: пророки Аарон, Илья и Иона; в купольной композиции Вознесение: ангел справа от Богоматери и следующие за ним апостолы Петр, Матфей, Марк, Андрей, Филипп, Варфоломей и Фома; из ангелов, несущих ореол ― три, расположенные с западной и южной его сторон; кроме того, архангел Рафаил на южной стене, в люнете.

В.К. Мясоедов характеризовал манеру этого мастера так: он выделяется «очень широкой и смелой манерой и резкими светами, переходящими в глубокие тени, напоминает технику некоторых энкаустических икон IX‒X веков, уцелевших в монастыре Св. Екатерины на Синае»⁶⁴.

М.И. Артамонов отмечал: «Манера этих изображений живописная по преимуществу. Отличается грузными пропорциями фигур с большими головами и большими же неловкими дряблыми руками. Характерны типы одутловатых ликов с длинными, толстыми, вислыми носами, большими глазами с тяжелыми веками, с отвисшей нижней губой. Уши с верхним концом в виде завитка. Складки одежд простые, тяжелые и криволинейные. Широкая манера лепки ликов с резкой светотенью, густыми красками, отличаясь некоторой сбитостью форм, все же создает впечатление пространственности их, округлости»⁶⁵.

Однако этот мастер ― не Олисей-Гречин. В попытке определения принадлежности ему конкретных фресок мы должны отталкиваться от особенностей надписи АГIА MAPΘA, но эта надпись сделана вовсе не тем мастером, который писал деисусную Богоматерь и остальные перечисленные здесь фрески. Обратимся снова к наблюдениям М.И. Артамонова: «Надписи у большинства изображений (только что перечисленных. ― В.Я.) отличаются особым начертанием букв и часто встречающимся окончанием имен на о: Марко, Акимо, Иевано, Яково, Авиво. Надписи нижнего ряда святых в алтаре исполнены другим почерком, тем же, что и у изображений на северной стене алтаря. У Акима первоначальная надпись характерного для рассматриваемого стиля почерка, с окончанием на о (Акимо) переписана (Аким) почерком, встречающимся в надписях изображений другой группы»⁶⁶.

Что же написал этот «второй» мастер, бывший и автором надписи АГIА MAPΘA рядом с изображением деисусной Богоматери? В алтаре ― Христос на горнем месте, Иоанн Предтеча ― в Деисусе; Петр Александрийский; мученик ― в медальоне; первый ряд святителей ― до окна; второй ряд святителей, заканчивая Иоанном Златоустом; евангелист Иоанн ― в северо-восточном парусе; апостолы Павел, Иоанн, Лука, Иаков и Симон – в купольном Вознесении.

О стиле этих росписей М.И. Артамонов пишет следующее: «Манера II группы изображений может быть охарактеризована как графическая или даже «орнаментальная»⁶⁷. «Мясоедову она кажется примечательной «поразительной лепкой», приближающейся «к манере мозаики апсиды Св. Софии Солунской». Фигуры имеют стройные пропорции, небольшие круглые головы с широкими скуластыми ликами. Маленькие, узкие, широко расставленные глаза с низкими бровями, тонкий с овальным утолщением на конце нос, полные губы и продолговатые уши с одним или с двумя выступами внутри ― определяют особый тип лика, свойственный изображениям этого стиля. Характерны также небольшие руки, тщательно вырисованные с обозначением мускулов. Преобладающее изобразительное значение рисунка, тщательно и точно исполненного тонким красным контуром, усиленным затем темно-синей краской, и орнаментальный характер наложения светов тонкими белильными мазками, описывающими скулки, щеки и другие части ликов, обусловливают плоскостность изображений»⁶⁸.

По фактуре живопись «второго» мастера отличается более жидкими сочными красками и желтоватым высветлением ликов. Плотное желтоватое высветление ликов отмечено М.И. Артамоновым и как особенность изображения деисусной Богоматери, а также Ильи с вороном, написанных «первым» мастером. Надо полагать, что указанные фрески были дополнительно прописаны «вторым» мастером для достижения стилистического единства нижнего ряда алтарных композиций, где он взял на себя и исполнение всех надписей, что лишний раз говорит о главенстве в артели художников этого «второго» мастера, а это вновь совпадает с нашим основным выводом.

Следует добавить к этому свидетельства тесной связи Олисея-Гречина и посадника Мирошки Несдинича, проявившейся не только в их совместной судебной деятельности, но и в ближайшем соседстве: усадьба А входила в состав кланового городского землевладения Несдиничей.

Между тем существует документальное свидетельство личного участия Мирошки Несдинича в организации погребения сыновей князя Ярослава Владимировича ― найденная в 1982 году на усадьбе А в напластованиях рубежа XII‒XIII веков берестяная грамота № 601: «Посадьникоу 30 дани, а за сани по 5 коуно за довое, а третее возяле, а за мехо и за 3 попоне 5 коуно, а боле не дае. А княгынине дани десяте гривено, а за двое сани по 5 коуно, а за мехо и за дове попоне 5 коуно. А Станиславоу со дроугмо 7 гривено, а крытеное дове коуне и гривена...» ― Посаднику 30 гривен выплаты, за двое саней по пять кун, а третьи [сани] он взял; за мешок и за три попоны 5 кун, а больше он (князь. ― В.Я.) не дает. А княгининой выплаты десять гривен, за двое саней по пять кун, за мешок и за две попоны 5 кун. А Станиславу с товарищем 7 гривен, а крытное (какая-то выплата. ― В.Я.) две куны и гривна...⁶⁹

Летопись знает Станислава под модифицированной формой этого имени Станило в рассказе 1230 года: во время повального мора «вложи бог в сердце благое створити архиепископу Спиридону: и постави скудельницю у святых Апостол, в яме, на Прускои улице; и пристави мужа блага и смирена, именем Станилу, брат Доможиров, иконнаго писца, возити мервица на коне, где обо идуще по граду»⁷⁰.

Если Нередицкая церковь в 1198 году действительно была сооружена в память только что скончавшихся княжичей, участие в ее строительстве и украшении и Мирошки, и Олисея-Гречина представляется органичным.

И.Э. Грабарю принадлежат слова: «Памятники древнейших эпох почти всегда безымянны, и нет никакой надежды установить когда-либо имена безвестных мастеров, расписавших фресками русские храмы XI, XII и XIII веков». Археологические исследования Новгорода говорят об обратном. Такая надежда есть!