Ковалевская В.Б. «Люди, создавшие это, еще при жизни ставят себе памятник...»

Каждый древний памятник, как и человек, имеет свою неповторимую судьбу, в которой счастливые и трагические моменты переплетаются и сменяют друг друга. И то, что сегодня, более чем через половину столетия после гибели Нередицы и почти всех ее росписей, мы можем не только смотреть в глаза, каждому из трех сотен ликов ее стенописей, но и увидеть в цвете эти фрески, это одно из тех чудес, которые на протяжении восьмисот лет происходили с этим удивительным памятником.

Если начать с конца этой истории, то решающим событием в издании этой книги явилась поддержка Российским Гуманитарным Научным Фондом работы Татьяны Сергеевны Щербатовой-Шевяковой о росписях Нередицы и подготовке рукописи к изданию уже после смерти автора. А начало ее ― в том интересе к древнерусскому искусству, который в далекие двадцатые годы, теперь уже прошлого века, привел профессора Лидию Александровну Дурново и группу ее учеников в Великий Новгород. Именно в новгородских краях зародилась та школа, которая надолго могла бы определить развитие отечественного искусствоведения, если бы в начале 30-х годов большая часть той веселой и шумной компании, проводившей все светлое время на лесах за описанием и копированием фресок, не оказалась в тюрьмах, ссылках, на поселениях...

Древнее новгородское искусство определило судьбы двух авторов текстов, вошедших в эту книгу, моих родителей ― Татьяны Щербатовой и Бориса Шевякова. Судьба подарила Татьяне Сергеевне долгую жизнь в подвижнической и поразительной по результатам деятельности по сохранению в аутентичных копиях сотен квадратных метров фресковой живописи грузинских, армянских и, к сожалению, в малой степени русских храмов. А Борис Владимирович Шевяков, человек огромной эрудиции, возможностей и знаний, автор всего одной книги в осьмушку листа прожил трагически короткую, закончившуюся в Соловках, жизнь. Та предварительная работа, которая теперь воплотилась в книгу «Нередица. Монументальные росписи церкви Спаса на Нередице», была начата три четверти века назад, когда студентка второго курса Татьяна Щербатова в свои неполные двадцать лет начала работы по описанию и копированию новгородских фресок.

Недолго просуществовавший Институт Истории Искусств (бывший Зубовский), в котором учились Татьяна Щербатова и Борис Шевяков, был для Советской России уникальным учебным заведением. Он был платным (правда, Татьяна Сергеевна как сирота и родственница основателя графа Зубова была освобождена от платы), с очень сильной профессурой и с высокоинтеллигентным составом студентов, которые, как правило, в силу своего дворянского происхождения не допускались в другие высшие учебные заведения. Многие однокурсники моих родителей стали впоследствии научными сотрудниками Государственного Эрмитажа и Русского музея, а теплые отношения между бывшими студентами, так же как и между студентами и профессорами, оставались на всю жизнь.

Самые близкие, почти родственные отношения сложились у Татьяны Сергеевны с профессором копировальной «иконописной» мастерской при Институте ― Лидией Александровной Дурново.

Особенностью школы копирования Дурново (не имевшей в то время аналогов в мире и получившей высочайшую оценку уже на первой выставке копий в Берлине в 1926 году) был научно-исследовательский подход к копированию, в котором довлело уважение к памятнику и стремление понять его, почувствовать и сохранить в неприкосновенности присущий только ему дух. Техника копирования Дурново подробно описана в ставшей библиографической редкостью книге Лидии Александровны⁹⁸, этот процесс передан ею ученикам и воспроизведен со слов Татьяны Сергеевны Щербатовой-Шевяковой А. Лядовым⁹⁹: «В свою мастерскую Л.А. Дурново в основном приглашала работать не профессиональных художников, а студентов Высших курсов искусствоведения (при Институте Истории Искусств. ― сост.), считая, что профессиональные художники часто вносят в копию много произвольного и субъективного. Первоначально сотрудники мастерской учились копировать иконы. Главное внимание уделялось технологическим особенностям (подготовка досок, левкаса, красок) и техническим приемам письма. Учились рисовать одной линией, не отрывая руки, сначала пейзажные и архитектурные формы, затем фигуры и только на последней стадии обучения ― лики.

Продуманные в мастерской методы копирования средневековых росписей были применены на практике во время экспедиции в Новгород летом 1925 года. Работа начиналась с подробнейшего описания фрески, учитывающего все мельчайшие повреждения. Это была своего рода «фиксация», позволявшая после окончания копирования проверить, не появились ли на оригинале новые повреждения. На следующем этапе работы грунтовалась бумага и подготавливались минеральные краски, которые по старинным рецептам разводились на желтке с квасом. Рисунок фрески переносился на кальку, потом с кальки ― на бумагу. Бумага закреплялась на подрамнике, поставленном на лесах рядом с копируемой фреской. Сначала клались локальные тона большими плоскостями (одеяние, фон, нимбы). Тон подбирался на палитре таким образом, чтобы цвет краски после высыхания соответствовал самому яркому месту оригинала. Изображение наносилось поверх локального тона, через который просвечивал первоначальный рисунок. Изображение создавалось фрагмент за фрагментом, копиист максимально приближал глаза к фреске, запоминая ее самые незначительные особенности, и тут же воспроизводил оригинал на соответствующем месте копии.

Князь Сергей Борисович и княгиня Елизавета Сергеевна Щербатовы. 1890-е годы

Татьяна Щербатова. 1915

Одна из сложнейших проблем, стоящих перед копиистом, заключалась в необходимости сочетать уверенность и художественную цельность письма с максимальной точностью. Эта проблема могла быть решена только путем внимательнейшего изучения памятника, полного и органичного усвоения индивидуального стиля письма того или иного средневекового мастера. Может быть, самая трудоемкая часть работы состояла в имитации реальной фактуры (нанесение повреждений, трещин, патины, загрязнений). Некоторые копиисты отказывались от механических средств и рисовали повреждения кистью, но это, как правило, не создавало должного правдоподобия.

<...> Она в совершенстве овладела методами копирования, особенно хорошо ей удавалось воспроизведение реальной фигуры. По свидетельству самой Т.С. Шевяковой, она копировала быстрее, чем Л.А. Дурново. В лучшие годы, работая по 12‒15 часов в сутки без выходных, она делала 3‒5 кв. метров копий в месяц (средневековый мастер расписывал такую площадь примерно за один день)».

Медленная, трудоемкая, вдумчивая, исследовательская работа приучает копииста так досконально описывать изображение, что, при наличии этого описания и хорошего фотографического черно-белого изображения, можно воссоздать роспись. Можно ждать, что с Нередицей произойдет еще одно чудо. Если считать, что человечество не погубит себя, и в самый прагматический век останутся романтики и подвижники, то возможно, и увидят потомки когда-нибудь восстановленную роспись этого прекрасного храма. И именно тут мне хочется уйти в начало прошлого века, чтобы понять, что создало то отношение к древнему искусству, которое прошло через жизнь моих родителей. Источником здесь остается только воспоминания – источник неверный и фрагментарный.

Переломные моменты XX века отражались прямо или косвенно на жизни Татьяны Сергеевны.

1905 год. Лето. Большая, ждущая появления еще одного ребенка семья: отец князь Сергей Борисович Щербатов, художник по призванию и образованию, мягкий интеллигентный человек, любящий семьянин; мать Елизавета Сергеевна Щербатова, урожденная Плаутина, тоже художник, сыновья Борис и Дмитрий, дочери Мария, Елизавета, Ирина.

Счастливая жизнь в поместье Преображенское на высоком берегу Днепра недалеко от Смоленска.

Однако рождение Татьяны омрачено трагедией. Отец гостит в это время у друга на юге России. Однажды они выезжают в поля, Сергей Борисович правит лошадьми, навстречу ― толпа крестьян с вилами и дрекольем, которая с угрозами останавливает коней. Князь встает на козлах, говоря: «Братцы, что вы, опомнитесь, креста на вас нет...» С криками «чужой барин» все разбегаются.

Как будто счастливый финал. Но нормальная жизнь семьи кончилась. После нервного потрясения кн. Сергей Щербатов до конца своей жизни находился в клинике для душевнобольных, и настолько редко бывал дома, что остался для младшей дочери почти незнакомым.

Вся самозабвенная любовь Татьяны отдана матери. Мать рисует цветы и посылает свои акварели профессору Кайгородову; выпускает в Издательстве Сытина посвященную младшей дочери книжку «Сорока-Воровка» со своими рисунками; готовит книгу пословиц и поговорок, еженедельно «печатает» домашний журнал с детскими рассказами и рисунками.

В доме английское, достаточно спартанское воспитание (мать на половину англичанка), гувернантки, много домашних животных, прогулки, верховая езда, учебные занятия. За стол ежедневно садятся человек двадцать ― двадцать пять.

Зимой живут в Петербурге, на Миллионной, рядом с Эрмитажем. Лето по-прежнему проводят в деревне.

Когда Татьяне исполнится четырнадцать лет ― мать, шестнадцатилетняя сестра Ирина и тетушка (младшая сестра Прасковьи Сергеевны Уваровой (Щербатовой) будут расстреляны Смоленским Губ. ЧК. Еще в 1916 году, слава Богу до Октябрьского переворота, умрет ее отец. В первые годы революции погибнут оба старших брата, студент Университета и кадет. Счастливое, безоблачное детство кончится бесповоротно. Дальние родственники, дядя Петя и тетя Сандра Денисьевы, примут Татьяну в свою семью, Высшие курсы искусствоведения при Зубовском Институте станут вторым домом, а близкие отношения с учителем Лидией Александровной Дурново продлятся до самой ее смерти.

Когда приезжала погостить Дурново, наша маленькая комната в Старом Тбилиси наполнялась птичьим гомоном, потому что всю свою жизнь Лидия Александровна подбирала и вскармливала подбитых птиц (как Татьяна Сергеевна собак), став в этой области истинным профессионалом-орнитологом. Много лет, у нее в комнате при Музее искусств в Ереване, в дружбе жили сорока, воробьи, с плюшки ― Тумочка и Думочка и орел, а маленьких певчих птиц не пересчитать. С некоторыми из них, мудрейшим Сорочинским, позднее Тумочкой и Думочкой, она и приезжала к нам. Ездили к Лидии Александровне в Ереван и мы (правда, не всегда с собаками).

Княгиня Щербатова с дочерью Татьяной. 1906

Дети князей Щербатовых (слева направо): Елизавета, Борис, Татьяна, Дмитрий, Ирина, Мария. 1912

Лидия Александровна была человеком очень ярким, значительным и своеобразным, с огромной эрудицией. Она отдавала без остатка всю свою жизнь искусству и искусствознанию и сумела остаться собой на протяжении всей жизни, ничего не меняя в своих представлениях о достоинстве и чести человека, невзирая на все лишения. Сближало между собой учителя и ученика ― мою мать и Лидию Александровну Дурново ― спартанское отношение к телу и духу, восходящее к быту монахов-отшельников. Слишком велики были потери, чтобы материальные проблемы могли затрагивать их помыслы.

Приведу один пример. В Грузии появились последователи нового способа «копирования» фресок А. Овчинникова (без порч и патины). Действительно, зачем месяцами делать факсимильную копию, воспроизводя порчи, покрывая патиной уже сделанное, когда можно за короткий срок, сняв кальку, сделать копию, покрыть ее краской, как если бы время еще не притронулось к этой росписи, и считать работу завершенной. Быстро и ярко. К тому же выяснилось, что в Москве стоимость копирования одного квадратного метра была установлена в несколько раз выше, чем расценки принятые в Грузии. Друзья всполошились, убеждая Татьяну Сергеевну изменить условия, говоря, сколько она потеряла. Хитро улыбаясь, та привела свои доводы: «Я трачу все деньги, которые у Шалвы Леоновича Амиранашвили в Музее искусств ежегодно выделяются на копирование. Если бы я брала в два раза больше, то я бы сделала в два раза меньше». Арифметический расчет и логика ее были неопровержимы.

«Кроме того, ― задумчиво добавила она, ― на таких тяжелых условиях мало кто из художников соглашался работать, а если бы расценки были бы выше, как знать...».

Л.А. Дурново. Конец 1940-х годов

Т.С. Щербатова. 1928

О «тяжелых» условиях я еще скажу, это еще самое скромное их определение, они просто были нечеловеческими, ни в каких экспедициях этого времени, геологических, археологических, которые я знаю по опыту, таких не было. Но объяснялось это не каким-либо пренебрежением к мирским благам, Татьяна Сергеевна любила элегантно одеться, любила старинные вещи. Но главным оставались в жизни духовные ценности. Конечно, этого не могли не видеть окружающие. И ценность, и объем сделанного, и несокрушимая уверенность в том, что является в жизни самым главным.

На всех грузинских застольях археологов, было ли это в Гареджи или Сигнахи, Душети или Тбилиси вставал тамада ― Лали Джавахишвили или Отар Джапаридзе Ростом Абрамишвили, Нуцико Угрелидзе или Киазо Пицхелаури, чтобы поднять тост за «Татьяну Шевякову, которая сделала для Грузии больше, чем любой грузин».

Католикос Грузии после посещения им выставки копий средневековой монументальной живописи в Музее искусств Грузии, сказал о Т.С. Щербатовой-Шевяковой сопровождавшему его по залам экспозиции заместителю директора музея Т. Санукидзе:

― Она так много сделала для Грузии, что нужно будет ее причислить к лику святых.

― Она же атеистка, и к тому же еще жива! ― сконфуженно ответил тот.

― Ничего, мы подождем, ― спокойно ответил католикос...

Я хочу более подробно рассказать о моем отце ― Борисе Владимировиче Шевякове, которому Татьяна Сергеевна хотела посвятить свою книгу. Борис Владимирович, как и Татьяна Сергеевна ― тоже младший в семье, тоже имевший трех старших братьев и сестру ― родился в 1908 году в Петербурге. Мать его, Лидия Александровна ― дочь известного всему биологическому миру академика Александра Ковалевского. Отец ― Владимир Тимофеевич Шевяков ― известный биолог, профессор Петербургского университета и Женского Педагогического Института, автор классических трудов, сохранивших свое значение до сегодняшнего дня. Судьба уберегла его от репрессий: в 1918 году он уехал в командировку в Пермь, где еще в бытность свою товарищем министра создал Университет, направив туда ряд своих учеников, оттуда, в связи с гражданской войной, он переехал сначала в Омск, а затем в Иркутск. В Сибири можно было скрыть от нового режима работу на протяжении шести лет товарищем министра просвещения, должность сенатора и профессора Петербургского университета.

Т.С. Щербатова-Шевякова. Грузия, Питарети. Конец 1930-х годов

На младшего сына Владимир Тимофеевич оказывал большое влияние широтой своих взглядов, строгой систематичностью в работе, и главное, своим отношением к научной деятельности. В письме старшему сыну, которое по архивным данным приводит исследователь его научного наследия ― Сергей Иванович Фокин, написанным менее чем через месяц после октябрьского переворота, Владимир Тимофеевич пишет: «Великое дело ― наука. В ней все: удовольствие, отдых и уход от реальности. Болезнь привела меня к научной работе и дала возможность думать о науке интенсивно и долго»¹⁰⁰.

Если в доме Щербатовых был культ искусства и природы, то в доме Ковалевских и Шевяковых ― культ науки, я бы добавила, науки и научных путешествий.

В 1928 году Владимир Тимофеевич Шевяков был приглашен в Италию, на биологическую станцию в Неаполе, где он и ранее проводил ряд научных исследований. Он получил возможность пригласить туда и сына Бориса, который несколько месяцев путешествовал по раннесредневековым итальянским церквям, описывая и фотографируя росписи и зарабатывая себе на пропитание, рисуя портреты крестьян. От этой поездки до сих пор сохранились две копии фресок, и для научного осмысления древнерусского искусства оказался активно использован целый пласт византийского искусства Италии.

Поэтому и к древнерусскому искусству и в мастерскую Лидии Александровны Дурново Татьяна Щербатова и Борис Шевяков пришли, возможно, с разным подходом, но делая одно дело.

Изучение техники старых и народных мастеров показывало путь от ремесла к искусству. Лидия Александровна Дурново в работе копииста особенно ценила высокий технический уровень и точность воспроизводства оригинала, остерегая от излишней «художественности».

«Лидия Александровна меня любила, ― вспоминает Татьяна Сергеевна, ― за то, что я чуть-чуть больше оставляла в копиях, чем в натуре, считая, что надо выявить все, что сохранило время... Анна Стена ― больше художник. Она рисовала очень точно, но придавала этюдистый характер. Немного увлекаясь порчей, немножко затирала и немножко убивала то, что нужно было выявить из оригинала»¹⁰¹.

Здесь речь идет о степени выражения индивидуальности личности копииста, подчиненного как личности Учителя, так и правде источника. А понимание индивидуальности каждого из мастеров и специально каждой из живописных школ вырабатывалось широким диапазоном выбранных для копирования фресок. Достаточно сказать, что в 1925 году группа учеников Лидии Александровны копирует в Спасе на Нередице и в Спасе Преображения на Ильине. В 1926 году снова там же в Новгороде и кроме указанных ранее храмов, в церкви Рождества на Кладбище. Интересно, что в том же 1926 году на выставке византийско-русской монументальной живописи, организованной в Берлине российским Институтом истории искусств и немецким Обществом по изучению искусства Восточной Европы среди ряда копий школы Дурново экспонировались четыре работы Татьяны Щербатовой. Этот новый метод факсимильного копирования был воспринят за рубежом как наиболее точное и совершенное отображение оригинала. Если учитывать, что каждую копию предваряло подробное описание и научное исследование копируемой сцены, то каждая копия равносильна научной статье.

В.Т. Шевяков. 1920-е годы

Б.В. Шевяков. 1920-е годы

Т.С. Щербатова-Шевякова. 1980-е годы

Интерьер церкви Спаса на Нередице во время работ по копированию фресок. 1925‒1931

В следующем, 1927 году, расширяется география поиска ― работы ведутся последовательно в Смоленске, Чернигове и Ферапонтовом монастыре, причем соавторство Щербатова ― Шевяков начинается с этого времени. В церкви Петра и Павла XII века в Смоленске делается одна совместная копия, так же как сцена Страшный Суд из Елецкой церкви XII века в Чернигове и еще одна общая копия из Ферапонтова монастыря.

В 1928 году группа учеников Лидии Александровны работала в Ферапонтовом монастыре. Все эти работы явились вехами, в постепенном накоплении знаний и опыта, которыми отмечен творческий путь Щербатовой-Шевяковой.

Особое место занимает 1929 год ― год окончания института большинством учеников Дурново. Все они отправляются на Кавказ. В Ахтале, в интереснейшем храме на территории Армении, Т. Щербатова делает копию Успения. Далее часть группы ― Т. Щербатова, Б. Шевяков

А. Стена и Е. Сачавец-Федорович вместе с грузинскими художниками, под руководством Георгия Николаевича Чубинашвили (многие годы директора тбилисского Института истории грузинского искусства) занимаются копированием фресок из пещерных монастырей Давид-Гареджи для выставки древнегрузинского искусства, готовящейся к показу за границей в 1930 году. Пожалуй, за все последующие шестьдесят лет для Татьяны Сергеевны это была единственная организованная большая экспедиция, в которой она принимала участие.

Т.С. Щербатова-Шевякова. 1960-е годы

Заработав деньги, Т. Щербатова и Б. Шевяков на много месяцев отправляются в полное трудностей, достаточно опасное (дважды они попадали в села, захваченные бандитами) и довольно голодное пешее путешествие по Грузии. За девять месяцев они прошли с рюкзаками 1 200 км, осмотрев и описав росписи восьмидесяти храмов. Их записные книжки оставались путеводной нитью для Татьяны Сергеевны во всех дальнейших поездках по Грузии с 1935 по 1985 год.

В 1930 году Т. Щербатова и Б. Шевяков поженились, тогда же Борис Владимирович стал научным сотрудником в Новгородском музее и начал систематизировать свой огромный фотоархив и научные записи. В этом же году скоропостижно умер в Иркутске его отец.

Работа, семья, рождение дочери, издание Шевяковым первой книги-брошюры о Спасе на Нередице. Татьяна Сергеевна разрывается между Ленинградом и Новгородом. Получает заказ на копирование фресок в Русском музее и Эрмитаже, даже из Тбилиси поступают заказы. В Новгороде она копирует фрески в храме Успения на Болотове, Спасе на Нередице, Спасе на Ковалеве, Спасе на Ильине. Время проходит в обсуждениях тех проблем, которые перед моими родителями ставят изучаемые памятники. А подробные описания всех росписей Спаса на Нередице сделаны ими именно в это время, и через половину столетия, когда в храме осталось всего несколько фресок, оказалось возможным восстановить по этим описаниям погибшие росписи.

В 1935 году Бориса Владимировича арестовали. Он проходил по следственному делу № 76 среди музейных работников и ученых краеведов ― членов новгородского Общества любителей древностей. Документы по этому делу неоднократно публиковались в газетах¹⁰². Читать их больно и тяжело. Этот процесс не отличался от других: те же самооговоры, тот же набор слов обвинителей: «на борьбу с советской властью посредством антисоветской агитации», «обрабатывали молодежь в антисоветском духе», «защита помещичьих усадеб,... церквей и религиозных реликвий под вывеской музейно-исторической ценности»¹⁰³.

Борис Владимирович Шевяков не признал себя виновным, и очевидно, поэтому по решению все той же пресловутой «тройки полномочного представителя ОПГУ» «Б.В. Шевяков, заведующий отделом социалистического строительства Новгородского исторического музея, был приговорен к лишению свободы сроком на 10 лет». Т.С. Щербатова-Шевякова в письме Л. Тынтаревой писала о доводах следствия в связи со студенческими летними бесплатными практиками 1925‒1928 годов по копированию фресок группой Л.А. Дурново: «даром никто работать не будет: они, очевидно, тайно получают от интервенции ... стремятся сохранить религиозное искусство на случай переворота»¹⁰⁴.

Приводить все вздорные и соответствующие духу времени обвинения я не буду. Через пятьдесят один год, по запросу Новгородского музея, все были реабилитированы.

Татьяна Сергеевна проводит больше времени в Ленинграде, чем в Новгороде. По заказам Государственного Эрмитажа она занимается снятием копий с росписей сарматского саркофага и персидских миниатюр, а по заказам Музея антропологии и этнографии АН СССР, копий фресок из Кара-Хото.

Отправленный в Печорские лагеря, в Чибью, Борис Владимирович некоторое время проработал в геологической партии, бежал, был пойман и отправлен в Соловки. Была переписка, были к Новому году детские стихи на оберточной бумаге, написанные красивым бисерным почерком и украшенные засушенными цветами, птичьим пухом, картинками с конфетных оберток, получение которых было в детстве праздником. Было и одно свидание в 1935 году в Соловках, которое я помню всю жизнь как самое счастливое время моего детства.

Маленькая комната с белоснежными побеленными стенами, веселый солнечный зайчик на них, радостный голос отца. Целый день бесконечных, веселых сказок, прогулки, клумба разноцветных анютиных глазок рядом с домом, прыскающий в меня одеколоном парикмахер (может охранник) и неподдельное счастье. Но сейчас я передам слово моей матери, и сразу станет ясно, что это ― счастье за колючей проволокой, и только глаза четырехлетней девочки этого не видят.

«Я приехала на свидание с четырехлетней дочерью Верой. На Поповом острове был специальный маленький домик для свиданий, состоявший из трех комнат. В первой сидел часовой. Наше свидание было в одной из этих комнат. Разрешалось видеться в течение 10 часов. Хочешь ― 10 дней по часу, хочешь ― сразу 10 часов. Я решила прожить 5 дней и видеться 5 раз по 2 часа. Дочь я оставила у отца. Вокруг этого домика от входа до входа по фасадной стене был густой забор из колючей проволоки, вокруг трех стен домика оставлен проход для прогулок арестантов в полтора метра шириной. Вот по нему и гулял отец с четырехлетней дочерью. Она никак не могла понять, зачем эта колючая изгородь. Он все 5 дней выдумывал и выдумывал и рассказывал ей всякие сказки. Брать по часу свидание, растянув его на 10 дней, я не могла, так как у меня было очень мало денег, я не могла нанять на 5 дней комнату и провела все пять дней в огромном деревянном, с одной большой залой, морском вокзале. Было очень холодно, но в обоих концах зала были горячие камины, возле которых можно было погреться. Стояли в нем лишь деревянные скамейки со спинками, на которых я ютилась, грелась. Зал был абсолютно пустой. На свидании муж сказал мне: «Нас, всех арестантов собрали и объявили, что концлагерь на Соловецких островах уничтожается, но так как это лагерь самых тяжелых преступников, то эти наиболее «преступные» будут отсортированы. Связанные руками выше локтей попарно, будут вывезены на баржах в Белое море и сброшены в воду, а менее «преступные» будут размещены в менее строгих концлагерях. В Соловках же будут созданы дома отдыха и санатории...». На последнем свидании муж сказал: «Я стащил и спрятал спасательный круг. Я улучу момент и уплыву в Белое море (он хорошо плавал), температура воды ― 4 градуса, и конечно, я утону, но я умру свободным»¹⁰⁵.

Что мой отец не смог умереть свободным, мы узнали через много лет, ночью, на вокзале в Тбилиси, встретившись с человеком, который в то же время был в Соловках. Он находился на последней барже, которая была остановлена телеграммой из Москвы «прекратить зверства», а мой отец был на предпоследней. Но много еще лет мы посылали письма, которые оставались без ответа, хотя в 1938 году, а именно тогда и существовали эти баржи смерти, получили последнее письмо о том, что ему в Соловках добавили еще пять лет без права переписки.

Но то письмо пришло уже на тбилисский адрес. В 1936 году, по приглашению Шалвы Ясоновича Амиранашвили, директора Музея искусств Грузии, Татьяна Сергеевна переехала в Тбилиси. С 1936 по 1987 год она жила и работала в Грузии, исполняя копии фресок по заказам музеев, работая по договорам. Ежегодно отправляясь в самостоятельные экспедиции, она месяцами работала одна, копируя фрески в отдаленных церквях и монастырях Грузии и Армении. Параллельно с выполнением заказов, она собирала и систематизировала материалы коллекции средневековых восточно-христианских орнаментов. Эта коллекция насчитывает более пятисот образцов монументального орнамента IV‒XVII веков из храмов России, Грузии и Армении¹⁰⁶.

Судьба распорядилась так, что Грузия стала для моей матери страной, давшей и спасение, и возможность заниматься делом ее жизни. Но началом всех начал, всего того, что легло в основу ее подвижнического труда, явилось изучение памятников древнерусской культуры, и прежде всего Нередицы. На протяжении многих лет, живя и работая в Грузии, она систематически обращалась к истокам своего творческого пути.

Книга, которую Вы, читатель, держите сейчас в руках, является памятником многотрудной, но счастливой жизни. Работа над этой рукописью продолжалась вплоть до середины 1980-х годов. В 1986 году монография «Нередица. Монументальные росписи церкви Спаса на Нередице», вобравшая в себя весь опыт и знания, накопленные за многие годы научно-исследовательской работы, была завершена. Обширный материал, собранный более полувека назад, обработан и систематизирован, а в Фотоархиве ИИМК были заказаны и отпечатаны фотографии фресок Нередицы, отснятые в начале XX века и составившие основную часть иллюстраций. Но обстоятельства сложились так, что рукопись прождала своего издания еще почти двадцать лет. С публикацией этой книги, долг древнерусской монументальной живописи, Татьяной Сергеевной отдан, хотя и посмертно.

Т.С. Щербатова-Шевякова (1905‒2000) ― искусствовед, художник-копиист, член Союза художников и архитекторов Грузии, автор ряда публикаций по истории грузинского средневекового искусства, в том числе альбома-монографии «Монументальная живопись раннего средневековья Грузии» (Тбилиси, «Искусство», 1983). Занималась копированием памятников средневековой монументальной живописи с 1925 по 1987 год. За это время ею было выполнено более 600 кв. метров копий-факсимиле фресок, хранящихся сегодня в запасниках крупнейших музеев России, Грузии и Армении. Копии фресок, сделанные ее рукой, отличаются не только высокохудожественным исполнением ― это документально точный труд искусствоведа-исследователя, явившийся неоценимым вкладом в исследование и сохранение памятников мировой культуры.

Именно об этих работах и их авторе, Татьяне Сергеевне Щербатовой-Шевяковой, сказал Давид Сикейрос, выходя из Музея искусств Грузии, те слова, которые взяты мной в качестве названия статьи.