Проблемы российского духовного сословия

Проблемы российского духовного сословия во второй половине Х1Х-го – начале XX века в повести протоиерея М.Ф. Бурцева «Большие перемены»

См. также: Большие перемены : Повесть из быта семинаристов и духовенства протоиерей Михаил Бурцев

Проблемам быта духовенства, устройства его детей и отношения к духовному сословию общества посвящена повесть «Большие перемены», первая часть которой вышла в свет в 1885 году¹, а вторая почти двадцать лет спустя – в 1904-м². Это продолжение было написано отцом Михаилом по просьбе читателей, желавших узнать о судьбах главных героев первой части и влиянии реформ императора Александра II на жизнь духовного сословия. В основе повести, согласно ее подзаголовку, лежат события из жизни семинаристов и духовенства.

Название «Большие перемены» отсылает читателя к эпохе «великих реформ» императора Александра II, проведенных в 1860-х – 1870-х годах и самым непосредственным образом затронувших духовенство, городское и сельское население России.

Церковная реформа началась одной из первых, в 1863 году. Автором церковной реформы по преимуществу следует считать министра внутренних дел П. А. Валуева. Во время пребывания на должности в 1861–1868 годах он убедил Александра II принять решение о широкомасштабной реформе Русской Церкви. Валуев высказывал идею укрепления Церкви за счёт…³

…в начале XX века стали раздаваться голоса, требующие новых преобразований.

Проблемы духовного сословия и всего российского общества во второй половине XIX века нашли свое отражение в литературных произведениях протоиерея М. Ф. Бурцева, в том числе в переиздаваемой ныне повести «Большие перемены».

Повесть начинается 1 сентября 1859 года. Священник села Пятницкого отец Григорий Когносцендов готовит и отправляет своих детей в училище и семинарию. Свое счастье отец Григорий видит в том, чтобы устроить жизнь своих детей и увидеть их в священном сане. «И если бы Господь удостоил меня дождаться того времени, когда все вы сделались бы священниками, я был бы счастливейшим из людей... Видеть семь сыновей священниками это, я тебе скажу, – обращается он к своему сыну Петру, – такое счастье, какого очень немногие могут удостоиться»⁴.

Отец Михаил не даёт точного названия губернского города, в котором находилась семинария, а с заметной долей иронии присваивает ему выдуманное. «Назовем его хоть Мутноводск», – пишет он. Как окончивший Тульскую духовную семинарию и всю жизнь прослуживший в Белёве, отец Михаил, вероятно, имел в виду Тулу. Однако нельзя однозначно и в полной мере ассоциировать «Мутноводск» со столицей оружейников. Мутноводск – собирательное название, включающее в себя не один, а ряд губернских городов с находящимися в них консисториями, семинариями и т. д.

В Мутноводскую семинарию и училище отправляет своих детей отец Григорий Когносцендов. Крайне тяжелой изображена его жизнь: «Поступив на осиротевшее семейство своего отца, он сначала десять лет содержал в училище и семинарии своих братьев и выдал замуж двух сирот своячениц, проживавших у него же, а потом свои дети подросли, нужно было их содержать одного за другим, а их у него было семь сыновей. И возил он своих деток целых 20 лет: один перешел в семинарию, два других подоспели в училище, эти перешли в семинарию, других нужно было записывать в училище. И теперь он отправлял в семинарию и училище четырех сыновей»⁵. Такова жизнь одного из рядовых священников того времени: множество детей, нуждающихся в устройстве и содержании в училище и семинарии, зависимость благосостояния семьи от урожая или неурожая, общее материальное бедствование. Материальное положение семьи отца Григория было настолько тяжелым, что старший сын предлагал ему написать прошение о принятии одного из детей на казенное содержание. «Боже тебя сохрани! – ответил отец Григорий. – Вы еще не сироты. Я не хочу, чтобы вы у какого-нибудь сироты отняли кусок казенного хлеба. Я сам во всем себе откажу, а вас буду содержать. Когда умру, тогда пусть будет, что Богу угодно. Тогда мои глаза не будут видеть, как кто-нибудь из вас явится домой в казенной одежде»⁶.

Если в начале повести автор описывает сборы детей священника в семинарию по осеннему времени, то в дальнейшем описывается их быт и тяготы в особенно суровое зимнее время. Отец Михаил Бурцев описывает, как отец Григорий продаёт собранных во время святок по приходу кур и индеек, а также часть зернового хлеба, которая тоже всеми членами причта была свезена в ближайший город и там продана. Но и вырученных за всё это денег также оказывается недостаточно для того, чтобы можно было ими справить все нужды детей, отправляемых в семинарию и училище.

Отец Михаил подробно описывает жизнь и быт семинаристов, в том числе и все тяготы, с которыми им приходилось сталкиваться. На каникулы они пешком шли из семинарии домой более чем за сто верст и не унывали, по дороге часто сталкивались с оскорблениями со стороны практически всех людей, которых встречали на своём пути. «Встречающиеся им по дороге мещане и крестьяне, а по деревням и селам дворники осыпают их насмешками и ругательствами ни за что, ни про что; но всё это мало тревожит их, – писал отец Михаил, – ко всему этому они давно уже привыкли и всё это они переносят равнодушно. Но бывает предел и самому большому терпению. Иногда человек невольно выходит из терпения и вступается за свое оскорбленное достоинство, так сказать, помимо собственного своего желания»⁷. А всё потому, что оскорбления эти бывают чрезвычайно суровыми и бранными. Отец Михаил упоминает ряд оскорблений, которыми осыпали шествовавших к месту обучения семинаристов крестьяне и мещане: «дурья порода», «жулики московские», «алтынники», «грошевники», «кутья прокислая», «блинохват негодный» и «блинохваты проклятые», «кутейник». Один крестьянин даже не постеснялся обвинить семинаристов в поборах его собратьев и обозвал их так: «Куда собрались? Али карманы обчищать, али мешки у нашего брата за заставою отрезать?.. Али, бишь, ваше дело канунчики лизать, блины с погоста таскать, да с живого, с мертвого деньги драть... Грошевники!.. Яичники!.. Курятники!.. Вот я вас кнутом всех запорю окаянных»⁸. Отец Михаил сокрушается об отношении окружающих к семинаристам как к отбросам общества: «В ту пору не было, кажется, человека, который бы не считал себя вправе оскорбить семинариста при встрече с ним. Уличные мальчишки бросали в семинаристов каменьями и комами грязи, взрослые мещане угощали их толчками в спину, мещанки обливали чайными помоями из окон, барыни с презрением и омерзением отворачивались от них на улицах как бы от каких-нибудь прокаженных»⁹. Протоиерей Михаил Бурцев признаёт, что по отношению к некоторым отдельным личностям такое обвинение действительно могло быть справедливым в то время: «В семье, говорит пословица, не без урода, а в такой большей семье, как целое общество семинаристов, тем более не без уродов физических и нравственных. Тут возможны были все виды нравственного уродства и безобразия, как и во всяком другом обществе. Но скольких бы и из этих нравственных уродов семинарии и духовные училища не видели в своих стенах, если бы и сами родители их и все вообще воспитатели наши сумели вложить в детское еще сердце этих уродов чувство истинной любви к родителям и научили их должным образом почитать своих родителей!»¹⁰

Отец Михаил влагает в уста отца Григория Когносцендова слова удивления по поводу того, что семинария стала местом преимущественно муштры, наказаний и испытаний вместо того, чтобы быть проводником к великому пастырскому служению, к которому призваны все её выпускники¹¹.

В целом, отношение общества к семинаристам было весьма презрительным и уничижительным. Отец Михаил Бурцев описывает сцену, когда генеральша в присутствии дочери договаривается с Сергеем Когносцендовым об оплате его услуг по преподаванию математики её сыну. Генеральша предлагает плату 3 рубля в месяц, на что её дочь замечает по-французски, что прежний репетитор брал 3 рубля не в месяц, а всего за одно занятие, и просит мать назначить плату хотя бы в 20 рублей. «Ты ничего не смыслишь, – ответила мать, – то учитель, а то семинарист. Для семинариста и этого много. Он побирашка»¹². Когносцендов, как и все вообще семинаристы того времени, рад был и такой ничтожной плате за труд.

При этом генеральша характеризовала семинаристов, занимавшихся репетиторством с её сыном, как «чистых дикарей»: «Ни стать, ни сесть не умеют. Никаких правил светского приличия не знают. Просто стыдно показать их людям. Немного лучше крестьянских детей. Да и одеты плохо так, просто, нищенски»¹³. Эту же позицию занимает и дочь генеральши, для которой семинаристы «очень умные люди, но до крайности наивные дикари».

Прежний репетитор генеральши в ответ на подобные замечания поясняет, что семинаристы дики и неуклюжи, не знают никаких правил светского приличия, но зато «это вообще народ, можно сказать, золотой, дельный, с очень крепкою головою. Они за грош вам сделают то, чего вам дорогой учитель не сделает иногда и за золотой (полуимпериал). Семинарист вообще человек мысли и дела, но не слова праздного, человек самого усидчивого труда, но не праздного провождения времени в какой-нибудь светской болтовне. Я этих людей давно уже знаю. Иной смотрит настоящим медведем, подумаешь о нем, что это просто какой-то олух, а как копнешь его немножко, затронешь за живое, увидишь, что это человек большого ума, глубокой мысли и отличного сердца. Да что много о том говорить? Загляните вы в разные присутственные места и сейчас же увидите, что везде, где только нужен ум, нужна рабочая сила, которая бы на своих плечах несла всю тяжесть дела, сидит бывший семинарист. Он работает, как вол, а начальствующие над ним лишь подписывают подносимые им бумаги, даже и не читая их»¹⁴.

При этом тот же преподаватель гимназии высказывается, что таких прекрасных людей и образованных специалистов в семинарии «целые десятки». В семинарии ими нисколько не дорожат. Они забиты, загнаны, брошены на произвол судьбы и без всякого милосердия выгоняются из семинарии. Они сами себя воспитывают и сами себя развивают больше, чем их учителя.

Сами семинаристы обсуждали то, в каком униженном состоянии находилось всё сельское духовенство из-за своей необеспеченности в жизни, заставлявшей побираться по приходу подобно нищим¹⁵. И в то же время они философски размышляли о том, что на хулу в их отношении со стороны простых крестьян и мещан нужно смотреть как на испытание для будущего пастырского служения: «Как будущие служители Церкви, мы заранее уже подвергаемся позору, чтобы тогда терпеливее переносить его. Отцы наши, деды и прадеды всё это терпели и переносили и нам оставили завет свой терпеть и переносить великодушно»¹⁶.

Из различных фрагментов «Больших перемен» мы узнаём множество деталей относительно быта и священнослужения провинциальных иереев второй половины XIX века. Так, дом священника воспринимался и по существу являлся такой же частью храма, как и трапезная, потому что в нём часто совершалось Крещение младенцев в зимнюю пору. В доме священника всегда находился крестильный ящик со Святым Миром, и часто оставалась дарохранительница на целый день или целую ночь.

О быте и повседневной жизни священников и их семей красноречиво говорит семинарист Василий Златоустинский матери своего товарища Петра Когносцендова в ответ на вопрос, как живётся его маме: «Плохо, матушка! И даже очень плохо: она уже десять лет вдовствует. Всех нас у нее четверо; я и три сестры. Получает половину просфорнической части (то есть 1/32 часть рубля из братских доходов причта), приблизительно рублей десять или двенадцать в год деньгами, да земли имеет в своем распоряжении одну десятину. Но что это значит для семьи в пять душ? И вот, мы живем, как нищие: избушка у нас совсем завалилась, чуть-чуть не придавит нас; три овцы, пять кур, да коровка – вот всё наше достояние! Мясо едим только на Рождество да в Светлую неделю, в остальное время года молоко единственное наше лакомое блюдо. Похлебаем тюрьки, щей постных с крупами да кашки с молочком, и слава Богу»¹⁷.

Семинарист Василий Златоустинский благодарит маму своего товарища Петра Когносцендова за радушный приём и сытный обед, на что женщина замечает: «Ты, вероятно, думаешь, что мы всегда также лакомимся сами и детей своих лакомим? И у нас есть тоже горе, что и у твоей матери: мы тоже кусок мяса-то съедим в праздник. Ведь всё это мы приготовили для дорогих своих гостей, для деток, которых и вчера и сегодня с нетерпением ждали; а с ними вот и вас пришлось угостить. Приход у нас очень беден, а нужд в жизни было много-много. Всякую приходскую копейку мы употребляли на содержание детей»¹⁸.

Из этого описания становится видно, что жизнь священника в сельском приходе была чрезвычайно бедной; семья перебивалась с копейки на копейку, а мясо на столе появлялось только в праздники.

Что касается отца Григория, то, чувствуя, что ему уже недолго осталось жить, он собирает детей, чтобы обсудить с ними положение дел и дать наставления об их дальнейшей судьбе. Здесь впервые в «Больших переменах» звучит тема вступления детей в права почившего священника. Отец Григорий рассматривает два варианта: первый – чтобы его сын взял в жёны хорошую невесту, принял сан и занял его место, второй – чтобы его дочь вышла за хорошего семинариста и он бы занял место отца Григория. Второй вариант назывался «местом со взятием». Отец М. Ф. Бурцев сам поступил на место служения в Белев, женившись на дочери священника.

Отец Григорий спрашивает мнение своего сына Сергея, хотя для себя уже принял решение. Сын отвечает отцу Григорию, что разумнее выдать сестру Александру за семинариста, который займёт его место: «Разумеется, мне придется куда-нибудь поступить на место с обязательством содержать семью своего тестя; по что же делать? Не я первый, не я и последний: и все у нас так же поступают. По крайней мере, это будет хорошо в том отношении, что Саша сейчас же будет пристроена к месту, а я без места не останусь и сочту своим священным долгом помогать ее мужу в содержании мамаши и братьев»¹⁹.

Пётр Когносцендов в поисках зятя для своей сестры, Сашеньки, привозит в родное село Пятницкое своего товарища, семинариста Златоустинского. Тот, ничего не зная о сватовских планах Когносцендова, тем не менее, тут же обращает внимание на его сестру, и мысль о женитьбе невольно закрадывается в его душу.

Отец Михаил Бурцев отмечает, что такого рода сватовство в ту пору, т. е. в 1850-х – 1860-е годах, было естественно: «Студенты семинарии тогда не болтались по нескольку лет без места, но большею частью тотчас же по окончании курса приискивали себе места, а такие бедняки-сироты, как Златоустинский, нередко поступали на первое же попавшееся им место в первые же недели, лишь бы невеста им понравилась; за приданым тогда не гнались, как теперь, да и негде было его искать, когда места давались вместе с невестами-сиротами»²⁰.

Особое место в повести «Большие перемены» отец Михаил уделяет проблеме распространения атеизма и материалистических учений как противостоящих православной вере. В своём предсмертном напутственном слове отец Григорий взывает к своим наследникам: «Дети! Мы живем в такое печальное время, когда неверие в тайны премудрости Божией стало всё более и более распространяться в мире: но будет еще не то... Чем дальше, тем будет всё хуже и хуже»²¹.

Далее отец Григорий отмечает, что совершенно уверен в том, что недалеко то время, когда все священные истины подвергнутся осмеянию, глумлению и поруганию со стороны лжеученых и неверующих: «Не пройдет и десятка лет, как вы уже будете сталкиваться с такими людьми, которые будут считать себя великими мудрецами мира сего и открыто пред всеми похваляться своим неверием в Бога как личную субстанцию, в бытие своей души и во все прочие заветные для нас истины»²².

Отец Григорий приводит в качестве примера студента университета, мечтающего сделаться профессором, который во всеуслышание при целых десятках гимназистов, девушек и разных молодых людей, бывших у него на именинах, ораторствовал о том, будто бы всё, что не может быть взвешено, исчислено, измерено и разложено на составные свои части, есть вздор, о котором не стоит и думать. Этот студент утверждал, что нет ничего абсолютного, будто мир нравственный и физический управляются одними и теми же механическими законами природы, будто человек есть «выродок из обезьяны», а Бог есть не что иное, как олицетворённая сущность человека в себе самом, вымысел нашей фантазии и потому чистый вздор. Эти суждения студента оказались настолько радикальными, что он объявил религию вздором, грубым суеверием, остатком древнего невежества и продуктом вымысла досужей фантазии жрецов. «Если в самом деле такой артист будет профессором университета или учителем гимназии, – вопрошает отец Григорий, – каких учеников он воспитает? В сто раз худших, чем каков он сам»²³.

Отец Григорий Когносцендов, как и предсказал своим близким, умер в день Святой Пасхи в церкви. Для похорон он заранее, лет за десять, приготовил всё необходимое. Иерея погребли со всеми почестями, а священники окрестных церквей договорились между собой о поминовении отца Григория на панихидах в его родной церкви на протяжении шести недель.

Отец Михаил описывает, какое действие имело погребение отца Григория на его сына: «Необыкновенная торжественность священнического погребения произвела неизгладимое впечатление в сердце Петра Когносцендова. Самое звание священническое теперь ему показалось таким высоким, таким важным и таким священным, что он невольно проникся благоговением пред этим званием и положил себе на сердце при встрече со всяким священником отдавать ему должную честь уважения, как служителю Божию и строителю Таин Божиих, носящему в себе образ Самого Иисуса Христа. «Если, – рассуждал он, – Святая Церковь наша отдает священнику такую честь при его погребении, какой она не отдает никому другому, то значит, это звание есть самое святое, самое высокое и самое важное звание на земле""²⁴. Впоследствии, когда Пётр Когносцендов встретит в Мутноводске похоронную процессию усопшего протоиерея, то повторит суждение об избранности и достоинстве священнического служения: «Воистину священническое звание есть святое звание и жизнь благочестивая, исполненная дел милости, есть путь в Царствие Небесное»²⁵.

Манифест от 19 февраля 1861 года об освобождении крестьян от крепостного права оказал громадное влияние и на жизнь и деятельность тогдашнего духовенства. Отец Михаил Бурцев признаёт, что этот акт «развязал» духовенству руки, дал ему свободу действий и свободу слова. Он пробудил духовенство к жизни. Духовенство сразу почуяло свою силу и сразу же стало на настоящий путь своей деятельности. Оно в ту пору показало себя на высоте своего призвания. Пастыри Церкви явились истолкователями новых прав крестьянина, посредниками между крестьянами и помещиками или их доверенными лицами, защитниками крестьян, примирителями и учителями. Русское духовенство в это сложное время сослужило великую, славную службу государству. Отец Михаил прямо заявляет: «Мы смело можем сказать, что первая половина шестидесятых годов есть пора живой, кипучей и вполне разумной деятельности православного русского духовенства, есть такая именно пора славной его деятельности, которая едва ли еще когда-либо повторится в истории нашего отечества. Духовенство самоотверженно в эту пору служило Царю и Отечеству на страже своих высоких пастырских обязанностей»²⁶.

26 июля 1861 года последовал указ Святейшего Синода о доставлении ежемесячных сведений об успехах народного образования по всем епархиям, согласно желанию самого Освободителя народа. Он положил начало повсеместному открытию церковно-приходских школ на основании правил 29 октября 1836 года касательно «первоначального обучения поселянских детей». Указ этот послужил для всех сигналом к открытию этих школ. Отец Михаил говорит о значительном отклике духовенства в это время: «Закипела теперь деятельность духовенства. И стар и млад принялись за дело: и седовласый, стоявший уже одною ногою на гробовой доске старец, и безбородый еще юноша, от священника и до причетника, мало того, даже жены и дочери тех и других с жаром, усердием, бескорыстием и самоотвержением взялись немедленно за столь важное дело, надеясь на одну только помощь Божию и охотно жертвуя на это дело свои последние лепты»²⁷. В то же время батюшка с сожалением отмечает, что духовенство в эту пору ни в ком не встретило себе ни поддержки материальной, ни сочувствия. Оно одно должно было поднять на свои плечи всю тяжесть трудов и издержек на столь важное дело: «Помещики от него сторонились, а иногда и ногу ему подставляли, народ не понимал ни пользы грамотности, ни цели народного образования и не хотел ни детей своих отдавать в школы, ни самые школы открывать, ни какое-либо пособие оказывать духовенству. Пришлось духовенству, так сказать, калачом заманивать детей в школу, открывать эти школы в своих же собственных домах и снабжать детей своими же книгами, перьями, карандашами, тетрадями и прочими учебными принадлежностями»²⁸.

Однако всё это было сделано: школы действительно были открыты, и учение в них началось в том же 1861 году и пошло успешно, и притом так успешно, как даже сами открыватели этих школ вовсе того не ожидали на первых порах.

Герои повести «Большие перемены», молодые батюшки Когносцендов и Златоустинский, со своими матушками не только не отстали в эту пору от людей, но даже шли впереди общего движения в своем уезде. Указы Святейшего Синода и местной консистории о повсеместном открытии народных школ в епархии застали их как раз в ту пору, когда они только что рассуждали о том, как бы им приступить к открытию домашних школ в виде первого опыта в этом деле. Это было 26 августа 1861 года, когда отец Сергий Когносцендов с женой приехал в Пятницкое на именины к своей матери.

Однако «не знали молодые батюшки, какие предстояли им труды, заботы и хлопоты, чтобы открыть приходские школы, оттого и воображали, что теперь, с этими указами и правилами в руках, они легко сделают все, что им хотелось сделать. Но – увы! – уже на следующий день они должны были убедиться в противном и разочароваться в своих надеждах на сочувствие их предприятию со стороны крестьян, волостных правлений, посредников и помещиков или их управляющих»²⁹.

Отец Михаил Бурцев рассматривает влияние положений о земских учреждениях на духовенство. Он сообщает, что этим положением «духовенство призвано было к деятельности общественной, к участию в делах, подлежащих ведению губернских и уездных земских собраний. Когда обнародовано было это положение, духовенство много радовалось тому, что и оно, наконец, признано законом за сословие, могущее свободно подавать свой голос в делах общественных, возбуждать вопросы, имеющие общественный интерес, отстаивать свои права в земских собраниях и войти в почтенную общественную среду в качестве представителя интересов своих доверителей или собственника. С нетерпением оно ждало первого выбора гласных в земские собрания и открытия самых собраний. Но вскоре духовенство разочаровалось в своих надеждах и ожиданиях занять видное положение в среде общественной. Уже самые первые избирательные съезды для выбора гласных в земские собрания повсюду ясно показали, что до тех пор, пока духовенству не дано будет права самому непосредственно избирать гласных в земские собрания, как представителей своего сословия (подобно тому, как избираются гласные от крестьян или городских обществ), никак нельзя рассчитывать на то, чтобы духовенство могло принимать живое участие в делах земских собраний и сослужить свою службу государству на поприще общественной деятельности»³⁰.

В земских собраниях в резко отрицательном ключе шла речь также и о церковно-приходских школах, которые организовывались священниками. Взамен прекрасных сельских школ, открытых духовенством, появились фиктивные земские школы, которые вытеснили первые и не только не помогли развитию начального образования, но и замедлили его. «Печальный результат всего этого давно уже всем известен, – с сожалением писал отец Михаил, – и снова теперь привел правительство к мысли восстановления церковно-приходских школ и поручения их духовенству»³¹.

В «Больших переменах» отец Михаил отмечает, что новые уставы духовных училищ и семинарий, несомненно, имели большое значение для жизни и деятельности духовенства. Ими духовенство призвано было к ближайшему участию в делах своих духовно-учебных заведений, и установлена была тесная связь между школой и семьей через посредство членов правлений от духовенства и съездов окружных и епархиальных.

Положение о составе приходов и церковных причтов от 16 апреля 1869 года потребовало сократить церковные штаты. Протоиерей Михаил Фёдорович Бурцев был свидетелем всех происходивших в церковной среде изменений. В «Больших переменах» он выразил это ощущение прямо и конкретно: «Новое положение о составе приходов и церковных причтов одними только раскольниками встречено было с радостью: раскольники ликовали и издевались над православными, поносили духовенство и проповедовали скорое пришествие антихриста и наступление «светопреставления». Что же касается до православных, то повсюду в среде их это положение было встречено с глубокою скорбью»³².

Повесть «Большие перемены» содержит также отсылку к реальной статистике закрытия приходов и церковных штатов на рубеже 1860-х – 1870-х годов: «Штатов было закрыто многое множество, производство на места было приостановлено на многие годы, переходы священно– и церковнослужителей с места на место сделались явлением столь обычным, что во многих развили страсть к бродяжничеству с места на место и повели их к совершенному разорению. Бегство семинаристов в университеты и выход их из духовного звания повели к тому, что, наконец, нужно было принимать меры к удержанию кандидатов священства в духовном ведомстве»³³.

Но этим, отмечает отец Михаил, не ограничился весь тот вред, который новая реформа принесла духовенству. Более всего она отразилась на участи заштатных и сиротствующих. Не прошло и десятка лет, как уже страшная перемена произошла в положении этих несчастных людей: «Там старец-священник, бывший прежде образцом кротости и покорности воли Божией, мечтавший некогда под старость успокоиться от своих трудов и беспечально дожить свой век, удрученный болезнями и старостью, вышел за штат, не дослуживши года или полгода до пенсии, и остался без всяких средств к жизни, тут другой – старец-причетник, более 50 или 60 лет служивший церкви, по выходе за штат пошел скитаться по селу от дома к дому, выпрашивая себе где картофеля, где корец мучицы, где ломтик хлебца на дневное пропитание со своею женою старухою»³⁴.

Во многих епархиях духовенство ввиду такого печального положения заштатных и сиротствующих давно уже заговорило об учреждении эмеритальных и взаимно-вспомогательных касс. Явился и в Мутноводской епархии проект учреждения эмеритальной кассы, имевший в виду из нуля, без копейки основного капитала, создать кассу, собрать большие суммы и оказать возможную помощь всем и каждому из участников кассы, и даже был принят епархиальным съездом. Духовенство со вниманием отнеслось к этому проекту и нетерпеливо ждало его утверждения и ввода в действие. Но годы шли за годами, а касса не открывалась: делу не давали ход.

В порыве отчаяния один из героев повести «Большие перемены» отец Василий Златоустинский даже восклицает: «Господи, Боже мой! Неужели мы, несчастные, и этого-то не стоим, чтобы для нас открылась эмеритальная касса, когда в ее учреждении вся наша надежда на лучшую участь в будущем для нас самих и наших вдов и детей?»³⁵

Отец Василий даже решил написать о проблемах с учреждением эмеритальных касс в «Церковно-общественный вестник», и в этом просматривается личный опыт протоиерея М. Ф. Бурцева, который освещал аналогичные темы с открытием эмеритальной кассы духовенства Тульской епархии. Действительно, отец Василий в «Больших переменах» набрался смелости, написал очень жесткое письмо и тем подвинул дело вперед настолько, что касса вскоре открылась.

Однако самому отцу Василию не посчастливилось дожить до открытия эмеритальной кассы. После его смерти оказалось, что у него «гроша за душою не было». Вдова отца Василия, Александра Григорьевна, вместе с другими вдовами подали прошение о том, чтобы сделано было распоряжение о выдаче им хоть какой-нибудь части из доходов от упразднённых штатов. Консистория по обычаю спросила причт, находит ли он возможным выдавать что-нибудь. Ответ, разумеется, дан был отрицательный, и последовал указ оставить просьбы без последствий.

Так как у обоих братьев Когносцендовых после смерти отца Василия и выселения его вдовы по требованию нового священника осталось на попечении человек по десяти самых близких родных, то им самим нужно было ждать беды под старость для себя самих или своих жен и детей. Естественно, они обратили своё внимание на эмеритальную кассу и сделались самыми исправными её участниками. Их надежда не оказалась тщетною. Отец Михаил Бурцев приводит пример, очевидно, почерпнутый им из жизни: «В прошлом году отец Сергий умер, и вдове его с детьми за 7 лет взноса назначено было по 70 рублей в год. Сумма эта, разумеется, не велика, но ведь и лет участия в кассе было немного, и взнос не был велик»³⁶.

В послесловии к первой части повести «Большие перемены» автор признаёт следующее: «Печальная участь законоположения 16 апреля 1869 года известна: не успели еще ввести его в действие во всей силе по всем епархиям, как уже обнаружились все вредные последствия его для церкви и теперь уже идет речь о восстановлении приходов и штатов, упраздненных этим законоположением, и о возвращении к прежнему дореформенному порядку; но законоположения, относящиеся до быта вдов и сирот, остаются те же, что и сейчас действуют. Доля вдов и сирот в настоящую пору безотрадна в высшей степени. Необходимо обратить на нее внимание правительства и общества. И мы возвышаем свой глас, от имени вдов и сирот взываем к тем, от кого зависит решение наших судеб, да обратят они милостивое внимание на эту вопиющую нужду, на эти горячие слезы вдов и сирот и на печальную участь девиц духовного звания, вынуждаемых идти в услужение из-за куска насущного хлеба»³⁷.

На этой минорной ноте заканчивается первая часть «Больших перемен». Вернее, автор считал своё произведение оконченным и не видел продолжения произведения в будущем. Однако вторую часть повести вызвали к жизни пожелания читающей публики, которая с большой теплотой приняла «Большие перемены», но при этом отметила слишком мрачный, даже безысходный финал и просила завершить начатую линию и историю главных героев спустя два десятилетия.

В предисловии ко второй части «Больших перемен» автор рассказывает о той реакции, которая вызвала предыдущая часть среди читающей публики: «Первая часть нашей повести «Большие перемены» была весьма благосклонно принята нашими читателями не только духовными, но и светскими. От многих высокопоставленных лиц – епископов, архимандритов, ректоров семинарии и др. мы получили изъявление глубокой благодарности за правдивое изображение быта духовенства и благоговейное отношение к священному сану»³⁸.

Отец Михаил признаётся, что не думал, что сможет написать и вторую часть повести в связи со сложностью и трудностью священнических обязанностей, так что на литературу совсем не остаётся времени. На продолжение повести автора сподвигло письмо от неизвестного лица, следующего содержания: «Ваше Высокопреподобие! Случайно мне, одному из петроградских земляков Ваших, пришлось прочитать повесть Вашу «Большие перемены». И, скажу Вам, произведение это доставило мне минуты наслаждения, восторга и в то же время – минуты совершенного довольствия и успокоения: чем дальше я читал, тем всё более и более проникался уважением и любовью к священному сану и радовался, что нашелся такой автор – да еще земляк, который вполне беспристрастно и в то же время увлекательно и художественно сумел изобразить и нарисовать картины из быта сельского духовенства, столь многими из нашей интеллигенции презираемого и попираемого... Из Вашей книги всякий непредубежденный читатель воочию увидит, каких героев, каких исполинов ума, нравственной мощи и силы может давать (а в наши дни, кажется, дает только оно одно) духовенство! Такая жизнь и кончина, как они изображены Вами в повествовании об о. Григории, невольно заставляют преклоняться пред священным саном, к которому – увы! – в наши дни даже сама учащаяся духовная молодежь часто не питает ни любви, ни уважения, Побольше бы таких книг, как Ваша, среди нее распространяли, и построже бы преподаватели наказывали читать такие книги! Одного только, кажется, не хватает Вашему прекраснейшему произведению, это – соответственного всему ходу речи – конца, которым, как говорится, дело красится»³⁹.

Убеждение, что вера в Промысл Божий и высоконравственная жизнь побеждают всякие материальные затруднения и внешние невзгоды, побудило отца Михаила приступить ко второй части повести.

В продолжении повести «Большие перемены» большое внимание уделяется судьбе духовного сословия после великих реформ Александра II, его материальному состоянию и положению в обществе. Так, в частности, автор прямо говорит: «В крепостное право, которое мы хорошо знаем и помним, сельскому духовенству во многих отношениях жилось лучше, чем как оно стало жить впоследствии. Материальное обеспечение его вместе с уничтожением крепостного права очень-очень поколебалось, потому что и благосостояние самого крестьянства вместе с тем не только поколебалось, но, можно сказать, рушилось»⁴⁰.

Александра Григорьевна Когносцендова в разговоре с матушкой, женой священника в их селе, с печалью признаёт, насколько в последнее время, то есть после реформ 1860-х годов, духовенство стало зависеть от благосостояния и гнаться за ним: «Грустно, что и наше молодое поколение развращается и идет вслед золотого тельца. Недаром, читала я в одной книге, святой Григорий Богослов сказал: «Когда говорит золото, тогда все другие слова недействительны. Оно красноречиво, хотя и не имеет языка. Золото такая же ловушка для людей, как свет для птиц». Так оно и есть: деньги ныне главный двигатель всего на базаре мирской суеты. И наше сословие теперь тянется на этот базар, где растлеваются умы и сердца людей»⁴¹.

Отец Михаил Бурцев вспоминает, что при крепостном праве у каждого крестьянина, за весьма немногими исключениями, из года в год стояли на гумнах скирды хлеба, двор полон был всякой живности: 3–4 коровы, 30–40 овец, 5–6 лошадей, 50–60 кур. «Куда всё девалось? – удивляется автор «Больших перемен». – Прежде крестьянин изо дня в день работал на своего помещика даром, а теперь что ни день, то плата от 60 копеек до 1 рубля, смотря по времени года, – куда всё девалось? Всё пролетело сквозь пальцы: семьи поразделились, хозяева и их домочадцы пропились, прокурились и прожглись – погорали многократно, благодаря тому же пьянству и поголовному табакокурению»⁴². Особое внимание в «Больших переменах» уделено проблеме распространения пьянства. Начиная с 1860-х годов вся Россия быстро покрылась целой сетью кабаков и трактиров. Автор описывает ситуацию с питейными заведениями в селе Пятницком, которое является родным для главных героев повести – священников Петра и Сергия Когносцендовых. В этом описании, очевидно, художественный образ почерпнут из реальной обстановки в Белёве в конце 1860-х годов: «Только лишь одни кабаки и трактиры отстроены на славу красиво и просторно. И сколько же их расплодилось здесь в семь-то лет? Пять трактиров и десять кабаков: вот сколько их стало вместо одного кабака, прежде стоявшего в самом конце села! И все они красуются на самом видном месте против самой же церкви и близ нее с северной стороны. Точно татарский погром прошел по селу, благодаря размножению этих притонов пьянства и всякого разврата: всё состояние крестьян здесь пропито»⁴³.

Именно поэтому отец Владимир Златоустинский, заступая на служение в церковь родного села Пятницкого, в котором он не был 7 лет, в своей первой проповеди объясняет причины падения нравов, описывает механизм произошедшей деградации и указывает пути исправления и духовно-нравственного совершенствования: «Появилось у вас стремление к своеволию, а за ним следом появились непочтение к родителям и старшим, ссоры в семьях, разделы, одиночество, беспомощность и бедность. Но что всего хуже, всего больнее, всего преступнее для христиан и всего гибельнее не только для вашего благосостояния, но и для ваших душ и телес, – это пьянство, которое появилось у вас в последние 7 лет вашей жизни. Тот безобразный порок, который не должен бы даже и именоваться среди вас, христиан православных, избранных чад Божиих, наследников Царствия Божия. Оно-то именно, безобразное пьянство-то и опустошило всё ваше село, хуже разорило вас, чем если бы злой татарин прошел по селу»⁴⁴.

Отец Михаил отмечает, что не только с каждым десятилетием, но и с каждым годом всё более и более выступала наружу нужда в обеспечении православного духовенства казенным жалованьем. И в обществе, и в литературе постоянно раздавались голоса о необходимости изменить способы содержания духовенства, а для этого назначить ему жалованье из сумм государственного казначейства.

С предложением отпускать из государственного казначейства ежегодно известную сумму вновь в распоряжение Святейшего Синода и выдачу жалованья духовенству, начиная с беднейших приходов, выступил перед государем обер-прокурор Синода К. П. Победоносцев. «Вечная память ему и Царство Небесное за такое благо для духовенства, честь и слава, долгоденствие, милость Божия, вечная признательность наша и наших преемников при жизни, всегдашняя молитвенная память и вечное блаженство по смерти великому благодетелю духовенства Константину Петровичу Победоносцеву за это трудное и дерзновенное с его стороны ходатайство перед покойным Государем за православное русское духовенство!»⁴⁵ – восславляет обер-прокурора К. П. Победоносцева отец Михаил.

Благодаря усилиям К. П. Победоносцева явился на свет Божий устав о пенсиях и единовременных пособиях духовенству, Высочайше утвержденный 3-го июня 1902 года. «О, какой это знаменательный день для всего православного русского духовенства, день навсегда памятный для него, день радостный, день вожделенный, – восклицает отец Михаил. – Долго духовенство ждало этого дня и, наконец, дождалось его, как дня, возвещавшего ему и о милости Божией к нему, и везде вознесло в это время свои усердные молитвы за своих благодетелей – Государя Императора, Константина Петровича Победоносцева и весь Святейший Синод»⁴⁶.

Таким образом, в повести отца Михаила Бурцева «Большие перемены» отразились как духовно-нравственные мотивы и призывы к покаянию и исправлению для стяжания Царства Божьего, так и взгляды священника на изменения в социально-политической жизни в стране. Это говорит о многогранности интересов батюшки и его активной общественной позиции. Отец Михаил в своей повести показал, что всё происходящее в жизни общества во многом зависит от личных качеств людей и их свободной воли, что во все времена были и спасающиеся, и погибающие.

25 марта 2018 года

Руководитель Издательского отдела

Белевской епархии

Благочинный Белевского округа

Протоиерей Александр Сергеев