Восемь лет прошло со дня смерти приснопамятного о. Павла, так что мои воспоминания о нем могут казаться запоздалыми. Но я все-таки решаюсь изложить их и уверен, что они, не отличаясь литературными достоинствами, будут все же с благодарностию приняты его искренними и многочисленными почитателями. Притом, из моих воспоминаний об о. Павле многие, особенно только начинающие служебную деятельность в раскольнических местностях, могут познакомиться с мудрыми наставлениями о. Павла, которыми Бог привел мне пользоваться с первых же дней службы в знаменитом раскольническом гнезде (Гуслицах). Наконец, насколько известно, все воспоминания об о. Павле, притом нельзя сказать, чтобы очень многочисленные, идут со стороны лиц, обратившихся из раскола или непосредственно при его помощи, или же посредством его противораскольнических сочинений, исключаю конечно присного друга и соработника о. Павла на ниве Христовой, многоуважаемого Н.И. Субботина. Так что может казаться, что о. Павел не имел никакого личного отношения к миссионерам – не старообрядцам по происхождению. Но из моих воспоминаний читатели увидят, с какой горячей, искренней любовью о. Павел относился не только к православным пастырям, но и к юношам, семинарским образованием приготовляющим себя к пастырскому служению.
Мое знакомство с о. Павлом началось с 1890 г., когда я учился в Московской духовной семинарии в 6-м классе. Заочно я знал его еще с 5-го класса, когда познакомился с покойным Е.А. Антоновым, автором многих прекрасных полемических сочинений. К Е. Антонову меня заставила обратиться нужда. Нам было назначено написать сочинение по расколу, и в руководство при этом преподаватель семинарии рекомендовал нам сочинение о. Павла: «Краткие известия о существующих в расколе сектах», которое можно было приобрести в Братской лавке, под Ивановской колокольней. Я пошел туда и здесь-то встретил торговавшего в лавке Егора Антоновича. Мне он очень понравился, – разговорился со мной, расспросил, зачем книжка о. Павла мне потребовалась; я объяснила, для чего она нужна мне, и доселе помню, как оживился он, когда стал по сему случаю говорить о пользе изучения раскола будущими пастырями Церкви; при этом он сказал мне, что именно по причине неподготовленности своего приходского священника (в Тверской губернии) к борьбе с расколом, и сам уклонился от Церкви в раскол, и что только благодаря о. Павлу возвратился в Церковь. С глубокой благодарностию доселе воспоминаю я Егора Антоновича. Вечная ему память! Он первый заинтересовал меня расколом; своими беседами он заставил меня взглянуть на изучение раскола в семинарии, как на дело живое, необходимое мне, будущему пастырю Церкви. Благодаря ему, я, будучи еще в 5-м классе семинарии, хорошо познакомился с первыми двумя томами сочинений о. Павла и другими его полемическими сочинениями. От него же получал для прочтения подпольные сочинения Швецова – Истинность, Оправдание, Показания погрешностей Церкви против Евангелия, Учение о Символьной церкви. Братская лавка была для меня первой живой школой, где получил я уроки, как должно беседовать со старообрядцами и их начетчиками, которые посещали Е. А. и вели с ним горячие беседы, не стесняясь никакими опасениями, откровенно, по душе. Особенно запомнился мне раскольнический миссионер Антон Егоров, которого Егор Антонович называл «поныряющим в домы». Эти домашние беседы, в которых потом стал принимать участие и я, имели для меня большое значение. Но особенно благодарен я Егору Антонычу за то, что познакомил меня с сочинениями о. Павла и расположил лично с ним познакомиться.
Долго я колебался, рассуждая, идти к о. Павлу или нет? Из разговоров с Егором Антоновичем я знал, что о. Павел человек знаменитый, что его посещают архипастыри, так что идти к нему мне, семинаристу, да еще идти не за делом, а так себе, поговорить, казалось просто дерзостью. С другой стороны, сочинения о. Павла рисовали его мне старцем любвеобильным, простым; в этом уверял меня и Егор Антонович. После долгих колебаний я решился, наконец, идти; нашлась и причина: мне хотелось лично посмотреть древности, о которых я знал по учебнику и по полемическим книгам и которых в Хлудовской библиотеке, как говорил Егор Антоныч, много и смотреть их доступно. В один из воскресных дней я отправился в обитель о. Павла, Никольский Единоверческий монастырь. Пришел я еще до обедни, храм (зимний) только что отперли. Я встал около двери и с любопытством оглядывал входящих в храм иноков, в невиданных мною доселе одеяниях, и истово полагавших семипоклонный начал, о котором я читал, но никогда не видал, как он полагается. Во время чтения часов вошел старец в теплой ряске, похожей на овчинный тулуп, в шапочке и с деревянным посохом в руках. Одеяние старца не позволило предположить, что это знаменитый Павел Прусский; но пристально обращенный на меня взгляд, в котором светился необыкновенный ум и чарующая ласка, уверили меня, что этот старец непременно сам о. Павел. И я не ошибся. По окончании обедни, все молящиеся стали подходить под благословение к старцу. Подошел и я. Зачем пришел? спросил он меня. Я объяснил, кто я и сказал, что пришел посмотреть Хлудовскую библиотеку. О. Павел велел идти за ним. С трепетом я переступил порог кельи, в которой жил приснопамятный старец.
Кто не имел счастье быть у него, тому трудно представить патриархальную простоту его кельи. Все покои о. Павла состояли из 4-х комнат, которые были расположены по две в ряд и разделялись узкой, длинной передней, или коридором. Первая комната направо, при входе, была столовая, в которой стоял простой большой стол, покрытый старой клеенкой, для трапезы о. Павла, его учеников и посетителей; в переднем углу, у правой стены, стоял шкаф с посудой; у той же стены стояла кровать келейника и домоправителя о. Павла, старца о. Александра, – добрый, хотя и ворчливый, был старец. Вечная ему память! Налево от входа была комната, в которой жили мальчики-певчие и взрослые ученики о. Павла; много добрых тружеников, пастырей и миссионеров вышло из этой комнаты. Рядом со столовой была келья о. Павла; в ней стояла кровать старца с самыми патриархальными принадлежностями для спанья; здесь же помещалась его домашняя библиотека; по стенам висело много старинных образов. Против кельи была парадная, сравнительно конечно, комната, в которой о. Павел принимал важных посетителей. Нельзя обойти молчанием диван, стоявший в передней: на этом диване, в своей неизменной теплой шубе, по причине слабости, обыкновенно полулежал о. Павел и с этого дивана, как с знаменитой кафедры, изрекались, разносимые учениками и почитателями по всей необъятной России, бессмертные наставления старца относительно возвращения в лоно св. Церкви заблуждающихся старообрядцев. Да простят мне читатели, что я увлекся описанием кельи о. Павла: нельзя вспомнить о нем, чтобы не вспомнить и о его кельи.
Когда я вошел в келью, о. Павел расспросил: откуда я, где и как учусь. Своим ласковым обращением так очаровал меня, что я почувствовал себя не пришлым, случайным человеком, а как будто в родной любящей семье. Стал он угощать меня чаем и все подкладывал сахару, приговаривая: «пей слаще, в семинарии вас не балуют». Тут же был единоверец Шишов, почти земляк мне (из деревни Бобреневой Коломенского уезда) и один старообрядец, сын безпоповского наставника Владимирской губернии, молодой человек – иконописец; пришел он поговорить с о. Павлом, так как поколебался в своих раскольнических убеждениях. Все время за чаем прошло в разговорах о расколе и борьбе с ним. С жадностью ловил я каждое слово о. Павла и поражался простотою, в которую он облекал самые, по-видимому, затруднительные доводы на раскольнические возражения. Когда кончили пить чай, о. Павел позвал библиотекаря М. Е. Шустова (теперь игумен Мина) и поручил ему сводить меня в Хлудовскую библиотеку, познакомить с древностями. Я было стал прощаться с о. Павлом, но он велел из библиотеки зайти к нему непременно.
Из древностей, мною осмотренных, особенно запечатлелось в памяти Евангелие 12 или 13-го века, писанное на пергаменте... Один инок, бывший с нами, рассказал любопытную историю приобретения этого Евангелия. Он (инок), бывший старообрядец, по присоединении к святой Церкви посетил свою родину, глухую деревню, населенную исключительно старообрядцами, и начал убеждать своих земляков оставить раскол и идти в Церковь. Старообрядцы, в оправдание своего положения, ссылались на свою темноту и с похвальбой говорили, что по всей деревне у них ни найдешь никакой книги. И один из них при этом заметил, что валяется у него какая-то разрисованная книга, ребятишки вырывают из нее листы для змеев, да только туго поддаются, как кожаные. Инок заинтересовался, просил показать эту любопытную книгу. Когда ее принесли, то инок увидел, что это Евангелие 12–13-го века, писанное на пергаменте. Рассматривая его, он нашел имя Спасителя, писанное с, двумя иже, на что и указал старообрядцам. Когда старообрядцы увидали имя «Иисус» в этом Евангелии, то с радостию отдали его иноку, который и принес эту замечательную древность в дар Хлудовской библиотеке. Следы вырывания листов очень заметны: переплета нет, листы разбиты.
После осмотра библиотеки, исполняя приказание о. Павла, пришел я опять к нему в келью. Он подробно расспросил меня, что я видел интересного; а когда я стал прощаться, то пригласил меня почаще приходить к нему и не в гости, а как в свой дом. При этом подарил мне описание своего путешествия в Иерусалим, так как все прочие сочинения его у меня уже были.
Я с радостию воспользовался приглашением о. Павла, каждый праздничный день считал своею обязанностью быть у него. И никакие учебники и руководства не могли дать мне таких ясных, убедительных разъяснений по недоуменным вопросам, какие Бог привел слышать из уст о. Павла. Он не любил вести пространные рассуждения о расколе, вроде лекций, облекал их в форму беседы православного со старообрядцами, и сам обыкновенно становился на сторону старообрядца, а меня и других учеников своих заставлял возражать ему. И горе было нам, православным защитникам! Помню зашла однажды речь о клятвах собора 1656 года. После многих поражений, которые мне приходилось терпеть от о. Павла, по другим вопросам, я с радостию вступил в прения о клятвах, потому что в 5 классе семинарии писал сочинение на эту тему и получил отметку 5, почему считал себя в этом вопросе сведущим. Но к великому стыду своему, при первых же возражениях о. Павла увидел свою беспомощность. Что ни скажу в защиту клятв, услышу такое замечание, что хоть сам соглашайся со старообрядцем. После многих моих тщетных попыток оправдать клятвы, О. Павел, как и обычно делал, сам помог мне выяснить вопрос.
Собор 1656 года предал проклятию, говорил о. Па¬, таких двуперстников, которые 3-мя перстами, якоже ариане, неравенство Св. Троицы показуют и 2-мя, якоже несториане, два Сына и два лица во Христе исповедуют. Законно ли таких двуперстников проклятию предать? спросил меня о. Павел. Законно, говорю. Это тебе и сами старообрядцы скажут, добавил о. Павел. Так если найдутся, продолжает он, не только среди старообрядцев, но и среди православных такие двуперстники, каких разумел Собор 1656 г., то на них и доселе лежит соборная клятва. А двуперстники, которые своим перстосложением о Троице и воплощении Бога-Слова правую веру исповедуют, те и клятве Собора 1656 года не подлежат. После, на беседах со старообрядцами, мне неоднократно приходилось убеждаться, как неотразимо это разъяснение клятв, положенных на Соборе 1656 г.
На одной из бесед, происходивших в семинарии, доказывая собеседнику безпоповцу, что совершение таинства св. причащения продолжится в Церкви Христовой до второго Христова пришествия, я привел во свидетельство слова Спасителя: сие творите в Мое воспоминание. Безпоповец возразил, что Христос не сказал: сие творите до Моего второго пришествия, а изрек только: творите в Мое воспоминание, а доколе творить, этого из слов Христовых не видно, а потому и слова сии в доказательство вечности совершения таинства св. Причащения приведены неправильно, и они, безпоповцы, в нарушении заповеди Христовой неповинны. Тогда я привел слова апостола Павла из зач. 149-го и 107 слово Ефрема Сирина. Бывши потом у о. Павла, я рассказал ему об этой моей беседе. Он заметил, что я хорошо подтвердил вечность таинства св. причащения словами апостола Павла и преп. Ефрема Сирина, но не нужно было, приба вил он, отступать и от словес Христовых: сие творите в Мое воспоминание. Потому что этими словами Христос дал заповедь творить тайну св. причащения именно до Его второго пришествия. Кого мы, говорил о. Павел, воспоминаем в житейском быту? Тех, кого нет с нами. Доколе? Пока их нет, а когда возвращаются и поминанью конец, в нем нет нужды, мы видим, кого воспоминали, лицом к лицу. Господь повелел воспоминать Его тайной св. причащения. Святая Церковь и творит Его волю; воспоминает Его в тайне св. причащения и будет воспоминать, пока паки Христос не придет. Если бы в Церкви Христовой прекратилось совершение тайны св. причащения, как у безпоповцев, Церковь показала бы тем, что она перестала любить Христа, потому Его и не воспоминает; а этого быть не может, чтобы Невеста Христова, св. Церковь перестала любить своего Жениха-Христа. Потому в Церкви Христовой, согласно заповеди Божественной, и будет твориться воспоминание Христа тайной св. причащения дотоле, пока не придет во второе пришествие Сам Христос, когда в воспоминании Его и нужды не будет. Вот ты и должен бы показать безпоповцу, что не напрасно привел словеса Христовы: в них Христос дал повеление совершать тайну св. причащения в Его воспоминание до второго славного пришествия Его. А так как безпоповцы тайну сию не совершают, то и повинны они в неисполнении заповеди Христовой.
Так же мудро о. Павел разъяснил мне следующее недоумение, возбужденное одной из Московских бесед. На беседе один начетчик, выдававший себя за старообрядца, а в действительности сектант-рационалист, основываясь на словах ев. Луки: и воставше в той час, возвратистася во Иерусалим и обретоста совокупленных единонадесяте и иже бяху с ними (зач. 113), старался доказать, что слова Христа: приимите Дух Свят. Имже отпустите грехи, отпустятся им; и имже держите, держатся (Иоан. зач. 65), сказаны не одним апостолам, а и всем верующим, которые были с ними, потому и все верующие получили от Христа власть отпущать грехи. Вся беседа прошла в пререканиях: православные собеседники доказывали, что у евангелистов Луки и Иоанна повествуется не об одном и том же явлении Воскресшего Господа, а начетчик доказывал, что евангелисты говорят об одном явлении. Ссылаться же на святоотеческие толкования начетчик не дозволял и это поставил условием для беседы. Когда я рассказал об этой беседе о. Павлу, он заметил, что напрасно собеседники послушались старообрядца и не приводили святоотеческих толкований: нужно было даже особенно внимательно остановиться на толкованиях, чтобы показать слушателям, что возражатель (человек известный среди безпоповцев) только прикрывается именем старообрядца, а вовсе не старообрядец. А главное, не нужно было и отрицать, что тогда присутствовали с апостолами и другие верующие. Ев. Иоанн прямо говорит, что Христос изрек слова сии: приимите Дух Свят... ученикам Своим, потому они одни и получили власть вязать и решить, хотя при этом могли присутствовать и другие, не апостолы. Возьми в пример: в Успенском соборе совершается архиерейская хиротония при множестве народа: ужели все присутствующее становятся архиереями? Желал бы я передать не имевшим счастья лично знать приснопамятного старца самый, так сказать, тон его наставления, но это выше сил, – для того нужно приобщиться тому огню, который горел в его сердце. Какая скорбь всегда звучала в словах о. Павла, когда он говорил о старообрядцах! Как желал он, чтобы все прониклись любовно к погибающим старообрядцам и помогли им возвратиться во св. Церковь. Кажется, он все забывал, когда слышал, что старообрядцы где-нибудь совратили православных в раскол. Расскажу в пример хотя один случай. Был я у о. Павла великим постом. В это же время был у него г. Сенатов, тогда студент московской духовной академии. После обедни мы пили чай в столовой, а о. Павлу подали его великопостную трапезу, – миску горохового киселя; налив в нее кипятку из самовара, он поставил на самовар. Сенатов в это время рассказывал, что раскольники хвалятся, будто в первое великопостное воскресенье присоединили 70 человек православных. Сильно оскорбел о. Павел, когда услышал эту печальную весть. Случилось же, что кто-то из нас толкнул стол и миска с киселем упала с самовара перед самым лицом о. Павла и разбилась об стол. О. Павел как говорил, так и продолжал говорить, как будто ничего не случилось. С. заметил ему: «Батюшка! как Господь сохранил вас? Ведь вам лицо разбило бы». О. Павел с горечью ответил: «Вот чудак-то: сам же говоришь, что 70 душ погибает, а тут о мне, что меня разбило бы; нет, ты подумай»... и продолжал изливать свою скорбь о старообрядцах, которые не только сами не вразумляются, но и других губят.
В тот год, когда я оканчивал курс в семинарии, назначен был в Москве при монастыре о. Павла 2-й миссионерский съезд. О. Павел предложил мне присутствовать на съезде. Я с великою благодарностью согласился. Кончились экзамены. Первым долгом поехал я к старцу. Не меньше отца родного радовался о. Павел успешному окончанию моих экзаменов и тотчас же произвел свой экзамен. «Вот ты теперь богослов, да еще студент; ну скажи чему ты научился в семинарии»? с ласковой улыбкой спросил о. Павел. Он предложил вопрос о состоянии Церкви пред вторым Христовым пришествием. Я под светским впечатлением семинарских учебников утверждал, что Церковь Христова будет тогда в упадке. А о. Павел словом Божиим и толкованием св. Златоуста доказывал, что Церковь Христова и в последние дни будет так процветать, что и неверных Иудеев привлечет к вере во Христа. Трудно было устоять против доводов о. Павла. В это время в коридоре сидел, приехавший на съезд, миссионер, не помню откуда. О. Павел велел мне позвать его. Когда я передал миссионеру приглашение о. Павла, он с некоторым беспокойством спросил: о чем о. Павел спрашивает вас? Я ему сказал. Действительно о. Павел и ему задал тот же вопрос. Миссионер также пытался доказать, что Церковь пред кончиной мира будет в состоянии упадка. Но и ему пришлось согласиться с доводами о. Павла, что Церковь Христова будет блистать и в последние дни. Оказалось, что этот экзамен мне и миссионеру был произведен о. Павлом не ради простого словопрения. В то время он составлял свое известное руководство к познанию правоты Церкви и неправоты раскола. В первой же книжке Братского Слова, где печаталось это руководство, вышедшей после нашей беседы, я к удивлению своему прочитал некоторые мои и миссионерские возражения о. Павлу в форме возражений старообрядца, а ответ православного был почти дословным повторением того, что говорил нам о. Павел. Я знаю, что на миссионерском съезде некоторые миссионеры, близко не знавшие о. Павла, высказывали между собою неудовольствие на него за те испытания, каким он подвергал в частной беседе многих из них, не взирая на их положение. Но из приведенного мною рассказа видно, что о. Павел производил эти испытания совсем не с целью унизить собеседника и не ради простого словопрения, а для того, чтобы предусмотреть все возражения, которые могут быть выставлены по вопросам, касающимся полемики со старообрядцами.
Побывавши у о. Павла после экзаменов, я съездил на несколько дней к своим родителям и приехал опять к нему, чтобы присутствовать на съезде. С светлыми мыслями и чувствами вступал я в новую, неведомую жизнь; с нетерпением я жаждал встретиться со многими миссионерами, о которых знал по Братскому Слову. Но мое радушное настроение омрачилось при первой же встрече с оо. миссионерами, которых я представлял людьми всецело преданными служению св. Церкви, чуждыми всяких самолюбивых и корыстных интересов, забывая, что люди в каждом деле – люди, с достоинствами и с недостатками. В продолжение миссионерского съезда не раз приходилось замечать, что некоторые миссионеры, из бывших старообрядцев, не совсем-то долюбливали миссионеров с образованием. Помню один из них пришел к о. Павлу даже с жалобой на ученых, что они признают благодать в Римской церкви. О. Павел спросил его: а что Римская церковь суждена Вселенской Церковию? Тот ответить, что суждена, и сослался на книгу о вере. О. Павел объяснил ему, что это частные, поместные суждения, а Церковь вселенским собором суда над Римской не изрекала, потому и благодати обнажать Римскую Церковь мы не дерзаем. Удивленный о. миссионер спросил: так что же она по твоему православная? Ну это дело другое, сказал о. Павел, и я православной Римскую церковь не называл. Так о. Павел, не взирая на лица, заботился об одной только истине на благо св. Церкви.
На миссионерском съезде, по желанно о. Павла, я вел первую свою публичную беседу со старообрядцами. В один из праздничных дней все миссионеры отправились на поклонение мощам преп. Сергия в Троицкую Лавру. Хотелось и мне не отстать от других; но о. Павел меня не отпустил, а предложил мне побеседовать с народом, который, как справедливо и ожидал о. Павел, собрался в монастыре, предполагая, что будет беседа со старообрядцами, и не зная, конечно, об отъезде миссионеров. В монастыре остались только миссионеры А.Е. Шамин и И.П. Ломакин. Когда о. Павел предложил мне вести беседу, я начал отказываться, опасаясь за свою неопытность; но о. Павел говорил, что идти на попятную нечего, рано или поздно, нужно дело начинать. Со страхом смотрел я из кельи о. Павла как наполнялся монастырь желающими послушать предполагаемую беседу опытных миссионеров. Один из послушников сказал мне, что Преображенский говорун Федор, по прозвищу Косой, неизменный возражатель на московских беседах, являвшийся возражателем и на миссионерской беседе, бывшей в предшествующий праздник, уже начал беседу с кем-то из православных. Нужно было выходить. Принявши благословение о. Павла, я вышел к народу. Начал говорить о том, что старообрядцы безпоповцы Церкви Христовой не составляют. Особенно подробно остановился на словах Б. катихизиса, что верующие, составляющие Христову Церковь, облобызают учение евангельское непоколебимое. Горячо возражал Федор, но все видели, что ему своей безпоповщины не отстоять. Вдруг слышу: позвольте. Голос знакомый. Обладатель его – известный московский безпоповский начетчик Ф. Анисимов; с ним я раньше и не беседовал, но как другие с ним беседовали, слышал и на основании слышанного хотел оставить беседу и бежать к о. Павлу. Но было уже поздно. Наступила тишина. Анисимов начал обвинять Церковь в нарушении заповеди Христовой о клятве именем Божиим. Как гора с плеч свалилась, когда я услышал это возражение раскольнического оратора. По этому вопросу я имел беседу с вышеупомянутым Ф. Косым. В доказательство дозволительности клятвы в нужных случаях я сослался на 16-й ст. 6-й гл. послания к Евреям, а так как и возражатель мой оказался не очень сильным, то этим доказательством и можно было ограничиться.
Миссионерский съезд оканчивался. Выло последнее заседание. На всю жизнь останется в памяти прощальная речь о. Павла, обращенная к миссионерам, в которой он говорил о своем душевном состоянии в то время, когда убедился в неправоте раскола, в котором пребывал, но не познал еще вполне Церкви Христовой. Обливаясь слезами говорил он: «жить было страшно, так как знал, что живу в расколе, и умирать было страшно, так как знал, что кроме Церкви нет спасения».
На другой день после закрытия съезда мне предстояло отправиться для знакомства с новым местом служения, которое я избрал с благословения же о. Павла. Еще до окончания курса, на вопрос о. Павла, куда я желал бы поступить, я ответил, что хотел бы поступить учителем в такое место, где были бы старообрядцы. – «Ну, так вот для тебя и школа строится», – сказал о. Павел. Эта школа, как оказалось, действительно строилась в Гуслицах, в дер. Заволинье. Туда и был я назначен в учители. Пред отправлением я пошел проститься с дорогим старцем, которого я полюбил, как родного отца, и любовно которого пользовался не по заслугам. Помолились. Возложил о. Павел крестообразно свои руки на мою голову, плачет и молится обо мне... И я плачу, слышу отрывочно произносимые слова: Господи! наставь, Господи! укрепи... И сколько раз в течение 12 лет молитва и благословение старца поддерживали меня в минуту трудную.
Помоги, Господи, – не забыть мне благословения приснопамятного старца до конца жизни.
Священник Валериан Цветков