Священство

Могущество твоей горячей веры,

Величие смиренья твоего

И доброты евангельской примеры –

Вот сила в чем твоя и существо.

Той веры, движущей горами,

Что завещал Своим ученикам Христос,

Носителем и ты являешься меж нами,

Ты, отирающий немало слез.

Молитвы силою, поистине чудесной,

И подвигом любви, великой и святой,

Врачуешь ты недуг душевный и телесный

С неисчерпаемой своею добротой...

О. Чумина

В храме царила полная тишина, нарушавшаяся лишь голосом проповедника. Вдруг входная дверь отворилась и на пороге показался отряд воинов. Раздался лязг оружия, и не прошло и нескольких минут, как весь храм был оцеплен солдатами. В Ефесском храме шла обедня. Был праздник, и храм был полон молящихся... Епископ Тимофей, ученик Апостола Павла, совершал богослужение. По окончании службы епископ Тимофей взошел на кафедру и начал говорить поучение. Начальник отряда солдат подошел к епископу и, сведя его с кафедры, громко сказал, передавая длинный свиток:

– Император Нерон шлет тебе этот указ. Прочти!..

Тимофей развернул свиток и стал читать вслух. В указе Нерон приказывал епископу Ефеса Тимофею и всем христианам этого города выдать беглецов-христиан, ушедших из Рима от преследований императора. Нерон требовал исполнить свой приказ и, в случае неповиновения, угрожал казнями.

– Нет, – спокойно и твердо сказал архипастырь Тимофей, окончив чтение, – мы не можем исполнить его повеления. Скажи императору, что мы скорей готовы умереть все до одного, чем выдать наших пасомых.

И все присутствовавшие громко ответили:

– Аминь!.. Истинно так.

Офицер стал убеждать епископа изменить свое решение, говоря, что долг каждого человека, будь он христианин или язычник, – повиноваться закону. Но епископ оставался непоколебим.

– Я знаю, – говорил он, – что послушание и повиновение – наш долг. Но мы должны подчиняться лишь законным требованиям, которые не противны нашей совести и заповедям Христа, а император требует от нас поступка бесчестного, на который мы не можем согласиться...

Долго пытался офицер убедить епископа, но все его старания оставались напрасными.

– Тогда мне придется прибегнуть к мерам строгости! – вскричал раздраженный офицер.

– Делай, что велит тебе твой долг, – спокойно ответил епископ.

И офицер отдал страшный приказ... Солдаты обнажили свои сабли, засверкало оружие, и потекла кровь.

Христиане без ропота падали под ударами, мужчины бросались вперед, стараясь защитить женщин и детей... Крики, вопли, плач наполнили храм. Епископ стоял тут же, за ним совсем близко находилась небольшая дверь, через которую он мог уйти... Но Тимофей прошел вперед, где была самая резня, и обратился к офицеру, прося его на минуту прекратить схватку. Тот, думая, что Тимофей хочет исполнить его требование, приказал солдатам остановиться. Тогда епископ встал впереди верующих и спокойно сказал:

– Прежде чем рассеивать стадо, порази пастыря! Глубокая тишина царила кругом. Взоры всех устремились на Тимофея, безоружного, стоявшего перед разъяренными воинами. Смущение отразилось на лице офицера; он невольно опустил глаза перед устремленным на него кротким взором епископа и, сделав знак солдатам, вместе с ними молча вышел из храма.

Н. Смоленский

Пастырь добрый

²⁴

Настало 4 февраля. Я встал взволнованный. В этот день в первый раз я оделся в «духовную» одежду и отправился в Чудов монастырь, где назначено было мое рукоположение во диакона.

Во время чтения часов два иподиакона вывели меня из алтаря на середину храма. На меня надели малую фелонь, а епископ, возложив на мою голову руку, прочитал положенную молитву и крестообразно выстриг на голове волосы. После этого на меня надели стихарь и опоясали крестообразно орарем.

Я – иподиакон.

А когда архиерей произнес: «И да будут милости Великого Бога и Спаса нашего Иисуса Христа», – произошло мое рукоположение во диакона. Преклонив правое колено пред святым престолом и положив руки на престол, а на них голову, я весь отдался молитве... По окончании рукоположения мне дали рипиду, которой я должен был «веять» перед Святыми Дарами. Я причастился Святых Таин наравне с другими диаконами. Так кончилось мое посвящение во диакона...

Наступило 5 февраля, и я снова пришел на архиерейскую литургию.

После Херувимской песни меня обвели три раза вокруг престола с пением венчальных песнопений.

– Мы венчали вас здесь с Церковью видимо, а там, на Небе, вас венчали Ангелы невидимо, – сказал мне, между прочим, после рукоположения преосвященный епископ.

На этот раз я преклонил оба колена перед престолом Всевышнего. Владыка, после возложения святительских рук на мою голову, громко прочитал: «Божественная благодать, всегда немощная врачующи и оскудевающая восполняющи, пророчествует Димитрия (мое имя), благоговейнейшего диакона, во пресвитера; помолимся убо о нем, да приидет на него благодать Всесвятого Духа...»

Свершилось... Я – служитель Бога, строитель Его Таин. Я – иерей... Что я чувствовал, какие минуты переживал, когда преосвященный держал на моей голове свои руки, облаченные в поручи святителя Феодосия, Черниговского чудотворца!

Владыка во время богослужения, еще до моего посвящения во священника, тихо сказал мне, показывая на поручи: «Я буду рукополагать вас, так сказать, руками святителя Феодосия, на мне его поручи, освященные на его святых мощах». В минуты моего рукоположения я чувствовал себя как будто не здесь, на земле. Все земное было позабыто... Мне помогли встать с колен, надели епитрахиль, а Владыка возложил на меня крест и напомнил, что моя обязанность, мой долг служить до смерти распятому на кресте Иисусу Христу.

Я становлюсь около Святой Трапезы, я священнодействую с другими служителями Живого Бога, я вечеряю со Христом перед Его трапезой... Я вижу Христа, слышу Его голос: «Приимите, ядите, сие есть Тело Мое, Еже за вы ломимое во оставление грехов...» и: «Сия есть Кровь Моя Новаго Завета, Яже за вы и за многие изливаемая во оставление грехов». Я вижу свои протянутые руки и слышу дрогнувший голос: «Преподаждь мне, Владыко, Честное и Святое Тело Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа... и Честную Его Кровь!..»

Литургия окончена, я – священник... Отныне мне, избранному через архиерейское рукоположение, дана особая благодать совершать Таинства и пасти стадо Христово.

Священник Д. Дмитриев

²⁵

Рождественская утреня была на исходе, когда в церковь торопливо вошел лесник Евтроп.

– Мне бы батюшку, отца Савелия, повидать, – умоляюще обратился он к церковному старосте, – жена помирает... С вечера мается, а помереть не может. За священником послала...

– Подождет твоя жена, – ответил староста, – видишь, сколько народу в церкви, да сейчас и к обедне заблаговестят.

– Живые-то подождут, а Прасковья помирает... – не унимался лесник.

– Ну так поди, а только не вовремя припожаловал.

Когда кончилась утреня и отец Савелий узнал,

зачем приехал лесник, он немедленно взял походную дарохранительницу, надел старенькую баранью шубенку, подошел к местному образу Богоматери с Божественным Младенцем и стал усердно молиться. Потом быстро вышел из церкви, а за ним пошагал и Евтроп, опустив низко голову.

– Батюшка, – заговорил у ожидавшей священника подводы лесник, – доедешь один-то? А то моей Лысанке двоих-то нас везти не под силу.

– Как не доехать, доеду, – согласился священник, запахивая свою шубенку.

Зимняя вьюга выла волком. Кругом было темно, как в трубе. Сухой снег переносился с места на место, как толченое стекло. Полозья скрипели, точно их кто хватал зубами. Одним словом, настоящая волчья ночь. Но отцу Савелию не в первый раз ехать на требу в такую погоду!..

– Ну, Лысанка, трогай! – крикнул батюшка лошади. – Что задумалась?

Сани тронулись. Невелики десять верст зимней дороги, да беда в погоде. Отец Савелий, занятый мыслью застать умиравшую лесничиху, совсем не замечал пронизывающего его холода.

– Только бы застать в живых Прасковью!.. – повторял он всю дорогу.

На последних двух верстах пришлось подгонять уставшую лошадь. Умаялась скотинка, да ничего, отдохнет. Только бы вовремя доехать!

Хата лесника стояла в стороне от дороги, и отец Савелий проехал бы мимо, если бы Лысанка круто не повернула к своему пепелищу. Занесенная снегом изба стояла темная: ни в одном окне света не было. Батюшка едва вылез из саней, до того окоченело его тело. В темных сенях он по стенке, ощупью, добрался до двери. Вместе с ним в избу ворвались клубы холодного воздуха.

– Кто там? – окликнул с печки детский голосок.

– Да это я... священник... Жива мать?

– Молчит... должно, жива... Сейчас вздую огоньку, а то я тут на печке с ребенком вожусь. Пищит все.

Девочка подошла с зажженной лучиной к лавке, на которой лежала ее больная мать-роженица, осветила ее бледное лицо и проговорила:

– Жива!..

– Ну, слава Богу... – облегченно вздохнул отец Савелий.

Священник подошел к больной, и в избе тихо раздались первые слова исповеди. Больная со страшным усилием сложила руки крестом и отвечала только слабым движением глаз. Исповедь скоро окончилась, и отец Савелий причастил больную. Затем он приложил походный медный крест к ее похолодевшим губам. Глаза больной сейчас же закрылись, и отец Савелий, прикрыв ее концом епитрахили, начал читать отходную.

– Кончилась... – тихо проговорил батюшка, прислушиваясь к замиравшему хрипению больной, и смахнул набежавшую слезу.

Надо было ехать обратно в село, но отец Савелий почувствовал смертельную усталость, когда вышел из избы снова на мороз. Да и вьюга уж очень крутила... На дворе от его следов не осталось и помина.

– Вот так задалась ночка! – проговорил священник. – За какой-нибудь час дорога сделалась совсем неузнаваемой, а ехать надо.

Сколько времени ехал батюшка, всяк затруднился бы ответить. Усталый и озябший, он опустил вожжи и съежился...

Долго ехал, а сколько – трудно сказать... «А ведь этак и замерзнуть недолго», – подумал отец Савелий, чувствуя, что его начинает одолевать дремота...

– Ну, Лысанушка, не выдавай, милая!..

В дороге батюшка несколько раз выходил из саней и пробовал согреться на ходу, но только сильнее уставал. Лысанка напрягала последние силы и вытягивала шею, а отец Савелий, обессиленный и озябший, прилег на левый бок и подставил под ветер спину: так-то будто теплее!.. «А там народ в церкви ждет, – думает он, – ну, да пусть поворчат; дело Божие сделано. Свой пастырский долг исполнил. Дождалась все-таки Прасковья христианской кончины...» А дрема так и клонит...

...Гудит, гудит в поле ветер, белым саваном гуляет вьюга, стонет дремучий лес... А что это там впереди? Зеленый огонек... раз... два... три... Волки! Отец Савелий в ужасе открывает глаза: нет, опять поблазнило! А дрема снова клонит. Вот и село уже совсем близко, он это чувствует, потому что Лысанка прибавила шагу. Да, близко. Вот искоркой затеплился первый огонек... другой... третий... Лысанка понеслась стрелой. Сейчас и обедню начинать. Слава Богу, все благополучно. А народ уже ждет батюшку в церкви. Только подъехали сани к ограде, и колокол загудел. Отец.Савелий быстро заходит в церковь и чувствует, как его охватывает живое тепло... Он идет прямо к «местному» образу, хочет помолиться и видит чудо: Младенец Христос улыбается ему и протягивает ручки... Страшно сделалось отцу Савелию, жутко, а другие ничего не замечают и только удивленно смотрят на него.

– Смотрите... смотрите, – шепчет отец Савелий, – великое чудо мне, недостойному!..

И все-таки никто ничего не видит, а отцу Савелию делается еще страшнее: Предвечный Младенец все улыбается и все тянется к нему, протягивая вперед ручки.

...Долго ждали батюшку прихожане, оставшиеся в церкви. Общее томительное ожидание разрешилось только тогда, когда к церковной ограде подъехали сани лесника. От Лысанки валил пар, от усталости она шаталась, как пьяная. В санях, скорчившись, лежал отец Савелий и не шевелился. Он казался таким маленьким... Толпа сейчас же обступила сани...

– Православные, да ведь батюшка-то замерз! – крикнул чей-то голос.

Все так и ахнули. Около саней вдруг выросла толпа. Послышались причитания и тихий женский плач, а отец Савелий лежал в санях с таким блаженно-счастливым лицом, как будто это был тихо заснувший ребенок.

Д. Мамин-Сибиряк

За день или за несколько дней до самого посвящения бывает наречение избранного в этот сан, причем после молитвы избранному объявляется Высочайший указ о его назначении, а сам избранный изъявляет свое согласие принять на себя бремя епископского служения и произносит речь.

В самый день посвящения нареченный во епископа перед литургией выводится на середину храма, облаченный в священные одежды, поставляется на орлеце и перед собранием архиереев, духовенства и народа исповедует свою веру, читая Символ веры. Затем, особо излагая православное учение о Святой Троице и Воплощении Сына Божия, он дает обещание соблюдать все церковные постановления, повиноваться Святейшему Патриарху, хранить церковный мир. После этого испытания посвящаемому провозглашается многолетие и он отводится в алтарь.

Начинается литургия обычным порядком, и посвящение во епископа совершается после входа с Евангелием. Посвящаемый подводится к Царским вратам, входит в алтарь к святому престолу, где и преклоняет свои колена между архиереев, которые возлагают раскрытое Евангелие на его голову и держат Евангелие со всех сторон, как бы руку Самого Господа, Который возвышает посвящаемого, но вместе с тем и подчиняет его евангельскому закону.

Первенствующий из архиереев читает затем особую молитву посвящения. После молитвы, когда снимут с головы посвящаемого Евангелие, он облачается в архиерейские одежды со словами и пением «Аксиос», что значит «достойный». Облачившись в архиерейские

68

одежды, новопосвяхцаемый совершает литургию вместе со всеми или с одним из рукополагавших его епископов. По окончании литургии новый архиерей облачается в архиерейскую мантию и по выходе из алтаря получает из рук старейшего епископа архиерейский посох как знак архипастырской власти, ограждающей паству от врагов веры и карающей заслуживших наказание.

Протоиерей Е. Мегорский

Возле церкви, у оврага,

Где весной шумит ручей,

Старичок-священник учит

В школе грамоте детей.

Дети старца по привычке

Мило батюшкой зовут

И к нему с любовью нежной,

Как к отцу родному, льнут.

А старик с глубокой верой,

Осенив себя крестом,

Говорит им, как злодеи

Издевались над Христом...

Как потом на крестном древе

Умирал за нас Христос

И Владычица Святая

Проливала много слез...

В тишине святые речи,

Как волна, текут, журчат.

Детки слушают, и слезы

На глазах у них блестят.

Священник Державин

(Из народных суеверий)

Это было в Москве. Один священник шел на урок к детям богатого купца и на лестнице встретил хозяина. Купец тотчас же возвратился в переднюю.

– Что с вами? – спросил его священник.

Купец сознался, что побоялся ехать в торговые ряды, потому что встретился с ним. Тогда священник сказал ему:

– Уверяю вас именем Божиим, что Бог благословит ваши дела успехом, идите с миром! – и он благословил купца.

Вечером купец послал за священником и сказал ему:

– Батюшка! Теперь я стыжусь своего суеверия: сегодня я так торговал, как никогда! А ведь верил же я, что с попом встретиться – пути не будет!

В греческом городе Комане жил благочестивый старец Александр. Он обжигал уголь, продавал его на рынке и тем кормился. Всегда черный от угольной пыли, в грязной одежде, Александр среди горожан назывался не иначе как «угольщик».

Случилось, что в городе скончался местный престарелый епископ. Жители Команы выбрали из своей среды уполномоченных и послали их к архиепископу Неокесарийскому Григорию Великому, чтобы тот помог выбрать им нового святителя. Святой Григорий тотчас же собрался и прибыл в Коману.

Стали граждане думать, кого бы выбрать епископом. Одни указывали святителю Григорию на красноречивых, другие – на благообразных, некоторые

70

предлагали именитых, иные – богатых... Но святой председатель Собора не соглашался утвердить ни одного из предлагаемых лиц.

– Должно нам, – говорил он, – выбрать архипастыря не по наружности, ибо наружность часто обманчива: ведь не во внешности человека кроются его достоинства, а в его сердце, разуме и других духовных свойствах.

Эти слова святителя не всеми были поняты.

– Странно! – говорили некоторые из участников собрания. – Не угольщика же Александра ставить во епископа?!

Эта шутка кое-кому понравилась, и многие из присутствующих улыбнулись.

– Кто такой Александр? – спросил Григорий Великий и велел привести скромного старца на собрание.

Как только Александра привели на Собор, как обычно черного от угольной пыли, все рассмеялись. А угольщик, ничего не понимая, стоял смущенный и растерянный, дивясь общему смеху. Тогда святитель Григорий отвел его в особую комнату и попросил рассказать всю его жизнь. К великому удивлению, Григорий сразу же был поражен прекрасным знанием слова Божия, которое обнаружил у старого угольщика. Да и, помимо этого, оказалось, что вся жизнь этого старца прошла в благочестии, труде и незлобии...

– Большего нам и не нужно! – воскликнул обрадованный архиепископ. – Избранник нашелся!.. Ступай переоденься дома и являйся снова на Собор.

Александр так и сделал. Когда святитель Григорий стал предлагать ему на собрании вопросы, касающиеся Священного Писания, все дивились начитанности, разуму и осведомленности угольщика. Тогда Александр единогласно был выбран епископом Команы, и никто потом не мог сказать, что выбор оказался неудачным.