№ 10. Май. Книжка вторая

В прошлом № «Православного Благовестника» сообщены были сведения о положении нашей православной миссии в Японии за прошлый 1894 г. Считаем не лишним сказать несколько слов о значении этой миссии для дальнего востока Азии, особенно в виду последних событий, обративших всеобщее внимание на Японию.

Возникшая совершенно неожиданно война Японии с Китаем очень существенно затронула интересы России на дальнем Востоке Азии и заставила поэтому наше правительство принять деятельное участие в разрешении Японско-Китайской распри. Теперь война уже кончилась и, благодаря могущественному слову Русского царя, мир состоялся на условиях, ни в чём не нарушающих интересов России; но нет никакого сомнения в том, что настоящим соглашением новый восточный вопрос не разрешается окончательно, а только отсрочивается на время; в будущем же он может иметь такие важные последствия, которые трудно теперь себе и представить...

Победоносная Япония, проявившая замечательную энергию и искусство в войне с Китаем, конечно, неохотно подчинилась дипломатическому вмешательству трёх великих держав, ограничивших её требования и при первом удобном случае постарается наверстать своё. С другой стороны, Китай после войны не может уже оставаться в прежнем положении; такие уроки не проходят даром в жизни народов. По примеру Японии и он постарается, помимо других культурных заимствований из Европы, прежде всего произвести военные реформы, хорошо вооружить и обучить свою армию. И китайский император в своём манифесте, объясняя необходимость заключения невыгодного мира тем, что военачальники не могли составить войска из черни, уже объявил своему народу, что теперь «армия должна быть хорошо обучена и государственные доходы должны быть урегулированы, как следует».

Наконец, возможна и такая комбинация, что Китай и Япония, сводя свои счёты и покончив домашние дела, могут образовать союз жёлтого племени против европейских «варваров», с целью освободиться от их эксплуатации; в газетах по крайней мере уже были высказаны предположения о такой политической комбинации.

Таким образом, на востоке рядом с нашими владениями становится возможным, – и в непродолжительном, пожалуй, времени, – появление такой силы, в лице наших желтокожих соседей – японцев и китайцев, с которой впоследствии придётся считаться серьёзно. Конечно, Россия настолько сильна и могущественна, что справится и не с таким неприятелем, но всё-таки она принуждена будет приготовить там большие военные средства и держать значительные военные силы, которые будут стоить во всяком случае, уже вследствие одной отдалённости края, дорого и тяжело отзовутся на государственном бюджете. Кроме того подобным положением, при случае, не упустят воспользоваться и наши западные недруги, – напр., Англия. Всё сказанное приводит к заключению, что следует заранее подумать о том, чтобы, как можно лучше, обезопасить себя с этой стороны и принять заблаговременно все возможные меры и средства для того. Предусмотрительность – большая политическая добродетель...

В наш материальный век, – век господства повсюду только материальных интересов и для решения всех международных вопросов, к великой скорби всех истинных друзей человечества, употребляются исключительно материальные же средства: железом и кровью разрешаются обыкновенно всякие международные распри и несогласия. То же самое средство образованные Европейцы применяют и ко всем малокультурным и даже диким народам, и с тем большей лёгкостью, что последние со своим примитивным оружием не в состоянии оказать сколько-нибудь серьёзного сопротивления европейской военной силе. Да и мирные отношения Европейцев к остальным народам определяются исключительно почти материальными интересами промышленности и торговли. Найти новые места для колонизации, новые рынки для сбыта своих произведений и эксплуатировать естественные богатства нетронутых ещё стран – вот единственная цель всех сношений европейцев с отдалёнными странами, ради которой считается дозволительным всё. И понятно, что естественным следствием подобных отношений являются вражда и ненависть, которые приходится сдерживать только силой.

Но единение и общение между народами возможны и на других началах и основаниях. Христиански просвещённые Европейцы могут и должны нести к менее культурным народам, в среду языческого невежества, религиозного фанатизма и суеверия, – истинную веру Христову, христианское просвещение, добрые нравы и на христианских началах основанную и развившуюся гражданственность. Народы могут сближаться между собой и подчинять друг друга своему влиянию не одними материальными, но и духовными, нравственными силами, в числе которых на первом месте следует поставить – веру Христову. И такое общение и единение бесконечно могущественнее и прочнее насильственного подчинения грубой материальной силой. И в своей собственной истории, в своих политическим отношениях к другим народам, мы видим поразительные примеры силы и могущества влияний, основанных на единстве веры. Нам думается, что подобное влияние и сближение возможны и по отношению к Японии, тем больше что здоровое и прочное начало для них уже положено. Мы разумеем здесь нашу православную миссию в этой стране.

В Японцах стремление к принятию православия пробудилось уже довольно давно. Вот что, напр., писал слишком 20 лет назад (именно в 1873 г.) теперешний начальник православной миссии в Японии епископ (тогда архимандрит) Николай: «Признаки того, что угодно Богу просвещение Японии светом Евангелия с каждым днём выясняются всё более. Взгляните на этот молодой, кипучий народ. Он ли недостоин быть просвещённым светом Евангелия? Желание просвещаться, заимствовать от иностранцев всё хорошее проникает его до мозга костей... К вере ли одной останется равнодушен этот народ? О, нет! С каждым днём ко всем миссионерам, в том числе и к русским, приходят новые люди, любопытствующие знать о Христе. С каждым днём число обращённых растёт. Обращённые в христианство через Японцев – катехизаторов православные христиане уже вытерпели гонение, и до того славно, что врагам Христа не было утешения слышать ни даже от жён и малых детей слабодушие и боязни в исповедании Христа... Какой благодатный час! Какая бесценная рабочая пора! Везде сочувствующие нам, везде ждущие нас, везде дело живое, животрепещущее, везде зачатки жизни полной, горячий, глубокой... С мольбой и надеждой обращаем свои взоры на нашу Русь. Россия с избытком будет вознаграждена в будущем духовной радостью и утешением за свою юную питомицу по вере на крайнем востоке. Россия положила начало православной вере в этой искони языческой стране. Россия становится духовной матерью и воспитательницей юных Христовых чад»...

В нынешнем году исполняется 25-летие существования нашей миссии в Японии. За этот период времени она получила значительное развитие и представляет весьма замечательное явление в ряду подобных ей учреждений. Её основатель и начальник – преосвященный Николай, по своим высоким нравственным качествам, по своей жизни, по своей беззаветной преданности миссионерскому делу, в которое он полагает всю свою душу, которому отдал всю свою жизнь, представляет собой высокий образец истинно христианского пастыря, и потому пользуется глубоким уважением и имеет сильное нравственное влияние не только на своих пасомых – христиан, но и на язычников. Направление миссии – совершенно национальное: все почти служащие в миссии – природные японцы; язык, употребляемый при богослужении, при проповеди – японский; все нужные для богослужения, для религиозного назидания верующих книги переведены уже на этот язык. Обращено самое серьёзное внимание на то, чтобы присоединение к православной церкви совершалось не внешним только образом, но в силу внутреннего убеждения, с ясным сознанием и пониманием истинности и спасительности православной веры. С этой целью – миссия обладает несколькими, прекрасно организованными и поставленными учебными заведениями; в ней широко развита литературная и издательская деятельность; высоко стоит христианская проповедь и даже учреждён особый институт служителей церкви – проповедников; в жизни и управлении церковном введено и широко практикуется соборное начало, – для рассуждения и решения церковных нужд и дел ежегодно собираются соборы из представителей всех православных общин страны. Жизнь православных японцев отличается высоким религиозным одушевлением, широкой благотворительностью, добрыми христианскими нравами и во многом напоминает собой жизнь первых христиан. И по числу своих членов православная Японская община довольно уже значительна, – в ней считается 22.000 человек; и число их ежегодно возрастает. При таких условиях православие в Японии может оказать большое нравственное влияние на Японскую нацию, и может послужить залогом живой духовной связи, духовного единения Японии с Россией и народом русским, – и конечно следует желать, чтобы эта связь в будущем постепенно росла, увеличивалась и крепла. Поэтому стоит обратить серьёзное внимание на нашу миссию в Японии и оказать ей всевозможное содействие и поддержку...

Высказывая подобное желание, мы отнюдь не имеем в виду обратить православие в орудие политических целей, – сохрани нас Бог от такой мысли! Да, слава Богу, – православие и теперь и всегда было чисто от властолюбивых политических вожделений. Но таково свойство благодатной силы его, что благие практические плоды в исторической жизни народов сами собой следуют за ним и прилагаются его последователям. Пусть народы ищут Царствия Божия и вступают в него, а всё остальное само собой приложится им: тогда придёт и согласие, и мир, и единение народов для общей работы во славу Божию и на благо и счастье человечества...

(По поводу книги покойного о. архимандрита Макария Глухарева: «Мысли о способах к успешнейшему распространению христианской веры между евреями, магометанами и язычниками в Российской державе». Москва. 1894 г.)

Сказав о характере всех вообще перечисленных коллегий, остановимся подробно на описании главной из них – collegium Urbanum de propaganda fide, так как ей, как образцовой, стараются подражать все другие коллегии и от неё стоят в некоторой зависимости.

Урбанова коллегия имеет космополитический характер, воспитывая одушевлённых миссионеров из всех национальностей. Первые шаги для основания этой коллегии сделаны были испанским послом в Риме Joh. Bapt. Vіvеs’ом, резидентом испанской инфанты Изабеллы. Он предложил папе Урбану VIII свой дворец и средства для образования клириков преимущественно с востока. Урбан расширил этот план, позаботился об увеличении фонда и 1 августа 1627 года издал учредительную буллу Immortalis Dei... По имени основателя и учреждение названо collegium Urbanum. Сначала коллегия вверена была руководству трёх каноников патриарших базизик, но в 1641 году сам же Урбан подчинил её конгрегации пропаганды. Относящаяся сюда булла Romanus pontifex включает эту коллегию навсегда в состав конгрегации, освобождает персонал её от всякого другого, светского или духовного суда, и ректору её предоставляется право давать лучшим воспитанникам, по окончании ими философского и богословского курсов, учреждённых в коллегии, степень доктора, как и во всяком настоящем университете. Вышеупомянутый дворец Vives’а, служивший помещением для коллегии, со временем подвергался значительным перестройкам и расширению. Борромини устроил в коллегии и небольшую церковь в честь Богоявления Господня. Постоянно увеличивающаяся библиотека, богатая особенно сочинениями на малоизвестных языках; далее, устроенная при коллегии типография со шрифтами различных наречий и принадлежащий коллегии Museum Borgianum, обогащаемый разнообразными и редкими предметами, присылаемыми воспитанниками коллегии из всех стран света, сделали из коллегии пропаганды истинное украшение вечного города. Владея поместьями и значительными капиталами, коллегия эта была в большой славе до конца прошедшего столетия. Число воспитанников её колебалось тогда от 130 до 140 человек. Но наступившие в конце прошлого и в начале нынешнего столетия волнения в Риме, затем нашествие Наполеона I, не церемонившегося ни с папой, ни с церковными имуществами, нанесли громадный ущерб коллегии пропаганды. В 1798 году она была закрыта, и воспитанники её рассеялись; в 1809 году, после слабых попыток к восстановлению её, она была закрыта вторично. Но с 1817 года коллегия была снова восстановлена, хотя и не в прежних размерах и с меньшими средствами. Большие услуги оказал в этом случае немецкий граф Карл фон Рейфах, впоследствии кардинал, бывший ректор коллегии с 1829 года. Когда в 1836 году он сделался епископом Эйхштатским, то управление коллегии, по его предложению, перешло к иезуитам.

Современное итальянское правительство, завладев Римом, всё состояние Урбановой коллегии и даже всё состояние самой конгрегации пропаганды, поскольку то и другое заключалось в недвижимых имениях, обратило в итальянскую государственную ренту. Не помогли никакие протесты, ни даже дипломатическое вмешательство иностранных государств, особенно Австрии. Несмотря, однако, на такой экономический удар, папы употребляют все возможные средства, чтобы означенная коллегия с честью стояла на надлежащей высоте своего назначения. Особенно поддерживает своим вниманием это заведение, как и все другие миссионерские учреждения, нынешний папа Лев XIII.

Служащий персонал Урбановой коллегии состоит из 24 наставников, кардинала-префекта, ректора, проректора, духовника и эконома. Четверо последних заведуют воспитанием и надзором за воспитанниками. Кардинал же префект, живущий в самой коллегии, имеет общий надзор за всем заведением во всех его частях. Он же назначает и всех служащих в коллегии. Наставники выбираются обыкновенно из белого духовенства. Число воспитанников колеблется между 130 и 140. Принимаются они с большой осмотрительностью и после строгого выбора. Самый приём их в коллегию производится главным кардиналом – префектом конгрегации; кандидаты рекомендуются ему их епископом, или викарием апостольского престола, или каким-нибудь проживающим в Риме лицом, известным конгрегации, причём даются подробные сообщения о кандидатах по вопросным пунктам, изложенным в особой программе. Кто приезжает в Рим, не получив прежде известия о приёме, тот раз навсегда лишается права поступления в коллегию. Итальянцы не принимаются в коллегию; юноши из стран, не представляющих поприща для миссионерской деятельности, также почти никогда не принимаются, или принимаются очень редко. Но из стран, где действуют миссии, опять имеют преимущество те, которые более нуждаются в духовной помощи. Из таких стран постоянно набираются воспитанники в очень раннем возрасте, которые затем на 14-м году жизни приводятся к присяге. Присягают они по общей формуле, содержание которой уже приведено выше, т. е. воспитанники обещаются вполне ознакомиться с правилами коллегии, какие она установила, обещают повиновение всем предписаниям относительно жизни в коллегии, обязуются не вступать ни в какой орден без прямого позволения папы или конгрегации, далее обязуются по распоряжению конгрегации принимать посвящение в священный сан, в известное время возвращаться для спасительных трудов и попечений о душах в тот церковный округ, к которому они принадлежали до своего вступления в коллегию, наконец, обязуются постоянно извещать конгрегацию о своём местопребывании и о трудах своих, из Европы раз в год, а из других стран света раз через каждые два года. В виде исключения, наиболее надёжные воспитанники допускаются к клятве отправляться во всякую миссию, какую назначит им конгрегация¹⁹⁸.

Образование в коллегии даётся весьма солидное. После полного гимназического курса, в течение 2-х лет проходится философия, и в течение 4-х – богословие. Вместе с тем, воспитанники усердно занимаются изучением языков, особенно; греческого, славянского, еврейского, сирского, армянского, арабского и китайского. Осенью воспитанники для отдыха отправляются в своё загородное Тускуланское поместье. Одежду их составляет чёрный плащ с красной нашивкой.

Что касается стороны воспитательной и нравственного направления воспитанников, то об этом мы позволим себе привести здесь отзывы двух писателей – ревностного католика и ревностного сына православной церкви. Первый, описывая в 1884 году все вообще римские коллегии, в том числе и коллегию пропаганды, выразился о них след. образом:

«Сильный дух благочестия всюду господствует в этих коллегиях; всестороннее воспитание и обучение проявляется и вовне в прекрасном поведении воспитанников на улице, и для посетителей Рима незабвенными остаются те впечатления, какие вызывают в них эти принадлежащие к самым разнообразным национальностям скромные юноши в платьях различных цветов, прогуливающиеся правильными группами. Кому позволено было только раз взглянуть на внутреннюю жизнь коллегий, кто имел случай наблюдать влияние ежегодных духовных упражнений или даже ежедневное обращение юношески деятельных воспитанников друг с другом, тот видел назидательную картину победоносной борьбы против самого себя и решительное стремление к той высоте, на какой стояли позднее апостольские труженики... Обо всех коллегиях до некоторой степени можно сказать то, что писал Maguire об ирландской коллегии: студенты питают глубочайшее уважение к своим начальникам. В их чистых сердцах я нашёл глубокое благоговение и пылкое стремление к тому призванию, которому они должны посвятить себя»¹⁹⁹.

Не менее восторженно выражался в частности о коллегии пропаганды ревностный сын православной русской церкви, известный А.Н. Муравьев, посетивший означенную коллегию полстолетия назад. «Всего ближе, – писал он тогда, – были моему сердцу самые воспитанники пропаганды, разного возраста и племени и цвета, отроки и юноши, белые, смуглые и чёрные, собранные верой и для веры. Числом их, если не ошибаюсь, около 120, и все они воспитаны в одном духе и дышат одинаковой ревностью, которая уже проявляется в них ещё с отроческих лет, от опытного руководства наставников. Приятно видеть сиамца подле эфиопа, и китайца близ иллирийца, и негра с армянином, и индейца, или какого-либо островитянина Тихого океана с татарином. Итальянский язык уже сделался для всех общим и они свободно на нём изъясняются, хотя весьма странно слышать его из уст людей, от которых, глядя на их лица, ожидаешь совсем иных звуков. Они распределены по классам, по возрасту и способностям, а не по народности, ибо все составляют уже одно семейство Христово, где нет лицеприятия. Те, которые готовятся вступить скоро на поприще миссионеров, составляют особенное отделение и их заблаговременно приготовляют к новым подвигам. Всякое лето ректор, и некоторые из наставников отправляются с ними в горы Аппенинские для утверждения в вере поселян, и этот первый навык, под руководством опытных наставников, служит начатком будущих, более трудных подвигов. А вступал в разговор с некоторыми из юношей, которые готовились навсегда оставить место своего воспитания, а иногда и родину, чтобы идти в неведомые или давно забытые ими страны, и удивился их готовности на всё, Христа ради: – такое христианское мужество служило горьким обличением собственному моему малодушию»²⁰⁰.

С особенным блеском дух и назначение Урбановой коллегии обнаруживается в так называемый праздник языков, в первое воскресенье после праздника Богоявления Господня. Воспитанники на разнообразнейших языках всего мира, иногда более чем на 50, пред избранными слушателями в стихах и беседах высказывают мысли, приличествующие празднику... Зрелище это на всех производит поражающее впечатление.

При коллегии имеется богатейшая библиотека, всё более и более увеличивающаяся, и полиглотская типография конгрегации пропаганды. В этой типографии печатаются на всех языках и отсюда рассыпаются во все страны света книги богослужебные и вероучительные. Уже в 1627 году в этой типографии были письмена для 23 языков. С течением времени типография развила свою деятельность до громадных размеров: из одного Specimen, который был поднесён в 1832 году папе Григорию XVI, известно, что в ней печатались книги на 55 языках, в том числе – на 27 европейских, 22 азиатских, 3 африканских и 3 американских. В новейшее время особенно обогатилась различными письменами типография пропаганды, и в 1870 году, чтобы показать, какие письмена в ней есть, типография напечатала молитву Господню на 250 различных языках и наречиях и 180 различными формами шрифта²⁰¹.

Не менее замечателен и музей коллегии: здесь собрано всё, что только можно было собрать по этнографии, религии, истории распространения христианства среди различных народов. И этот музей постоянно пополняется новыми предметами, присылаемыми сюда из всех стран света бывшими воспитанниками коллегии. Можно видеть здесь и идолов, которых сами язычники опрокидывали, возбуждённые проповедью миссионеров, и реликвии проповедников Евангелия, зверски убитых или с еденных дикими и т. д. И всё выставлено с таким удобством, снабжено такими надписями, что музей возбуждающе действует на воспитанников. Здесь они видят живые свидетельства и примеры для своей будущей деятельности, возбуждающие в них миссионерский энтузиазм, готовый жертвовать всем для распространения Евангелия.

Не удивительно, поэтому, что в столь прекрасно обставленной коллегии слушают лекции и воспитанники тех миссионерских коллегий, в которых нет собственных училищ, как-то: северо-американской, армянской и ирландской.

(Продолжение следует).

– Вид Обдорска и его окрестностей.

– Торговые отношения самоедов к русским.

– Миссионер и его мнения о самоедах.

Едва успели мы напиться чаю и затем пообедать, как короткий денёк уже кончился, в домах зажглись свечи, лампы и я отправился с своим хозяином смотреть маленький старинный городок, образовавшийся из казацкой крепостцы, какими триста лет тому назад держали в покорности здесь инородцев и собирали государев ясак.

Над улицей уже спустился серенький полумрак, мы постоянно встречали то санки, запряжённые собаками, на которых здесь ездят, возят с реки воду, то караваны рогатых оленей, этих верблюдов северной пустыни. Собаки сталкивались друг с другом, поднималась жестокая драка, в воздухе свистели шесты, раздавался визг, и оригинальные поезда под этим оригинальным, серым полумраком следовали снова по своему направлению.

Городок оказался небольшим; его улицы правильны, достаточно широки, хорошо обстроены, всюду видна жизнь, движение; по ним разгуливают закутанные в малицы фигуры зырян, попадаются костюмы самоедов, остяков, всё говорит на своём наречии, выкрикивает, всё ходит своей походкой и придаёт этому городку своеобразный, странный вид.

Мы зашли сделать визит с любезным хозяином в один дом. Нас ласково встретили, провели в чистые, хорошо меблированные комнаты; всюду городская обычная обстановка; показали весь дом, показали его торговую половину, где одна-две комнаты заняты лавкой, с полками по стенам, с ящиками по бокам, с грудой всевозможного товара, где были и предметы самоедского спроса, и местного потребления, и, осматривая такую лавку, нельзя было не удивиться сообразительности северного торгового человека, который, избегая лавочной скуки и холода под таким северным градусом широты, устроил тёплое, домашнее помещение и не морозит покупателя и себя, принимая его сначала к себе в комнаты, порой даже угощая чаем, и потом ужо проводя в торговое помещение, где покупатель может выбирать сколько ему угодно, не стесняясь ни холодом, ни временем, которое здесь недорого стоит... И так устроились все торгующие, и, так как здесь торговля бывает горячей только в зимнее время, когда съезжаются со всех сторон самоеды, остяки для обмена предметов своего разнообразного промысла, и жители почти наполовину живут зимой только этим случаем, то таких торговых домов открывается немало и если в них нет многого, то всегда есть хоть немногое, на десяток-два рублей того, что больше нужно самоеду, который берёт там, куда его затащат силой...

Я прогостил в Обдорске несколько дней и достаточно налюбовался картинами его оригинальной жизни.

Так как это было время зимы, только что почти установившегося санного зимнего пути, когда самоеды, уже давно покинув свою чистую тундру, вошли в северный лесок и укрыли там, на моховых местах, стада оленей от холода и теперь свободные от промыслов, спокойные за участь стада, старались попасть в городок, внести там свой «государев ясак», запастись провизией, обменить на неё свои промыслы, то я мог видеть ежедневно таких гостей тундры, которых мне давно уже хотелось повидать и понаблюдать. Действительно, ежедневно, в короткий рассвет дня, похожий скорее на сумерки, на улицах этого оригинального, северного городка появлялись: то караваны оленьих санок с грузом всевозможных товаров, со своими озноблёнными в мохнатых совиках владельцами, то группы шатающегося люда с товаром, таща его по снегу, то торопливые, страшно теперь занятые, торгаши. Это была ярмарка. Она совсем не походит на наши ни в городах, ни в сёлах в престольные праздники. Она тянется всю зиму, то прячась в домах, то, по временам, обнаруживаясь на улице.

Улицы были полы оленями, их тащили за повод; они, боясь домов, упирались, размахивали ветвистыми рогами, слышался крик, непонятный говор, встречались белые как снег совики, пёстрые малицы, закутанные в разнообразные шапки головы, мелькали длинные шесты, там на санках торчала замороженная голова моржа, тут глядела такая же с белой пушистой шкурой голова белого медведя, там кули муки, связки сушек, – лакомства самоедских детей, не знающих ещё конфет, там торчали ободранные туши жирных оленей, тут возы с их шкурами, с шерстью, здесь выставлялся из воза мамонтовый клык, – всё так оригинально, необыкновенно, неожиданно, совсем не то, что на наших сельских и городских ярмарках, так как это были всё дары не поля, не рук человеческих, а ружья, бесплодной, дикой тундры...

Влетит такой караван с реки в улицу, упрутся олени, не зная домов, боясь набросившихся собак, выскочат из ворот жители, схватят такого самоеда, задёрнут его силой в ограду, поругаются за его обладание и ворота скроют его от глаз любопытных...

Там, к нему выходит с крыльца сам хозяин-торговец, ласково называя его «другом», ведёт его в дом, усаживает на ковры среди лучшей комнаты, которая поразила дикаря своей обстановкой, роскошью, чего ему не снилось даже в чуме, от которой в восторге его жена, на которую пялят глаза его дети... Ласковая хозяйка подносит им на подносе водку, они с жадностью, поражённые такой любезностью, пьют этот любимый напиток; тут же на пол им подают чай, белый хлеб и, между угощением, хозяин заводит разговор о здоровье стада, и промыслах весны, лета, осени, узнавая от осторожного, подозрительного ещё самоеда то, что ему нужно знать, – то, что скрыто в его санках под шкурами оленей. Тепло, водка, добрые угощения, ласковость распахивают душу дикаря, он чувствует признательность за угощение, ему хочется ещё выпить бутылку водки, он распотчивал её жене, детям, которые тоже жадно пьют этот ужасный яд, не сознавая, что это дурно, не обнаруживая даже горечи, уверенные, что это добро... Он лезет в просторную пазуху, вытаскивает оттуда шкурку песца, лисицы и подаёт её с поклоном хозяину за угощение в подарок и его угощают ещё. По мере того, как обнаруживается содержимое его санок, увеличивается его угощение, у него узнают, что он хочет и когда он пьян, когда ему глянется всё, что ему предложат из товаров, что нравится его жене, на что разбегаются глаза, когда он уже не в состоянии размыслить о цене, когда он не в состоянии подумать о стоимости своего и чужого, когда он бросается на всё, как дитя, – совершается торг и через два-три часа его пьяного с брошенными на его санки кулями муки, беспорядочно разбросанным товаром, с пьяной, не стоящей на ногах семьёй, напевающей песни женой, выталкивают за ворота и он отправляется в тундру, или мотается по городку, пока его кто-нибудь не затащит, из сожаления, к себе на двор и в избу.

Те, которые попадают так к более совестливым, боящимся Бога людям, остаются ещё с товарами, там их не оберут начисто и их можно ещё долго встречать в компании со своими простосердечными хозяевами, шатающихся по улицам с песнями и диким криком.

Однако есть и такие теперь самоеды, которых уже нельзя так наивно надуть, обобрать и вытолкнуть. Некоторые воздерживаются пить, боятся русских, быстро делают обмен, всё рассчитывая и уезжают поскорее вон из этой цивилизации, которая так завистливо смотрит на их имущество, так жадно старается обогатиться на их счёт...

Другие же пропивают всё и даже оленей, на которых приехали и неизвестно – как попадают в свои далёкие чумовища.

Я не раз встречал таких группами на улице днём и вечером. Они куда-то стремились, чем-то были взволнованы, что-то проклинали, кому-то грозились, едва поддерживая равновесие, – и решительно нельзя было понять: ни их речи, ни их жалоб, ни их угроз, потому что, встревоженные таким нарушением тишины и спокойствия, собаки провожали их таким оглушительным лаем по улицам, что, казалось, стонал, выл, заливался весь город...

Подобной торговлей, обменом здесь создано всё благосостояние граждан; одни наживали тысячи, другие – сотни, третьи – десятки; одни отпускали товар, другие вели мелкий с самоедами торг, третьи предлагали свои услуги, кров, пищу.

Но больше всех наживался, разумеется, кабак, который в таком краю необходимо закрыть, как в стране лопарей на Мурманском полуострове, где подобный обмен, пьянство разорили народ и довели его до вымирания, как доводят его и здесь. При таких обстоятельствах, не поможет ни проповедь в храме, ни горячие убеждения пастыря. Тут нужны строгие административные меры, что может вызвать своими усилиями, своим обращением к высшему духовному начальству миссионер, выставляя целость и положение своих непросвещённых прихожан. Это самая трудная его задача, но осуществления её можно добиться.

Есть и такие личности в этом полярном городке, которые кроме общих мер наживы, прибегают и к суеверию дикарей. Мне указывали на один хороший дом, где его хозяин заведомо держит в своём амбаре какое-то самоедское или остяцкое божество. Он, говорят, не позволяет туда ходить никому из семьи, он не проводит туда никого из русских покупателей, но водит только самоедов и остяков, и то состоятельных и богатых, которые, как говорят, и покланяются там, и приносят свои жертвы, и дарят своего верного покровителя их обожаемого божка...

Другие им ловко ворожат и проделывают такие фокусы, которым надо поучиться ещё их собственным шаманам.

И всё это делается не так, чтобы было неизвестно кому следует и не так, чтобы было неизвестно и жителям, которые смотрят легко на то, как дурачат их диких соседей.

Мне нельзя было не заметить подобного лёгкого, недружелюбного отношения русских жителей этого городка к самоедам; я до сих пор не могу объяснить, в чём заключается причина таких взглядов на таких добрых, простых, невинных соседей, какими являются здесь самоеды и остяки. Есть ли это зависть к тому, что им сравнительно легко живётся, что они с меньшими заботами, с меньшим трудом добывают себе пропитание, казалось, только бродя по тундре и собирая с неё себе подать в виде разнообразных шкур дорогого зверя, в виде разнообразной вкусной рыбы, мяса, при этом пользуясь полной независимостью, свободой и чувствуя себя хозяевами своей страны, своей жизни.

Есть ли это презрение к инородцу, дикарю, язычнику, у которого, по понятиям другого жителя Сибири, совсем нет души, который мало отличается от животного, бродя по земле, как вечный кочевник или есть ли это, наконец, историческая привычка, образовавшаяся в триста лет со времени занятия этой страны русскими, когда этот, теперь вымирающий, народ был и силен, и боек, и более подвижен и воинственен, которого ещё недавно боялись эти жители, который ещё недавно, в этом столетии, тревожил их возмущениями, нападениями, лишал их имущества, не позволял им спокойно жить и обогащаться.

Но меня до глубины души оскорбляло такое неправильное, прямо – можно сказать – не человеческое, не христианское отношение к жалкому теперь племени, которому скорее надо подать руку помощи, чем решаться его обижать, над ним смеяться, ставить его ниже себя, когда он, несомненно, обладает и чуткой душей и здравым умом и честным характером.

Мне даже думается, что в последнем больше можно найти объяснений вопроса об отношениях тех и других, чем в другом чём-либо, потому что ничто так не обижает испорченного и поставленного в необходимость только жить подозрительной эксплуатацией человека, как пример перед глазами лучшей другой жизни, как укор совести, глядя на неё, – как сознание своей несправедливости, как тяжесть греха...

И я заметил, что те, кто ещё не соблазнился лёгкой наживой, не живёт этим явным обманом, те относятся к самоедам именно только с состраданием, жалостью, как к детям, как к людям мало ещё знакомым с жестокостью жизни, с грубым насилием наживы.

Их любовно принимает духовенство, им с охотой даст медикаменты медицинский персонал, там есть доктор, фельдшер и акушерка, и им с самоотверженностью помогает чем может простой житель села, даже бедняк, даже ссыльный. Те же, кто имеет товар, кто хочет жить и живёт только торговлей, грубо гонит их прочь, если они пришли за чем-нибудь таким, что не относится к торговле, что далеко от их общей цели жизни – наживы.

Напротив, такие люди мне жаловались на то, что самоеды теперь уже не дикари, что они уже становятся не так верными своему слову, как прежде, продают то, что должны за долги другим, ищут обмануть, не выполнить долга, отказываются от долгов и скрываются, но они, кажется, меньше всего правы в этом, потому что сами научили их, в своих сношениях с ними, всему этому и теперь только начинают пользоваться своими плодами...

Так смотрят жители этого северного городка на самоедов, но после мы скажем, как на них смотрит и самоед, тогда будет видно: кто прав и виноват в таких ненормальных отношениях, установившихся уже давно между богатыми и бедными, между образованными и дикарями.

На месте жертвоприношений самоедов. С фотографии К.Д. Носилова

(Продолжение следует).

Делание моё на ниве Божией совершалось в отчётном году в двух отделениях Алтайской миссии: в Кебезенском и Бачатском, различных между собой и по характеру местности и по индивидуальным особенностям их обитателей. В первом из них протекло слишком шесть лет пастырского и миссионерского моего служения, а во втором лишь несколько месяцев.

Кебезенское отделение представляет бесконечное разнообразие живописных видов: – красота его суровой природы, его гигантские горы и глубокие ущелья, покрытые сплошь густым хвойным лесом, словно щетиной, – всё это так и просится под кисть художника, и здесь прелесть всех видов не в эффектах освещения, ярких красок, а в грандиозности пейзажа, – в этих скалах, набросанных громадными глыбами одна на другую, в этих мрачных ущельях и пропастях, куда сквозь листву деревьев не проникает и луч солнца, в тех сотнях бушующих ручьёв, каскадов и водопадов, которые ниспадают в пади с вершин холмов. Но когда приходится проезжать все эти горы и долы на расстоянии целых десятков и сотен вёрст, проезжать верхом на лошади, часто под проливным дождём и в глухую ночь, как нужда мне належала делать при моих странствиях с проповедью Евангелия язычникам, то тогда они теряют почти совершенно обаяние и одна только немощная плоть даёт чувствовать себя.

Вместе с этими нежелательными в пути ощущениями и впечатлениями является ещё слишком тяжёлой, слишком мрачной и жизнь кочевника-инородца, которая невольно заставляет смотреть на мир Божий с большей скорбью, нежели радостью.

Вследствие бедности, невежества, неблагоприятной физической обстановки, особенно резкого перехода от страшных зимних холодов к летнему зною; вследствие неразборчивости в пище, неряшливости, нечистоплотности и т. п. инородец Черневого Алтая редко имеет здоровый, свежий вид; морщинистое, продымленное, прокопчённое лицо, сухие костлявые руки, бессмысленное тупое выражение глаз, – в таком виде представляется он по большей части. Живя в тайге, черневой инородец, кроме звероловства и сбора кедровых орехов, занимается ещё скотоводством и при этом он делает стойки для телят в той же своей юрте, где и сам живёт и греется около костра, отчего воздух становится зловонным, наполненным миазмами, порождающими всевозможные заразы. Если бы постоянная тяга воздуха через отверстие вверху юрты не уносила эту массу испорченного воздуха, то немыслимо было бы и кратковременное житье при таких ужасных условиях обстановки. Когда смотришь на Черневого алтайца, не верится, чтобы эта апатичная натура могла когда-нибудь проявлять искру энергии и желание лучшей цивилизованной жизни. Под своей грязной, засаленной оболочкой он очень редко чувствует потребность отрываться от этой грубой действительности и лишь в песне, этой тихой подруге младенчествующих народов, высказывает он иногда свои надежды, свои горе и радость, и лучшие стремления. Ему недоступны высшие наслаждения ума и чувства, и нет у него интересов, простирающихся за пределы его бедного, вседневного существования. Невозмутимый, спокойный до сонливости с виду, черневой инородец и на деле таков: лениво работает и, кажется, вполне примиряется с настоящим положением его вьючного животного, в которое поставляют его разные искатели приключений. Эти выходцы (торговцы, промышленники) хищнически разоряют и эксплуатируют как самих инородцев, так и страну их. Они опаивают инородцев водкой, обманывают на ценах купли и продажи, пользуются безнаказанно их трудом и, свыкаясь с режимом беззакония, теряют и сами всякий культурный образ и своим примером растлевают остальное население страны. Их цель одна – нажива, а народ держать в безусловной покорности и не выпускать его из той грязи и унижения, в каком они находятся вдали от света и взоров людей, понимающих значение человеческой жизни.

Вот насколько печальна участь алтайцев Кебезенского отделения! Чтобы приготовить лучшую будущность этому народу, необходимо просветить его тёмную душу христианским учением, распространить среди его грамотность, приучить его к оседлой жизни и к земледелию, подать ему и врачебную помощь.

Мы так, по мере сил, и старались делать. При этом, по долгу пастыря, мы должны были говорить правду и тем пришедшим к нам пионерам, которые являлись хотя и в овечьей одежде, но были сущими волками по отношению к людям, вверенными нашему водительству. Но, как и нужно было ожидать, эти хищники вместо сочувствия моему слову, платили мне за мою смелость злобой и глумлениями.

Были у нас и такие знатоки человеческого сердца и человеческих нужд, которые, сумев стать необходимыми посредниками и советниками как для местных татар, так и для местных крещённых инородцев и властей, всех одинаково эксплуатировали, собственным умом дойдя до мудрого правила: divide et impera – разъединяй и (этим) господствуй. Внушая тем и другим недоверие друг к другу, они потом выставляли себя мастерами на все руки, знавшими всех и вся, умевшими всё устроить и со всего, как пчёлы, собирали крупицы мёда. Эти крупицы давно уже обратились в объемистые соты...

Зло это имеет место не в одном Кебезенском отделении, а также и в других отделениях Алтайской миссии, с той лишь небольшой разницей, что оно в разных местах проявляется в разных формах, и с разной силой.

Но, однако, несмотря на все эти неблагоприятные условия в деле моего служения и в деле возрождения наших инородцев, свет благодати Божией ощутительно проявлял при нас свою победную силу и в количественном и в качественном росте нашей паствы, проявлял там, где оказывались бесплодными усилия человеческие, и мало-помалу разгонял тьму, облёкшую население Кебезенского отделения. Здесь, как и в прежнее моё шестилетнее служение было обращено мной из язычества в лоно св. Православной церкви более 400 душ, так и в нынешнем году было обращено более 30 человек. Сколь густой мрак ни облегал бы язычников, мы никогда не теряем надежды, что благодать Божия всегда и хочет и может привлечь их к Немерцающему Свету Христову, а потому мы всегда и держим в памяти наставления Премудрого: «Кто от человек познает совет Божий? или кто помыслит, что хощет Бог? помышления бо смертных», особенно потерпевших неудачи от злых людей и других причин, «боязлива и погрешительна», если мы надеемся на свои силы и способности, а не на помощь Божию; «тело бо тленное», да ещё уставшее и разбитое в дороге, «отягощает душу» (Прем.9:13–15).

Но что всего отраднее, так это то, что наши ново-просвещённые христиане являли нам иногда такое послушание и ревность в вере, что этим вполне вознаграждали нас за те труды и скорби, которые мы несли ради них. После братского миссионерского съезда, оканчивающегося обыкновенно в конце января месяца, с наступлением великого поста мы начинали свои поездки для приготовления говеющих к исповеди и Св. Причастью. В эти-то дни всеобщего покаяния и молитвы и замечался нами в наших пасомых особый дух христианской простоты и повиновения нам и Церкви. А это такое многоценное качество, которое было положено в основание христианского воспитания алтайских инородцев ещё приснопамятным основателем Алтайской миссии, священно-архимандритом Макарием, и которое если раз утратить, то в другой раз трудно уж будет возвратить. Стремясь всегда поддержать и укрепить этот дух в своих пасомых, мы в то же время и соутешались им. За краткостью времени мы не имели возможности совершать богослужения во всех аилах, разбросанных на далёкое расстояние друг от друга; мы избирали для богослужения некоторые из них, более центральные, и сюда уже звали соседних инородцев. Эти инородцы, следуя лишь нашему призыву, охотно спешили к нам не только на лошадях, но нередко и пешком, и на лыжах. Между последними выделялись иногда женщины и даже с детьми на руках.

А какая искренность, какое глубокое сознание святости исполняемого долга замечались всегда в инородцах, когда они приступали к таинству покаяния! Здесь не было уже места таким пустым фразам, как: «Всем грешен... Что ступила, то и согрешила... Грешна в кающем – некающем, в будущем – небудущем...», какими отвечают на исповеди многие русские крестьяне и особенно крестьянки, свидетельствуя этим полное своё равнодушие и холодность к тому, что они делают, желание, как будто, только скорее отделаться от исповеди. Инородцы же не только всегда давали правильные ответы на вопросы, а ещё старались предупреждать вопросы.

Мы не можем также не упомянуть, что когда мы, прибыв в тот же великий пост в аил Никольский, указали здесь инородцам, состоящим из 40 душ обоего пола, что они, как и по своей численности, так и по неудобству совершать богослужение в простой избе, могли бы построить для себя и молитвенный дом, то они не только без всяких отговорок согласились исполнить моё желание, но тут же при мне написали и приговор с указанием, кто из них и сколько должен, доставить лесин для молитвенного дома. Этот лес они, дождавшись только лесорубочного билета, немедленно, той же зимой, и вырубили и вывезли на место предполагаемой постройки. Больше этого инородцы аила Никольского ничего не могли сделать: средств они не имели, а поэтому нам оставалось только возложить всё своё упование на Бога, что Он поможет нам и кончить благое наше начинание. Эта помощь вскоре и была послана нам в лице Лаврентия Иванова Фёдорова, одного из духовных моих чад, который после Св. Пасхи вполне окончил постройку молитвенного дома в аиле Никольском, употребив на это слишком 300 рублей собственных денег.

Несмотря на то, что инородцы аила Никольского могли только нарубить и вывезти лес для постройки своего молитвенного дома, и больше ничего, однако одна уже их решимость к этому делу много значила. С основанием молитвенного дома инородцы аила Никольского останавливались жить на одном месте, следовательно, останавливались жить жизнью оседлой, а не кочевой, и вместе с этим полагали у себя начало и правильному домообзаведению и хозяйству.

Привыкшие к беспечности, крепко держащиеся порядков, заведённых их отцами и дедами, черневые инородцы туго поддаются нововведениям и до сих пор ведут своё хозяйство ещё первобытным способом: они не заботятся ни об улучшении пород своего скота, ни о сбережении своих стад посредством заготовления для них на случай суровой зимы или гололедицы приюта и продовольствия; а между тем зимние холода и морозы и обилие снегов у них бывают почти ежегодно, отчего гибнет громадное количество скота.

Мы всегда считали необходимым условием для улучшения быта наших инородцев не только крещение и введение их в Церковь Христову, а также и водворение их под сенью Божиих храмов правильными селениями, в местах, наиболее соответствующих санитарным условиям и развитию правильного сельского хозяйства. Здесь все они на виду у пастыря Церкви и здесь также сразу бросается в глаза наблюдателей тот факт, что крещёные инородцы, сделавшиеся оседлыми (с земельным наделом), множатся, а остающиеся в прежнем кочевом быту вымирают от непосильной борьбы с природой и от последствий грязной обстановки своих жилищ. Между тем в последнее время всё чаще и чаще стали носиться слухи, что те земли, которые занимают теперь наши инородцы, в недалёком будущем все будут переданы переселенцам из Европейской России и, как бы в подтверждение этих слов, у нас стали появляться крестьяне то там, то здесь, заселяясь или заимками, или пасеками вблизи инородческих селений и захватывая у них самые лучшие хлебопахатные и сенокосные места. К большему прискорбию эти крестьяне часто оказывались ещё и раскольниками и, таким образом, вместе с землёй они могли лишить инородцев и тех благодатных даров, которые они приняли через соединение с св. Православной Церковью. Когда кто-нибудь спрашивал этих раскольников, по какому праву они захватывают те урочища, которые ранее их уже были заняты инородцами, – раскольники или ссылались на то, что они заплатили «аренду» за землю, или же говорили, что подали бумагу, да только ждут, что выйдет, а пока строятся; если последует отказ – подадут другую бумагу, что-де застроились уж, придут в крайнее разорение, начальство и вынуждено будет дозволить.

С глубокой грустью узнавали мы обо всех этих новостях и думалось нам, что если действительно русские переселенцы хлынут на Алтай на места инородцев, то тогда ново-крещёным, начавшим было приучаться к оседлой, трудолюбивой жизни, придётся не только снова разбрестись врозь и обратиться к первобытному, кочевому образу жизни, а также, быть может, уклониться и в язычество, находясь вдали от храма и миссионера, под влиянием своих единоплеменников шаманского суеверия. И тогда все шестидесятилетние труды деятелей Алтайской миссии должны будут свестись к нулю.

Другие нам передавали, что земли, занимаемые ныне нашими инородцами, будут отдаваться безразлично: и русским и инородцам, под тем лишь условием, что владетелем их явится тот, кто заплатит за них аренду. Но при таком положении мы думаем, что трое-четверо состоятельных хозяев могут скупить все земли, принадлежащие нынешним инородцам, и тогда последует полное разложение опять-таки инородческой общины, за которую мы стоим, и общинного владения, в пользу каких-нибудь немногих собственников.

Вопрос о земельной общине слишком сложен, что бы его рассматривать в кратких наших записках, но мы не можем только не напомнить, что основной идеей земельного надела 1861 года было обеспечить пользованием землёй всё крестьянство.

Мы не смеем относить своих инородцев к крестьянам, но тем не менее позволяем себе сказать, что инородцы, а особенно крещённые, не должны быть лишаемы своей части в земле русской, – они составляют одну семью с русским народом.

И ныне, несмотря на фактическое обезземеление части инородческого населения, остаётся, всё-таки, неоспоримой та истина, что наиболее выгодно для государства такое распределение земельной собственности, при котором возможно – большее число людей, лично обрабатывающих землю, владеют этой землёй. А частный землевладелец, кто бы он ни был: крестьянин или инородец, если он раз человек состоятельный, то трудно предполагать, что он сам работать будет; это уже в лучшем случае – мелкий помещик, а в худшем – скупщик земель, для перепродажи этих земель или сдачи их в аренду.

Ещё одним из крупных фактов в хронике минувшего года было запрещение винокурения нашим инородцам, послужившее злобой в наших палестинах не одного дня, а нескольких месяцев. Результатом этой злобы был сбор денег с инородцев Кергежской, Комляжскрй и Юсской волостей заправилами этих волостей в количестве 500 рублей и отправка ходатаев к «Высшему Начальству» просить дозволить инородцам самим сидеть водку.

Мы слышали, что к этой просьбе присоединялись также инородцы и других волостей, но не знаем насколько это верно.

На основании опыта нескольких лет нам кажется, что если уж нельзя совсем запретить инородцам сидеть водку, то всё-таки следовало бы умерить у них винокурение: до такой уж степени оно развито у них и да такой степени оно приводит их к лености и бедности!

Чтобы разрешить эту задачу, у нас некоторые радетели благосостояния инородцев, привыкшие черпать из народного бедствия только одну свою пользу, витийствовали, что, по их мнению, лучше всего завести среди инородцев правильные кабаки, – «тогда, по крайности, народ знать будет меру: есть на что – пьёт, а нет – и так сидит».

Но, Боже, избавь нас и вперёд от таких радетелей: если только откроют кабаки на Алтае, то тогда, и не быв пророком, можно предсказать, что не пройдёт и двух лет, а инородцы Алтайские за это время ухитрятся пропить не только весь свой скот и свои пожитки, а многие из них не оставят и рубашки на себе.

Нужно иметь уж слишком большое равнодушие к этой великой и народной драме, чтобы допустить осуществиться ей когда-либо.

(Окончание следует).

Нам не раз уже, по разным поводам и случаям, приходилось говорить о необходимости позаботиться об участи обращающихся в христианство инородцев. Это – настоятельная, насущная нужда, и вместе с тем самое больное место нашего миссионерства; о ней давно уже заявляют и хлопочут наши миссионеры, но пока без особых результатов.

Положение новообращённых среди своих соплеменников-язычников самое невозможное: их презирают, преследуют, всячески им досаждают... Им остаётся одно: уходить куда-нибудь на сторону искать работы и терпеть всякие невзгоды скитальческой жизни. Такая перспектива очень часто бывает единственным препятствием для обращения в христианство лиц вполне и сердечно к нему расположенных.

Получается странное явление; выходит, что принятие истинной христианской веры, – и при том господствующей в русском государстве, – как будто лишает её исповедников тех прав и преимуществ, того благосостояния, которыми они пользуются будучи язычниками или магометанами. Не говорим уже о том, что при таких условиях жизни и дальнейшее их воспитание и утверждение в христианской вере становится невозможным. Поэтому необходимо позаботиться о том, чтобы новообращённые из инородцев христиане, тотчас же по обращении, получали оседлое устройство, – и лучше всего отдельно от своих соплеменников – язычников, – приучались и привыкали к правильной оседлой жизни и её занятиям, а вместе с тем, находясь здесь под постоянным наблюдением и руководством миссионеров, воспитывались и утверждались в вере Христовой и правилах жизни христианской.

Поэтому, пока ещё не выработано и не принято общих мер для улучшения положения новообращённых инородцев, нельзя не придавать значения и частным попыткам предпринимаемым с этой целью. На этом основании мы и помещаем ниже извлечение из сообщённого нам письма, адресованного к одному миссионеру под есаулом Сибирского казачьего войска Е.Ф. Барановым, к котором последний предлагает устроить на его земле посёлок из ново-крещёных киргизов.

Возможность осуществления предлагаемого плана на деле, конечно, виднее на месте; издали судить о подобных делах очень трудно. Мы со своей стороны можем только посоветовать большую осторожность и внимательное соображение всех условий предприятия, прежде чем принять предложение. Говорим это отнюдь не потому, что не доверяем искренности и правдивости предложения, а единственно потому, что в жизни частного человека, и независимо от его воли, возможны такие положения, которые могут совершенно изменить дело. Поэтому, чтобы не подвергать риску переселенцев, которые сдвинутся с родного места, сделают затраты и проч., – следует в настоящем случае поступить осторожно, обдуманно и законным образом прочно обеспечить и закрепить положение переселенцев на новом месте. Ред.

* * *

Я слышал, что из числа киргиз и инородцев, обращаемых Вами в православие, многие, после крещения, не имеют возможности переходить к правильной оседлой жизни, не столько по недостатку средств, сколько по неимению свободных для оседлого поселения земель, отвод которых сопряжён с неизбежными формальностями, затягивающими дело на весьма продолжительный срок. Те же из ново-крещёных, которые селятся среди русских и особенно среди казаков, в большинстве случаев попадают в зависимость от этих людей и вынуждены оставаться среди них вечно зависимыми работниками. Мне кажется, что такое положение дела весьма много мешает успеху миссии, которая в силу указанных условий, обращая в христианство инородцев, не имеет возможности создать из них людей вполне самостоятельных и равноправных с коренным христианским населением. Я думаю, что такой ненормальный порядок вещей мог бы быть устранён, если бы для вновь обращаемых была возможность создать отдельное поселение, где бы они, имея в своём распоряжении вполне достаточное количество земли и всех необходимых для хозяйства угодий, устроились вполне самостоятельно, так чтобы русское население не имело возможности, вследствие зависимости их, эксплуатировать их труд. Подробно распространяться об этом предмете я не нахожу нужным, так как Вам, без сомнения, более известно истинное положение дела.

Я предлагаю Вам некоторую комбинацию, которая даёт возможность сделать опыт самостоятельного поселения ново-крещёных киргизов на земле свободной и независимой. Я предлагаю для поселения свою землю, на условиях весьма скромных для меня и вполне выгодных для поселенцев. Я не хочу маскироваться бескорыстием своего предложения и, как Вы сами увидите из моего письма, эта комбинация также полезна и выгодна и для меня.

Я имею участок земли, на левом берегу р. Иртыша, в 45 вёрстах от г. Усть-Каменогорска вверх по Иртышу, в горах. Участок этот считается в 850 десятин удобной земли, но в действительности в нём не менее 2.500 десятин.

Местность частью чернозёмная, частью под лесом, орошается 5–6 горными ручьями и вполне удобна для поселения; хотя плохие дороги и горы препятствуют удобному сообщению, однако езда на телегах возможна. При такой массе земли я совершенно не имею возможности пользоваться ею и даже не знаю, что в ней делать, так как будучи совершенно дикой, местность эта неудобна для жительства там одного человека, а между тем я желал бы, выйдя в отставку, поселиться там и заняться хозяйством. К тому же для правильной и даже хотя бы сколько-нибудь сносной постановки дела я не имею достаточных средств.

В виде опыта я хочу просить Вас предложить 5 или 6 семьям, благонадёжным и трудолюбивым из числа ново-крещёных, поселиться на моём участке и устроить посёлок, среди которого мог бы жить и я, чувствуя себя в обществе людей, а не диких зверей.

Условия поселения следующие:

1) Для постройки дома и усадьбы для каждой семьи лес мой бесплатно.

2) Для пашен, сенокоса и выгона новосёлы не стесняются выбором места и во всем участке могут возделывать землю, где угодно и в каком угодно количестве. (Земля же вообще хороша, травы богатые и запас большой, так как на этом участке паслось более 3.000 лошадей и потравить не могли).

3) Для устройства мельницы для общего употребления, или каких либо других общественных заведений, лес также бесплатно. Заготовка дров в зимнее время для собственного употребления может быть сделана с моего разрешения, без платы попенных денег, но в указанном месте и количестве, дабы избежать бестолковой и истребительной рубки леса.

4) Для себя лично я оставляю только небольшой клочок земли под пасеку.

5) Взамен предоставленных мною прав новосёлам я желал бы от них пользоваться следующим:

в 1-й год

а) оказать мне помощь в постройке небольшого дома в 2–3 комнаты с кухней и амбаром, из моего леса,

б) Каждая семья должна засеять на мою долю и убрать 0,5 десятины хлеба, овса или чего мне будет нужно, – следовательно всего от 2,5 до 3 десятин; при этом семена мои.

в) на 2-й год

поставить такой же домик и на тех же условиях на берегу Иртыша, и сделать ту же полевую работу.

г) на 3-й год в обработке земли будут уже принимать участие мои работники и мои лошади и нужна помощь только при уборке, а в последующие года возделывание земли уже я принимаю на себя; если же понадобится помощь жителей, то не иначе как за плату по взаимному соглашению.

Вообще подробное условие можно будет заключить заблаговременно и сами желающие поселиться могут предъявить что им нужно, я же с своей стороны готов на все возможные уступки, лишь бы они не шли к уничтожению и расхищению участка.

Я также предлагаю, если найдут возможным, взять на себя бесплатное обучение детей и всякого рода письменные дела, ходатайства и т. п. без вознаграждения со стороны просителей.

Условие же необходимо в виду того, что бы дать людям полную уверенность в том, что они гарантированы от всяких излишних и неуместных требований с моей стороны.

Я был бы весьма обязан Вам, если бы Вы со своей стороны указали, какие именно условия наиболее выгодны для поселенцев и как лучше гарантировать их наиболее удобное и обеспеченное существование.

Оставив в стороне пока материальные условия, я перехожу опять к другой стороне дела и к другой цели моего предложения.

Сочувствуя делу миссии и её просветительным задачам, я смотрю на неё в то же время с точки зрения русского подданного и гражданина. Я вижу в ней лучшее средство к объединению национальностей под знаменем единоверия и к развитию осёдлости и культуры среди полудиких кочевых народов, входящих в состав русского царства, и мне кажется, что подобная задача может быть выполнена только тогда, когда обращаемые на новый путь народы, вступают в новую среду вполне полноправными и независимыми, а не поступают в рабское подчинение к господствующему населению, как это видится теперь. Подобное положение скорее может вызвать среди инородцев недоверие и даже вражду не только к населению, но и к самой миссии и её задачам.

С моей точки зрения образование самостоятельной колонии, какую предлагаю я, весьма важно ещё и потому, что предлагаемый мной участок земли лежит вдали от русских поселений, в самом сердце киргизских кочевьев. При достаточном запасе земли поселение может быть расширено до 20 семей и даже более, так как можно арендовать и соседние земли за низкую плату, а в конце концов, как я желал бы от всей души, в этом месте может образоваться просветительный миссионерский стан, – среди населения, близкого и родственного тому, где приходится вести проповедь. Но конечно всё это в более или менее отдалённом будущем.

По мере того, как моё собственное скромное существование обеспечится, я передам в руки населения бесплатно все излишние для меня угодья, а в содействии и помощи делу миссии я найду себе цель и смысл существования.

Во всяком случае, мне кажется, что попытка в этом деле не была бы вредной и если она и не будет иметь успеха, то поселенцы могут возвратиться во всякое время к своим местам.

Необходимое условие успеха, – чтобы первые поселенцы были люди нравственные и трудолюбивые так как первоначальное устройство зависит от них, а, следовательно, и успех дела в их руках.

Желательно было бы, что бы дело это не откладывалось надолго и нынче же весной началось заселение. Чем раньше придут переселенцы на новые места, тем вернее успеют устроиться к осени. Я также ранней весной выеду на участок, и приложу к устройству и личный труд и те хотя и слабые познания, какие имею и могу приобрести.

Усть-Каменогорск.

8 февраля, 1895 г.

Поклонению предкам в Китае придаётся очень важное значение. Религия в этой стране играет сравнительно роль второстепенную: буддизм, таоизм, ислам, иудейство принимаются китайским народом довольно безразлично и в каждый данный момент легко могли бы уступить дружным усилиям христианских миссионеров. Но есть один пункт, в котором ученики Конфуция не идут ни на какие компромиссы: когда заходит речь об уничтожении культа предков, спокойные и вежливые китайцы обращаются в дикую толпу, не раз изгонявшую и лишавшую жизни европейцев. В чём же заключается этот культ, по-видимому, имеющий для китайцев столь серьёзное значение? Р.С. Гендри сообщает по этому поводу следующее.

В каждом доме имеется особое помещение, в котором хранятся таблицы предков. Большей частью, для этого отводят целую комнату, иногда же семейная святыня располагается в особом киоте, находящемся всегда в лучшей части дома. Семьи, имеющие общих предков, строят, кроме того, особые храмы, в которых хранятся их родовые таблицы, туда два раза в год, весной и осенью, собираются все члены рода, чтобы вместе почтить память усопших. Таблицы эти не везде одинаковой величины; большей частью, это лакированные деревянные дощечки, вышиной в один фут и шириной в три дюйма; они помещаются стоймя на небольших подставках; на каждой начертано имя, звание, возраст, даты рождения и смерти, иногда ещё некоторые подробности из жизни представляемого ею покойника. Далее там же изображены четыре мистические буквы, играющие большую роль во всём обряде. Буквы эти, произносимые «шен-чу» и «шен-уэй», имеют таинственный смысл, не поддающийся переводу. Собственно слова эти значат: «дух-господин» и «дух-престол». При изготовлении дощечки они остаются недоконченными: над каждым не хватает точки. Во время похорон родственники покойного приглашают к себе самого знатного из близ живущих людей – мандарина или просто учёного, смотря по социальному положению семьи. Этот знатный сосед является как бы заместителем богдыхана, стоящего во главе национального культа. С ним приходят ещё четверо соседей. На столе лежит приготовленная таблица. Пятеро приглашённых занимают свои места, – старший прямо перед столом, остальные по два с каждой стороны. «Дайте кисть!» – говорит хозяин дома. Один из четырёх второстепенных участников церемонии подаёт мандарину кисть, покрытую красным составом. «Не найдёт ли возможным наш достопочтенный гость, – продолжает хозяин, – обратиться к востоку и принять дыхание жизни?» Мандарин поворачивается согласно указанию и слегка дышит на кончик кисти. «Начертите же красные точки!» – восклицает хозяин. Мандарин кланяется своим соучастникам и наносит на таблицу мистические точки – сначала над словом «чу», потом над «уэй». Старший из родственников покойного берёт таблицу из рук священнодействовавших и ставит перед гробом на небольшой подставке. Тогда все пятеро приглашённых опускаются перед таблицей на колени и совершают возлияние вина. Затем следуют три земных поклона. На другой день освящённую таким образом таблицу несут в погребальной церемонии под шёлковым балдахином несколько впереди катафалка. Вечером она возвращается в дом старшего сына покойного. Там возжигается перед ней фимиам каждое утро и вечер; в течение трёх лет траура ей делаются приношения. Наконец, она водворяется в родовой храм, где среди других таблиц служит предметом поклонения в особо назначенные дни (два из них – в апреле и августе – считаются важнейшими). В эти дни китайцы собираются вокруг таблиц своих предков, падают перед ними на колени, обращаются к ним с небольшой речью, в которой заявляют, что помнят о них, и просят об их содействии; затем приносят свои жертвы, которые потом, как бы возвращённые благосклонными предками, служат праздничным обедом для всей семьи. Конфуций говорит: «служите вашим покойникам так, как вы служили им, когда они были среди вас». И действительно, поклонение предкам почти ничем не отличается от обращения китайца с главою дома, к которому он принадлежит. О каждой новости в семье – рождении, смерти, помолвке, свадьбе – предки извещаются наравне с живущими членами семьи и жених приводит свою невесту к таблицам предков, как бы прося их благословения.

Этот культ предков есть результат всего китайского миросозерцания. Чтобы отбросить эти обряды, китаец должен отказаться от всего склада своей жизни, своей семьи, своего государственного устройства. Достаточно сказать, что одним из самых больших наказаний в Китае считается отлучение от семейного культа, за которым почти всегда следует переселение в Америку или Австралию. С признанием культа предков в значительной степени связаны были успехи в Китае католических миссионеров. Иезуиты, известные своим умением приспособляться ко всяким обстоятельствам, хотя бы для достижения цели приходилось поступаться и чистотой нравственных убеждений, старались доказать, что поклонение предкам не имеет ничего общего с религией, так сказать, не мешает ей; они добились даже признания этого принципа папой Александром VII (во второй половине XVII ст.) и проповедь их одержала целый ряд блестящих побед в Китае. Но скоро между миссионерами возникли недоразумения, иезуиты были оттеснены другими орденами, и уже в 1704 г, папа Климент II издал буллу, категорически признававшую весь обряд идолопоклонством. Это признание сделалось очень сильным препятствием для успехов католического миссионерства в Китае, и число обращённых с тех пор очень сократилось.

Образованные Китайцы, впрочем, культ предков считают только символом, знаком своего уважения к умершим предкам и стараются снять с себя в этом случае всякое подозрение в идолопоклонстве. Английский миссионер, архидиакон Маул, сообщил в разговоре одному мандарину, как смотрят в Европе на поклонение предкам.

– Вы считаете, – сказал он, – покойника как бы посредником между живыми людьми и божеством; умерший является как бы заступником за вас перед Богом, а потому вы должны умилостивлять его жертвами и приношениями.

– Вы ошибаетесь, сэр, – отвечал мандарин, – почитание предков – вовсе не идолопоклонство. С другой стороны, в нём нет и того высокого значения, какое вы ему приписываете. Это просто обряд, символизирующий нашу благоговейную и любовную память об умершем; мы хотим служить ему и во время отсутствия, как служили при жизни.

Аббат Хек приводит такой же ответ. «Однажды мы спросили мандарина, только что принёсшего жертвы, неужели он думает, что мёртвый нуждается в пище?

– Как могли вы заподозрить меня в такой нелепости? – воскликнул он с удивлением. – Неужели вы в самом деле думаете, что я так глуп?

– Но что же значат в таком случае ваши приношения?

– Я хотел почтить ими умерших друзей, показать, что они живут ещё в моей памяти и что мне приятно служить им, как в былые годы. Кому придёт в голову кормить покойника?! Конечно, в низших классах ходят разные басни; но разве это новость, что грубые, невежественные люди всегда и везде суеверны?»

Из путешествий по Восточной Сибири, Монголии, Тибету и Китаю. А.В. Потаниной. Москва. 1895 г. Цена 3 р.

В последнее время появилось несколько сочинений, имеющих отношение к Восточной Сибири. Для лиц, небезразлично относящихся к деятельности православных миссионеров, сочинения эти имеют немалый интерес: они знакомят с инородцами-язычниками, с их религиозными верованиями, нравами, обычаями, окружающей их природой и таким образом дают ясное представление о тех условиях, среди которых приходится действовать православным миссионерам в восточно-сибирских областях, и о тех обстоятельствах, которые могут или содействовать успехам евангельской проповеди или задерживать эти успехи. Считаем не излишним дать на страницах «Православного Благовестника» краткий библиографический отчёт об одном из названных изданий, наиболее серьёзном, заглавие которого выписано выше.

Автор книги: «Из Путешествий по Восточной Сибири, Монголии, Тибету и Китаю» Потанина – дочь священника одной из градских церквей в Нижнем Новгороде. А.В. Потанина получила домашнее образование, но образование очень основательное и разностороннее, потому что имела счастливую возможность пользоваться советами и руководством образованных людей, а также много читать и беседовать о прочитанном. По открытии в Н. Новгороде в 1866 году женского епархиального училища, она поступила туда воспитательницей и находилась в этой должности до 1874 года. В этом году она вышла замуж за известного путешественника Г.Н. Потанина. С этих пор жизнь А. В-ны совершенно изменилась. Почти всё время, начиная с 1876 года и до самой смерти, она провела, вместе с мужем, в далёких путешествиях. Первое своё путешествие она совершила в 1876–1877 годах в северо-западную Монголию, второе – в 1879 г. с целью посещения и изучения тех местностей, которые ей с мужем не удалось увидать во время первого путешествия. В 1884–1886 гг. было совершено третье путешествие на китайскую восточную окраину нагорной центральной Азии. В 1892 г. Потанины отправились в четвёртое путешествие в малоисследованные местности восточного Тибета; но этому путешествию не суждено было окончиться так же счастливо, как первым трём: 19 сентября 1892 года А. В-на скончалась на пути в китайский город Чу-Цин-Фу. Предсмертные её страдания облегчили своим искренним, самоотверженным участием английские миссионерки – мисс Келькенбек и Квельуэль.

Во время путешествий г. Потанина оказывала мужу самую деятельную помощь в его учёных работах – в метеорологических наблюдениях, ведении дневников, сборе и сохранении коллекций и т. п. Эта помощь была хорошо известна и высоко ценилась в учёных кружках, так что в 1878 г. Императорское Русское Географическое общество признано справедливым наградить г. Потанину за её труды золотой медалью. Разделяя все научные труды мужа г. Потанина находила время и для самостоятельных литературных работ, материалом для которых служили, по большей части, её личные наблюдения во время путешествий и которые она предпринимала в целях более широкого ознакомления с азиатским миром русского общества. Высоко ценя заслуги, оказанные науке г. Потаниной, Географическое отделение Императорского общества любителей Естествознания, Антропологии и Этнографии пришло к мысли почтить память неутомимой труженицы изданием, в виде отдельного сборника, всех её статей, как уже появившихся в печати, так и рукописных²⁰⁴, с приложением портрета путешественницы и биографических о ней сведений. Эта мысль осуществилась и сборник под вышеприведённым нами заглавием вышел из печати в начале текущего (1895) года.

Сборник, за исключением «биографического очерка» (помещённого в начале) и «объяснения рисунков» (в конце), состоит из 15 статей. Из них прямое отношение к православному миссионерству имеют статьи 1–9 (стр. 1–177 и 13-я (стр. 229–272). 1-я статья «Буряты» (стр. 1–47) сообщает обстоятельные сведении о бурятах, живущих в Восточной Сибири, говорит об их числе, местностях, ими занимаемых, их управлении, языке, о распространении между ними русского школьного образования (1–4), их религиозных верованиях – шаманстве (4–15) и буддизме (15–17), о христианской проповеди в их среде (17), об их семейных и общественных обычаях, земледелии, жилищах, пище, ремёслах, одежде, религиозных обрядах и празднествах (17–35), о быте бурят верхнеудинских и о способах приготовления ими различного рода пищи и напитков (35–47). К 1-й статье тесно примыкает по своему содержанию статья 13-я «Дорджи, бурятский мальчик». Здесь содержится рассказ о детских школьных годах известного Дорджи Банзарова, замечательного, между прочим, тем, что он, пройдя низшую и среднюю школы, окончил – первый из сибирских инородцев – университетский курс и напечатал несколько своих трудов в учёных журналах. В этом рассказе довольно подробно изображается бытовая сторона вседневной бурятской жизни.

В статьях 2–9 (стр. 48–177) описываются племена, живущие вне русских пределов, именно в китайских областях, примыкающих к южным границах Сибири, и в Тибете, однако же, все эти статьи по своему содержанию непосредственно относятся к одному из тех предметов, которые имеют важное значение для православного миссионерства в Восточной Сибири. Дело в том, что в своих очерках различных племён г-жа Потанина «старалась передать те общие черты быта и народности, которые всего ярче выступают в религиозной и обрядовой стороне жизни народа». Поэтому она в своих описаниях обращала преимущественное внимание на религию и религиозные проявления жизни тех племён, с которыми знакомилась. Но племена, населяющие север Китая и Тибет исповедуют главным образом буддизм, – притом в той именно форме, в какой он занесён к сибирским инородцам. Отсюда знакомство с буддизмом, исповедуемым племенами северного Китая и Тибета даёт ясное и согласное с действительностью представление о буддизме наших сибирских бурят, тем более – что сибирский буддизм, занесённый из Монголии, и доселе поддерживается и распространяется монгольскими и тибетскими ламами.

Мы отметим здесь, что и где в статьях рассматриваемого сборника говорится о буддизме.

В статье «Буряты» о буддизме говорится немного (15–17); здесь сообщается только о бурятских ламах, монастырях и дацанах (храмах). Несколько более сведений о буддизме встречаем в статье «Монголия и монголы»; в ней на стр. 80–83 помещены заметки о самом Будде, о Далай-Ламе, хубилганах, хутухтах, гегенах и монгольских ламах. Затем в статье «Среди широнголов»²⁰⁵ (стр. 101–118) находим несколько кратких сведений об отношении широнголов к буддийским монастырям и о некоторых религиозных обычаях существующих у этого племени (108–111). Следующий за этой статьёй небольшой очерк «Религиозная пляска в монастыре Кадигава» (стр. 119–124) весь посвящён описанию религиозной церемонии, которая имела место в Буддийском монастыре, находящемся в стране широнголов. Церемония эта совершается в последний день (15 й) празднования нового года и соединяется с действиями, напоминающими танцы и драматические представления. С очерком «Религиозная пляска» несколько сходны по содержанию два другие очерка, помещённые в рассматриваемом сборнике, именно «Гумбум, монастырь зонкавистов» (152–164) и «Утай» (165–177). Гумбум – буддийский монастырь, находящийся в 25 вёрстах от большого города Синина. В окрестностях Гумбума родился один из реформаторов буддизма Дзункава, а потому память Дзункавы особенно чествуется в этом монастыре, и он преимущественно населён почитателями названного реформатора – зонкавистами. В очерке обстоятельно говорится о жизни и деятельности лам, в значительном количестве населяющих монастырь, а затем подробно описывается религиозная церемония, совершаемая монастырскими обывателями в последний день празднования нового года (в начале февраля), и вообще – торжества этого праздничного дня. Утай – это название горного хребта, составляющего западную границу пекинской равнины. В южной части хребта в одной из его долин – около селения, носящего также название Утай, находится очень много буддийских монастырей, расположенных то в одиночку, то целыми группами. Это место, лежащее на юго-запад от Пекина, пользуется большой славой у буддистов как китайских, так особенно монгольских. В очерке «Утай» описаны в общих чертах те монастыри, которые были осмотрены путешественницей. Здесь, между прочим, описан способ выделки буддийских идолов (171, 172).

Очень много сведений относительно буддизма сообщается в статье «Тибет» (125–151). Здесь говорится о Будде и его учении (135–137), о второстепенных божествах, признаваемых буддистами-тибетцами, о воплощениях этих божеств (137, 138), о Далай-Ламе и городе Лассе (Хлассе) – местопребывании Далай-Ламы (138–142), о буддийских монастырях, находящихся в Тибете (142–151).

Племена, о которых идёт речь в сборнике и которые исповедуют в настоящее время буддизм, не забыли ещё, – по крайней мере, некоторые из них, – своей прежней религии – шаманства; поэтому в некоторых статьях сборника сказано нечто и об этой форме язычества. Так в статье «Буряты» мы находим довольно подробные сведения о шаманстве и шаманах у бурят (4–15); затем в очерке «Из странствия по Урянхайской земле» сделано несколько заметок о шаманстве у урянхайцев, причём описано камланье шамана-женщины (52–57); на стр. 83, 84 сделана небольшая заметка о шаманстве у монголов.

Сведения, сообщаемые в сборнике, новы и вполне достоверны; за это ручается наблюдательность, аккуратность и добросовестность покойной путешественницы, а также и учёный авторитет Общества, издавшего сборник.

В тексте сборника помещено 34 политипажа; кроме того в конце сборника приложено пять таблиц рисунков. Нужно, однако же, заметить, что все эти политипажи и рисунки имеют исключительно этнографический интерес: и ни один из них прямо не относится к религиозным верованиям тех племён, о которых в сборнике говорится.

Сборник отпечатан чётко на очень хорошей, плотной бумаге.

17 мая, в Москве, в Политехническом музее, происходило общее собрание московских членов Общества для распространения Св. Писания в России. Из отчёта Общества за 1894 г. видно, что Общество с успехом продолжало свою деятельность, распространив 69.320 экземпляров книг Св. Писания в разных местах России; в том числе роздано бесплатно 2.078 книг; приход денежных средств составил 46.038 р., а расход превышал эту сумму на 830 р. 98 к., равняясь, таким образом, 46.869 р. На 1 января в составе Общества находилось 1.389 человек и в том числе 456 духовных лиц и 8 книгонош. В течение 31 года Обществом распространено 1.657.709 экземпляров Св. Писания, в том числе в Сибири, в Приамурском крае и Туркестане до 152.000 экземпляров. Изо всего числа распространённых книг, подарено или уступлено по уменьшенной цене 169.713 экземпляров. Общество не располагает никакими капиталами и ведёт своё дело лишь на членские взносы и доброхотные пожертвования. Между прочим, в память своего двадцатипятилетия Общество учредило фонд, проценты с которого должны идти на вспомоществование тем книгоношам, которые во время служения Обществу расстроили совершенно своё здоровье, а также их семьям после смерти. В настоящее время в этот фонд поступило до 1.500 рублей.

По прочтении отчёта, председатель Н.А. Астафьев сообщил о деятельности отдельных книгонош, приведя наиболее характерные эпизоды из их деятельности, показывающие, с какой любовью они распространяют Слово Божие, проникая в отдалённые малопроходимые места, а также большое значение их в деле религиозно-нравственного просвещения народа, благодаря существованию Общества распространения Св. Писания. Между прочим книгоношей И.К. Голубевым во время его последней поездки на дальний восток, в 1894 году, было распространено 10.000 экземпляров Св. Писания, на сумму 4.500 р. И.К. Голубев в течение 11 лет состоял книгоношей Общества и за это время распространил до 123.000 книг св. Писания.

* * *

27 апреля 1895 года Князе-Михайловская (Ставроп. епархии) церковно-приходская одноклассная миссионерская школа в первый раз имела счастье представить к выпускному экзамену трёх учеников-калмыков своей школы: двоих из калмыков Ставропольской губернии (Иоанна Бадминова и Владимира Тарбустинова) и одного калмыка Астраханской губернии (Михаила Муева). Это был первый ещё выпуск за пятилетнее существование Князе-Михайловской школы (с 1890–95 г.). Ученики, представленные на выпускной экзамен, отвечали отлично и были признаны Экзаменационной Комиссией вполне подготовленными и достойными получить не только установленные свидетельства, но и похвальные листы.

Экзамены производились в Князе-Михайловской школе с 8 часов утра до 2 часов пополудни, Комиссией, под пред-седательством наблюдателя церковно-приходских школ VІ благочиния Ставропольской губернии, священника села Большой Джалги о. Павла Миловидова, в составе членов: 2 священников, 1 иеромонаха, 1 священника-учителя, 1 учителя и 1 учительницы из школы Министерства Народного Просвещения.

Экзамены закончились благодарственным молебном по случаю рождения Наследника Цесаревича Георгия Александровича. Молебен был отслужен соборно в Князе-Михайловской миссионерской церкви Больше-Дербетовского улуса, при чём ученики Князе-Михайловской школы (мальчики и девочки) пели на клиросе под руководством местного псаломщика из крещёных калмыков. Молебен закончился обычным многолетием. На молебен собрались и крещёные калмыки и калмычки в самых лучших нарядах.

Дай, Бог, что посеянные добрые семена христианского просвещения принесли обильный плод.

Н. Л.

* * *

Кроме религиозных праздников, у Японцев существует ещё 38 больших и малых календарных праздников. Большие празднуются в первый день первого месяца, в третий – третьего, в пятый – пятого, в седьмой – седьмого и в девятый – девятого. Как в прежнее время, так и теперь в Японии в каждом квартале и в каждом храме имеется свой годовой праздник. Праздники эти состоят из религиозных процессий, сопровождающихся музыкой, танцами и пением, и имеют целью не столько прославление божества, сколько развлечение народа. К такому развлечению жрецы прилагают особенное старание и участвуют, в процессии скорее в качестве паяцов, нежели служителей алтаря.

С особенной же торжественностью празднуется первый день первого месяца, или новый год. Приготовления к нему начинаются за несколько дней. Дома самым тщательным образом чистятся, домашняя утварь и одежда пополняются и возобновляются, вместо старых мат ставятся новые, для друзей и покровителей приобретаются подарки, делаются визиты. Дома как внутри, так и снаружи украшаются разными эмблемами: долгой жизни, супружеской верности, доброго здоровья и т. п. Второстепенные календарные праздники празднуются в первое, пятнадцатое и двадцать восьмое число каждого лунного месяца, а также в дни летнего и зимнего солнцестояния. К последнему дню старого года заканчиваются все счёты, и уплачиваются все долги, так чтобы из них ни копейки не переходило на новый год. В прежнее время этот весьма характерный обычай строго соблюдался, и всякое от него уклонение считалось не только позорным, но и строго наказывалось. Ныне совсем не то. С тех пор, как японцы переняли у запада его систему кредита, они обнаружили удивительное искусство уклоняться от исполнения принятых ни себя обязательств.

Официально в Японии употребляется Григорианский календарь, введённый правительством с 1872 г. Введение это было соединено с первой попыткой положить в основу воспитания юношества не национальную религию, а нравственный порядок, основанный на чистейшем разуме. Этим распоряжением было нарушено основное положение древнего кодекса Иейяса, требующего, чтобы правительство ради сохранения мира полагало основание империи в благочестии и религии. «В случае, если люди, – говорит Иейяс, – вздумают ограничиться одним образованием и забудут религию, то это будет всё равно, что идти в лес и ловить рыбу, или добывать огонь из воды». Простой народ к реформе календарной, впрочем, отнёсся совершенно равнодушно и по-прежнему продолжает соблюдать свои религиозные и гражданские праздники, играющие весьма важную роль в его семейном и общественном быту, как источник важнейших его развлечений и радостей.

(«Истор. Вестн.» 1895 г.

Апрель, стр. 275–276).

(Окончание).

ниях многое сделано в религиозной жизни этих младенчествующих в вере; многого, разумеется, ещё нужно и ожидать, и желать. Но Господь не без милости; рано или поздно, но свет Христов прольётся в сердца и сих меньших братий наших.

В 1893 г. на средства Епархиального Комитета Православного Миссионерского Общества миссионерских школ содержалось: прежних 22, а именно в селениях

а) Велебеевского уезда: Степановке, Новой-кара мале, Умирове, Юмашеве, Усах, Ново-Иликове, Наратастах, Базлык-Васильеве, Слак-Баше, Кайраклах, Семенкине и

б) Мензелинского уезда: Кабан-Бастрыке, Бишеве, Атах, Феодоровке, Савалееве, Баткаке, Светлом-Озере, Ильтень-Буте, Сарапале и Ашпале мужская и женская и вновь открыты в 1893 г. семь школ в Белебеевском уезде, в селениях: Улу-Илге, Бижбуляке женская, Батракове; Мензелинского уезда: Малых Атах, Ярыклах, Зичабашах и Уфимского уезда: Вотикееве. Кроме сих, три школы содержались на средства, ассигнованные из Хозяйственного Управления при Св. Синоде, Бирского уезда: в с. Князиелге и в селениях Мензелинского уезда: Новых Мелькенях и Драгун Вехметеве.

Миссионерские школы в селениях: Атах, Ашпале мужская и женская, Мелькенях, Кабан-Бастрыке, Драгун-Бехметеве. Бишеве, Кайраклах, Слак-Ваше, Вазлык-Васильеве, Юмашеве и Князиелге имеют школьные здания собственные, вполне поместительные, светлые и удобные для школьных занятий. Здания эти устроены, как объяснено было в миссионерском отчёте за 1892 год, частью на суммы, отпущенные Правительством на общественные работы в губерниях, пострадавших в 1891 г. от неурожая, частью на средства Миссионерского Комитета и частью на пожертвованные благотворителями, а также и на местные средства самих жителей.

В 32 миссионерских школах в истекшем 1893 г. обучались преимущественно дети старо-крещёных инородцев: татар, чуваш, черемис и вотяков, всего 1.064 мальчика и 153 девочки. Учители поименованных школ – инородцы, получившие образование частью в Казанской крещено-татарской школе, частью в Казанской инородческой учительской семинарии. По личному усмотрению преосвященнейшего Дионисия, при неоднократном обозрении некоторых из них, и по свидетельству наблюдателей церковно-приходских школ, учители в большинстве случаев усердно ведут своё дело, направление в сих школах даётся вполне церковно-религиозное. Главные предметы обучения в миссионерских школах, по примеру предшествующих лет, составляли Закон Божий, церковное пение, русский язык и арифметика. В праздничные дни ученики тех школ, где есть церкви, при богослужениях читают в церкви часы, шестопсалмие, поют молитвы, тропари и проч. на русском, татарском и чувашском языках. А в некоторых церквах и весь народ поёт с ними. Народ вполне сочувственно относится к школам и очень доволен учителями. Благочинные и наблюдатели свидетельствуют, что миссионерские школы укрепляют в детях инородцев веру Христову, сближают их с русским бытом и православием и искореняют суеверия мусульманские.

Во всех школах познания русского языка усваиваются с каждым годом всё более и более. Ученики являются в школу аккуратно, ведут себя скромно и занимаются прилежно. Немалое влияние школа имеет и на домашний быт инородцев. С увеличением школ, увеличивается русский склад жизни и стремление к обрусению. Нередки попытки инородцев родниться с русским населением, но попытки эти мало достигаются, вследствие того, что русские избегают сами, чуждаясь этих предложений; особенным препятствием к тому служит незнание женщинами-инородками русского языка. В виду сего Миссионерским Комитетом в 1893 г. открыты две женские школы – одна в Мензелинеком и одна в Белебеевском уезде. Дай Бог, чтобы открытие сих школ благотворно повлияло на изучение и усвоение русского языка инородческими девочками, а через них проникло бы и в самые инородческие семьи.

Таким образом миссионерские школы имеют чисто религиозно-нравственное просветительное направление в среде всех здешних инородцев, и потому Миссионерский Комитет всячески старается поддерживать и улучшать их и, при всякой возможности, несмотря на скудость материальных своих средств, заботится увеличивать число сих школ. Вообще духовное и гражданское начальства употребляют все меры к тому, чтобы подрастающее инородческое поколение воспитать в духе веры Христовой, иначе оно легко может быть потеряно для православия. Чем больше, поэтому, будет открыто православных церквей и школ, между инородцами, тем менее они будут иметь повод к отпадению в мусульманство, и будут укрепляться в вере Христовой и станут преданнее Церкви православной. Но дело в том, что руководственных и материальных средств у нас мало, и взять их неоткуда.

В Уфимском Епархиальном Комитете Православного Миссионерского Общества от 1892 года к 1893-му в остатке имелось:

В 1893 г. в Комитет сей поступили следующие пожертвования:

а) от Преосвященнейшего Дионисия, епископа Уфимского 10 колоколов весом: 1-й – в 30,25 ф., 2-й – 29,75 ф., 3-й – 28,5 ф., 4-й – 26,75 ф., 5-й – 26,5 ф., 6-й – 1375 ф., 7-й – 13,25 ф., 8-й – 12,375 ф., 9-й – 12,375 ф. и 10-й – 11,25 ф. и при них 10 языков весом в 9,5 ф., 12 живописных икон, написанных по заказу Владыки в Уфимском Благовещенском женском монастыре для иконостаса Никольской церкви инородческого с. Ермолкина, Белебеевского уезда и для той же церкви металлическая позлащенная дарохранительница. Для инородческой церкви с. Базгиева, Белебеевского уезда: Евангелие, крест, дарохранительница, блюдо для освящения хлебов, водосвятная чаша, кадило, пара венцов, панихидница, четыре подсвечника, трёхсвечник, люстра, подсвечник на жертвенник, три лампады, финик, стручец, два подсвечника выносных и девять металлических свеч, и для инородческой церкви с Ахманова, Белебеевского уезда: дарохранительница, финик, копие и стручец;

б) от Уфимской Духовной Консистории переданы в распоряжение Его Преосвященства, отобранные от лже-архиепископа Аркадия серебряный сосуд, таковой же дискос, две тарелочки, звездица, лжица, копие, два подсвечника, два кадила, пара венцов и финик.

Из числа вышеперечисленных церковно-утварных вещей и из пожертвованных и поступивших в Комитет в 1885–1892 г., отч. Совета Православного Миссионерского Общества, от покойного настоятеля Московского Высокопетровского монастыря, архимандрита Вениамина, через священника Московской Николаевской, в Ваганькове, церкви Евгения Петровича Успенского и от других жертвователей – выданы Комитетом в 1893 году:

1) в Никольскую церковь с. Ермолкина, Белебевского уезда: напрестольный позлащённый крест, осыпанный стразами, одна новая шёлковая плащаница, металлическая позлащённая дарохранительница и 12 живописных икон, для иконостаса;

2) в новоустроенную церковь с. Базгиева: сребро-позлащённый сосуд с полным к нему серебряным прибором, новая атласная напрестольная плащаница, кусок новой апликовой парчи, апликовая дароносица, одна новая белой парчи риза с крестами, и при ней таковые же, епитрахиль, поручи, набедренник, стихарь, орарь и пояс, одна розовой парчи риза и при ней таковые же епитрахиль, стихарь, поручи, пояс и орарь, одна пара воздухов бархатных с украшениями, пелена на аналой матерчатая и одна пелена на столик ситцевая, евангелие, крест, дарохранительница, блюдо для освящ. хлеб, водосвятная чаша, кадило, пара венцов, панихидница, четыре подсвечника, трехсвечник, люстра, подсвечник на жертвенник, три лампады, финик, стручец, два подсвечника выносных и девять металлических свеч;

3) в новоустроенную церковь с. Ахманова, Белебеевского уезда: серебряная дароносица, финик, копие, стручец, одна новая белой парчи риза с цветами и при ней таковые же епитрахиль, поручи, стихарь, пояс, орарь и набедренник, одна жёлтой парчи риза и при ней таковые же епитрахиль, стихарь, поручи, пояс и орарь, одна пара новых парчовых голубых воздухов и одна ситцевая пелена на аналой;

4) в новоустроенную церковь с. Тюлюка, Златоустовского уезда: серебряный сосуд, таковой же дискос, две тарелочки, звездица, лжица, копие, медное кадило, сребро-позлащённый ковш, одна дарохранительница, крестильный ящик, евангелие в 8-ю долю листа в малиновом бархате, с металлическими наугольниками, 9 ящиков медных крестов, два подсвечника, пара венцов, финик, одна выносная плащаница, одна новая парчовая риза с зелёными крестами и при ней таковые же епитрахиль, пояс, поручи, набедренник, одна бархатная риза с епитрахилью и поручами, одна пара бархатных новых воздухов и одна пара полушёлковых воздухов и

5) в инородческое Сусады-Эбалакское. училище, Бирского уезда, колокол весом в 30,25 фунт.

В заключение своего отчёта Уфимский Епархиальный Комитет Православного Миссионерского Общества в священную обязанность вменяет себе

1) принести глубокую и искреннейшую благодарность жертвователям и строителям храмов Божиих среди крещёных инородцев и всем содействовавшим учреждению школ как своими пожертвованиями, так и личным участием и трудами.

Всех православных храмов в инородческих селениях Уфимской епархии за период времени с 1885 по 1894 год построено более 50, и столько же открыто школ миссионерских и церковно-приходских. И за всем тем есть некоторые крещёные инородцы жительствующие вдали от церкви и священника, среди мусульман, которые разными путями доводят их иногда до необходимости сперва бессознательно исполнять суеверия мусульманские, а потом подкупом и брачными узами и совсем увлекают к отступничеству от православия. Но если Господь помог нам устроить более 50 храмов, то Комитет Православного Миссионерского Общества уповает, что, с Божией помощью, в скором времени и в остальных инородческих селениях Уфимской епархии, как для окончания начатых постройкой церквей, так и для сооружения предположенных найдутся боголюбивые благотворители, готовые сочувственно отнестись к миссионерским нуждам Уфимского края;

2) Молить Господа Бога о призвании достойных деятелей на апостольское служение в Уфимскую епархию, где поистине жатвы много, а делателей мало. В Уфимской Духовной Семинарии обучаются дети не только местного духовенства, но и дети иноепархиальных священнослужителей: Вятской, Оренбургской, Новгородской, Тамбовской, Самарской и других епархий, а также дети иносословных ведомств, и некоторые из таковых в силу § 11, пунк. 1 устава Правосл. Дух. Семинарий и училищ, принимаются на казённое содержание в ущерб детей местного духовенства и особенно детей священно-церковнослужителей из инородцев, тогда как дети тех же иноепархиальных священнослужителей, остающиеся в своей епархии, содержатся на счёт своих родителей. Так в 1893 г. из 45 казённых вакансий Уфимской Семинарии 16 полноказённых занято иноепархиальными и 2 полуказённых – воспитанниками светского звания.

Десятилетний опыт служения Преосвященнейшего Дионисия в Уфимской епархии показал, что из воспитанников иноепархиального ведомства, по окончании семинарского курса в здешней семинарии, весьма немногие изъявляют желание на зачисление за ними праздных священному жительских мест в здешней епархии, некоторые из них охотнее поступают на псаломщические места, чем на священнические большей частью для того только, чтобы временным пребыванием в звании псаломщика избавиться от отбывания воинской повинности. Для инородческих приходов Уфимской епархии таковые воспитанники семинарии из уроженцев внутренних российских епархий, по незнанию ими инородческих языков, незнакомству их с образом жизни и нравами тех или других местных инородцев, и совсем непригодны. Дети же не духовного звания, по окончании семинарского курса, если и решаются поступить на псаломщические и священнослужительские места, то разве при крайней неспособности их к занятию какой-либо должности в светском звании. Таким образом, главная цель Духовной Семинарии – доставлять Уфимской епархии достаточный и благонадёжный контингент кандидатов на священно-церковнослужительские места – не достигается. Отсюда происходит то ненормальное затруднительное на практике положение для епархии, что многие приходы, особенно инородческие, на долгое время остаются без священно-церковнослужителей, а это, конечно, с своей стороны отзывается чувствительным вредом для прихожан, не окрепших ещё в вере христианской. С другой стороны, духовенство Уфимской епархии не обилует вообще средствами содержания, а священно-церковнослужители инородческих приходов так бедны, что на свой счёт без сторонней помощи положительно не в состоянии содержать детей своих ни в Семинарии, ни в Училище, а между ними есть мальчики весьма способные к изучению преподаваемых им предметов и в особенности к церковному пению и отличающиеся благонравием по поведению. Так в настоящее время из детей инородческих священников обучаются в Семинарии только три воспитанника (и это пока первый опыт), из коих один круглый сирота на полном казённом содержании, один на полуказённом и один на отцовском содержании. В Уфимском мужском духовном училище обучаются только 5 мальчиков инородческих священников, в том числе трое на епархиальном содержании и два на отцовском. В Уфимском женском епархиальном училище из дочерей инородческих священников содержатся две на средства отца, одна сирота на епархиальные средства, и две содержатся на пожертвованные Его Преосвященством стипендии. По имеющимся официальным документам детей инородческих священно-церковнослужителей насчитывается: 96 муж. и 82 ж.. пола, в том числе достигших 8–10 летнего возраста, подлежащих к поступлению в училище до 25 м. и до 20 жен. пола. Нет сомнения, что дети священнослужителей, родившиеся и выросшие в среде инородцев, с раннего детства научившиеся говорить инородческими языками, каждый по своей народности, если бы поступали в учебные заведения, то по окончании курса в духовных училищах и Духовной Семинарии, могли бы быть наилучшими кандидатами для замещения сващенно-церковнослужительских вакансий в епархии, ревностными помощниками при борьбе с пропагандой магометанства, а девицы – лучшими учительницами соплеменников своих в школах и в семейной жизни и быть руководителями ново-крещёных иноплеменников, не окрепших ещё в правилах веры Христовой. Новое же от них поколение совершенно сроднило бы инородцев с православной верой и с русской народностью и избавило бы Епархиальную власть от неизбежной необходимости искать кандидатов на священнические и псаломщические места в среде крещёных инородцев.

Постоянно встречая нужду в приискании благонадёжных и правоспособных лиц для замещения священно-церковнослужительских мест для Уфимской епархии вообще, и в частности для приходов, состоящих из крещёных инородцев, а также для замещения учительских должностей в мужских и женских инородческих школах, и не обретая таковых. Его Преосвященство, Преосвященнейший Дионисий, епископ Уфимский и Мензелинский вынужденным нашёл обратиться 14 декабря 1893 г. к Его Высокопревосходительству, Господину Обер-Прокурору Св. Синода с нижеследующим ходатайством: по вниманию к вышеизложенным исключительным условиям Уфимской епархии, разрешить казённые вакансии в Уфимской Духовной Семинарии, а также и в духовных мужском и женском училищах епархиальные вакансии предоставить детям свяшенно-церковнослужителей, состоящих в приходах крещёных инородцев преимущественно, хотя бы они по своим успехам и не могли равняться с иносословными и иноепархиальными воспитанниками и воспитанницами, но были признаваемы вполне благонадёжными и способными впоследствии для принятия их на службу епархиальную или училищную, по окончании воспитанниками полного курса в Семинарии, а девицами в Епархиальном женском училище.

В настоящее время инородческие псаломщики и диаконы, на псаломщицких местах находящиеся, хотя и желали бы отдавать детей своих для обучения в духовные училища, по неимению к тому средств, удерживают их при себе, да и невозможно в самом деле инородческого прихода священнику на 300 руб. и псаломщику на 100 р. жалованья содержать и себя с семейством при доме, и детей своих в учебных заведениях, не получая никаких вознаграждений за исправление христианских треб от ново-крещёных своих прихожан, и не имея никакого хозяйства. Вместе с сим Преосвященнейший Владыка ходатайствует пред Его Высокопревосходительством об увеличении штата полноказённых вакансий Уфимской епархии с 45, ныне существующих, до 73 вакансий, так как по семинарскому уставу и установившейся практике центрального Управления Св. Синода, число казённокоштных вакансий в Семинариях определяется не свыше половины всего числа обучающихся в них учеников, то духовенство Уфимской епархии более других епархий имело бы право воспользоваться таковой нормой, т. е. на 146 учеников иметь 73 казённокоштных вакансий, потому что Уфимская епархия состоит в исключительных условиях, обстоятельствах и отношениях, существующих между пастырями и пасомыми, и если, – заключает Владыка, – мы не воспитаем нового поколения из ныне существующего инородческого духовенства, а будем продолжать горькую необходимость ставить иереев из ново-крещёных малоподготовленных или совсем не подготовленных к тому инородцев разных племён, то христианство в Уфимской епархии ещё в течение многих веков будет шатко колебаться в разные стороны, и не окрепнет ни в среде мирян, обращённых из инородцев в православную христианскую веру, ни в самих пастырях. Если же Бог благословит, из детей инородческих священнослужителей будут от 8–10 ежегодно оканчивать курс в духовном училище, и из них хоть половина будут достигать окончания курса в Семинарии, то Уфимская епархия всегда имела бы достаточный контингент кандидатов для занятия священнических и псаломщицких мест в инородческих приходах.

Будем с надеждой уповать, что Его Высокопревосходительство, Господин Обер-Прокурор Св. Синода обратит своё высокопросвещенное внимание на вышеизложенное ходатайство Преосвященного Уфимского, войдёт в положение православного инородческого духовенства Уфимской епархии и облегчит детям сего духовенства поступление в духовные училища и Семинарию и укажет средства и способы к их содержанию, воспитанию и обучению в сих заведениях, дабы соделать из них впоследствии достойных деятелей на апостольское служение в Уфимской епархии.

Март