№ 19. Октябрь. Книжка 1

Указом Святейшего Синода от 3 сентября 1897 года за № 4791 назначены членами Российской духовной миссии в Японии: настоятель церкви при дипломатической миссии в Афинах архимандрит Сергий и инспектор Александровской миссионерской семинарии, иеромонах Андроник, с возложением на первого из них обязанностей помощника начальника миссии.

В последнем полученном нами номере «Американского Православного Вестника» сообщаются сведения о праздновании столетнего юбилея митрополита Иннокентия в Америке, 26 августа. Думаем, что для наших читателей, почитающих память великого миссионера русской церкви, эти сведения будут не лишены интереса, и потому приводим их здесь.

* * *

Скромно, но усердной молитвой, помянула кафедра Алеутской Епархии столетний день рождения своего первосвятителя, приснопамятного Иннокентия, митрополита Московского, первого епископа Алеутского. Не только на Аляске, которую святитель обошёл всю почти несколько раз своими стопами, но везде по всей Америке, где только водружён православный крест, возносились горячие молитвы об упокоении души усопшего. В С.-Франциско же, где доселе по преемству остаётся епископская кафедра святителя Иннокентия, день 26 августа 1897 г. был отпразднован особенно торжественно.

Накануне 26 августа в кафедральном соборе была совершена его преосвященством, преосвященнейшим Николаем, епископом Алеутским и Аляскинским, заупокойная всенощная по Киевскому парастасу. Глубокие чувства возбуждает заупокойная служба; трогает она всех, даже люди с холодным сердцем отрываются в это время от всего земного и переносятся в высший загробный мир; тем большее впечатление на молящихся произвела служба совершавшаяся по парастасу самим архипастырем – и при той обстановке, какой отличался наш кафедральный собор в этот вечер. Освещение собора было полное, как в Пасху, лампадки различных цветов блестели всюду; пол был усыпан травой с цветами, густыми клубами возносился под своды храма и расстилался всюду благовонный фимиам, редкий дар Востока нашему архипастырю от сынов Востока (Сиро-арабов). К довершению всей необычной картины храма – народ и все служащие всю службу стояли с зелёными свечами в руках. Кругом церкви были зажжены плошки и фонари. Особенное умиление на молящихся производило прекрасное пение нашего хора, задолго и с особым усердием приготовлявшегося к этому дню. Вся наша церковноприходская школа была налицо. Служба длилась с 7 до 9 ч. веч. Канон читал сам преосвященный среди церкви на амвоне – включительно до 9-й песни. Остальные чтения вечерни и утрени были прочитаны по-алеутски псаломщиком П. Греначевским.

На другой день в 10 ч. утра началась Божественная литургия, которую также совершал преосвященный владыка. Литургия совершалась на трёх языках: по-славянски, по-гречески и по-английски, а «Святый Боже» спето особенно умилительно по напеву времени преосвященного Иннокентия на Алеутском языке. Народу было много и разных национальностей; присутствовал также г. Российский консул. Перед отпустом, его преосвященством была произнесена проповедь о равноапостольной деятельности святителя Иннокентия⁵⁴⁵, а после литургии была совершена панихида. По окончании богослужения преосвященный в мантии и с посохом, в предшествии певчих и в преднесении впереди блюда с коливом прошёл в свои покои, где была ещё раз отслужена заупокойная лития и предложена присутствовавшим трапеза. За первой трапезой присутствовало более 60 человек, за второй – половина этого числа.

В тот же день в 4 ч. вечера состоялось в покоях его преосвященства собрание в память святителя Иннокентия. Собрание отличалось поминальным характером (memorial day). Когда собрались дети школы, их родители, а также и другие почётные прихожане, в числе их и г. Российский консул, в зал вошёл владыка и был встречен пением стихиры «Днесь благодать Святого Духа нас собра». После сего с благословения его преосвященства иером. Севастианом была сказана речь, посвящённая памяти святителя Иннокентия на английском языке, при этом был показан портрет митрополита Иннокентия посредством волшебного фонаря, что произвело сильное впечатление на присутствовавших. По окончании речи иером. Севастиана, певчими пропета была «вечная память», а школьник Гомер Кеппас сказал привет к портрету митрополита Иннокентия по-английски, в форме акростиха. После, этого началось чтение брошюры «О жизни и подвигах Иннокентия, архиепископа Камчатского, Курильского и Алеутского» на английском языке, которую, перевёл, по поручению преосвященного, иером. Севастиан. Читали четыре мальчика: Фома Дабович, Ферфос Кеппас, Иван Гойкович и Косма Константайн. Чтение прерывалось пением (при перемене чтецов) «Со святыми упокой» и по-алеутски «Святый Боже». В конце вечера заведующим школой Ф. Пашковским была прочитана речь «о деятельности святителя Иннокентия на пользу церковно-приходской школы в Америке». А за сим пропето «Коль Славен» и гостям был предложен дессерт и мороженое. Вечер закончился пением гимна «Боже Царя Храни» и раздачей брошюры о преосвященном Иннокентии на русском и английском языках, а также и его портретов.

На вечере присутствовали многие лица, которые лично знали и видели святителя Иннокентия и этот вечер воскресил в их сознании личность великого святителя миссионера, память о котором никогда не умрёт, но «присно будет с похвалами», как сказал наш архипастырь в своей проповеди на сей день.

Зал, в котором происходило чтение, был убран русскими, американскими, греческими и сербскими флагами, гирляндами из зелени, цветами в букетах, и наконец особым весьма искусно устроенным щитом из зелени, на котором красовалась надпись «Innocent 1797–1897», с русскими флагами вокруг. На другой же стене, всегда висящий там портрет митрополита Иннокентия, был убран живыми цветами с гирляндами из зелени и флагами вокруг. Над самым же портретом чрезвычайно удачно и прекрасно была сделана, вместо короны, архиерейская митра из разнообразных цветов, но так, что легко было даже издали различать все особенности митры, кресты, иконы и проч.

(сказанная в день поминовения святителя Иннокентия, Просветителя Алеутского)

Сегодня исполняется ровно сто лет, как поминаемый нами Святитель впервые увидал свет Божий...

От звания пономарского сына до сана митрополита Московского – это такое же расстояние, если ещё не большее, как от селения Ангинского, где родился сей святитель, – до города Москвы, где он святительствовал и мирно опочил!

Уже одно такое сопоставление событий в жизни святителя Иннокентия способно приковать внимание к нему хоть кого; но это, собственно говоря, не есть ещё самое главное... Бывает в жизни так, что поднимаются из ничтожества на служебные подмостки ещё и выше Иннокентия, но в существе своём такие «высокие» люди всё-таки остаются тем же, чем и были, – и сто́ит только сойти им со сцены жизни, как и самая память о них исчезает бесследно... Бывает иногда и ещё хуже: бывает, что остаётся и память о подобных особах, но память далеко и далеко не с похвалами... О преосвященном Иннокентии этого нельзя сказать. Если кто, то именно он принадлежит к разряду тех людей, после которых остаётся надолго длинный и глубокий след в истории и о которых память только с похвалами! Он принадлежит к тем исключительным личностям, которые, чем дальше отходят в область прошедшего, тем ярче и чище светят пред взором людей... И это, без сомнения, зависит сколько от самого характера таких личностей, столько же и от достоинства их делания в жизни. Если у кого дело такое по качеству, – воспользуемся сравнением апостола, – как золото, серебро и драгоценные камни, то оно будет так же устойчиво при испытании его всеискушающим временем, как устойчивы бывают эти материалы при испытании их огнём, – и наоборот, если дело их будет, по существу своему, такое же, как сено, солома и дрова, то и останется от него совершенно то же самое, что остаётся от этих материалов при испытании их огнём⁵⁴⁶: в этом разгадка исторической устойчивости и всякого рода деятелей!

Когда, однажды, спросили приснопамятного святителя Московского Филарета, какого он мнения об Алеутском пастыре-миссионере, то сей святитель отвечал так: «в нём есть что-то апостольское!»

В этих немногих словах знаменитого святителя сказано, однако же, о пастыре Алеутском очень и очень многое!

Да, в личности святителя Иннокентия было, действительно, что-то такое, что решительно и резко выделяло его на общем фоне современной ему действительности и что, бесспорно, сближало его более, чем кого из тогдашних деятелей на ниве Божией – с Апостолами!.. Теперь уже это мнение не одного Филарета, а многих и многих!

Что же именно?

Это, первее всего, – его пламенная вера, а затем, как плод этой веры – его дивная проповедь... Истина, кажется, бесспорная, что из сухого сердца, как и из сухого дерева, выжать что-нибудь реальное – дело нелёгкое; для этого надобно иметь что-нибудь: ибо только от избытка сердца уста глаголют. Другими словами: чтобы проповедь наша была в явлении духа и силы⁵⁴⁷ – для этого надобно, чтобы и сердце наше было исполнено веры и любви, – чтобы в нём была благодать Божия, – в противном случае, из сердца нашего, как из пустоты, будут исходить только глухие звуки, или же, в лучшем случае, проповедь превратится в одни только препретельные человеческие мудрости словеса и ничего более! Но о таких проповедниках справедливо замечено: они глаголют, но не творят⁵⁴⁸. Не таков был наш святитель. Если кто, то именно он, мог, подобно апостолу, сказать о себе с дерзновением: «веруем, тем же и глаголем!»⁵⁴⁹.

«Ныне я говорил здесь грозное слово, – писал он однажды о себе одному лицу, – и, кажется, подействовал... Ах! что я сказал: подействовал! Нет, нет! не мы действуем, а нами действует благодать!»

Благодать!.. Вот именно то, что и составляло силу его благовествования, вот то именно, что и влекло к нему слушателей, – вот этим, между прочим, он и уподоблялся апостолам!..

Сближает его с апостолами – и его самоотвержение в служении ближним. Если о ком из современных ему святителей, то это именно о нём можно, ничтоже сумняшеся, сказать словами апостола: в труде и подвизе, во бдении множицею, во алчбе и жажде, в пощении многащи, в зиме и наготе⁵⁵⁰, – в пустынях скитающеся, и в горах, и в вертепах, и в пропастях земных⁵⁵¹... И так не год, не два, а почти всю жизнь! И при этом, ни одного слова роптания, а тем паче, озлобления, – ни одного желания, не говорим уже, искательства, переменить жребий своего служения!.. «Господи! пред Тобой и от Тебя всё желание моё; твори волю Твою на мне и через меня!» – Вот его мысль, вот его желание! Какой назидательный урок для всех христиан, и особенно для нас, – архипастырей и пастырей!

Сближает его с апостолами – и его простота во всём, начиная с домашнего обихода и кончая служебным его отношением ко всем, – и высшим и низшим себя. Вот уж о ком никто не может сказать, что он был горд, тщеславен, чёрств и сух! Нет, таких не симпатичных черт в характере нашего святителя не было. Он никогда не господствовал над стадом, никогда не расширялся в своём достоинстве до такой степени, чтобы от этого становилось тесно и душно всем окружающим его; не в его правах было услаждаться страхом и трепетом приходящих к нему, – нет, этого в нём не было! Напротив, он всегда бывал, по апостолу, – образом своему стаду⁵⁵²: искренен, великодушен, снисходителен, – даже и к заблуждающимся в вере... Если он и гневался когда и наказывал, по долгу службы, то гнев его никогда не оставлял в душе его подчинённых озлобления, а в наказаниях его всегда оставалось несколько места и для помилования!.. Это хорошо знали все, кто имел к нему когда-либо какое служебное отношение!

Сближает его с учениками Христовыми, и, особенно, с Павлом апостолом, – и его трудолюбие... Известно, что апостол Павел, хотя и считал себя меньшим из апостолов, однако же потрудился более всех⁵⁵³. Памятником его трудов остаются, между прочим, и его писания. Был апостол Павел примером для всех и в труде другого рода, это в так называемом рукоделии. Известно, напр., что он был искусен в делании скиний или палаток. Трудясь весь день в благовествовании Слова Божия, ночью – сей апостол занимался своим рукоделием, дабы не быть никому в тягость. Такие же черты в своём характере и в своём делании имел и святитель Иннокентий. Он никогда не оставался праздным, – он всегда был в труде. И лёжа уже на смертном одре, он всё-таки спрашивал о делах. О святителе Иннокентии трудно сказать, какого собственно ремесла он не знал: кажется, он знал все ремёсла, необходимые в домашнем обиходе, – и упражняясь в этом сам, не забывал обучать и других. Церкви, построенные на Уналашке и Ситхе – это было, можно сказать, творение его рук! Но что эти его труды – в сравнении с теми, какие он предпринимал на пользу просвещения своих пасомых, и которыми и доселе пользуются его пасомые?! Я разумею его буквари, его катехизис на алеутском наречии, его бесподобное «Указание пути в Царствие Божие», его перевод Евангелия от Матфея на алеутское наречие, его переложения церковных песнопений на другие инородческие наречия и проч. и проч.!

Да, это, поистине, были труды немалые, и подвиги незаурядные.

И думается мне, что если бы кто, паче чаяния, из принадлежащих к его наследию, дерзнул бы усомниться в его трудах и в его подвиге, – то и он, как и Павел апостол, мог бы сказать таковым: «мой ответ возстязующим мене сей есть: аще иным и несмь апостол, но обаче вам есмь: печать бо моего апостольства вы есте о Господе⁵⁵⁴; послание бо наше вы есте, написанное в сердцах наших, знаемое и прочитаемое от всех человек»⁵⁵⁵! И это не было бы преувеличением!

Поминайте наставники ваша, иже глаюлаша вам слово Божие и их же взирающе на скончание жительства – подражайте вере их⁵⁵⁶. Так учит нас апостол относиться к своим наставникам! Т. е. мы должны поминать их не только добрым словом и молитвой, но и всею жизнью своей, отображая в себе их достоподражательные черты!

Последуем же, братие, заповеди апостола, – и будем достойными учениками своего учителя, дабы и нам, подобно ему, сподобиться христианской кончины, – непостыдной и мирной, а затем, и доброго ответа на страшном судищи Христове, какого, уповаем, сподобится они – Аминь.

Начальные, домашние школы грамоты для инородцев, открываемые обыкновенно в небольших деревнях, расположенных вдали от приходских сёл, и служащие подготовительными школами для тех учеников, которые впоследствии могли бы поступить в сельские школы и учиться наравне с русскими учениками, устраиваются большей частью по системе обучения инородцев, выработанной Н.И. Ильминским. Оказывая своим внутренним строем благотворное влияние на взрослое население и способствуя распространению среди инородцев христианских понятий, такие школы представляют из себя как бы особые миссионерские пункты, содействующие христианскому просвещению и обрусению инородцев. О школьном просвещении инородцев и о постановке начального обучения в домашних школах грамоты приводятся различные указания одной из последних книжек «Народного Образования»⁵⁵⁷ в речи г. товарища обер-прокурора Святейшего Синода В.К. Саблера, произнесённой 21 июля учителям и учительницам второклассных школ, собравшимся на курсы в г. Казани и в двух посмертных, записках Н.И. Ильминского: «О школах грамотности» и «О христианском просвещении инородцев в церковных школах». Приступая в своей речи к изложению способа начального обучения и просвещения инородцев В.К. Саблер говорит, что учителям и учительницам, занимающимся в инородческих школах «всегда нужно иметь перед собой светлый образ незабвенного Николая Ивановича Ильминского, столь разумно, начертавшего единственно верный способ просвещения инородцев через посредство школы, уважающей их племенные особенности и верно ведущей к единению с русской культурой». И действительно, нельзя не пожелать, чтобы все преподаватели, как учителя и учительницы, так и законоучители, в инородческих школах вполне убедились, что способ обучения, предложенный Н.И. Ильминским, «единственно верный способ просвещения инородцев». В своих записках Н.И. Ильминский, указывая на то, что школы грамоты (или грамотности, как он называет их в первой своей записке) «во многих отношениях удобнее церковно-приходских школ и что они имеют особый характерный тип и могут быть весьма полезны и действительны в деле народного образования», – имел в виду преимущественно инородческие школы, отличающиеся от русских школ грамоты большей частью миссионерским направлением. Такие домашние школы грамоты, имея совершенно домашнюю обстановку, не стеснённые программой и доступные самым незначительным средствам сельского населения, по образному представлению Николая Ивановича, могут быть для церковно-приходских школ «теми многочисленными ручейками, из которых слагается значительная река, или – корешками, питающими роскошное дерево». Ту же мысль о необходимости открытия начальных, домашних деревенских, или сельских школ, Н.И. Ильминский имеет в виду и во второй своей записке, где он говорит о подготовительных школах, или классах, которые бы приводили учащихся инородцев «с успехом шествовать по одному пути с русскими учениками и достигать основательного и твёрдого знания славянского языка и русского». А о том, какое серьёзное значение он придавал этим начальным школам и насколько бережно относился к самому названию их, отдавая впоследствии предпочтение слову «грамоты», а не «грамотности», можно видеть из статьи, помещённой им в одном из первых номеров, издаваемого при киевском епархиальном училищном совете, журнала «Церковно-приходская школа». В этой статье, написанной по поводу статьи «Школы грамотности» о. Соколова, приводятся замечания о том, какое может быть установлено понятие слова «грамотей» и как из этого уже понятия определяется задача и значение школы грамоты. Замечая, что названия школ берутся или от предметов обучения (школа письма, пения, живописи и т. п.), или от тех лиц, образованием и приготовлением которых эти школы занимаются (школа фельдшеров, писарей, сельских учителей и т. п.) и ставя вопрос, чему учат в таких школах, Н.И. говорит, что в школе, где учат грамоте, всякий так и скажет и никто не скажет: учат грамотности. Устанавливая понятия слов «грамота» и «грамотей», взятых с греческого языка, он говорит, что слово грамотность происходит от грамотный, а это последнее нередко употребляется в смысле грамматичный. Грамматично написано – значит написано по правилам грамматики и наоборот, безграмотное письмо такое, где не соблюдены грамматические правила. Отсюда слово грамотность представляет довольно сбивчивое и неопределённое значение, а в сочетании «школа грамотности» получилось в общем представлении, говорит Н. Ив., нечто крайне убогое и неказистое. Затем, – обратив внимание, что в языке нашего, так называемого, образованного общества можно насчитать несколько, как он говорит, «почётных и важных слов», употребляемых в пониженном значении: муж – мужик, бабушка – баба, человек – лакей, христианин – крестьянин, – Ник. Ив. замечает, что и грамоту мы низвели до начального умения только читать, и грамотеем называется простолюдин, еле разбирающий печатные книги. Между тем как грамотей по народным понятиям, по замечанию Н.И. Ильминского, вовсе не означает всякого малограмотного человека; но это человек умеющий хорошо читать церковные книги и читающий их известным церковным и умилительным тоном. Если же случается ему взять в руки книгу гражданской печати, то от непривычки он обыкновенно читает её тупо и нескладно. Пишет он некрасиво и часто не грамотно, поёт же очень удовлетворительно и, что главное, – задушевно. Вообще, говорит Ник. Ив., «существенные черты грамотея: искренняя религиозность, миссионерская ревность к православной вере, бескорыстное служение духовному благу ближних ради Христа, начитанность в книгах божественных, вероучительных и душеспасительных, любовь к службе Божией; а остальное, эти мирские знания, вроде грамматики и арифметики, естествознания и каллиграфии, – есть они – не беда, а нет – и жалеть нечего, потому что эти прибавки могут только искушать и отвлекать мысль миссионера-учителя от главного и существенного предмета, от единого на потребу к предметам и заботам второстепенным и суетным». Школы же грамоты, по тому, как они представляются Ник. Ив., есть начальный возраст духовной жизни человека, в котором должна воспитываться и утверждаться христианская религия, как основание нравственности.

«Здесь, – говорит он, – кроме самых основных и необходимых догматов и понятий христианской веры, должен воспитываться главным образом дух молитвы, в форме и составе церковных молитвословий и последований в умилённом и искреннем их исполнении. Поэтому программа школы грамоты определяется после букваря часовником и псалтырем, точь-в-точь, как это было в старых школах на Руси».

В губерниях, населённых инородцами, такие маленькие деревенские школы, которым Н.И. Ильминский дал название школ грамоты, открыты во многих местах. К ним могут быть причислены также многие, так называемые, братские и миссионерские школы. И нельзя не заметить, что те основные черты школ грамоты и их учителей-грамотеев, которые обрисованы в статье Ник. Ив., и в пояснение к которым он приводит несколько примеров, относящихся к грамотеям различных инородческих местностей, встречаются преимущественно в тех инородческих школах, в которых обучение ведётся по системе, выработанной Н.И. Ильминским и принятой братством святителя Гурия. В таких школах действительно можно встретить в среде учителей людей, начитанных в начальных вероучительных книжках, выучившихся с голоса петь молитвы и церковные песнопения и учащих детей, по усердию к истинной вере, безмездно, или же за самое ничтожное вознаграждение. В губерниях с русским населением или же с инородческим, но там, где к школам грамоты предъявляются почти такие же требования, как и к церковноприходским школам и где учитель главным образом заботится только о том, чтобы ученики усвоили всё, что требуется программой и чтобы знания этих учеников оказались на годичных испытаниях не ниже знаний учеников церковноприходских школ, тип таких школ грамоты уже другой... Учитель или учительница такой школы вовсе не представляют из себя деревенского грамотея и не придают никакого значения тому обстоятельству, что в инородческих местностях школьное обучение должно иметь непременно миссионерское направление. Не освоившись основательно с русским языком, учащиеся в таких школах начинают обучаться всем предметам на этом языке и бессознательно повторяют неусвоенные и не переложенные на их язык слова молитвы и рассказы из священной истории. Таким образом, после всего изложенного, нельзя не пожелать, чтобы в местностях с инородческим населением побольше открывалось таких начальных школ грамоты, в преподавании которых преобладало бы миссионерское направление, и чтобы эти школы, как ручейки, обильные свежей водой и хорошо направленные, всё более и более снабжали ею те сельские речки, которые известны под названиями церковноприходских, министерских, земских и других школ.

1839 год и 1840, до июля месяца, ушли на поездку о. Макария с Алтая в С.-Петербург и Москву. Поездка эта период миссионерской деятельности о. Макария разделяет на две половины, довольно заметно отличающиеся одна от другой. До поездки в Петербург всё внимание о. Макария было направлено на развитие и расширение миссионерского дела. Заботой его в это время было; отыскание в достаточном числе хороших помощников, распространение влияния миссии на большее, по возможности, количество инородцев, привлечение материальных средств на нужды миссии в достаточном количестве. Время поездки в Петербург было моментом, в который о. Макарий достиг наивысших результатов в своих заботах о миссии; найдены были хорошие сотрудники, приобретено расположение и доверие инородцев и в материальном отношении миссия была, сравнительно, хорошо обеспечена. После поездки в Петербург главное внимание о. Макария было обращено на сохранение уже достигнутых результатов. В то же время здоровье его, и ранее крайне слабое, уже совсем отказывалось служить и ясно говорило, что быть долго на посту миссионера ему не придётся. Отсюда второй заботой о. Макария после поездки в Петербург является обеспечение существования и успеха миссии после предполагающегося удаления его с Алтая.

Путешествие, совершённое о. Макарием с Алтая в С.-Петербург и Москву было вызвано, с одной стороны, желанием его «объясниться пред высшим начальством церковным в СПб. о дальнейшем служении в миссионерском звании» и походатайствовать лично о более благосклонном приёме, посланных им в СПб. перевода книги пророка Исаии на русский язык и сочинения «Мысли о способах к успешнейшему распространению христианства среди магометан, иудеев и язычников». С другой стороны, предпринимая поездку, о. Макарий имел целью поправить, при помощи советов лучших врачей и более мягкого климата, расстроенный свой организм, особенно глаза, совершенно отказывавшиеся служить. Съездить в Россию для поправления здоровья о. Макарий имел намерение давно, как можно видеть это из письма к нему митрополита Филарета от 23 августа 1837 года⁵⁵⁹. Но формально он начал просить о разрешении съездить в СПб. только в начале 1838 года. 3 февраля о. Макарий послал преосвященному Томскому Агапиту прошение следующего содержания: «Чувствительнейшее оскудение сил понуждает меня всепокорнейше просить Ваше Преосвященство об увольнении меня в Россию на столько времени, сколько будет потребно для врачевания, или насколько можете, чтобы я мог воспользоваться и, по совету врачей Сибирских, климатом, более благоприятствующим укреплению моему, нежели климат Сибири, и советами искуснейших и опытнейших врачей и пособиями лучших аптек. Между тем я решился объясниться пред высшим начальством церковным в СПб. о дальнейшем, если Господу благоугодно, служении моём в миссионерском звании, которого не оставляю, и в котором, по искреннему чувству души, усердно желаю окончить земную жизнь мою. Всепокорнейше прошу Ваше Преосвященство позволить родному брату моему священнику Алексею Глухареву сопутствовать мне и оставаться со мной в России, пока мне будет потребно там оставаться, чтобы как мне в болезненном состоянии и во всех других случаях иметь в нём усердного помощника и советника, так и ему, находясь при мне было удобнее приобретать благопотребные в миссионерской должности знания и способности. Оба мы желаем во время пребывания нашего в России принадлежать к епархии Томской и Алтайской миссии и всепокорнейше просим Церковное начальство не исключать сего времени из действительной службы нашей при миссии. Оба мы можем, при помощи Божией, как предприемлемое путешествие в Россию произвести, так и содержаться там иждивением моего магистерского оклада, которого не лишать меня Всепокорнейше прошу Начальство и теми пособиями, каковых ожидать дерзаем от Провидения Божия. Намерение моё состоит в том, чтобы по объяснении пред Высшим Начальством Церковным, и с врачами искуснейшими в СПб., избрать удобное для врачевания место, и, по укреплении сил, продолжать службу в миссионерском звании; кроме сей службы я никакой другой должности ни в России, ни в Сибири принимать не желаю. Если Вашему Преосвященству возможно непосредственным образом исполнить моё и брата моего прошение; то всепокорнейше прошу о повелении прислать мне и брату моему надлежащие пашпорты для путешествия в СПб. и пребывания в России для врачевания. Если же Ваше Преосвященство не соизволите непосредственным образом исполнить наши прошения, то всепокорнейше прошу Ваше Преосвященство представить оные в подлинниках Св. Синоду на благоусмотрение и разрешение с благоприятствующим чувствительнейшей нужде моей и согласным с изъявленными здесь моими желаниями мнением Вашего Преосвященства. Что касается миссии здешней, благонадёжнейшим к занятию моего места при ней признаю сотрудника моего Стефана Ландышева и представляю Архипастырскому соизволению Вашего Преосвященства особым докладом моё, известное Стефану Ландышеву и согласное с его мыслями, желание в рассуждении введения его в пресвитерскую службу при миссии, когда сие Господу Богу и Вашему Преосвященству будет благоугодно. Всепокорнейше прошу Ваше Преосвященство сотворить Архипастырское благодеяние для меня повелением о сообщении мне, в непродолжительном времени, милостивейшей на сие моё прошение резолюции. К сему прошению миссионер Архимандрит Макарий руку приложил. 1838 г. февраля 3»⁵⁶⁰.

7 февраля того же года о. Макарий писал обер-прокурору Св. Синода графу Протасову: «Представляя Вашему Сиятельству списки с прошений, посланных к его Преосвященству еп. Томскому мной и родным братом моим, служащим вместе со мной при здешней церковной миссии, всепокорнейше прошу Ваше Сиятельство восприять дело наше в милостивейшее покровительство. Судя по тому, что некоторым особам между членами Св. Синода известны мои недуги, полагаю, что намерения мои не покажутся странными и удивительными. Впрочем, Ваше Сиятельство из прошений наших изволите усмотреть, что я и брат мой не желаем оставлять миссионерское звание; к тому-ж осмеливаюсь, по свидетельству совести моей уверить Ваше Сиятельство, что мы желаем в путешествии нашем и в пребывании в России для подкрепления истощающихся сил моих, трудиться по службе миссионерской теми образами и мерами, какие укажет Провидение Божие, что намерение моё отправиться в СПб. для объяснения пред высшим начальством церковным и пожить в России для подкрепления сил, довольно обдумано, что возражения и препятствия могли бы томить и изнурять меня, но мыслей моих не изменили бы и что сотрудник мой по миссии Стефан Ландышев, юноша основательного рассудка и примерной нравственности, по всему благонадёжен для занятия моего места при миссии здешней. Ваше С-ство! Сотворите благонадёжнейшую милость, когда соизволите поверить сему объяснению моему пред Вами, ускорить ход нашего дела в Св. Синоде, и обратить из любви к ближнему и ради Бога, попечение Ваше на то, чтобы мы весной нынешнего года получили благословение Св. Синода в обычном указе на путешествие в СПб. Сегодня также посылаю к Его Пр-ству еп. Томскому творения преподобного Иоанна Лествичника, вновь переведённые на Российское наречие; всепокорнейше молю Ваше С-ство восприять и сию рукопись в милостивейшее покровительство. Почитаю за великую честь быть Вашего С-ства Милостивейшего Государя покорнейшим слугой Миссионер Архимандрит Макарий. 1838 г. февраля 7 дня. Г. Бийск»⁵⁶¹.

Просьба о. Макария была уважена. Ему и брату его не только была разрешена, указом Св. Синода от 13 июля 1838 г., поездка в С.-Петербург, но ещё, в виду ограниченности содержания, были выданы на содержание и необходимые в пути издержки 1.000 руб. из экстраординарных сумм Св. Синода⁵⁶². Такой выдачи на путевые издержки о. Макарий не ожидал, и, заботясь о средствах к содержанию, просил бывшего министра народного просвещения и духовных дел кн. А.Н. Голицына найти ему в Петербурге квартиру и стол за обучение детей. Об этой просьбе узнал митрополит Филарет и в письме от 28 апреля 1838 г. сделал о. Макарию замечание за то, что тот не обратился прямо к нему и приглашал его остановиться по приезде в Петербург на Троицком подворье⁵⁶³.

Разрешением отправиться в Петербург о. Макарий воспользовался только в 1839 г., выехав с Алтая вместе с братом своим в конце января или самом начале февраля этого года. В Петербург прибыл о. Макарий в конце марта и поместился, согласно приглашению митрополита Филарета, на Троицком подворье, на Фонтанке. Здесь о. Макарий имел возможность знакомиться, благодаря кн. А.Н. Голицыну, с лицами высшего общества, среди которых приобретал благотворителей для миссии. Хлопоты же и ходатайства о более благосклонном приёме переводов Библии на русский язык и сочинения «Мысли о способах к успешнейшему распространению христианства» были встречены в Петербурге весьма сурово⁵⁶⁴. О. Макарий в этом отношении не только не достиг благоприятных результатов, но ещё навлёк на себя сильный гнев лиц власть имущих, так что указом Св. Синода 11 мая 1839 г. было предписано митроп. Филарету объявить архим. Макарию:

а) чтобы он отправился к месту своего служения в Томскую епархию и что на пути туда он может остановиться в Москве на два или не более трёх месяцев;

б) и в сем случае он должен находиться под его митрополита распоряжением⁵⁶⁵.

Лечение о. Макария в Петербурге, особенно глазной болезни, шло было благополучно, но пред самым выездом в Москву его схватила сильная лихорадка. О. Макарий писал к Г.Т. М.: «в то время лечил меня К. Арешников, получивший от правительства привилегию на лечение глазных болезней, и многими весьма удачными опытами оправдавший своё искусство. Лечение было благополучное и безмездное; но, когда я думал уже отправиться в Москву, лихорадка положила меня в постель, долго томила, и была очень сильна». В Москву о. Макарий приехал 25 августа и остановился вместе с братом своим на Троицком архиерейском подворье, где и пользовался гостеприимством митроп. Филарета до самого отъезда на Алтай.

Во время пребывания в Москве он очень много сделал для миссии в смысле приобретения материальных средств на её нужды. Во-первых, при содействии митрополита Филарета, была испрошена у Св. Синода книга для сбора пожертвований на нужды миссии⁵⁶⁶. Книгу эту о. Макарий получил 6 октября, при чём вместе с книгой получил следующее наставление от имени митрополита Филарета; «чтобы употреблял оную (книгу) со скромностью, предлагая только людям добровольно и от усердия располагающимся к благотворению, обращая при том их внимание на существенную цель миссии просвещение инородцев христианской верой и утверждение в оной; чтобы оставался в Москве не долее, как сколько нужно будет для приобретения предполагаемых пособий и для приготовления к удобному путешествию в место своего назначения; и чтобы во время отбытия моего из Москвы руководствовался наставлениями преосвященного викария».

Главное же, что сделал о. Макарий в Москве, это то, что он привлёк внимание богатого и благочестивого Московского общества к своему миссионерскому делу на Алтае, вызвал тем щедрые пожертвования на это дело и завязал обширные знакомства среди москвичей, могущие быть полезными и на будущее время. Внимание Московского общества к миссионерскому делу, возбуждённое о. Макарьем, было настолько сильно и широко, что даже некоторые лица инославных исповеданий приняли живейшее участие в судьбах православной миссии на Алтае. Так, известный доктор Гааз, католик, член попечительного комитета о тюрьмах, составил проект воззвания о пожертвованиях на алтайскую миссию и начал ходатайствовать о напечатании этого воззвания в ведомостях.

Интересна судьба этого проекта и ещё более интересно отношение к нему митрополита Филарета.

Князь Дм. Голицын, с участием относившийся к о. Макарию и его делу, представил проект Гааза Обер-Прокурору Св. Синода, которому в то же время писал от себя: «проезд через Москву начальника церковной миссии в алтайских горах, архимандрита Макария, доставил случай некоторым из обывателей Москвы ближе познакомиться с благотворной целью миссии, с отличными достоинствами исполнителя оной: от того возбудилось соревнование вспомоществовать ей денежными средствами из христианского усердия. Доктор статский советник Гааз, член попечительного о тюрьмах комитета, простирающий любознательность о сибирском крае по участию к ссыльным, живое принял участие и в том, чтобы распространить сведение о миссии для инородцев; способствовать сколько возможно к умножению средств её через пропечатание в ведомостях объявления по поданному им проекту. Убеждаясь со своей стороны в духе этого христианского предприятия, я желал бы, однако ж, воспользоваться конфиденциальным мнением вашим, милостивый государь, на самый проект публикации (у сего включаемый), не встретилось бы какого недоумения противу общих предположений высшего духовенства о миссиях. 22 марта 1840 г. Москва. С истинным и т. д. кн. Дм. Голицын»⁵⁶⁷. Вследствие этого письма проект Гааза был предложен на заключение епископа Томского и митрополита Моск. Филарета. Первый скоро ответил, что сделать объявление весьма полезно для миссии⁵⁶⁸. Ещё более скорого и благоприятного ответа до́лжно было бы ожидать и от митроп. Филарета, в виду его постоянного расположения к о. Макарию и того близкого участия, которое принимал он в судьбах алтайской миссии. В письмах своих к о. Макарию, преосв. Филарет ничего не возражал против уместности напечатания проекта, а только выражал сомнение – дадут ли на напечатание его согласие другие. В письме к о. Макарию от 7 февраля 1840 г. он говорил: «мне не удалось ещё говорить о напечатании Вашего протяжённого воззвания. Сомневаюсь, чтобы согласились, когда прежде, обещая Вам книгу для сбора приношений, не соглашались, чтобы о сем объявлено было в ведомостях»⁵⁶⁹. После таких слов преосв. Филарета естественно было ждать, что он даст, коль скоро спросят его мнение о проекте, скорый и благоприятный отзыв. Но в действительности вышло не так. Несмотря на просьбу генерал-губернатора Москвы кн. Щербатова и многократные представления канцелярии Обер-Прокурора дать мнение о проекте воззвания, – преосвященный Филарет долго молчал и дал свой отзыв лишь 15 сентября 1844 г. Отзыв этот невольно обращает на себя внимание некоторой загадочностью. Проект воззвания был отдан на рассмотрение двух протоиереев, которые, не касаясь вопроса по существу, сделали следующие замечания:

I. «Нужда в сборе в сем проекте основывается на предполагаемой нужде миссии устроять церкви, школы, богадельни, больницы, раздавать книги и оказывать помощь в первых потребностях жизни, которые, по словам составителя сего проекта, часто останавливают успех Евангелия. Но

1) из проекта не видно, чтобы сия предполагаемая им нужда признана уже была Св. Синодом, или хотя местным епарх. начальством;

2) в проекте она не доказана, потому что в нём не сказано, сделала ли миссия какой успех в обращении язычников или даже имеет ли к тому близкую надежду;

3) в доказательство нужды миссии, и потому приглашения к пожертвованиям, составитель проекта ссылается на то, что Св. Синод выдал начальнику миссии книгу для сбора пожертвований, но книга сия, доказывая некоторые нужды миссии не доказывает нужды повсеместного сбора через печатные объявления.

II. Самый проект для сего сбора составленный

1) выходит из границ своего названия объявлением; ибо содержит не только изложение нужды в пожертвованиях, хоть и недоказанной, и способа доставлять их куда следует, хотя и довольно неудобного (каковы посылки по почте, или доставление к одному чиновнику канцелярии), но и разнообразные к тому убеждения;

2) выходит из границ и своего предмета: потому что убеждает всех и каждого не только к пожертвованиям в пользу миссии, но и к молитве о скорейшем обращении язычников, и ко внушению другим выгодных о ней мыслей;

3) написан в виде пастырского увещания или воззвания слогом излишне пространным и неправильным.

III. Сбор в пользу миссии Уставом Епархиального Управления не разрешается; впрочем, сбор в Москве в пользу Бийской миссии может быть разрешён, по примеру сборов в пользу иноепархиальных церквей, по выданной ей книге, без печатного объявления.

По сим причинам протоиереи полагают мнением, что согласие на напечатание упомянутого проекта дать не следует».

К этим замечаниям митрополит Филарет приписал от себя: «мнение двух протоиереев нахожу я уважительным и тем более нужным обратить дело к существующему в духовном ведомстве порядку, что оно возникло из личных отношений, которые в настоящее время уже не в том положении, как были при начатии дела»⁵⁷⁰. После такого отзыва митрополита Филарета о напечатании проекта не могло быть и речи.

Привлекая материальные средства на дело миссии, о. Макарий нашёл в Москве и полезных себе сотрудников на миссионерском поприще. Это были изъявившие желание служить при миссии: студент ветеринарного отделения медико-хирургической академии Артемий Левицкий и девица София Густавовна де-Вальмон. Последняя была дочь убитого в Бородинском сражении офицера Густава Филипповича де-Вальмон, воспитывалась в Смольном институте пансионеркой Императрицы Марии Феодоровны. Достигнув известного возраста, она оставила мысль о замужестве и желая посвятить себя исключительно делам благотворения, поехала служить при миссии женщинам и детям из новообращённых.

(Продолжение следует)

5 марта. Ясный, с небольшим морозцем день, весьма благоприятствовал моей миссионерской поездке. Пригласив с собой переводчика, местного уроженца Т. Карякина, в 11 часов утра я выехал из с. Троицкого, своего местожительства. Доехав до ст. «Саян», а оттуда до гольдского стойбища «Халань», на лошадях, мы сделали остановку. Стойбище «Халань», расположено на высоком берегу протока р. Амура; юрт немного. Взрослые гольды ещё не вернулись из промыслов. Но всё же многие из гольдов стойбища, вследствие неудачной охоты, были уже дома, и мирно сидели у очагов, в кругу своей семьи, покуривая трубочки и грустно опустив головы. Было о чём подумать: промысла̀ не удались, а от этого зависит благосостояние их семей: нет зверя, нет, следовательно, и буды; нет буды – голод!

Обогревшись, завёл речь о последнем. Толковый переводчик мой, Карякин, сам в душе охотник, разговорился с гольдами. Через переводчика, я выразил сочувствие их горю, и советовал им, приготовляясь к промыслам, не звать шаманов, не угощать их ханшиной, не мазать своим бурханам губ рыбьим жиром, ибо шаманы не помогут, а боги от рыбьего жиру добрее не будут; напротив, советовал обратиться хотя не с умелой, но с сердечной молитвой к «Христианскому Богу», от Которого зависит удача и неудача как охоты, так и вообще всего в жизни! Подкрепляя свои слова примерами из бытовой жизни, и указывая на бесплодность их молитв своим бурханам, совершаемых через обманщиков шаманов, я таки довёл гольдов до сознания, что, хотя они и «много, много дари́ Дондонского гольда Токингу́» (главного шамана моего миссионерского става, и к слову, самого вредного из всех шаманов), хотя было «много-много» выпито ханшины, и задобренный шаман пророчил им полную удачу, но они, гольды, в настоящую зиму так плохо ловили зверя, как не запомнят ни в один из прежних годов! С озлоблением гольды заявили, что «шаман, ханшина и бурханы – ху́до, ху́до!».

Ещё не очень было поздно, и я пригласил их помолиться «Русскому Богу». Вечер стоял тихий, погода вполне благоприятствовала; начало смеркаться. Вынесли низенький столик; налили в громадный чан воды, и я совершил водосвятный молебен. Масса собравшихся гольдов, и все усиленно крестились. Молебен окончился; сели пить чай. Во время чаепития я с переводчиком продолжали разговор о нуждах гольдов, по поводу слухов об открытии запасного магазина для гольдов в селе Троицком, с необходимыми для них запасами: это думает сделать Окружной Начальник А.М. Чернов, дабы избавить инородческое население Округа от хищничества торгашей-китайцев, во множестве живущих между гольдами и торгующих ханшиной, будой, коленкором (даба) и др.

Здесь необходимо сделать некоторое отступление. Много уже говорилось и писалось об эксплуатации местных инородцев китайцами и некоторыми торгашами из русских крестьян низовья р. Амура, с пошлиной и без пошлины перевозящих товары из-за границы, и торгующих иногда без промысловых свидетельств на развозную торговлю. На Хабаровских съездах (при ген.-губернаторе бароне Корфе) предлагались даже особые меры для ослабления такой эксплуатации, но до сих пор ещё ровно ничего не сделано в этом направлении. Между тем вопрос этот очень важный и требует некоторого освещения. Вот положение инородцев, составляющих вверенный мне стан, а также и житье-бытье китайцев-торгашей.

Китайцы живут совместно с гольдами и снабжают их необходимыми товарами, за которые дерут, разумеется, огромные цены и держат население в полной кабале. Судить об этом можно уже по тому факту, что если гольд должен китайцу одного соболя, и не может, по неудачному промыслу, сделать своевременную уплату, то на следующий год он обязан представить уже двух соболей, потом четырёх и т. д. Долги переходят по наследству и к чести гольдов надо сказать, что ещё никто (говорили мне русские торгаши) из них не запятнал себя обманом: иногда внуки платят за дедов – внукам торгашей-дедов! Это утешительный факт! Я знаю факт, что у одного, не имевшего чем уплатить долг гольда, сын одного русского, ныне умершего, торгаша, за этот долг выломал железный чан – котёл из очага, и гольд хотя бы словом оказал сопротивление такому насилию... Имя этого жестокого заимодавца известно всему русскому и инородческому населению Троицкого стана. Выламывание чана из печи, чана в котором гольд варил себе пищу, равносильно тому, если бы заимодавец, прийдя в русский дом, вытащил горшки из печи! Почём знать: но варилась ли в это время в выломанном чане пища гольда? Если варилась, то едва ли заимодавец, вышеупомянутый, стал бы ждать: пищу можно ведь и выбросить! Факт, имеющий сотни свидетелей! Не лучше поступают и китайцы, подкарауливающие своих должников-гольдов, при возвращении их с промыслов и тут же отбирающие добычу промысла! Жаловаться гольд не пойдёт, ибо иначе он лишится кредита, а это для него – голодная смерть! Нечего поэтому удивляться, что русское влияние среди закабалённых гольдов упрочивается туго и миссионерская деятельность между инородцами подвигается ещё туже! Китаец-торгаш – хозяин, учитель, миссионер, отец и благодетель гольда! Чтобы помочь инородцам выйти из их нынешнего очень тяжёлого во всех отношениях положения, необходимо принять энергичные меры к пресечению их закабаления китайцами и к прекращению наплыва к ним китайцев, усилив вместе с тем миссионерскую деятельность и дав ей средства глубже повлиять на темноту инородческой массы. Для этого нужно: вместо кафедры «маньчжурского языка» при Благовещенской духовной семинарии, основать кафедру «гольдских и гилякских наречий» и обязать воспитанников изучать одно из этих наречий непременно; затем, посвятив таковых воспитанников в священники, и назначив миссионерами, обязать их усовершенствоваться в изучении этих наречий, назначив даже для этого известный определённый срок; увеличить содержание миссионеров, ибо на 461 руб. в год, получаемые теперь, семейному человеку в низовье Амура существовать нельзя; освободить миссионеров от обязанностей приходского (у русских) священника, чтобы они могли заняться исключительно миссионерским делом и чаще объезжать свои районы; дать им в помощь фельдшера; предоставить миссионерам право, издревле принадлежащее духовенству, печальников за угнетённых и не через сельских старшин, а непосредственно пред высшим начальством. Последнее необходимо; у нас ещё очень жив в памяти случай обхода миссионером пристава, по делу инородческой девушки – насильно отданной в сожительство китайцу; обращение миссионера по этому делу прямо к высшему начальству чуть не кончилось для него очень печально, хотя миссионер был совершенно прав⁵⁷¹... Завести школы для инородцев не на 12–15 человек, как до сих пор существуют интернаты при русских школах, а на большее число: детей школьного возраста числится в моём стане 192 чел. обоего пола! Пока существуют интернаты при русских школах, это неосуществимо, ибо Миссионерское Общество поит, кормит и одевает учеников инородцев; но если школы завести в трёх-четырёх гольдских деревнях (я говорю про Доле-Троицкий Миссионерский стан), положим на Торгоне, Найхине, Дондоне и Куруне, – то ученики будут приходящие, и деньги, идущие сейчас на содержание гольдов-учеников в интернатах при русских школах (по 35 руб. в зиму на каждого), могли бы быть распределены, с небольшим добавлением на 3–4 учителей!.. А пользы бы было больше. Вопрос – где взять учителей, понятно, важный; но на первое время их можно было бы найти и между русскими, а там время показало бы, что делать...

Во всяком случае, то ли, другое ли, но надо что-нибудь сделать для инородцев обязательно. Положение инородца слишком тяжело; надо быть совершенно бессердечным, чтобы не замечать фактов совершенного обнищания гольдов... А вымирание инородцев в низовьях Амура тяжёлым укором ляжет на совесть тех, кому следует «имея уши слышать, но не слышащему». С этими тяжёлыми думами, съев по куску солёной кеты и выпив по чашке чаю, мы, путешественники, легли спать, о завтрашнем дне помышляя, ибо собак для подвод, оказывается, в селе нет!..

(Продолжение следует)

Бухара – мощь ислама и веры.

Поговорка.

Кроме описанного книжного ряда, в разных местах базара есть несколько лавчонок с рукописями и книгами, а радом с тимой Абдулла-хана в караван-сарае имеется постоянный склад, где в шести-семи шкафах хранятся рукописи. Время от времени книжный товар привозится из Индии, Турции, Персии и Казани. Больше всего идёт книг из Индии (Бомбей), откуда везут их отчасти афганцы, отчасти сами бухарцы. Привозный товар исключительно печатный и литографированный. Из Турции привозят единственно турки, из Персии – персы. Бухарских изданий почти нет. Приезжий торговец располагается обыкновенно в караван-сарае, где и продаёт товар оптом и в розницу; изредка торгуют вразнос. Печатными изданиями Бухару снабжают Казань и Константинополь. Только Хафтияк и Коран из печатных изданий находят здесь громадный сбыт и развозятся в большом количестве по ханству. Объясняется это с одной стороны крайней дешевизной этих изданий, а с другой – усиленным спросом на них ввиду того, что эти книги, как известно, заменяют школьникам буквари. Другие печатные издания идут крайне туго, потому что туземцы предпочитают им литографированные, а тем более рукописный сочинения, а книги на тюркском языке покупаются только татарами, которых довольно много в Бухаре, (между туземцами тюркский язык в загоне). Стамбульские издания печатаются на отличной бумаге, всегда в хороших переплётах, но идут они очень тихо, потому что сравнительно до́роги и не рассчитаны на вкус туземцев. Как эти, так и персидские книги часто иллюстрированы, но рисунки обыкновенно плохи и могут удовлетворять только невзыскательный вкус бухарцев.

Литографированных сочинений, особенно бомбейского издания, гораздо больше, чем печатных. Бомбейские издания бывают только на двух языках – персидском и арабском, а на тюркском их совершенно нет. Издаются обыкновенно учебные сочинения, рассчитанные вполне основательно на широкий сбыт. По крайней мере, из бомбейских изданий самое большое количество сочинений, получаемых в Бухаре, именно учебные пособия и учебники. Кроме того, в Бомбее издают ряд ценных сочинений по истории, суфизму, медицине, а также сборники стихов и пр. Нужно сказать, что издания эти отличаются толковостью, хорошим почерком, описок и ошибок имеют мало. За такие качества они находят широкий сбыт и действительно идут навстречу потребностям народа. Во всех школах и мадрасах эти издания занимают почётное место. Персидские и ташкентские литографированные издания встречаются гораздо реже, потому что продаются гораздо дороже индийских. Положим, что они литографируются на лучшем материале, чаще на русской бумаге, а индийские издания – на тоненькой, серенькой, но эта последняя бумага напоминает своим цветом излюбленную туземную «джайдори».

Литографированные и печатные издания сильно понизили ценность рукописей, что в свою очередь вредно отразилось на каллиграфических качествах последних и их правильности. Теперь рукописи переписываются спешно, невнимательно, с массой ошибок. Не говоря о том, что нынешний переписчик не в силах исправить ошибки и неточности, встречаемые в оригинале, он, вследствие падения серьёзной грамотности, не может правильно даже прочесть оригинал, а потому невольно допускает немало грубых ошибок и неправильностей. Кроме того, в настоящее время не выделывается хороших сортов вощёной туземной бумаги, а фабрикуемая для всей Средней Азии в единственном месте, в Коканде, бумага «джайдори» и «ним-канаби» довольно плохого качества – грубая, неровная, с пятнами и прожилками – конечно, служит не к достоинству рукописи. Славившихся в старое время сортов высокого достоинства, чрезвычайно прочных – «ипаки», «канаби», «ханбалыги» и др. теперь и в помине нет и их можно встретить только в виде старых пожелтевших от времени листов рукописей. Очень редкие из новых рукописей переписываются красиво и заботливо, и, во всяком случае, не для продажи. Вообще же можно сказать, что рукописи, переписанные в эпоху тимуридов и первых шейбанидов, чаще отличаются превосходными каллиграфическими качествами, особенно же гератские со своим характерным письмом. Известно, как мусульмане смотрят на письмо, – это художество, искусство, а не просто воспроизведение речи на бумаге. Чтобы научиться отлично писать, кроме продолжительной терпеливой работы и усидчивых частых упражнений, нужно иметь талант, вкус. Тут мало одного навыка, необходима врождённая склонность. Работы переписчиков, обладавших хорошим почерком, ценились чрезвычайно высоко. Лучшие из них пользовались обширной известностью, широким покровительством правителей-меценатов и попали в историю наравне с учёными, поэтами и писателями. Память о таких каллиграфах, как Мир-Али и Мир-Ишод, живёт в памяти бухарцев. Разумеется, для нас странно, что художники-переписчики ждут вдохновения, чтобы приступить к работе, но на это имеются положительные исторические указания. Кроме переписки, искусные каллиграфы привлекались и к составлению разного рода надписей для общественных зданий и памятников на могилах. По данным ими образцам искусной рукой мастера выкладывалась из изразцов надпись на мечети или мадрасе, а резчик высекал на камне и вырезал на дереве. Есть любители, которые покупают рукописи не ради их содержания, а исключительно за их отличное письмо. Такая рукопись бережётся, ею хвастают и показывают, как художественное произведение, как, например, мы показываем картину или статуэтку. Поэтому неудивительно, если иногда приходится слышать, что такой-то купил-сборник стихов Ходжа-Хафиза за 100 рублей, или что у такого-то есть Коран, оценённый в 300 руб. Есть прописи, содержащие всего одно или два двустишия, но продающиеся по 20 руб. и дороже.

Литография хотя и начинает вытеснять рукопись, однако последняя занимает на базаре, в школе и вообще в употреблении первенствующее место и покупается охотнее несмотря на то, что идёт дороже литографий. Цена рукописи находится в зависимости от каллиграфических её качеств, достоинства бумаги, объёма и степени лёгкости или трудности отыскания. Торговец из книжного ряда знает цену только таким рукописным сочинениям, которые имеют постоянный спрос – учебники, словари, некоторые поэты и проч. Приблизительная средняя цена на них установлена, и торговец только набавляет к её стоимости или сбрасывает с неё, смотря по названным чисто внешним качествам рукописи. Но при продаже незнакомых рукописей торговец просто теряется и не знает, что запросить. В таких случаях, если покупатель не мусульманин, пускается в ход нахальство и заламывается на всякий случай такая цена, от которой на губах продавца расплывается улыбка и глаза покрываются маслом. Но в конце концов, если торговаться настойчиво, то и не-мусульманин передаст немного сравнительно с покупателем мусульманином, так как торговец, не имея возможности оценить внутреннее достоинство сочинения, принимает во внимание только наружные качества. Такой способ продажи даёт возможность покупателю иногда ценное сочинение приобрести за бесценок. Совершенно иное дело, если нужная вам рукопись не отыскалась у книготорговцев, а добывается по вашему поручению со стороны. Тогда стоимость ей иная и вы её приобретёте по гораздо большей цене, чем если бы она отыскалась на базаре. Дело отыскания той или иной рукописи, если её случайно не окажется у книготорговцев, сопряжено с большими трудностями, потому что редкий владелец знает по названию все имеющиеся у него книги и рукописи, обыкновенно переходящие по наследству и лежащие без употребления в сундуках. В большинстве то или другое нужное вам сочинение отыскивается случайно, причём приходится самому покупателю пересмотреть кучи рукописей разных хозяев. Конечно, при этом разыскиваемое вами сочинение может не оказаться в числе пересмотренных, и вы бесполезно потеряете немало времени, но зато можете и натолкнуться на неизвестное ещё сочинение или, по крайней мере, на такое, существования которого вы и не подозревали.

Главными покупателями редких рукописей, сочинений по истории, географии, астрономии, медицине и т. д. являются иностранцы-афганцы, персияне, армяне, турки и др. Приезжая в Бухару, они здесь проживают более или менее продолжительное время, исподволь скупая нужные им рукописи, а затем партиями везут купленный товар: афганцы – в Индию, а армяне и турки – в Европу, где продают, конечно, выгодно разным лицам и библиотекам. Мне в Бухаре случалось сталкиваться в книжном ряду с «восточными человеками», которые рекомендовали себя командированными тем или другим иностранным учёным обществом или библиотекой специально для приобретения восточных рукописей. Эти господа, не стесняясь в деньгах, говорят, сильно подняли стоимость рукописей в течение последних десяти лет и вывезли громадное количество сочинений заграницу. Обидно, что богатый материал по истории судеб завоёванной нами страны уходит заграницу, а казалось бы, самое подходящее ему место на полках библиотек наших учёных обществ и учреждений. В заключение несколько слов о библиотеках в Бухаре. В настоящее время только у немногих частных лиц имеются библиотечки. Такие лица, будучи сами любителями книжного дела, дорожат рукописями и, по восточной своей подозрительности, на просьбу показать библиотеку незнакомому человеку отзываются неимением её или покажут кое-что поплоше. При некоторых мадрасах существовали прежде обширные библиотеки, составленные из пожертвованных в вакуф рукописей и книг, но теперь о них осталось только одно воспоминание, потому что частью библиотеки растеряны, частью отобраны в «казну» отцом нынешнего эмира бухарского. Случайно я видел часть описи сочинений, пожертвованных в вакуф мадрасы Мир-Араб, из которой видно, что жертвовались не только учебники, но и книги самого разнообразного содержания. Мне известен факт из «Хайрат-Уль-Фукого», что одним лицом в Бухаре обращено было в вакуф студентов ещё в эпоху саманидов 20.000 экземпляров разных сочинений. Автор известного сочинения «Хабибу-Сияр» в рассказе о враче Абу-Али-Сина упоминает, что в Бухаре при саманиде эмире Нухе существовала библиотека, в которой были собраны старинные и новые сочинения по всем отраслям наук. Библиотека эта при том же эмире сгорела. У матавалиев разных старых мазаров, мечетей и проч., а в особенности у бухарского казы-каляна, который состоит мутавалием нескольких общественных учреждений, находятся старинные ценные документы – жизнеописания, акты, вакуфные рукописи и др. В Бухаре существует обычай «юртит»: по смерти муддариса, шейха и вообще человека, причастного к науке, самые лучшие из оставшихся после него сочинений приносят в дар эмиру. Мне приходилось слышать от компетентных бухарцев, что из одних этого рода приношений у эмира собрана большая библиотека, не говоря уже о громадной фамильной библиотеке его высочества. Но до настоящего времени из европейцев ещё никому не был разрешён осмотр эмирской библиотеки. Кроме того, для науки представляет громадную важность здешний архив, содержащий массу документов. При почти полном отсутствии архивных материалов, для разработки истории Средней Азии в научном отношении, архив этот окажет неоценимую услугу. Только бы не ушёл и он за границу.

Недавно, возвращаясь с севера и поднимаясь с реки Оби, мне привелось снова заехать в реку Северную Сосьву и побывать у вогулов.

Я давно знаю эту реку и её вогулов. Я был в ней ещё в 1883 году и живо помню, как я, пробираясь тогда на Северный Урал, поднимался по ней в маленькой долблёной лодочке с вогулами. Для меня тогда всё в ней было ново: и дикая лесная река с молчаливым тёмным лесом тайги, и редкие берестяные шалаши и спрятавшиеся в лесу юрты по берегам, откуда к нам на берег выбегали вместе с собаками толпы вогулов, с удивлением рассматривая нас, откуда мы приехали, и чудные виды снежных гор Урала, и самая жизнь вогулов. И казалось, что уже Бог знает где далеко мы от России, настолько дико всё это казалось, настолько всё это окружающее было чуждо тому, что я привык видеть даже в тайгах Сибири.

Мне очень жаль было тогда вогулов. Бедные, в жалких одеждах, сквозь которые так и проглядывало на свет тёмное смуглое тело, с всклокоченными волосами, растрёпанными косами, полуслепые от вечного дыма, истощённые от вечного голода и житья под открытым северным небом, с испугом, заботой на добром открытом лице, запуганные местным начальством, обобранные нашими купцами, казаками, загнанные какими-то историческими передвижениями татарских орд в эти негостеприимные леса, но сами гостеприимные, простодушные, ласковые к чужому незнакомому человеку, они казались мне такими жалкими, такими несчастными, что я готов был для них сделать Бог знает что, чтобы они стали людьми, а не пасынками природы. Я не мог тогда долго привыкнуть равнодушно смотреть на их полуголый фигуры, хотя их улыбки, глаза и говорили мне поминутно, что это ещё не Бог знает какое для них лишение; я не мог выносить, когда они торчали передо мной с всклокоченными, растрёпанными косами, в которых рука, казалось, уже инстинктивно отыскивала паразитов; я отворачивался от них, когда они садились за еду и пожирали с кровью задавленное животное, я убегал от них в лес. когда они дико кричали своим богам, а те, сделанные из шкур, тряпок, дерева, сидели перед ними в тёмных углах их жилищ и безучастно смотрели на них оловянными, свинцовыми глазами с противно вымазанным салом ртом...

Эти дикари наших лесов поражали меня. Я каждый день, поднимаясь всё выше и выше по их лесной и многоводной реке, словно нарочно встречал что-нибудь новое, поражающее, действующее на мои нервы, и хотя бы что-нибудь отрадное, кроме видов природы, хотя бы что-нибудь весёлое в этой бедной жизни дикаря. Даже музыка их, песни и те нагоняли на меня одну тоску, пробуждая только одно участие к бедной участи дикого человека.

Но они не жаловались: ни на эти бесконечные леса, где они блуждают, ни на эту реку, которая уносит столько их сил своими половодьями, ни на этот климат севера, ни на свою вечную нужду и голодовку. Всё это они выносили, ко всему этому они уже привыкли веками, хотя их черты, говор, обычаи и говорили о том, что их родина где-то на юге, а не в этих лесах, куда их загнали великие переселения народов ещё в исторические времена. Они жаловались только на русских казаков и купцов, они жаловались только на своё ближайшее начальство, они жаловались только на то, что у них отнята самостоятельность и свобода, и жаловались так горько, так искренно, так справедливо, что я, даже рискуя собственной безопасностью, решился вырвать их из рук купцов и вечных долгов и стать в защиту их от их начальства.

Но это слишком дорого мне досталось: местные купцы не раз подкупали тех же вогул застрелить и отравить меня, на меня сыпались доносы местному губернатору со стороны местного начальства, в меня даже стреляли... Но я не ушёл из этого края до тех пор, пока не сделал доброго для вогула.

Мне посчастливилось, иначе я едва ли бы мог у них сделать многое, потому что борьба в таких краях с русскими была бы в конце концов всё-таки для меня непосильной. Я открыл путь с их реки на Печеру, мне посчастливилось тогда соединить через их реку Обский бассейн с Печерским и сделать такое счастливое, как я полагал тогда, для вогулов открытие, которое раз навсегда вырывало их из рук местного купечества и ограничивало местное начальство в том, в чём не могли его ограничить ни страх ответственности, ни наши законы, ни глас справедливости и истины. Я страшно тогда верил в светлую будущность своего открытия и полагал, что пароходство, движение, новые люди, которые нахлынут в этот край, благодаря открытию пути между такими двумя водными бассейнами, через которые открывался даже путь к европейским рынкам из Сибири, не только вырвут бедных дикарей из рук эксплуатации, но и спасут, образуют, просветят их... И когда это открытие, этот путь приехал туда взять для эксплуатации известный меценат Сибири, А.М. Сибиряков, я был так рад этому, что покинул край уже в полной уверенности, что этот человек с его громадными средствами и образованием докончит то дело, которое я начал, чтобы поддержать и спасти этих несчастных дикарей.

Ещё при мне, в бытность мою там, туда приехали новые люди; по реке вогулов зашумел колёсами пароход, потянулись баржи с товарами на Печеру и в Лондон; появилось всё то, что, казалось, несло для этого забытого в лесах края одно благополучие и счастье.

Я покинул этот край в 1886 году и с тех пор о нём только мельком слышал и читал в газетах.

Читатель хорошо поймёт моё любопытство, когда я снова заехал ныне в эту реку, чтобы увидать тех вогулов, которых я знал почти в первобытном их состоянии. Для нас, путешественников, это великое счастье. Десять лет – не большой период в жизни народов, но в таких местах, при таких обстоятельствах – это целый переворот, потому что в этот край нахлынул новый народ, новая торговля, промышленность, и то, что было прежде недоступно для дикаря, стало обычным, то, что было дорого, – дешёвым, недорогим.

Я с понятным нетерпением ехал в эту реку вогулов, думая, что я их не узна́ю.

И действительно я не узнал этих добрых дикарей, которые когда-то так радушно встречали меня, выбегая из своих берестяных шалашей, так радушно угощали меня сырой рыбой, так ласково смотрели на меня, так любовно заботились о мне, когда я садился в их утлый долблёный челнок и пускался по их многоводной реке в путь.

Та же знакомая река с тёмным лесом по её берегам, те же виды, картины её плёсов с чудными снежными туманными пятнами на горах Урала, те же увалы, леса с урманами, те же берестяные шалаши по берегам речек, по обрывам самой реки, те же юрты, старые домики, спрятавшееся в чаще леса, тот же весёлый лай белых собак-лаек, но совсем другой народ, другие жители, хотя на них почти та же растрёпанная старая одежда, хотя их косы также развевает и теперь вольный ветер на берегу реки. Вот они вышли на берег, на лай собак, который им возвестил, что кто-то приехал, пристал к их берегу. Они стоят, как и прежде, толпой, в ожидании, кто выйдет из лодки.

Но хоть бы один из них бросился нам помочь установить лодку у берега, хотя бы один человек, как прежде, помог нам выйти на берег, прибежал бы с приветом, услугой, доброй раскрытой душой.

Я выхожу и приветствую их:

– Пайся, пайся (здравствуй)... – Но они отвечают глухо, как-то принуждённо, видимо меня не узнавая. Я не хочу им говорить кто я, я даже рад этому, чтобы на первый раз заглянуть в их жизнь посторонним для них человеком, но меня выдают ямщики и толпа вогулов, моих хороших знакомых, вдруг оживает, но оживает как-то неловко, будто виноватая, будто сожалея, что её застали так врасплох старые знакомые люди.

Ко мне подходят мои старые знакомые и протягивают руки, но молодёжь, женщины ни с места, когда прежде они все бросались к приезжему человеку, от души радуясь его приезду, жали ему руки и даже целовали их, если это был чиновник, батюшка, или просто хорошей, добрый знакомый русский.

Прежде вас окружала толпа, заглядывая вам в глаза, расспрашивая вас: куда вы едете, зачем, нисколько не стесняясь вашим присутствием, как дети, но теперь она уже сторонится вас, бежит, не доверяет вашему привету, словно напуганная кем в эти десять-двенадцать лет новых людей, нового времени, влияния, обычаев и отношений...

Я иду за ними в их шалаши; заглядываю в каждый, как прежде, но нигде уже нет того привета, какой я находил повсюду тогда, какой я читал в каждом взгляде хозяйки, в каждом её застенчивом движении, заставая её врасплох среди её обихода.

Добрые, радушные вогулки, которые вам тащили тотчас же, как вы только заходили гостем в их шалаш, рыбы, сушёного мяса, предлагали чай, стали какими-то недоверчивыми, сердитыми; девушки прямо прятались, когда прежде они смело кокетничали с вами; даже дети, те резвые дети, которые постоянно, бывало, вертятся около ваших ног, засматривая вам в лицо своими пытливыми чёрными глазёнками и те стали какими-то дичками, сурово посматривая на вас, заложив пальцы в рот, словно что-то обдумывая для вас невесёлое. И только одни лайки, белые, резвые собачки, на которых видимо не повлияла наша цивилизация, по-прежнему тёрлись ещё около ног, то обнюхивая меня, то ласкаясь, подставляя мохнатую, пушистую шею руке.

Я решительно в первый раз не понимал, откуда такая перемена в характере моих старых знакомых вогул, я был страшно удивлён увидев в их шалашах ту же бедность, какую я видел десять-четырнадцать лет тому назад, ту же сухую рыбу, которую они тогда ели, ту же рваную, грязную немытую одежду на их смуглых плечах, которую они тогда носили, те же растрёпанные волосы на голове, где по-старому искала что-то нервно рука и грязные пальцы... Даже шайтаны с оловянными глазами, барабаны на полках их юрт, в которые они бьют перед костром своего бедного жилища, сзывая богов, даже те не убрала с места наша цивилизация за эти десять лет и те, по-старому, сидят в ящиках, в углах с оловянными глазами и намазанным салом ртом, безучастно смотря, что происходит годами перед ними. Но после, поднимаясь по реке вверх, день ото дня всё ближе и ближе всматриваясь в их жизнь, я понял, где этому причина.

В одних юртах, выше по реке, в самое глухое время, когда туда не заезжает ни один русский торговый человек с водкой, я встретил целый пауль в таком безобразном пьяном виде, что, казалось, туда с неба свалилась целая бочка водки. Мужчины, женщины, девушки, даже дети, и те были пьяны; на берегу, куда я вышел, чтобы переменить ямщиков-гребцов, меня обступила пьяная толпа: кто ругался не зная сам зачем, кто лез целоваться, едва видя приезжего человека, кто, шатаясь, ещё стоял на берегу едва сдерживая своё пьяное тело и толпа кричала, выла дикими голосами вместе с собаками и этот дикий гул так и раздавался по лесу и воде, которые, казалось, замерли, будучи свидетелями вместе со мной тому, чего они никогда не видали в старое время.

Я никогда ничего подобного не видал в старое время в этих лесах, что я пережил в этих юртах в какие-нибудь два часа времени.

Гул, гам, драки, ссоры, таскание за волосы, крик и плач покинутых матерями детей, вой собак, открытые двери юрт, выбитые стекла, валяющийся на траве народ, женщины, ползающие по берегу на четвереньках, бесстыдство девушек, грубые шутки с ними парней, разврат, русская ругань в устах женщин, площадная брань мужиков, всё это так поразило меня, что я долго не мог прийти в себя, даже после того, как я оставил эти злополучные юрты с пьяными дикарями.

– Откуда же вы, – спрашиваю ямщиков, – достали столько водки? Купец что ли проехал?

– Нет, – говорят, – мы сами достали, теперь сами наши торгуют и достают водку из города.

Я не стал больше расспрашивать, дело было ясно, они сами теперь делают то, чему их научили понемногу, в видах своих барышей, русские. И, оказывается, вогулы пьют теперь водку не только уже как прежде изредка, когда тайно, крадучись, завозили её зыряне и русские, а пьют её уже всегда, когда захотят, когда вздумают и отрядят для этого человека в город или воспользуются проходом почты, проездом десятника из волости в город, чтобы достать себе спирту и водки. Некоторые из них, побогаче, даже сами занимаются ввозом и продажей теперь водки и им в этом отношении уже не нужны ни услуги зырян, ни русских, как в старое, при мне, время, ни соблазн. И они делают это уже открыто, не боясь ни розги страшного в прежнее время заседателя, ни своего духовного отца, которого они так уважали прежде, ни постороннего русского человека.

И пьянство всё глубже и глубже входит в их уже и без того расшатанную жизнь, унося их последние силы⁵⁷³.

(Окончание следует)

– Освящение миссионерской церкви в Семипалатинске.

– Расширение миссионерской деятельности на Кавказе.

– Мера для замещения священнических вакансий в Уфимской епархии.

– Деятельность общества распространения Св. Писания.

– Издание епархиальных ведомств в Омске.

– Бурятский юбилей.

– Невежество бурят.

– Религиозный мотив принятия императорского титула корейским королём.

– Последствия открытия золота в Аляске.

– 5 октября в заречной части Семипалатинска, населённой мусульманами и киргизами, торжественно освящена устроенная православной миссией церковь, при громадном стечении народа. В присутствии исправляющего должность губернатора Ладыженского и других местных властей совершено бийским преосвященным Мефодием и многочисленным духовенством архиерейское служение в новой миссионерской церкви.

– Совет общества восстановления православного христианства на Кавказе проектирует учредить в недалёком будущем новые миссионерские отделы в разных местностях Кавказа.

– Преосвященный Уфимский Иустин, в виду того, что для замещения священнических вакансий в инородческих приходах Уфимской епархии в настоящее время недостаёт кандидатов с достаточным богословским образованием и знанием инородческих языков, ходатайствовал о разрешении, впредь до минования надобности, допускать ищущих священного сана инородцев, получивших образование в инородческих школах, с правами средних учебных заведений, в уфимскую семинарию, в количестве не более 4-х в год, для изучения богословских предметов V и VI классов, с предоставлением этим лицам помещения в семинарском здании и половинного казённого содержания. Св. Синод признал это ходатайство заслуживающим уважения.

– Обществом распространения священного Писания с 1863 г. по 1896 г. включительно распространено 1.823.108 экз. св. Писания. Приход был 57.134 руб., расход 57.646 руб. 85 коп. Дефицит объясняется недоставлением многими членами своих взносов.

– С 1 января 1898 г. в городе Омске, Акмолинской области, будут издаваться «Омские Епархиальные Ведомости» два раза в месяц в составе двух частей – официальной и неофициальной.

– Из Верхнеудинска телеграфируют в «С.-Петербур. Вед.», что в день двухсотпятидесятилетней годовщины присоединения хоринских бурят к Всероссийской Державе в Алтачеевском улусе Гочитского рода инородцы ознаменовали событие народным праздником и ламским служением в Хокюртаевском дацане.

– Одним из примеров, рисующих невежество наших инородцев-остяков, несомненно, нужно считать принятый у них обычай во время родов. Обыкновенно остячка на время родов помещается в отдельный чум, входить куда, кроме повитухи, не имеет права никто. Перед родами повитуха спрашивает роженицу об отце ребёнка. Если роженица скажет правду, то роды будут лёгкие, в противном же случае – тяжёлые. В большинстве случаев вначале роды ведутся стоя; затянувшиеся роды ведутся в висячем положении. Устраивается род качели – в чуме подвешивается на ½ аршина от пола доска, впереди которой на таком же расстоянии от пола висит петля. Роженица вниз лицом просовывает голову до плеч в петлю, живот помещает на висящей доске, ноги же свешивает на пол; находящейся в таком положении роженице повитуха надавливает спину. Родильница перед выходом из чума для очищения окуривается бобровой струёй.

– По сведениям иностранных газет из Кореи и Китая, Корейский король Ли-Чуй был вынужден принять императорский титул уже по религиозным соображениям. Восточные буддисты (китайцы, корейцы и население Индо-Китая), собственно, не употребляют слово «император», и говорят «Хуанг-Ти» (буквально: сын неба). Титул этот носил до сих пор, однако, только богдыхан, как якобы единственный владыка мира. В последнее время он вынужден был, однако, признать этот титул за императорами России, Германии и Австрии, тогда как королей Италии, Испании, Бельгии и т. д. он называет только «Куэн», что значит руководитель, король. Между тем, у буддистов существует религиозная традиция, по которой только «Хуанг-Ти», как представитель божества на земле, имеет право составлять календарь и устанавливать праздничные дни. Китайские императоры издавна составляют календари, которые прежде они рассылали тоже своим вассалам – Корее, Анаму и Бирме. Так как корейский король не признаёт себя более вассалом богдыхана, то он решил сам составлять календарь для своего государства, а потому и принял титул «Хуанг-Ти», т. е. императора.

– В Северной Америке, на полуострове Аляске (принадлежавшей прежде России), где и доселе действует наша миссия, открыты в последнее время богатые залежи золота. С первой же вестью об этом, туда потянулись все жаждущее быстрого обогащения без труда, без затрат капитала. Месторождения золота открыты в истоках рек Юконы и Клондайки, вдали от морского берега. Туда ведут два пути: по реке Юконе и через горы Аляски; оба эти пути доступны только в продолжение 2–3 месяцев. Долгая зима делает их окончательно недоступными; в горах страшные снежные заносы, а река Юкона замерзает более чем на полгода. Но, и преодолев все трудности пути, попадаешь в не менее суровые условия жизни. Население Аляски крайне незначительно и бедно. Промыслов здесь почти не существует, поэтому добывать жизненные припасы крайне затруднительно. Запасаются провиантом вперёд на долгое время. Волей-неволей приходится соблюдать крайнюю умеренность во всём, а подчас испытывать и лишения.

Но несмотря на столь неблагоприятные условия, американцы проявляют удивительную энергию. С чисто американской быстротой начинают возникать в новой стране города. Так, при впадении Клондайки в Юкону возник городок Давсон-сити, насчитывающий уже 4.000 жителей. Появились отели, клубы, игорные дома; все они дают своим владельцам неслыханную прибыль. Уже решено проведение железной дороги от порта Жуно до Давсона; устанавливается почтовое сообщение между приморскими городами и местностью, лежащей за рекой Юноной, – одним словом, Аляска в скором времени станет вполне цивилизованной страной, полной лихорадочной деятельности.

Предприимчивость и практичность американцев прямо изумительны. Рассказывают, между прочим, о следующем крайне оригинальном предприятии некоего Кернана из южной Дакоты. В настоящее время он собирает среди представительниц прекрасного пола всех желающих сделаться жёнами вновь народившихся богачей. Он надеется собрать до 300 девушек, и с этой партией невест он отправится в глубь Аляски. Его цели самые благонамеренный и честные. Здесь нет никакой безнравственной аферы. Ни одна девушка не может покинуть парохода, на котором отправится вся партия вверх по реке Юконе, раньше, нежели выйдет замуж. Кернан строгий пресвитерианец, и экспедицию будет сопровождать духовное лицо, которое и будет благословлять заключаемые браки. Кернан надеется, что выданные им таким образом замуж щедро вознаградят его за подобное участие в их судьбе, когда уже станут жёнами богачей, и этой спекуляцией он надеется нажить до 250.000 долларов. Ещё большую серьёзность и благонамеренность этой экспедиций придадут два миссионера, отправляющиеся на том же пароходе. Они думают обращать на путь истины грешников в Давсоне и проповедовать в той развращённой среде, которую порождают легко наживаемое богатство и безудержная страсть к деньгам. Нужно полагать, что Кернан не ошибётся в своих расчётах, в Давсоне, как это и должно быть во вновь открытой стране золота, свадебные подарки невестам уже принято делать в виде крупных самородков золота, и подобные свадебные подарки делают сразу молодую женщину обладательницей 10–100 тыс. долларов.

В 1896 году управление Камчатской духовной миссии находилось в ве́дении начальника её, священника Афанасия Протодиаконова.

Миссионер Горинского (в Нижне-Тамбовске) стана, священник Алексий Троицкий переведён к Галкино-Врасской церкви на острове Сахалине, а на его место назначен вновь рукоположенный священник Гавриил Востриков, который прибыл к месту своего служения в село Нижне-Тамбовское 12 октября.

Утверждение православной христианской веры среди населяющих Камчатскую епархию инородцев, со времени присоединения Приамурского края к Российскому государству, составляло и составляет предмет немалых попечений православной церкви. Первосвятитель Камчатской церкви, высокопреосвященный Иннокентий (бывший митрополит Московский), положил твёрдое основание миссии, а его преемники, со строгой настойчивостью, развили в крае миссионерскую деятельность на благо сидящим в тьме невежества Приамурским инородцам: корейцам, гольдам, гилякам, негидальцам, чукчагирцам, орочонам, тунгусам и отчасти якутам.

Миссия в течение более 30-летнего своего существования действует путём непрерывных трудов миссионеров, на долю которых выпал тяжёлый жребий борьбы с дикими народами Приамурского края, – разбросанными среди дикой Амурской тайги и по прибрежьям Великого океана, – в дальних уголках Восточной России. Высокие истины Божественной веры нелегко усваиваются детски наивными амурскими инородцами, спасительные её начала не скоро укрепляются в сердцах новообращённых из них. Отделённые от русского коренного православного населения, отчасти местом жительства, всегда же – образом жизни и преданиями, мало знакомые с русским языком, а потому лишённые одного из важных просветительных средств, приамурские инородцы оказываются довольно упорными, не в смысле стремления к принятию православия, а в смысле неподготовленности к восприятию истин св. Евангелия. Даже и те из инородцев, которые уже вступили в лоно церкви, нередко, под влиянием бытовых условий и традиционных привычек, являются нетвёрдыми в своих верованиях и даже готовыми к вероотступничеству. Это следует сказать, главным образом, о корейцах Южно-Уссурийского края, большинство которых, поддерживаемое авторитетом служителей языческого культа, приходящих в большем или меньшем количестве из Кореи – проповедников родного суеверия, – готово отречься от православия, под влиянием минуты. Но постоянные наблюдения за ними миссионеров и настойчивые убеждения последних ослабляют влияние на инородческое население корейских «лам» и удерживают православных корейцев от дезертирства. Корейские миссионеры – оо. Рязановский и Телятьев сообщают, что во многих случаях корейцы, посетившие родину после долгого пребывания на русской земле, даже переменившие языческую веру на спасительное православие, возвращаясь в Россию, стараются показать себя преданными языческому суеверию, а о православии отзываются, как о религии, чуждой им, – религии, которой они никогда не исповедовали. Нужны фактические данные, чтобы доказать несправедливость слов их. Подобные явления и возможны в среде корейцев. Они редки между инородческим населением в низовьях Амура⁵⁷⁴.

Но и у этих нетвёрдость в началах истинной веры нередко проявляется в смешении христианских верований и обрядов с языческими обычаями. Как ни элементарны, как ни мало развиты своеобразные религиозные понятия наших шаманистов – детей природы, но они, тем не менее, крепки в них и составляют, пожалуй, сущность их мышления и основу их жизни. Эти понятая до некоторой степени остаются у инородцев на первых порах и по принятии ими святого крещения. Обращаясь к христианству, вообще инородцы, по своей неразвитости, предполагают большей частью перемену только во внешней обстановке, в обрядности, и в сущности, в принципах, смутно представляют себе христианство, не подозревая в нём особого миросозерцания. И такое смешение прежних своих религиозных понятий с христианской обрядностью может более или менее продолжительное время пребывать среди них.

Конечно, и у нашего инородца, как у человека вообще, хотя и низшей расы, есть идея Божества, идея, вложенная Творцом. Смутно представляя себе Единого Бога и считая Его недоступным, – дикарь, по существующим преданиям отцов своих и личным впечатлениям, олицетворяет эту вечную человеческую идею, в тех именно предметах, явлениях природы и живых существах, которые его поражают величием, страхом, силой, умом, хитростью и т. д. Этим предметам, как олицетворениям Божества, он покланяется. Делает их символы (идолы). Инородцы верят⁵⁷⁵ в существование духов добрых и злых, считая их существами сильными, но подвластными ещё более сильному Существу (Единому Богу). К добрым духам инородец обращается и с просьбой о помощи в ловле зверя, рыбы и приносит им жертву, а от злых, естественно, ожидает только зла. Первым покланяется, а вторым раболепствует. Добрых духов инородец благословляет, а злых старается умилостивить – в том и другом случаях при помощи шаманов, о сеансах которых была уже речь в прежде бывших отчётах. Эти-то традиционные обычаи в настоящее время среди крещёных инородцев постепенно утрачивают своё значение, потому что они иногда являются только невольными свидетелями языческих жертвоприношений в силу привычки и недостаточного понимания истин спасительного православия. Чтобы вложить в сознание инородцев истины спасительного православия, нужно постоянное воздействие на них миссионеров. Смеем утверждать, что со временем и, быть может, в ближайших поколениях, инородцы под этим влиянием, станут выше в религиозно-нравственном отношении наших крестьян в низовьях Амура, которые в данное время стоят на значительно низшей степени развития, чем следовало бы ожидать от представителей цивилизованной расы⁵⁷⁶.

Миссионерам приходится соображаться с условиями жизни инородцев, дабы вернее действовать на слабые сердца их. Они, по мере возможности, ежемесячно, за исключением весеннего и осеннего ледоходов по р. Амуру, т. е. с 15 марта по 1 мая и с 15 октября по 1 декабря, т. е. в течение 4-х месяцев в году, посещали своих пасомых. Исключение составляют корейские миссионеры Южно-Уссурийского края, которым представляется полная возможность посещать пасомых во всякое время года ввиду того, что корейцы помещаются в долинах, прорезанных лишь мелкими речонками.

При каждом из своих посещений инородцев, как мы увидим из последующих отделов, миссионеры, знакомые с нравственным состоянием инородцев, посещали инородческие стойбища, находящиеся в районе их деятельности и употребляли всё своё старание к тому, чтобы их посещения были для инородцев приятны и утешительны, чтобы они ни под какими предлогами не упускали случая послушать своего «бачку» – миссионера, что он скажет полезного им для жизни настоящей и будущей. По прибытии своём в стойбище, миссионеры прежде всего приглашают всех к общей молитве. Богослужения совершаются летом на открытом месте, у креста, имеющегося, вместо часовни, на видном месте у каждого поселения, если позволяет погода. Во время же сильных дождей, ветров и штормов, которые представляют собой обычное явление по Амуру, Богослужение совершается в жилищах инородцев (юртах), буде они (инородцы) дома, а на рыбалках – в палатках или хумаранах (балаган, покрытый циновками из коры белой берёзы). Зимой же, конечно, в силу необходимости, при крепком морозе, приходится совершать богослужение в юрте или фанзе, которая для этого важного случая приводится в должный порядок – чистоту и опрятность, насколько это достижимо, при условиях инородческого быта. Это важно в том отношении, чтобы упрочить в инородцах сознание того, что Богослужение и молитва вообще на столько великое и важное дело, что без усердного приготовления и без внимания к себе приступить к ним нельзя.

Здесь-то является необходимым постройка молитвенных домов, в которых бы священники-миссионеры не стеснялись совершать и Божественную литургию. Добрый начин сему сделал священник о. Авраамий Писарев, при разумном воздействии которого устроены помещения для Богослужения. Конечно, это не часовни, какими мы их представляем себе возможными среди культурного народа, – они представляют из себя обыкновенные юрты, устроенные усердием дикарей приамурцев, но чистые, в которых никто не живёт; а крест, красующийся над молитвенными домами, заставляет с сердечным умилением смотреть на их соорудителей, которых поколение вспомнит добрым словом. Такие часовни уже устроены в гилякских селениях: Больба, Сидахи, а в тунгусских: Карии и Очи – Софийской миссии, и в Сергие-Михайловском селении (Тырской миссии) и Вале (Приохотского) – деревянные часовни с алтарём по общепринятому плану и с приличной обстановкой.

По совершении Богослужения, миссионеры обыкновенно приступают к беседе с инородцами о вере и благочестии и ведут её просто, стараясь не о том, чтобы много наговорить, а – чтобы, хотя и мало сказанное, усвоили все слушающие в достаточной степени. Для этого одну и ту же мысль повторяют несколько раз, по необходимости в разных перифразах; проверяют слушавших в понимании сказанного. А многие из миссионеров, как напр., оо.: Троицкий, Ляхоцкий, Пигарев и другие знакомили инородцев с христианскими истинами и священными событиями по изображениям на иконах и картинах, обыкновенно возимых с собой. Результаты получались превосходные. Затем, тотчас после беседы или спустя несколько времени, учат присутствующих простейшим молитвам: Господи, помилуй! Господи, благослови! Господи, помоги! Господи, прости мне грехи! Господи, Тебя благодарю!.. при том непременно стараясь довести до сознания, когда нужно употреблять каждое из кратчайших молитвословий. Само собой понятно, что миссионеры не ограничиваются обучением этих молитвенных воплей, они стараются при помощи учеников миссионерских школ, научить их молитве Господней, а равно обращаться с молитвой к Пречистой Матери и св. угодникам Божиим. Затем, а также и во время служб, наблюдается, чтобы инородцы правильно изображали на себе крестное знамение и вообще держали себя благообразно. Нередко во время службы и бесед часть инородцев, не привыкших к продолжительным сосредоточениям, уходит с места совершения Богослужений, предварительно перекинувшись с соседями, наскоро, вопросами и ответами, вроде того: «приготовил ли юколу, не дурно бы выкурить гамзу? Куда это запропастилась собака: нигде не найдёшь её?» и т. д. Проповедь ведётся обыкновенно при помощи переводчиков, из коих один занимает должность псаломщика при Мариинской-Успенской церкви Никита Хонгени, а другие, в большинстве случаев, – ученики инородческих школ. Это в гольдско-гилякском отделе миссии, а в корейском: в Янчихе катехизатор кореец Михаил Шестаков, а в иных станах – корейцы, учителя школ и бывшие ученики.

При беседах о вере и нравственности христианской, каждый проповедник после краткого, в общих чертах, изложения главных догматов христианства, наставлял просвещённых св. крещением жить свято и чисто, чтобы те, кои ещё не крещены, из самого их поведения и образа жизни, могли увериться в том, что православная вера есть единая истинная, просвещающая людей. Стараясь изъяснить им превосходство христианской веры и неудобства для семейной жизни, когда не все члены семейства содержат одну веру, убеждали крещёных, чтобы они, старались знакомиться с правилами свободно и без принуждения принятой ими веры, а тех, кои не крещены, последовать примеру своих братьев и родственников, дабы в таком важном деле, как вера, у них не было гибельного разделения⁵⁷⁷, а было единство, согласие, любовь. Одной из главных причин несогласия являются те печальные случаи, в которых родители и родственники (за смертью первых) являются продавцами своих дочерей, сестёр и племянниц даже не крещёным инородцам⁵⁷⁸. Уже если отдавать в замужество и брать себе в жёны некрещёных, то под условием, чтобы некрещёные принимали православие и детей своих крестили, а не давали им имена нехристианские – имена без всякого смысла и значения.

Бывают случаи, что суеверные инородцы⁵⁷⁹ более других наивные, под влиянием стариков, твёрдо поддерживающих свои языческие предания, не дают ребёнку христианского имени, стараясь внушить, что если дадут своё национальное, языческое, то жизнь ребёнка будет долголетней, вследствие чего, если ребёнок и будет крещён, не хотят назвать его именем, данным при крещении, которое, естественно, и забывается, а это даёт лишний труд миссионеру разбираться в метриках и посемейных списках, дабы правильно назвать то или другое лицо. Против этих басен представлялись инородцам наглядные, доступные их уму, доказательства.

Постоянно поставляются на вид инородцам миссионерами, для вразумления язычников, отчасти и просвещённых св. крещением, но ещё не твёрдых в познании истин христианства, языческие верования и обычаи, которые укоренены между ними – и разъясняется нелепость подобных устарелых и не согласных со здравым смыслом обычаев. Приводим выдержки из журнала Софийского миссионера о. Авраамия Писарева:

«20 мая 1896 г. ... Из Сидохи в 11 час. дня, в сопровождении псаломщика Щепкина и Зеленоборского сельского старосты, крестьянина Николая Макарова, едущего по распоряжению своего начальства для объявления инородцам некоторых начальственных распоряжений, отправился в лодке с тремя проводниками-гиляками, в гилякское стойбище „Дырэнь“. При попутном ветре лодка шла хорошо под небольшим парусом, и в 4 часа вечера мы пристали к берегу стойбища „Дырэнь“. Здесь, после обычной гилякской встречи вообще, выражающейся сложением рук для принятия благословения, я учил гиляк кратким молитвам, правильному перстосложению и изображению крестного знамения, рассказывал о некоторых чудесах, жизни и учении Господа Иисуса Христа. После беседы и учения был отслужен молебен Божией Матери и святителю Иннокентию Иркутскому. Гиляки этого стойбища, хотя, за исключением одной старухи, и все крещены, но до сих пор коснеют во мраке язычества. При всяком моём посещении и увещании оставить языческие заблуждения, гиляки не только изъявляют готовность, но сами как будто бы горячо желают избавиться от влияния шаманизма и, как только можно, уверяют, что они „давно-давно шаман не принимай“. Но хитрость и двоеверие лицемерных гиляков мне совершенно случайно удалось открыть в эту поездку. Отыскивая более безопасный лодочный путь в ветренное время вместе с псаломщиком Щепкиным, мы заметили в стороне от тропинки саженях в пятидесяти от юрт небольшие шалашики, покрытые еловой корой, и висящие на одном дереве лоскутки китайской синей материи. Мы подошли и, к нашему немалому удивлению, увидели скрывающиеся в этих шалашиках гилякские языческие истуканы, больших и малых размеров, числом девять; между ними были и грубые фигуры человека, и уродливые статуи медведя и тигра, по бокам обозначенного чёрной жидкостью наподобие полос тигровой шкуры и оканчивающегося длинным хвостом. У подножия дерева найден чугунный котёл ёмкостью в полтора или два ведра; на дереве развешены: бутылка, немного табака, пучок ремня сохатиной кожи, лоскут китайской синей материи, маленькая кофточка на вате, по величине годная на пятимесячного ребёнка, узелки с китайской будой и совершенно новая маленькая оморочка. На вопрос мой, что это значит? – гиляки смущённо отвечали: „это давно саман деляй; мы да не деляй бурхан и не моли ему“.

– Как же оморочка новая сюда попала, если это давно шаман вам всё это сделал? – спрашиваю я.

– Это недавно ходи саман и мне вели деляй, и я деляй, говори: церт хоцет домой ходи, ему омороцка нужен; вот и деляй я, – говорил самый бойкий и лукавый гиляк.

Забрав всех идолов и приношения в лодку, мы отплыли для ночлега на почтовую станцию Жеребцова, где и провели ночь, избежав несносных укусов несметных гилякских блох. Сделал здесь моим проводникам надлежащее наставление по поводу их неразумного отношения к шаману, которого, как они говорят, не уважают и к которому относятся как к лицу, во всяком случае, не достойному, и если его веления исполняют, то только лишь в угоду своим старикам – отцам и дедам».

По окончании бесед и обучения молитвам совершаются требы: напутствование больных, крещение, отпевание умерших, служение заказных молебнов и т. д. Великим постом, нередко и в другое время, смотря по обстоятельству, инородцы удостаиваются исповеди и св. причастия. В течение отчётного года удостоились исповеди и принятия св. Таин: корейцев 1.124, гольдов 515, гиляков 346, орочон 243, негидальцев, чукчагирцев, самагирцев, тунгусов и якутов 312, а всего – 2.538 человек.

Горькое положение инородцев Амура,

1) вследствие недостатка в жизненных продуктах, причиняемого уже 3 года сряду наводнением, и

2) по причине сырости в жилищах, летом затопленных водами Амура и давших обильную почву для развития эпидемических болезней, как например: оспы (в приходе Доле Троицком и Вятском), тифа со своими разновидностями (в Вознесенском и Нижне-Тамбовском приходах),

3) отсутствия собак, большинство которых издохло от недостатка пищи в среднем течении Амура, служило заметным тормозом в исправном посещении миссионерами инородцев, которые, в силу необходимости, выезжали в более возвышенные местности, дабы укрыться от грозных вод Амура, а с другой стороны, оставляли свои насиженные места, – где появлялись эпидемические болезни, унёсшие много жертв – и образовывали новые⁵⁸⁰. Всё это значительно затрудняло в своей деятельности миссионеров, отнимая время на поиски инородцев летом. А зимой им приходилось путешествовать и пешком⁵⁸¹. Мирясь с неудобствами местной природы и с нуждами обыденной жизни и побеждая нравственные препятствия своей личной энергией в борьбе с последними, миссионеры нередко сами бывают, если не совсем побеждаемы, то значительно обессиливаемы; и от этого – немало страдает дело.

Считаю небезынтересным поместить здесь тяжёлую картину из жизни гольдов, которую рисует миссионер о. Н. Ляхоцкий в своём мартовском дневнике:

«8 число... Инородцы испытывают истинное горе... Юколы не только для собак нет, – почему более половины собак издохла, – но и многие из гольдов не имеют что есть. Действительно, надо быть терпеливым дикарём, чтобы насытиться тем количеством и качеством пищи, какой пользуются гольды в дер. Курун и других. Где ни заглянешь в котёл, только и видно; в горячей воде плавают какие-то травы и коренья в самом небольшом количестве. Варёная буда – только у зажиточных гольдов. Юколы почти ни у кого нет. Дети с жадностью набросились на оставшийся в чайнике чай, предоставленный в их распоряжение, который я пил с переводчиком, и с такой поспешностью глотали, почти не разжёвывая кусков хлеба, данных им, что слезы невольно навёртывались на глаза. Данные, сверх платы за нарту, небольшие деньги двум проводникам-гольдам, вызвали на их лицах улыбку сожаления, и когда я спросил переводчика, что они между собой говорят, получился ответ: „они говорят, что денег не съешь. а лучше хлеба кусок дай, а деньги бери назад“» ...

«С грустью в сердце я сознался им, что двум-трём ещё хватит у нас хлеба, но всего населения этим не удовлетворишь. Слух был, что окружной начальник голодающим инородцам прихода Вятского в феврале выдал несколько буды, соли, вяленой рыбы и др... Я советовал обратиться с просьбой к нему и инородцам своего стана, но в ответ получил только безнадёжный жест рукой и глубокое, от сердца идущее: „эх, худо“.

Кончая беседу с ними, я спросил, нет ли у них новорождённых, и получил страшный ответ: „был один; мамка куси нет, „пихта“ нет, пихта пропади!..“»⁵⁸² Прискорбное явление!..

Медицинский персонал в низовьях Амура слаб настолько, что о нём забывает каждый инородец и в силу своих симпатий обращается к миссионерам, имеющим небольшие аптечки с необходимыми лекарственными снадобьями и наставлениями. Эти лекарства и лечение со стороны миссионера, конечно, безвозмездные, как и всякие требы, совершаемые между инородцами, служат связующим звеном пастыря-миссионера с пасомыми и инородцами и строят прочный фундамент, на котором будет созидаться здание, здание твёрдое – христианской любви, проявляемой православными делателями Нивы Христовой. На этой почве и шаманы являются людьми, далеко отсталыми и, в глазах инородца, играющими роль знахаря, но не с тем, конечно, значением, какое придавал вообще знахарям в давно прошедшие времена русский народ.

Просвещено св. крещением с отчётном году в Камчатской духовной миссии⁵⁸³: корейцев 73+65 = 118, орочон 27+14 = 41, гольдов 13+14 = 27, гиляков 35+30 = 65, а всего 251 человек.

В ведении начальника Камчатской духовной миссии находится 25 станов.

Гольдский отдел: Вятский, Доле-Троицкий, Вознесенский и Горинский (в Нижне-Тамбовске).

Гиляцкий – Софийский, Мариинский, Иркутский (пока входит в состав Мариинского), Больше-Михайловский, Богородский (не имеет миссионера и входит в состав Больше-Михайловского), Тырский, Динессовский и При-Охотский (походный).

При-Амгунский (у негидальцев, чукчагирцев, самагирцев, тунгусов и якутов), Ниманский (у тунгусов и якутов) (походный), Буруканский (2-й походный), Удской (у тунгусов и якутов), Уссурийская миссия.

В Корейском отделе: Корсаковский, Пуциловский, Синельниковский и Янчихэнский и в селе Благословенном, – Адиминский, Заречные и Тэзинхэнский не имеют наличных причтов, но входят в состав Янчихэнского стана.

1896 год был тяжёлым годом для Вятской миссии, которая почти в течение года не пользовалась услугами миссионера, имеющего своё местопребывание в с. Вятском. О. Иоанну Колотовкину, миссионеру этого стана, в силу прискорбных обстоятельств⁵⁸⁴, пришлось ограничиться краткими разъездами по миссии с целью назидания инородцев, вверенных его благопопечению, но и эти краткие в отчётном году наезды не остались бесплодными для Вятской миссии. В течение года о Колотовкиным просвещён святым крещением 1 человек. Приводимый при этом в подлиннике дневник о. Колотовкина, ведённый им при миссионерской поездке в декабре 1896 года, несколько знакомит с религиозно-нравственным состоянием инородцев вверенной ему миссии в связи с бытовыми условиями их:

«Воспользовавшись тем обстоятельством, что наши гольды ещё не все ушли на „промысел“ и, следовательно, возможно ещё достать в каждом стойбище несколько ездовых собак, я 14 сего декабря часов в 8 утра выехал из Вятского с целью посетить инородцев своего стана для преподавания им религиозно-нравственных наставлений и совершения у них богослужений и треб. Хотелось мне также оделить поскорее своих инородцев, у которых, сказать кстати, не был я очень давно, приобретёнными мной в Хабаровске на миссионерские средства хорошими под стеклом, хотя и недорогими (50 коп.) иконами Спасителя. В ближайшем к Вятскому стойбище Сакачи-Аля (основанного гольдами, покинувшими стойбище Гальбу по причине занесённой туда „лепры“) оказался только один мужчина, женщины же оказались почти все налицо. Был, положим, в стойбище другой мужчина, но этого считать нечего, так как моими поучениями он не мог воспользоваться: это был слепой и глухой старик, сидевший на нарах возле небольшого очага, на котором он разогревал, а затем попивал ханшину⁵⁸⁵. Молодой гольд Захарий (Марко) Опинка, встретивший меня на улице, пригласил в свой дом, как более обширный и, следовательно, более удобный для совершения богослужения. Старик, упомянутый мной, был тут и, когда я вошёл в юрту, он был уже изрядно „выпив“. Вскоре юрта наполнилась обитательницами стойбища, пришедшими по моему приглашению со своими детьми. Оказалось, пятеро детей некрещёных, в том числе два внука старика (имя его Григорий Хабаги). Пока я записывал некрещёных детей в тетрадку, старик как-то проведал, что я собираюсь крестить детей и вздумал воспрепятствовать крещению своих внучат по той причине, что будто бы в его семье крещёные дети умирали вскоре после крещения. Протесты его возмутили дочь его и невесток, которые оглушительными криками требовали, чтобы он замолчал; гольд же Захарий и некоторые женщины то и дело повторяли: „совсем дурак старика“. Пришло время совершать таинство, а старик не унимался и не хотел уйти в другую юрту. Только тогда старик несколько призатих и дал мне обещание не мешать богослужению, когда я сам, наклонившись к его уху, крикнул, что пожалуюсь на него волостному старшине, если он не замолчит. Так отживающее свой век шаманство по временам старается поднять ещё свою голову, но видя в своих ещё недавних последователях полное равнодушие и даже пренебрежение, в бессилии опускает руки и умолкает. Молодые гольды видят в смерти своих стариков, смерть шаманству. По совершении крещения над младенцами, вручая гольду Захарии икону Спасителя в присутствии всех женщин, я объяснил им: кто изображён на иконе, когда и как перед нею нужно молиться. Со стороны женщин последовали просьбы оделить и их юрты иконами; к сожалению, я не мог дать в каждую юрту по иконе, так как всего икон у меня было 11, нужно было оставить и для следующих стойбищ. Оставил в этом стойбище две иконы. Из Сакачи-Аля я выехал на 8 собаках, в сопровождении Захария, в следующее стойбище Джанко, куда и приехал часа в 2 пополудни. В Джонко оказалось только двое мужчин, остальные, за исключением ушедших на свободный промысел, отлучились на рыбалку (нынешнюю зиму многие наши гольды занимаются зимней ловлей рыбы снастями, по примеру русских, и небезуспешно). Зато здесь много детворы, которая ввалилась в занятую мной юрту почти тотчас по моём приезде. Всё это были известные мне почти по именам 6–7 лет ребята, будущие питомцы нашей школы, отличающиеся смышлёностью и бойкостью. Глядя на этих ребят, невольно вспомнились мне первые годы моей миссионерской здесь деятельности, когда такие ребята, при первом моём появлении в стойбище, стремительно бежали от меня, как от какого-нибудь страшилища, под защиту родителей, а иные – в лес. Однако ласка и дорожный сахар сделали своё дело: теперь всюду ребята не боятся меня, а напротив, встречают меня одними из первых. В Джанко новорождённых не оказалось, а потому я отслужил только водосвятный молебен. В двух юртах оставил по иконе, при надлежащем наставлении. Здесь в юрте гольда Григория (Делюнга) Ахтанка я встретил одинаковую с привезёнными мной икону, купленную им на свой счёт, и при иконе свечи. Эта икона не сразу после покупки была поставлена для молитвы, а прежде была принесена владельцем в нашу церковь для освящения. В Джанко, состоящем из 8 юрт, набрали всего 7 собак, из которых только две были порядочные ездовые. Каюрами были два ученика Малышевской школы. В стойбище Хэвенда (вблизи стойб. Петропавловска), основанном гольдами, переселившимися из-за наводнений, из стойб. Суйго, приехали вечером. Здесь я остановился в юрте гольда Николая (Гохо) Парменка как более просторной и сравнительно не очень дымной. В прочих четырёх юртах стойбища, при своём обычном обходе, я положительно не мог пробыть и двух минут: это были какие-то коптильни, а не жилые помещения. Не удивительно, подумал я, что наши гольды так часто страдают глазной бо...»

Сентябрь