Руководство для сельских пастырей
1912. Т. 3. № 37–52

Всем известна беспомощность темной матери-крестьянки, которая давно ищет ясного понимания истин евангельского учения, ищет выхода из мрака предрассудков, суеверий-небылиц, – которая ждет, чтобы кто научил ее воспитывать детей в страхе Божием, в покорности и послушании.

Нуждается наша темная крестьянка также в научении умению ухаживать за малютками детьми, за жилыми помещениями в отношении чистоты, света, воздуха и проч. Сколько горя и совершенно ненужных страданий вносится в жизнь прихожан только оттого, что темная мать-крестьянка не умеет ухаживать за детьми; сколько гибнет детей от незнания свойств самых простых лекарств, от дурного питания и вообще недосмотра. С первых же дней ребенку мать дает коровье молоко, топленое или даже сырое, завязанный в тряпочку разжеванный белый или черный хлеб, и провонявшую гнилую коровью соску. В пять-шесть месяцев ребенку суют и булку, и кашу, а в девять месяцев он ест уже «всякую всячину», что и взрослый. Местами, тотчас после рождения, младенца несут парить в баню. Больного ребенка при всяких болезнях зимой и летом туго-натуго повивают. И мрут бедные дети без числа!

Статистика в этом отношении устанавливает невероятно тяжелые факты: она свидетельствует, что в общем числе умирающих детей 30,4% смертности обусловливается негигиеничностью ухода и антисанитарным состоянием деревни. Особенно велика смертность на первом году жизни – вдвое и даже втрое более, нежели в западных государствах; из 1000 новорожденных до года умирает: в Швеции 129, в Англии 145, во Франции 163, в Германии 185, а в России 305 человек! Отсюда общая смертность у нас как нигде в Европе, а, пожалуй, и во всем свете. И тяжело подумать, что и половины этих смертей не было бы, если бы мы, интеллигентные люди, приложили хоть малейшее усилие разогнать деревенскую темноту и помочь матерям. Какая-нибудь десятикопеечная, толково составленная брошюрка об уходе за грудными детьми – сколько бы она пользы принесла, если бы ее пустить по рукам в каждой деревне; ведь теперь легко найти там один или два десятка грамотеев.

Дети мрут в деревне не от одного плохого ухода, но и оттого, что в летние самые рабочие месяцы они остаются дома почти без всякого надзора. Вообще, если ближе ознакомиться со способами ухода за ребенком темной крестьянки в отношении питания, лечения, гигиены, то придется дивиться не тому, что эти дети мрут, а что их еще слишком много остается в живых – придется признать, что чаще всего своих детей убивают сами их матери…

Но как просветить темноту бедной матери-крестьянки, кто может передать ей необходимые полезные сведения об условиях здоровой разумной жизни, особенно в сельском приходе? Врачи, фельдшера, акушерки? Но они бессильны для выполнения этой задачи уже потому, что их слишком мало, сравнительно с населением, и в силу этого они не в состоянии справиться даже с прямыми своими задачами. Нет, прежде всего на это должна отозваться школа и вообще люди, близко стоящие к ней, в особенности сельские матушки и приходские учительницы.

Каждая сельская школа должна быть снабжена, нарочно для этого составленной брошюрной литературой, где бы не только простым, но, по возможности, простонародным языком был бы выяснен вред от обычных деревенских приемов ухода за детьми, а затем и указано, как нужно оберегать их здоровье. Не так, разумеется, трудно указать коротко и ясно, как поступить с ребенком при первых признаках заболевания, от чего его в этом случае остерегать и проч.

Но самой существенной пользы в деле просветления темноты бедной матери-крестьянки мы ждем от приходской матушки и учительницы. Ведь им всегда так близко знакомы и понятны все условия женской крестьянской доли в деревне, и так хорошо известны все женские нужды и печали.

Так как строй домашней жизни в деревне складывается под значительным влиянием женщины, и на женщине главным образом лежит воспитание детей, то действуя чрез посредство женской половины прихода, матушки и учительницы очень много могли бы сделать для воспитания детей, в научении умению крестьянки-матери ухаживать за малютками детьми, за жилыми помещениями в отношении чистоты, света, воздуха и проч. Нам известно несколько примеров того, как приходские матушки по вечерам в праздничные дни (особенно зимой) устраивали в своем доме женские собрания. Крестьянки собираются весьма охотно, так что каждый раз присутствующих доходило до 50–60 человек разного возраста; матушки простым языком вели беседы, в которых делились с деревенскими слушательницами своими знаниями по разным существенным и жизненным вопросам. Часто эти беседы сопровождались чтением и пением псалмов, под руководством учительниц местных школ. С уверенностью можно сказать, что, посещающие такие собеседования женщины-крестьянки, внесли в свои семьи много душеполезных и практических знаний, относящихся к улучшению домашней жизни крестьянской семьи, – особенно малюток-детей.

Высокий процент детской заболеваемости и смертности, как мы сказали, падает именно на «страдную пору», когда бедные матери, уходя на целый день в поле на работу, вынуждены оставлять своих крошек детей на произвол судьбы, в жертву голоду и всяким случайностям, когда дома остаются одни лишь дети да дряхлые старики и старухи, или няньки 7–10 лет. Известно, какие ужасные результаты получаются от такой беспризорности крестьянских детей: какая масса гибнет их в реках, колодцах; сколько их калечится, обжигается, разбивается, а нередко загрызается на смерть собаками… свиньями… Сколько выгорает сёл от шалости беспризорных ребят! К счастью, с этим злом деревни можно вести борьбу посредством устройства в летние рабочие месяцы приютов-яслей для детей, содержимых на земский счет. Нам кажется, что в каждой деревне должна быть устраиваема особая просторная изба с широким и чистым двором, засаженным деревьями, чтобы была тень в летний зной. Сколько-нибудь опытную и добросовестную няньку найти в деревне хоть и не всегда легко, но все-таки возможно. Отчеты о яслях, уже устроенных, свидетельствуют, что население относится к ним с большим сочувствием, и свободные женщины с радостью предлагают свой труд и помогают, чем могут. Расходы на ясли ничтожны при таких условиях – около 2 коп. в день на ребенка при комплекте 50 детей. Но это ведь и все, что нужно для устройства деревенских яслей.

А между тем, много ли вы встретите летом в наших сельских приходах таких приютов-яслей? Один, два и только. Вся беда в том, что нет людей, которые взялись бы с охотой и любовью за это весьма полезное дело, – дело, которое сохранило бы деревне столько жизней, уберегло бы столько детей от гибели. Наши сельские батюшки и матушки в большинстве случаев как-то безнадежно смотрят на тяжелое и печальное положение крестьянки-матери в семье, и как бы его не видят. Не оттого ли наросло и накопилось так много ненормальности в области церковно-приходской жизни, что сельское духовенство держит себя в стороне от бытовой народной жизни?

В последние 10–20 лет много уже говорилось и писалось о том, что нынешние батюшки и матушки в деревне отделились и обособились от народа. Нет между ними прежней близости и прежней связи. Прежние старинные священники и матушки близко принимали к сердцу все, что касалось прихожан, – смотрели на них, как на своих приемных детей. В праздник не только кухня и сени, но и самая горница батюшки были полны народом. Один за другим, – кто с семейным разладом, просит батюшку помирить, кто спрашивает у него совета по хозяйству; тут матушка наставляет бабу, как беречь первые дни роженицу, там «поповна» сует молодухе какую-то травку от кашля… Один принес рубль, который давно уже должен батюшке, другой просит этот самый рубль себе в долг…

Теперь эти картины нечасты. Матушки в большинстве держат себя барынями и даже в кухню народ пускают неохотно. В долг не дают, а за лекарствами посылают к фельдшеру; советами по части ухода за детьми, гигиены и хозяйства себя также не утруждают. Нынешний священник часто держит себя в отношении к прихожанину заносчиво и разговаривает с ним свысока. И эту нотку высокомерия сразу же замечают прихожане, и батюшка из близкого, родного им человека, делается чужим и далеким. Даже хорошая и теплая беседа такого священника веет на прихожанина каким-то холодом.

Конечно, много есть примеров добрых отношений, и мы не хотим замалчивать их. Мы хотим сказать только, что, то сухое, чисто барское отношение к прихожанину, которое заметно теперь среди молодого поколения священников и их матушек должно быть устранено, ибо оно в корне разрушает пастырское дело и служит причиной многих печальных явлений в приходской жизни. При таком холодном отношении пастырей к прихожанам и беспомощность бедной темной крестьянки-матери и ее детей долго еще будет смущать нашу душу. Необходима та теплая любовь, которая объединила бы нас во имя Того, Которому мы молимся и имя Которого повторяем ежедневно.

Кир. Тихомиров

Теперь, когда я, пользуясь вакатом, временем учительского отдыха, живу на своей родине, на привольных волжских берегах, где на духовном поприще подвизаются многие мои родственники, где жили деды и прадеды, мне, под впечатлением рассказов родных, как-то особенно живо припомнился образ моего дедушки по отцу.

Невысоко было положение моего дедушки, но о нем стоит вспомнить и сказать несколько слов. И не только «стоит», но я чувствую, что я должен почтить его память.

Дедушка был причетником в мордовском селе Кученяеве, Алатырского у. Симбирской епархии. Он прекрасно знал мордовский язык и для кученяевцев был «свой» человек: вполне был понятен и, конечно, доступен. Доходы дедушки были не Бог весть как велики, а потому он по необходимости должен был заниматься хозяйством. Но занимался он не только по необходимости, но и по любви. Дедушка был, так сказать, поэтом сельского хозяйства, и пашня на свежепромоченном поле ранним утром при восходе солнца, или молотьба под музыку цепов зимой, в наскоро протопленном овине, и т. под. – все это доставляло ему истинное наслаждение. Дедушка работал сам, но к работе привлекал и все свое семейство, не исключая взрослого уже сына, семинариста-богослова, теперь священника, моего отца. После того, как дети к Ильину дню приходили пешком из города на летние каникулы «с ученья», дедушка давал им дня 2–3 отдыха, а потом, как Тарас Бульба, будил их рано, «ни тьма – ни заря», и вёл в поле жать или косить, а то на молотьбу, к огорчению матери. Мой отец и теперь, когда приходит летом в поле смотреть работу жнецов на церковной земле, берет серп и прекрасно жнет, к посрамлению теперешней молодежи, которая сплошь и рядом тяготится крестьянским трудом, считая его черным и унизительным. Благодаря своему трудолюбию, дедушка всегда жил безбедно, имел много скота и иногда «держал» по три лошади. Очень часто дедушка выезжал из своего Кученяева, напр., в Алатырь на паре собственных лошадей.

– Вот, и смотри, что дьячок! – с гордостью говорили кученяевские мужики. – Чисто барин.

А дедушка с чувством собственного достоинства сидел один в тарантасе «за барина» и «за кучера». Задорно звенели, в большом количестве подвешенные к упряжи бубенчики и колокольчики.

– Здравствуйте, Алексей Яковлевич! – кланялись дедушке мужички из соседних сел. – в Алатырь? К сынку? Дедушка остановит лошадей, ответит на вопросы, спросит о делах, об урожае, поговорит обо всем, что интересно для него и для крестьянина, и опять зазвенят бубенчики и запоют колокольчики: дедушка едет дальше.

Весь округе был известен дедушка. Его знали главным образом как редкостного чтеца и певца. У дедушки был богатейший тенор, звучный и приятный. Каноны, паремии, апостола и под. он читал с чисто художественной выразительностью. Некоторые молитвословия, некоторые места из паремий и апостола были у дедушки любимыми, он знал их буквально наизусть и, при чтении их, особенно в большие праздники, в торжественной обстановке, при большом стечении народа, вдохновлялся настолько, что трогал и умилял богомольцев до слез. Слушать пение и чтение дедушки собирались в кученяевскую церковь многие из соседних сел. Секрет дедушкиного искусства в пении и чтении заключался в том, что пел и читал он проникновенно, с полным пониманием дела, «умно и божественно», как говорили его «почитатели». По своему времени дедушка считался «ученым»: он окончил четыре класса духовного училища и в семинарию не пошел отчасти потому, что не было средств, а отчасти и потому, что в то давнее время, когда учился дедушка, многие в духовных школах ограничивались образованием в духовном училище, как теперь многие ограничиваются образованием в духовной семинарии. Но самое замечательное, что было в дедушке, так это то, что он, в течение всей своей долгой службы, не переставал читать и учиться. В этом отношении дедушка представлял прямо нечто исключительное.

Он не имел средств покупать книги, какие ему хотелось читать и иметь. Поэтому он брал книги у знакомых священников, благочинных, у помещиков, и как бы ни велики были заинтересовавшие его книги, он переписывал их целиком в особые толстые тетради, которые потом переплетались и получали вид старинных рукописных книг. Целые дни и ночи просиживал дедушка над перепиской разного рода книг: мягко ходило по синеватой бумаге гусиное перо, потрескивала в дьячковской избе лучина, дедушка перелистывал страницу за страницей, и на его уставшем, но благородном лице еле заметно светилась счастливая улыбка: к собранию его книг прибавится новая книга. Таким образом у дедушки составилась довольно богатая библиотека по разным отраслям знания, особенно же книг богословских, исторических и житий святых. Дедушка страстно любил книги сам и любовь свою он хотел привить другим: всем, кому дедушка хотел оказать какое-либо внимание, он дарил книги своего, так сказать, изготовления и купленные. Помню, первая моя книга была – подарок от дедушки: знаменитое «Родное Слово». Дедушка знал, что выбрать. Все ценили его трудолюбие, его разносторонние по его положению знания и относились к нему с неизменным уважением. И теперь многие из родных и знакомых с благодарностью и с уважением вспоминают о дедушке и показывают его книги-подарки.

Любовь дедушки к церковным чинам, вообще к богослужению, была так велика, что, не имея возможности приобрести дорогие богослужебные книги в свою собственность, он, к величайшему удивлению всех, кто его знал, почти все переписал их полууставом. Удивительно: какая проникновенность церковным духом нужна была для этого! Какая нужна была энергия!

Кроме всего, дедушка до крайности любил и хорошо умел рисовать. Свободное время посвящал он рисованию картин преимущественно на религиозные темы. Особенно любил он рисовать лики святых и виды знаменитых храмов и монастырей. Между прочим, дедушкой были сделаны иллюстрированные святцы, которые он знал наизусть, и статистический список всех монастырей Российской Империи. Все жилище дедушки в Кученяеве было сплошь увешано картинами его собственного производства. Кроме того, в большом количестве раздавал он свои картины знакомым и прихожанам. Кто знает, может быть при других условиях из дедушки вышел бы крупный ученый или художник? Несомненно, что дедушка сознавал свои недюжинные способности, ибо, помимо всего остального, ему много о них говорили, а также сознавал и свою редкостную работоспособность, но он всегда бы чрезвычайно скромен, аккуратен и исполнителен в своих обязанностях, в высшей степени почтителен к своим настоятелям. В должности причетника он прослужил около… 65 лет. Вполне возможно, что он был бы возведен в сан диакона или даже священника, но он очень рано овдовел и женился вторично. Гордостью для дедушки и радостью для его родных и знакомых была большая золотая медаль, полученная им за 50 лет службы.

Несколько раз я видел дедушку в последние годы его жизни. Тогда он был уже за штатом и жил в Алатыре в доме сына, моего дяди, начальника Алатырской тюрьмы. Живо представляю я себе маленькую, выходящую в сад комнату, всю увешанную священными картинами дедушкиной работы и заставленную написанными от руки книгами. Дедушка лежит на очень простой постели, разбитый параличом и почти лишенный сил двигаться. Но лицо его тихо и спокойно. Когда кто-либо входит к нему, он ласково улыбается, глазами приглашает присесть и, начиная какой-либо обычный разговор, очень скоро сбивается на излюбленные свои религиозные, церковные и богослужебные темы. У меня дедушка обыкновенно справлялся о церковных новостях и очень часто в моем присутствии начинал петь излюбленные свои – сретенский, вознесенский или рождественский каноны. Несмотря на старческие годы и на тяжелую болезнь, лицо дедушки озарялось святым вдохновением и видно было, что он переносится мыслью к тому времени, когда своим пением и чтением увлекал сотни сердец. На выцветающих глазах дедушки показывались слезы.

– Подпевай, подпевай! – волнуясь, говорил мне дедушка.

Я смотрел на этого святого, казалось мне, старца, и мне становилось бесконечно жаль его: «Какой мучительной болезнью привел его Бог умирать!»

Но с его уст не слетало никогда и слово ропота. В течение пяти почти лет он с полной покорностью воле Божией нес тяжкий крест болезни.

Умер дедушка 82 лет.

Царство небесное этому безвестному труженику, этому одному из последних представителей доброго старого времени, когда больше было людей, крепких верой и любовью к Богу и к Его Церкви.

О, как хотелось бы прожить так, как прожил дедушка! Но освободи, Господи, от тяжких его предсмертных мук!

Н. Колосов

Сущность евангельской морали сводится к заповеди о любви. Когда иудейский законник, искушая Господа, спросил Его, которая из заповедей есть наибольшая в законе, то Спаситель дал такой ответ: «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею и всем разумением твоим. Сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф.22:37–40; Мк.12:30–31; Лк.10:27). Принцип любви – центральный в евангельской этике, дающий смысл, содержание и значение всем евангельским заповедям. Но на чем же основывается в Евангелии этот возвышеннейший принцип, что сообщает ему незыблемую устойчивость и жизненную силу? Этот принцип нравственной жизни всецело покоится и утверждается на вероучении Евангелия; только оно одно вполне разрешает вопрос о внутренних основаниях всеобщей любви, как обязательного для всех нравственного закона. Возьмите вы Евангелие и вычеркните из него все те места, которые содержат догматическое учение о Боге, о Троице, о лице Иисуса Христа и о спасении через Него всего рода человеческого, и померкнет оно, и перестанет оно светить своим великим сиянием любви, которая душу свою полагает за людей, и потеряется тогда непоколебимая опора нравственности, и рушится тогда самая надежда человечества, в горячем желании жаждущего: «да приидет Царствие Твое» (Мф.6:10). Не с кровли, не со стен, а с фундамента начинается стройка всякого здания. Так и в Евангелии. На незыблемой основе теоретического миросозерцания предлагается устроение Царства Божия, и в догматических истинах ярко блещет этический свет, чтобы каждый мог находить в них руководственные правила для своей нравственно-практической жизнедеятельности.

Евангелие начинает не с любви к ближнему, а с любви к Богу, и в этой любви полагает источник любви к людям (Мф.22:37–40; Мк.12:30–31; Лк.10:27). Действительно, любовь может тогда только стать высшим принципом жизни, лишь в том случае иметь для людей обязательное значение, когда она будет не простым отвлеченным понятием, не преходящим чувством, а абсолютной метафизической реальностью, воплощаемой в такой же самосознающей личности, каков и сам человек. Лишь в этом случае люди могут и должны ради любви подавлять в себе противоположные ей наклонности и чувства. И вот Евангелие действительно учит, что любовь воплощается в абсолютной личности Божества. Бог есть совершеннейшее добро (Мф.19:17), Он дарует жизнь всему творению и промышляет о всех тварях во благо (Мф.6:30, 7:11). «Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми, и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф.5:45). И в чем ином сильнее могла выразиться любовь Божия к людям, как не в том, что сама она сошла с неба на землю и воплотилась среди людей? Воплотилась не за тем, чтобы судить и наказывать людей за непослушание небесному Отцу, но, чтобы спасти мир (Ин.3:16–17), т. е. примирить нас с Отцом, восстановить действие, нарушенного человеком всеобщего закона любви, дабы все люди и все твари снова соединились в одно Царство Божие, в один союз любви и по-прежнему единодушно прославляли небесного Отца. Имея в виду такую проповедь Евангелия о любви Божией, христианин уже нравственно обязан поставить любовь началом своей жизни и деятельности. Он ощущает в себе внутреннюю потребность и нравственную обязанность всегда служить другим, любить ближних, как своих братьев, у которых один, пекущийся о них Отец небесный. А если христианин не любит, то внутренне сознает себя виновным, так как чувствует, что не любит и оскорбляет не чуждых ему людей, а тех, кто на самом деле родные ему по происхождению и зависимости от Бога. Но, очевидно, мы можем истинно любить ближних только в том случае, если любим своего общего небесного Отца. В любви к Отцу лежит источник и любви к ближнему. Если мы любим Отца искренно, «всем сердцем», то будем любить и друг друга, и всех, ибо, по учению Евангелия, мы – дети одного Отца небесного. И вот мысль евангельская: если христианин любит Творца, то любит и Его творение; если любит божественный первообраз, то любит и Его образ, и подобие, сияющее в каждом человеке, даже среди пороков в величайшем грешнике: если любит всеблагого Промыслителя, посылающего всем без различия дары Своей милости (Мф.5:45), то и сам будет любовью своей угождать всем, не только друзьям, но и врагам своим (Мф.5:44). Какая здесь поистине наитеснейшая, органически целостная, неразрывная связь вероучения и нравоучения! Какой величайший родник питает и наполняет евангельскую нравственность! Заповедь, предлагаемая нам Евангелием, о любви ко всем людям без исключения при свете евангельского учения о Боге Отце вполне понятна, естественна и не возбуждает решительно никаких недоумений. Христианин, всецело понимающий дух Евангелия, находит всецело справедливой, предъявляемую к нему мерку, по какой определяются его отношения к ближним. Для христианского сознания любовь должна простираться не на одних лишь тех людей, которые любят нас и благотворят нам. «Не так же ли поступают и язычники» (Мф.5:47), руководящиеся одним естественным чувством и не озаренные светом евангельского учения о всеблагом, вселюбящем и всепромышляющем небесном Отце? «А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас; да будете сынами Отца вашего Небесного; ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми, и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф.5:44–45). Но зачеркните это учение Иисуса Христа об Отце небесном, попробуйте на минуту отбросить его, и вы вместе с современным моралистом гр. Л. Н. Толстым будете недоумевать: «Любить врагов? Но это невозможно. Это было бы одно из тех прекрасных выражений, на которые нельзя смотреть иначе, как на указания недостижимого нравственного идеала. Можно не вредить своему врагу, но любить его нельзя. Не мог Христос предписывать невозможное»². Но что невозможно для людей, то возможно у Бога; что невозможно для морали автономной, то возможно для нравственности христианской, покоящейся и произрастающей от вероучения евангельского. Так, стоит только адогматизировать принципы евангельского нравоучения, и они теряют все – и свой смысл, и свое значение, и свою убедительность, и свою практическую осуществимость, – испаряются, как нечто бесформенное и легковесное, отвергаются, как нечто невозможное и измышленное.

Бог есть любовь и совершеннейшее добро. Но во имя полноты и совершенства божеской жизни надо предположить, что Бог простирает Свою любовь на равных Ему лиц. И Евангелие действительно учит, что Бог един, но не одинок. Евангелие различает в Боге три лица: Отец, от Него предвечно рождается Сын и исходит Дух Святой. Внутренняя жизнь Божества и состоит во взаимообщении любви между этими тремя Лицами. Об этом Евангелие говорит с совершенной определённостью. Иисус Христос многократно говорил, что Отец любит Его – Сына (Ин.3:35, 10:17, 15:9–10 и др.), возлюбил Его прежде сложения мира (Ин.17:23–26). Поэтому Иисус Христос говорил ученикам Своим пред страданиями: «Вот, наступает час и настал уже, что вы рассеетесь каждый в свою сторону и Меня оставите одного; но Я не один, потому что Отец со Мною» (Ин.16:32). А еще раньше говорил иудеям: «Пославший Меня есть со Мною; Отец не оставил Меня одного; ибо Я всегда делаю то, что Ему угодно» (Ин.8:29). Равным образом в Евангелии говорится, что и Сын любит Отца (Ин.14:31). Дух Святой называется Утешителем. Это значит, что любовь составляет самое существо Духа (Ин.14:16–17, 26:15, 26; 16:7). Бог Отец называл Иисуса Христа при крещении и преображении возлюбленным Сыном Своим. При крещении явился и Дух Святой в виде голубя (Мф.3:13–17 и парал.; ср. Ин.12:28).

Но это общение любви между лицами Божества, по учению Евангелия – идеальное, полное, абсолютное, переходящее в совершенное и чистое единство. От принципа этического общения в любви лиц Божества Евангелие переходит к метафизическому принципу единосущия. Лица Божества имеют одни и те же свойства. Иисус Христос говорил Своему Отцу: «Все Мое Твое, и Твое Мое» (Ин.17:10). Лицам Божества принадлежит одно и то же совершеннейшее ведение, единство в славе и учении (Мф.2:27; Лк.20:22; Ин.15:26, 18:37, 12:48–50, 14:24, 17:3, 7–8, 8:28, 38, 14:26, 16:13–15; Мф.12:20), единство в воле и действиях (Ин.5:19–20, 30, 6:38, 14:31, 5:10, 17:4, 11:41–42, 16:23, 15:16; Лк.11:13; Мф.12:28; Ин.17:6, 2:18, 14:6, ср. Ин.6:44; Мф.16:16–17, 3:11; Ин.14:16, 18:37 и др.), единство во власти (Мф.11:27 ср. Ин.3:35, 13:3, 5:27, 28, 21–22, 17:2 ср. ст. 7 и гл. Ин.16:15, 16:7–11) и славе (Ин.13:31–32, 17:1–5; Мф.12:31–32).

Таким образом, все лица Божества имеют одну и ту же Божескую сущность. Отсюда – Отец, Сын и Дух Святой составляют одно (Мф.28:19). О Своем единосущии и равенстве с Отцом Иисус Христос говорит неоднократно: «Видевший Меня видел Отца… Я в Отце, и Отец во Мне» (Ин.14:9–10); «Если Я не творю дел Отца Моего, не верьте Мне. А если творю: то, когда не верите Мне, верьте делам Моим, чтобы узнать и поверить, что Отец во Мне и Я в Нем» (Ин.10:37–38 ср. Ин.5:17–19); «Я и Отец одно» (Ин.10:30). Единосущие Духа Святого с Отцом и Сыном видно из следующих слов Спасителя ученикам: Дух истины «прославит Меня, потому что от Моего возьмет и возвестит вам. Все, что имеет Отец, есть Мое; потому Я сказал, что от Моего возьмет и возвестит вам» (Ин.16:14–15). В силу такого единосущия всех трех лиц Божества, любовь или вражда со стороны людей к одному лицу Божества относится и к двум другим (Ин.13:20; Мф.10:40; Ин.8:42, 14:16–17, 16:7–11, 5:23, 15:23–24; Мф.10:32–33): первая призывает на человека благословение и любовь Божию, а вторая – отвержение от Бога и наказание (Ин.12:26, 14:21, 16:27 ср. Ин.17:6, 23).

Так излагается в Евангелии учение о троичности лиц в Боге. Внутренняя жизнь Божества состоит в общении любви между лицами св. Троицы, и это общение возвышается до полного объединения их, до единосущия. В этом отношении взаимообщение между лицами Божества, так сказать, дает основной характер и направление всей нравственной жизни, предписываемой Евангелием, и самое учение о св. Троице обращается в нравоучение. – «Что может сделать современный человек с догматом Троицы? – недоумевают адогматисты. – Как применить его к жизни, к самым жгучим вопросам?» Но гг. Мережковский, Розанов, Яковлев и др. забывают самое главное, самое существенное в Евангелии – это неразрывную связь в нем вероучения и нравоучения. Именно вследствие этой связи все догматы в Евангелии имеют этический смысл, иначе говоря, получают формулировку нравоучительную. Учение о троичности лиц Божества также имеет великое этико-динамическое влияние на жизнь человечества.

Жизнь человеческая должна представлять из себя всемирный безраздельный союз любви между людьми. За всех Своих последователей Иисус Христос молился пред Отцом Своим: «Да будут все едино: как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они будут в Нас едино… Да будут едино, как Мы едино» (Ин.17:21–22). Вот наилучшее выражение нравоучительного значения догмата о св. Троице. В призывании людей к союзу любви состоит задача Царства Божия, проповедуемого Евангелием, и каждый человек должен по мере сил своих поспешествовать осуществлению этой цели. Но единение в любви, говоря вообще и в широком смысле, не осуществляется в жизни человеческой, весьма несовершенной, преисполненной всякого рода зла и пороков. И вот существеннейшее общение любви и единение лиц св. Троицы возвещается людям, как идеал, к которому и они должны стремиться. Как три ипостаси Божества составляют по существу одно, так и люди должны быть связаны в одно целое: все должны быть связаны, как один, и один – как все. Так евангельское учение о св. Троице призывает всех к нравственному единению.

И если бы наши моралисты проникновеннее понимали живой дух евангельского вероучения, то они никогда не посмели бы лишить догмат о троичности лиц Божества его нравственно-практического значения для жизни человечества. Они видели бы, что правильное усвоение умом и сердцем человеческим этого главнейшего догмата христианства приводит людей к осуществлению на земле Царства Божия; объединяет человечество в тот величественный духовный союз любви, проповедь о котором составляет главнейшее содержание Христова учения.

Новое и сильнейшее доказательство неразрывной связи в Евангелии вероучения и нравоучения дает нам учение о спасении через Христа всего рода человеческого, – учение, которое составляет сущность всего нравоучения евангельского, и без которого последнее было бы так же мертво и безжизненно, как тело без души. Дело Евангелия – восстановить и выполнить в человечестве первоначальный творческий план о спасении человека во Христе. Учение о спасении составляет самое существо содержания Христова Евангелия (Лк.3:6; Ин.4:22), и почти на каждой странице оно прежде всего говорит именно о трансцендентной задаче искупления души от греха. Евангелие всем «возвещает» конец наказания, отпущение грехов, оправдание, освящение, искупление, усыновление, наследие небес и сродство Сыну Божию. Что может сравниться с сим благовестием? Бог – на земле, человек – на небе; все в соединении: ангелы составили один лик с человеками и прочими высшими силами. Очевидно стало, что древняя брань прекращена, что Божество примирилось с нашим естеством, диавол посрамлен, злые духи прогнаны, смерть связана, рай отверст, проклятие уничтожено, грех истреблен, заблуждение удалено, истина возвратилась, слово благочестия повсюду сеется и растет, жизнь небесная насаждена на земле, вышние силы дружественно беседуют с нами, ангелы непрестанно сходят на землю, и великая надежда на будущее воскресение»³.

Обо всем этом возвестил нам Сын Божий Иисус Христос и Сам же явил Себя Спасителем всех людей. В неразделимом и неслитном единстве Своих двух природ, Он явился единым и единственным посредником между Отцом небесным и людьми, между небом и землей. Через Него Бог явился на землю и открыл Себя людям, и люди восприняты Богом в небесное царство. Вот почему, когда иудеи упрекали Иисуса Христа за Его свидетельство о Самом Себе, то Он отвечал им такими словами: «свидетельство Мое истинно; потому что Я знаю, откуда пришел, и куда иду» (Ин.8:14).

Таким образом, вся сила и сущность Евангелия не в одном «чистом» нравственном учении, а в том, что оно возродило человека, дало ему благодатную силу, спасительную, и спасающую его. Одно нравственное учение Христа не в состоянии этого сделать, так как дело не в том только, чтобы давать нравственные заповеди, но и дать им силу Божию – дать учение о том вечном смысле, который бы подвигал человека на «дело Божие» и спасал его. Без этой силы Божией христианство было бы не жизнью истинной и вечной, а только нравственной системой, только простым учением. Но сам Иисус Христос взывал к Отцу: «Сия есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа» (Ин.17:3). Поэтому «Сын Божий пришел, и дал нам свет и разум, да познаем Бога истинного, и да будем в истинном Сыне Его Иисусе Христе. Сей есть истинный Бог и жизнь вечная» (Ин.5:20 – ср. Ин.1:1–18).

И может ли быть Евангелие отделено от дела Божественного порядка, явленного в спасении души человека от греха, проклятия и вечной смерти? Что станет с нравоучением, если мы задумали бы выбросить из Евангелия учение о спасении человека через Иисуса Христа? Тогда бы мораль евангельская лишилась своей двигательной силы. Нравственная жизнь разыгрывалась бы в пределах пары жалких октав, и потеряла бы бесконечную скалу своих ценностей. Но если мы слышим со страниц Евангелия возвышенно-таинственные Божественные слова: «Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную» (Ин.3:16) – пред нами открывается бесконечная перспектива. Скала симфонии бесконечно удлиняется, и моральная энергия настоятельно обращается к нам, с глубоко волнующим нас, возвышенным и требовательным призывом: да любим друг друга, как и Бог возлюбил нас и спас через Христа. В этом и состояла та «переоценка ценностей», которую произвело христианство в области моральной жизни. Мораль была поставлена в связи с учением о Христе, как о Боге и Спасителе нашем, и это вероучение оживотворило и возвысило ее на степень универсальной, единственной, вечной, никогда не переходящей. Уничтожить дело Божественной любви и милосердия, открытое в учении Евангелия о спасении через Христа, это значит уничтожить Евангелие в собственном смысле этого слова, это значит – от евангельского учения оставить только одно пустое имя, приравнять его ко всем этическим системам мудрецов и философов древнего и нового времени. Нет, пред нами беспримерный исторический факт: в то время, как этические учения появляются и исчезают в океане жизни, сменяясь одно другим, христианство в продолжение многовекового своего существования не изменилось и не изменится в своем нравоучении. Это потому, что во все времена евангельское учение состояло и теперь состоит в утверждении несомненной религиозной истины воплощения Бога Христа для нашего искупления от греха. Зачеркните ее, и вы разом убьете христианство Евангелия, подменив его христианством Гарнаков, Мережковских, Розановых, Яковлевых и др.

«Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца, и Сына, и Святого Духа; уча их соблюдать все, что Я повелел вам» (Мф.28:19–20), – сказал Иисус Христос Своим ученикам. – «Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет» (Мк.16:16). Современный морализм не хочет признавать этих Божественных слов. Он непременно стремится идти своим самостоятельным отрешенным путем. Выставив на своем знамени великие евангельские нравственные заветы, он отрывает их от их догматической почвы и раскрывает их вне связи с общим вероучением Евангелия. И что же в результате? По совершенно верному замечанию г. Минского, «наши моралисты, оставляя одну проповедь любви к ближнему, вместо свежих цветов подносят людям мертвое сено»⁴. Христианство нельзя исчерпать одной этической стороной, учением о том, как должно жить человеку, независимо от другой – метафизической стороны, показывающей, почему же люди обязаны достигать совершенства по Божескому подобию. «Путем исключительно человеческим, – говорит современный публицист-мыслитель Н. Бердяев, – человек не достигает состояния божественного. Без конкретной истины о Христе отвлеченная правда морализма мертва и нереализуема»⁵. И пусть делает опыты испытующий человеческий разум, от этого только восторжествует истина, и сбудется слово, сказанное некогда Тем, Кто Сам назвал Себя истиной: «Я есмь лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего» (Ин.15:5).

А. Д-в

а) Епископ о кинематографах.

Содержатель электротеатра в Рязани купец Шестов обратился к местному епископу Димитрию с просьбой разрешить демонстрацию в кинематографе картин библейского и духовно-нравственного содержания, без музыки.

На прошение Шестова епископ Димитрий положил такую характерную резолюцию:

«Я никогда, ни в какое время не дам согласия и разрешения на то, чтобы в театрах и им подобных учреждениях показывались картины библейского и вообще православно-христианского содержания, ибо это есть не что иное, как поругание святыни христианской».

***

b) Ввод священника в приход.

6 ноября прошлого года, перед вечерней, жители с. Щучинец Подольской губернии были свидетелями небывалого доселе здесь зрелища ввода в приход новоприбывшего священника Владимира Дложевского, недавно рукоположенного. По распоряжению о. благочинного, вводимого священника, в епитрахили от квартиры до церкви сопровождали в крестном ходе три священника, причем благочестивые женщины постилали по дороге полотно, а дети бросали зелень. Братчики и сестрицы шли с возожженными свечами, хор под управлением псаломщика пел тропарь храмового праздника. В церковной ограде сельский староста приветствовал священника с хлебом-солью и просил принять икону Спасителя. На паперти ожидал батюшку о. благочинный с двумя священниками и вручил ему ключи от церкви. Перед совершением соборне молебна Спасителю, о. благочинный, по прочтении указа консистории о назначении в Щучинцы священником Владимира Дложевского, сказал прочувствованное слово об отношении прихожан к своему новому настоятелю и указал на ту связь, которая должна существовать между пастырем и пасомыми. С своей стороны и о. Дложевский по окончании молебна обратился к своим прихожанам, в большом количестве собравшимся в церковь, с вступительной задушевной речью. Приятное впечатление получилось у всех присутствующих от этого торжества, впервые совершающегося в нашем округе. Каждый сознал, что служение пастыря не есть что-либо обыденное, а важное и серьезное, если вступление священника в приход обставляется так торжественно (Совр. Лет.).

***

c) Церковная жизнь в хуторской России.

В епархиальной печати было высказано опасение, что с расселением крестьян по хуторам они будут дальше от храма Божия и влияние на них пастырей должно умалиться. Но это опасение, как показывает опыт, оказалось несостоятельным. В собрании Госдумы 28 апреля, Белорусский, упоминая о повсеместном в Западном крае расселении на хутора, замечает, что образ жизни новых хуторян производит впечатление бодрости и домовитости, причем страхи, что народ на хуторах отвыкнет от церкви и школы и одичает, оказались преувеличенными. Наоборот, хуторяне, в течение целой рабочей недели занятые своим трудом, спешат в праздник в храм и после богослужения на погосте обсуждают со знакомыми свои дела и думы. В этих послебогослужебных собраниях воскресает картина древнерусской церковно-приходской жизни, когда около храмов шла вся жизнь народная, не только церковная, но и общественная. Заезжая изба и кабак теряют свою привлекательность.

Дай Бог, скажем от себя (Совр. Лет.).

Перед нами проходит глубоко поучительное явление. Подобно тому, как в ответ на революционные безобразия в университетах возникло академическое движение, и в рабочей среде организуется сознательное противозабастовочное течение под названием «общество борьбы с забастовками». Устав нового общества уже разработан и надо надеяться не встретит препятствий к утверждению его со стороны правительства. Задачи возникающего общества сводятся к борьбе с забастовками с помощью посреднических контор, которые будут удовлетворять спрос на работу и рабочие руки. Идейная сторона дела возлагается на специальный противозабастовочный журнал, возникновение которого в данный момент следует горячо приветствовать.

«В высшей степени поучительно, – говорит «Земщина», – что в «общество борьбы с забастовками» входит много отборных рабочих, настоящих сознательных рабочих, на которых, собственно, держатся мастерские, фабрики и заводы, как на своей лучшей силе».

Что же это такое? Почему еще недавно рабочие затевали стачки и буйства, а сегодня они им противодействуют? Причина очень простая, но и очень глубокая. Вместо лозунга классовой борьбы эти рабочие объявляют борьбу забастовкам и беспорядкам; вместо стачки и насилия они стремятся к защите труда и долга; вместо разрушения промышленности и путей сообщения они выражают стремление служить их укреплению и преуспеянию.

Мы не знаем, организуется ли «общество борьбы с забастовками» с ясным сознанием начал, которыми оно руководится, или оно поступает так под влиянием чувства правды и здорового инстинкта, но мы считаем себя обязанными осветить это явление, представляющее величайший интерес.

Существуют два воззрения на человеческие отношения: одно из них говорит, что homo homini lupus est, т. е., что человек к человеку относится по волчьи; другое, прямо противоположное, утверждает: возлюби ближнего твоего, как самого себя. Требование любви к ближнему, как к самому себе, дает возвышенный христианский идеал в противоположность волчьему идеалу. Жизнь, конечно, не осуществляет возвышенного христианского идеала в полной мере, но весьма далека от него; однако, идеал освещает жизнь, как солнце, как путеводная звезда, и налагает известный отпечаток на все частные и общественные отношения. Точно так же отражается на жизни и волчий идеал – грызть друг друга, если он становится руководящей мыслью и воспитывает соответствующие чувства. Христианский идеал порицает и осуждает все чувства и действия, проникнутые злобой, узким своекорыстием, злоупотреблением силой или недобросовестностью, и восхваляет все чувства и действия прямо противоположные – взаимное благоволение, доброту, снисхождение и помощь слабейшим, добросовестное исполнение долга, честность, самоотверженность и т. д.

В частности, в отношениях между сословиями и классами христианство требует от богатых и знатных великодушия, щедрости, доброты и помощи бедным, от хозяев и господ заботливости о своих помощниках и служащих, любви к ним, справедливости и попечения; от «слуг» оно требует верности и преданности долгу.

Эти христианские начала имели и имеют огромное значение: они смягчили нравы, создали чувство долга, развили взаимное доверие и уважение, без которых не была бы возможна современная общественная и хозяйственная жизнь.

Но в течение последнего полустолетия начал вновь выдвигаться, сначала медленно, а затем все шире и шире, идеал волчьих отношений, который теперь проповедуется под названием «социализма». Он был объявлен и возведен в систему не христианином, а евреем К. Марксом; широкой проповедью его занялся в Германии, также прежде всего не христианин, а еврей – Лассаль, и в настоящее время этот «социализм» наиболее живо воспринимается и распространяется евреями. Их суровое «око за око», «зуб за зуб», их озлобленность, неразборчивость в средствах, их вера в эгоизм и полное недоверие к каким-либо возвышенным нравственным чувствам в области экономических отношений очень сильно предрасполагают евреев к злобному социалистическому учению, в особенности, когда они утрачивают религию и освобождаются таким образом от сдерживающей нравственной узды.

По представлению современных социалистов, господа и слуги, хозяева и служащие, предприниматели и рабочие, или, как они выражаются, «капитал и труд» – это не сотрудники в общем деле, живущие этим делом, питающиеся им лично и служащие в общей совокупности обществу и государству, а две стаи волков, целью которых является постоянное стремление друг друга кусать, рвать. Социалисты уверяют рабочих, что волки – это «эксплуататоры» – предприниматели, хозяева, капиталисты; а рабочие – эксплуатируемые овцы, которых обирают, грызут, сосут из них кровь. Эти овцы должны превратиться в волков, чтобы грызть, кусать, рвать эксплуататоров. Так как рабочие волки слабы каждый в отдельности, но их много, то они должны объединять свои силы, чтобы, проникшись окончательно волчьими чувствами и соединившись силами, с успехом кусать «эксплуататоров», постоянно и непрерывно устраивая им пакости стачками и всякими другими способами, а затем окончательно уничтожить их.

Мы не станем здесь говорить подробно о полной нелепости такого представления об экономических отношениях. Если бы все эти хозяева-предприниматели, капиталисты были ненужные для жизни эксплуататоры, то никакая сила не могла бы их удерживать в жизни, так как в хозяйственных отношениях не существует никакой принудительности. Ежегодно возникают массы промышленных и торговых предприятий, а другие прекращаются; ежегодно масса людей из бывших служащих и рабочих превращаются в маленьких и больших хозяев и предпринимателей, и обратно; однако среди этого колоссального мирового движения, при полной свободе, широкой демократии и под трубные звуки злобствующих социалистов, нигде ни рабочие, ни их подстрекатели – социалисты не устраивают предприятий, в которых не было бы «эксплуататоров», а были бы «социалисты», показывающие миру свои доблести. Что может быть лучше и нагляднее примера? Сотня или тысяча удачных примеров распространили бы «социализм» с такой же быстротой, как распространились телеграфы, телефоны, железные дороги и множество открытий и изобретений. Но оказывается, что в Западной Европе и Америке расплодились миллионы «социалистов», которые злобствуют, агитируют, расстраивают промышленность, но не могут устроить ни одного «социалистического» предприятия! Пробовали они их устраивать не раз, но все эти предприятия немедленно лопались, как мыльный пузырь, или принимали «капиталистическую форму».

Но к чему же ведет эта неспособная к какому-либо творчеству проповедь волчьих отношений? Она производит глубокий распад нравственности и создает очень тяжелое положение. Если вы купец, то по христианским и по старым торговым воззрениям вы смотрите на приказчиков, как на ваших помощников и доверенных людей. Вы поручаете им ведение дел, требующих напряжения, энергии, добросовестности, честности и нередко тайны, вы можете рассчитывать, что они будут защищать хозяйский интерес и оправдают доверие, потому что именно такая деятельность составляет их долг и по их собственному убеждению. К приказчику, который так относится к вам, у вас является чувство уважения, расположения и желание его повысить, насколько вы можете это сделать. На энергии, добросовестности и преданности делу создается репутация приказчика и его дальнейшая служебная или самостоятельная купеческая карьера.

Если вы заводчик, фабрикант, сельский хозяин, владелец мастерской, то по христианским понятиям вы имеете право рассчитывать, что служащий у вас разнообразный персонал и рабочие заботятся о ваших интересах, с которыми связаны их собственные интересы, а у вас является отношение приязни и желание найти именно таких честных и преданных людей, с которыми вас связывали бы долговременные отношения, чувство взаимного расположения и нравственных обязательств.

Были, конечно, всегда плохие хозяева, как плохие служащие и рабочие, но параллельно были хорошие хозяева и хорошие рабочие. Плохие хозяева и рабочие осуждались, а хорошие составляли основу жизни, основу всей промышленной и торговой деятельности. Они не только давали примеры, но именно создавали здоровье и красу промышленной и торговой жизни, давали репутации даже целым странам.

Теперь «социализм» стремится создать и отчасти создает такую картину: купец «эксплуататор» окружен в своей собственной лавке или конторе не своими помощниками, ближайшими сотрудниками и друзьями, а несколькими врагами – волками, затаившими злые чувства; заводчика, фабриканта, сельского хозяина, окружают в лице его управляющих, инженеров, приказчиков и рабочих целые стаи волков, которые думают лишь о том, как бы его прижать, устроить ему пакость в самую трудную минуту, разорить его или нанести ему возможно больший вред. Они ждут лишь сигнала от других таких же волков для общего действия. Где-то в темноте постоянно куется заговор против вас подстрекателями и теми самыми людьми, которые вас ежедневно окружают, с вами работают, которым вы доверяете ваше имущество, ваши счета, ваш кредит и исполнение ответственных, иногда страшно ответственных работ!

Хозяева, купцы, фабриканты, заводчики и прочие должны с своей стороны вооружаться силами, для отражения этих врагов и заговорщиков, должны входить в союзы и заговоры, чтобы в ответ на пакость, на подготовленную стачку, на попытку разорить или нанести вред хозяину, выбросить на улицу эту стаю людей с волчьими чувствами, оставить ее без хлеба и тем смирить их. А после усмирения волки не разойдутся, а явятся вновь к вам со злыми чувствами и злыми намерениями.

Только при глубоком падении нравственных воззрений и чувств можно жить в таких отношениях, а тем более открыто и цинично их проповедовать. Долго такие отношения сохраняться не могут; они станут ненавистными, вся их безнравственность будет понята, почувствована и вызовет отвращение. Мы не сомневаемся, что пройдет еще быть может немного лет, и нынешний социализм будет всеми признан не только нелепым воззрением, но глубоко развратным, а тот цинизм, с которым это безнравственное воззрение проповедуется, будет вызывать в наших потомках величайшее удивление и омерзение.

Пока это время еще не наступило, но у людей религиозных, с нравственностью, еще не убитой софизмами, когда у них вместе с тем живо проснулось патриотическое чувство, явилось естественное отвращение к злым чувствам и делам, им стали ненавистны эти бессовестные заговоры как порождение социализма, как воплощение волчьих чувств и волчьих отношений. Эти люди стремятся соединиться в братства, в общества для борьбы с злобствующим социализмом, стремятся вернуться к тем своим прежним понятиям о совести, чести и долге, при которых была спокойна их душа, при которых они не вынуждаются думать и чувствовать по-волчьи, а могут найти нравственное удовлетворение в честно выполняемых обязанностях.

А потому, общество, духовенство и вообще всякий образованный человек обязаны поддерживать это стремление честных людей и всячески содействовать к укреплению и развитию таких союзов, как, напр., «общество борьбы с забастовками». Пастыри Церкви, конечно, не могут создать нового экономического строя, но они могут и должны сохранить работодателей христианами, и если они стали язычниками и волками, то снова обратить их в христианство. Для этого им, пастырям, следует изучить книгу обер-прокурора Св. Синода В. К. Саблера «О мирной борьбе с социализмом» и работать над созданием христианских союзов рабочих, которые должны поддерживать религиозно-нравственный строй жизни своих членов, способствовать ограждению их правовых интересов, содействовать поднятию социального значения рабочего сословия и развитию его материальных средств, развивать в членах союза понимание значения кооперативной самопомощи и взаимности, построенной на христианской любви к ближнему, развивать в них облагораживающую общественность. Средствами для этого в германских христианских союзах, которых в 1906 году было уже 903 с 109000 членов, служат: добросовестное исполнение христианских обязанностей и участие в богослужении, собрания членов, с чтениями по вопросам религиозным, социальным и общеобразовательным, распространение хороших и полезных книг, устройство библиотек, преподание советов и представительство в делах юридических и в делах рабочего законодательства при содействии рабочего секретариата, помощь больным и родственникам умерших членов при содействии кассы товарищества, участие в сберегательной кассе, товарищеские беседы. Члены германского христианского союза рабочих уплачивают 25 коп. при вступлении в союз и вносят по 15 коп. ежемесячно, что при 110000 членов составляет уже 198000 руб. в год.

Таким образом, для наших церковных приходов есть уже готовые примеры христианской социальной работы, есть уже проверенные опыты. Новых путей придумывать не надо, они являются при первых попытках практической поддержки христианских обществ в борьбе с социализмом. Нужно только, чтобы за это дело принялись люди энергичные, серьезные и благожелательные.

Кир. Тихомиров

Среди обычных, общих для всех епархий вопросов, обсуждавшихся на последнем епархиальном таврическом съезде, есть кое-что и свое, местное, заслуживающее внимания, а, быть может, и подражания духовенства других епархий. Из таких вопросов мы на первом плане поставили бы заботу таврического духовенства о том, чтобы иметь «для святейшего таинства Евхаристии вино, отвечающее каноническим требованиям Церкви». Первоначально духовенство Таврической епархии пользовалось вином частных виноделов, получая его на комиссионных началах. Комиссионная деятельность свечного завода по продаже вина пошла настолько удачно, что давала уже некоторую прибыль (до 3 тысяч рублей). Но так как поставщики вина для епархии не давали чисто виноградного продукта и прибегали к разным искусственным приемам при выделке вина, то правлению завода пришла счастливая мысль самим взяться за изготовление чистого виноградного вина. Не ожидая особых материальных выгод, правление завода руководилось в этом случае высшими идейными соображениями: «Уж очень казалось несообразным, – пишет правление завода в своем докладе, – жить в Крыму, в районе лучшего виноделия в России, и не иметь чистого виноградного вина для таинства; жить среди виноградников и быть там беспомощным, чтобы не приготовить для себя на литургию вина из чистых гроздей, а пользоваться тем, что дают нам нечистые руки, чаще всего руки врагов Христа – евреев, караимов, магометан, – подмешивающих в вино всякие специи, лишь бы оно по внешнему виду удовлетворяло выработанному практикой типу церковного вина». Первоначально Таврический свечной завод изготовил вино только для своей епархии, причем правлением завода разосланы были всем причтам епархии печатные бланки для отзывов о церковном вине свечного завода. Хотя и не все причты сделали отзывы, все же большинство отзывалось о вине в благоприятном смысле.

Интересен приведенный в отчете отзыв одного специалиста по виноделию, производившего анализ вина, приготовленного в таврическом заводе: оно признано им одним из лучших церковных вин как по вкусовым, так и по прочим качествам. В двух-трех отзывах о вине указывается на то, что земские врачи рекомендовали церковное вино как лекарство, и как укрепляющий здоровый напиток. О выгодности виноделия для епархии правление завода высказалось в том смысле, что при поставке вина только для своей епархии прибыль эта будет равняться приблизительно прибыли, полученной при комиссионном ведении дела, прибыль эта будет пропорционально увеличиваться при развитии поставок на другие епархии. Епархиальный съезд признал несколько №№ вина лучшими и пригодными как по качеству, так и по цене, для употребления в епархии. «Что же касается расширения производства и снабжения вином других епархий, то таковое желательно и допустимо в том случае, если правление завода к этому делу приступит со всей предусмотрительностью и осторожностью, дабы епархия, с расширением операций завода по виноделию, не была введена в убытки».

Хочется верить, что благое начинание таврического духовенства разовьется в солидное большое дело и встретит сочувствие и поддержку не только в своей, но и в других епархиях.

Из других полезных начинаний Таврической епархии следует указать на хлебопекарню, открытую в 1907 году. Насколько это дело оказалось выгодным и полезным, говорят следующие данные. В 1907 и 8 году хлебопекарня покрыла капитал, затраченный на ее устройство и оборудование; в 1909 году она дала уже чистой прибыли 881 рубль, в 1910 году – 1082 р. В первые два года, с целью понижения дефицита по содержанию духовно-учебных заведений, хлеб им отпускался по ценам низшим, чем он обходился заводу, а в 1909 и 10 г. по ценам более дешевым, чем частным заборщикам. Насколько епархиальная хлебопекарня завоевала симпатии городских покупателей, видно из того, что в числе их было немало общественных учреждений, как-то: община Красного Креста, амбулатория, городская больница, богадельня, много врачей. Так как во главе указанных учреждений стоят опытные врачи, то, очевидно, хлеб заводской пекарни был лучшим по своим качествам, и духовенство питало своих детей чистым и здоровым хлебом, чуждым примесей: сухих булок, поташу, извести и т. д. Насколько широко развилось это дело в короткое время, видно из того, что в течение 1910 года выпечено было хлеба 15 тысяч пудов. Удачный опыт Таврической епархии в хлебопекарном деле должен бы послужить примером и для других епархий: при энергии и честном ведении дела успех здесь несомненен, так как хлебопекарня в каждом епархиальном городе будет иметь постоянных покупателей в лице духовно-учебных заведений⁶.

Дела таврического свечного завода за 1910 год были в весьма удовлетворительном состоянии: несмотря на значительные выдачи на епархиальные нужды, правление завода закончило отчётный год с чистой прибылью в 19 тысяч рублей. Прибыль объясняется правлением отчасти большей, сравнительно с прежним годом, продажей свечей на 650 пудов, отчасти – удачной закупкой партии воска по 24 руб. 25 коп. за пуд (к сожалению, не указано от кого), в то время как рыночная цена воска была 27–28 рублей за пуд. Следует еще отметить, что пасека при заводе со складом пчеловодных принадлежностей дала прибыли 1226 рублей.

Епархиальный съезд весьма отзывчиво отнесся к нуждам духовно-учебных заведений: в суждениях его и постановлениях не заметно излишней придирчивости и мелочности, что по местам наблюдается; некоторые постановления его прямо трогательны: так, епархиальный съезд отпустил средства на покупку резиновых галош для сирот семинарии, на проезд домой сирот епархиального училища, на содержание коров в мужском духовном училище с целью иметь для ученического стола здоровые молочные продукты. К сожалению, несколько иное (довольно обычное) отношение к нуждам духовно-учебных заведений проявили монастыри Таврической епархии, почему съезд и постановил «усерднейше просить его преосвященство о настойчивом побуждении настоятелей монастырей быть исправными в исполнении своих обязательств по отношению к духовно-учебным заведениям и без промедления внести свои недоимки, и впредь своевременно вносить, причитающиеся с этих монастырей суммы на духовно-учебные заведения».

По кассе взаимной помощи Таврической епархии следует отметить два гуманные постановления епархиального съезда: 1) епархиальный съезд освободил от дальнейших взносов членов кассы, исправно вносивших таковые в течение 40 лет; 2) постановил выдавать полностью единовременное пособие членам кассы, не сделавшим ни одного членского взноса, но по уставу являющимся обязательными его членами (разумеются лица, переведенные из других епархий или вновь назначенные, но скоро умершие).

Высказал Таврический епархиальный съезд несколько дельных пожеланий об изменении правил ныне действующего положения о страховании в духовном ведомстве, указав некоторые его дефекты, каковы: 1) церкви южные каменные, не отапливаемые, приравнены в тарифном отношении к церквам северным отапливаемым; 2) по действующему положению производится страхование всего здания целиком, а не по отдельным частям, наиболее подверженным огню; 3) не разработана та часть устава, по которой страховой капитал, хотя известной своей частью, может употребляться на улучшение существующих построек, по крайней мере в пожарном отношении, путем выдачи ссуд и пособий. Съезд постановил снова обсудить на благочиннических собраниях желательные изменения пожарного устава и, по обсуждении на будущем съезде, представить в Хозяйственное Управление при Св. Синоде.

По поводу недоразумений в среде духовенства из-за земельных арендных денег при переходе с прихода на приход, съезд подтвердил прежнюю свою меру: «просить епархиальное начальство не переводить клириков с места на место без представления справок о беспрепятственности к этому со стороны вопроса по земельному довольствию».

Свящ. В. Пестряков

«Се, лежит Сей на падение и на возстание многих во израиле и в предмет пререканий» (Лк.2:34).

Прошли века, прошли тысячелетия, а пророчество Богоприимца Симеона ещё не отжило своего времени, не потеряло своего значения. Ещё и теперь бывают падения и восстания, ещё и теперь идут пререкания о Христе, теперь даже более, чем когда-либо. Теперь ополчились против Христа Богочеловека не только серьёзные учёные, люди великого ума и больших познаний, но и простые, необразованные и малопросвещенные люди. Теперь отрицают Божество Иисуса Христа не только язычники, но и христиане, не только враги Христа, но и последователи Его учения, исполнители Его заповедей, не только взрослые, большие, но даже молодежь.

Словом, сомнения в Божестве Христа все растут и растут, и чем дольше, тем все быстрее и быстрее. В такое бурное и тревожное для христиан время, в период оживленных и бесконечных пререканий о Христе Иисусе не мешало бы нам, православным христианам, лишний раз осмотреть свои боевые позиции, критически оценить аргументы своих религиозных противников и подвести итоги многолетней полемики по данному вопросу.

***

Кто был Иисус Христос? Бог, человек или же Богочеловек? Вот вопрос.

Многие, если не все, решают этот вопрос чисто теоретическим путем. Берут в руки Евангелие или же другую какую-нибудь книгу, например, «Жизнь Иисуса Христа» Ренана, перечитывают ее от начала до конца и выводят такое заключение, что Иисус Христос был простой обыкновенный человек, не больше.

Нам думается, что решать так данного вопроса ни в каком случае нельзя. Мы не с той стороны все подходим к вопросу. Решаем вопрос с конца. Спорим о выводе, не имея посылок. Проверяем сумму, итог, не зная слагаемых, цифр, данных для сложения. В детстве мы принимаем от старших на веру. Так говорят нам, и мы верим. И есть счастливцы, что сохраняют эту детскую веру до конца жизни. Счастливцы: «Блаженны не видевшие, но веровавшие», – сказал о них Сам Спаситель. Но не всем это удается. У многих, у большинства, жизнь растрясает эту веру, нарушает ее целость и спокойствие. Душа, как Фома, хочет вложить персты в язвы гвоздиные, убедиться сама. И Евангелие дает тому все средства. Что Иисус Христос есть Сын Божий, Богочеловек, это вывод, сумма, итог нашей веры. Из чего? Вот тут и вопрос. Тут же и решение. Нафанаил не верил, что Филипп нашел Христа Мессию.

– Из Назарета может ли что добро быть? – говорит он.

– Поди и посмотри, – ответил Филипп.

Нафанаил пошел к Иисусу и дело кончилось тем, что Нафанаил воскликнул: «Равви, ты – Сын Божий, ты – Царь Израилев»!

Самарянка не знала, кто сидел пред ней у колодца, когда Иисус сказал ей несколько слов, она, вникнув в их силу и смысл, поняла, что пред ней больше чем обыкновенный человек. Пошла и сказала жителям своего селения. Те упросили Иисуса Христа остаться у них. Иисус Христос пробыл два дня, учил самарян, и многие из них, сказано в Евангелии, уверовали в Него.

– Уверовали не потому, что ты нам сказала, – говорили они самарянке, – а потому, что сами слышали.

В больших размерах это видно на апостолах. Иисус проповедует им и при них совершает дела милосердия, творит чудеса. Ученики все это видят и слышат. У них получаются впечатления одно за другим. Впечатления эти копятся, слагаются вместе, образуют одно целое, какое? Ученики определяют ясно.

– За кого вы принимаете Меня? – спрашивает их Иисус после долгого уже общения их с Ним.

– Ты – Христос, Сын Бога Живаго! – убежденно от лица всех учеников отвечает Симон Петр.

Вот вывод, основанный на опыте. Конец долгого пути. Если и люди хотят быть убежденными в выводе, хотят решить «тревожный и важный» вопрос, они должны пройти все посылки, продумать все, что говорил Иисус Христос, прочувствовать всю Его жизнь и тогда только спрашивать себя: «Кто он?»

Только вопрос будет уже излишним. В душе сложится сам собою ответ – ответ апостолов.

– Ты – Христос, Сын Бога Живаго!

Еще раз повторяем, не теоретическим, а практическим путем должно решать вопрос: человек или Богочеловек Иисус Христос?⁷

Но современники наши, к сожалению, решают означенный вопрос исключительно теоретически. Посему и мы, при критическом обзоре их сомнений, должны вращаться только в области теоретических рассуждений, а не опытных переживаний.

Но переходя и на эту почву, мы все-таки должны сказать, что и здесь можно найти достаточное количество веских и прочно обоснованных доказательств в пользу Божественности Христа Спасителя.

Мы сейчас убедимся в этом, как только приступим к критической оценке современных сомнений.

Кто был Иисус Христос?

Многие прямо, не задумываясь, но вполне по их мнению убежденно, сознательно отвечают, что Иисус Христос был простой обыкновенный человек, но только высоких нравственных качеств, воплотивший в Себе высшие Божеские мотивы и цели, человек, который по выражению Толстого, «дал нам истинный путь жизни взамен того ложного пути личной жизни, по которому мы шли прежде»⁸.

Так все говорят, все думают, кто только усомнился в Божественности Христа. Нет ни одного человека, ни одного еретика и безбожника, который посмел бы бросить тень на чистую и непорочную душу великого «галилеянина».

Мы сами преклоняемся перед нравственным величием Христа Спасителя. Но мы не останавливаемся на полдороге. Мы идем дальше. Мы утверждаем, что Иисус Христос был не только человек, но и Господь Бог. Признавать же в Нем только одно естество, видеть в Нем только человека, хотя бы и нравственного, невозможно. Это будет противоречием, безумием.

Если Христос был только человек, а не Бог, то Он был, – да простит нам такие выражения, – дурной, бесчестный человек. Он был лжец, обманщик, так как все человечество обманул величайшим из всех обманов, утверждая, что Он был Сын Божий, Богочеловек. Он был «дурной» человек, потому что Он мечтал о Себе бесконечно много и сознательно вводил других в заблуждение, хладнокровно и без всяких иллюзий обрекая доверчивых и простодушных Своих учеников на мучение и на смерть (Мф.10:16–23; Лк.21:12).

Далее. Если Христос был только человеком и если Он выдавал Себя за Сына Божия не в целях обмана, а по Своему глубокому внутреннему убеждению, значит Он был самообольщенным мечтателем, которому доверяться ни в каком случае нельзя, и идти за которым весьма рискованно и опасно, ибо «если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму» (Мф.15:14).

В том и другом случае, какой глубокий и смертельный удар наносится нашей вере! Спрашивается, в кого мы верим? На кого возлагаем свои вековые надежды? В ком ищем своего спасения? За кем идем? И куда идем? Неужели за самообольщенным мечтателем, за мировым лгуном и обманщиком! Неужели самообольщенный мечтатель овладел нашими умами и держал нас в плену целые века и тысячелетия? И мы верили в него, почитали его, лжеца и обманщика за Сына Божия, за Богочеловека? В нем видели путь, истину и жизнь? Да? Но, слава Богу, этого нет: Христос – Богочеловек.

Говорят, что Иисус Христос не говорил о Себе ничего подобного, что Он не выдавал Себя за Богочеловека и потому свободен от всех возводимых на Него обвинений и подозрений.

«Иисус, – говорит, например, Толстой, – считал Себя таким же человеком, как и другие люди. Никогда не отрицая сыновности Богу, Он никогда не приписывает ей никакого особенного значения. Что стоило Ему прямо сказать: Я – Бог, хотя не прямо сказать, а по крайней мере не иносказательно, не так, чтобы можно было без всякого дурного желания понять это иначе. А то Он сказал так, что нельзя понять иначе, как так, что Он прямо утверждал многим, что Он не Бог⁹.

Почему Христос не прямо сказал: Я – Бог»?

Да потому, что это невозможно было. Трудно представить себе, что случилось бы, если бы Он выступил с таким утверждением! Это было бы словом разящим, ослепляющим, подобно солнечному полуденному лучу для слабого глаза и все слушатели должны были бы придать ему ложный смысл. Язычники, тоже иногда слушавшие беседу Христа, подумали бы, что Он считает Себя за одного из многих богов. Иудеи, признававшие единого Бога, решили бы, что Он или отрицает единство Божие, или с безумной дерзостью оскорбляет Высшее Существо, царящее на небесах. И потому все от Него отвернулись бы, перестали бы внимать Его Божественным глаголам, перестали бы ходить по Его стопам. Вот почему с несравнимой мудростью Христос излагает истину постепенно, по частям.

Это, во-первых. Во-вторых, нельзя согласиться с тем, будто «Христос прямо утверждал, что Он не Бог. Если кому, то прежде всего Он должен был утверждать это Своим ученикам и апостолам, чтобы они правильно поняли Его и верно усвоили Его учение. Но если Он утверждал это им, то ученики и апостолы должны бы смотреть на Христа, как на простого, в нравственном отношении целой головой выше других, стоявшего человека. В действительности же мы видим совсем обратное. Мы видим, например, что все ученики Христа, все Его апостолы, все без исключения, признавали своего Учителя Богом, признавали здесь, на земле. Так, когда Христос спросил Своих учеников: «а вы за кого почитаете Меня?» то Симон Петр от лица всех апостолов сказал: «Ты – Христос, Сын Бога Живаго» (Мф.16:16–17), или, как повествует евангелист Лука: «за Христа Божия» (Лк.9:20). Впрочем, ученики Христа еще ранее Петра называли Его Богом. Так, когда по укрощении бури на Галилейском озере-море, повествует св. Матфей, «Иисус Христос вошел в лодку, то бывшие в лодке подошли, поклонились Ему и сказали: истинно Ты Сын Божий» (Мф.14:33). Затем, когда Спаситель, после Своей беседы о хлебе животном, спросил Своих учеников: «не хотите ли и вы отойти?» Симон Петр отвечал Ему: «Господи! к кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни, и мы уверовали и познали, что Ты – Христос, Сын Бога Живаго» (Ин.6:67–69). Даже Фома, рационалист апостольского времени, и тот, в порыве вдохновенной веры, от радости и восторга воскликнул при виде Господа: «Господь мой и Бог мой» (Ин.20:28).

Что еще мы замечаем. Не только ученики и апостолы, но простые слушатели Христа, обыкновенные последователи Его учения и те исповедуют Христа Богом своим, считают Его за Сына Божия. Так, стоявший напротив креста Господня сотник, увидев, что Христос испустил дух, сказал: «истинно человек Сей был Сын Божий» (Мк.15:39). Гадаранский бесноватый, увидев Иисуса издалеча, прибежал, поклонился Ему и, вскрикнув громким голосом, сказал: «что Тебе до меня, Иисус, Сын Бога Всевышнего» (Мк.5:6–7)?

Итак, и апостолы, и простые люди, и здоровые, и больные все смотрели на Иисуса Христа, как на Сына Божия, все считали Его Богом.

Теперь вопрос вот в чем. Откуда появился такой взгляд на Христа? Под чьим влиянием он сложился? Как это случилось, что и ученики, и слушатели Христа провозгласили Его Богом?

Нем говорят, что Христос тут не причем, что Он стоял в стороне, что вся вина в данном случае лежит на народе; что народ, будучи будто бы обольщен проповедническим талантом Христа и Его изумительно чудодейственной силой, сам дошел до мысли, что к ним явился во образе человека Господь Бог. Разве такого случая не было в новозаветной священной истории? – спрашивают нас. Разве народ, умиленный и изумленный проповедью апостолов Павла и Варнавы, не провозгласил их богами? Не собирался ли принести им тучные всесожжения? Не говорил, что «боги в образе человеческом сошли к ним?» Наконец, разве Самого Иисуса Христа не хотел народ провозгласить царем после чудесного насыщения пятью хлебами и двумя рыбами пяти тысяч человек? Разве не говорил Он, что «это истинно тот пророк, которому должно прийти в мир»? (Ин.6:14). Почему же нельзя думать, что народ и сделал то, к чему стремился, чего хотел, т. е. провозгласил Христа Богом.

Хорошо, мы на время допустим эту мысль, согласимся, что Богом Христа провозгласил народ по своему самообольщению. Но тогда нужно признать и то, что Иисус Христос, как в высшей степени совершенный и нравственный человек, должен был образумить иудеев, поправить их ошибку, обличить в неправде, вывести на истинную дорогу, сообщить им надлежащее понятие о Себе, о Своей деятельности и о Своем назначении.

Однако мы ничего подобного не видим. Христос не только не колебал сложившегося о Нем в народе мнения и взгляда, но еще Сам поддерживал, развивал его. Так, Симон Петр исповедует Его Сыном Божиим, а Он в ответ на это говорит ему: «Блажен ты, Симон, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, а Отец Мой, сущий на небесах». Фома восклицает при виде Его: «Господь мой и Бог мой», а Христос ему отвечает: «Ты поверил, потому что увидел Меня: блаженны не видевшие, и уверовавшие» (Ин.20:29). Разбойник Его молит: «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!» И Христос внемлет его молитве и говорит ему: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю» (Лк.23:42–43), и так далее.

Более того, Христос не только подтверждает веру народа и учеников в Свою Божественность, но еще Сам требует ее от них. Вот пример. Иисус Христос исцелил слепорожденного. Исцелил в субботу. Фарисеи отлучили слепорожденного от синагоги. Услышав об этом, Христос, нашедши его, сказал: «Ты веруешь ли в Сына Божия?» Он отвечал и сказал: «А кто Он, Господи, чтобы мне веровать в Него?» Иисус сказал ему: «И видел ты Его, и Он говорит с тобою». Он же сказал: «Верую, Господи! И поклонился Ему» (Ин.9:35–38). Тут Спаситель явственно ставит веру в Себя рядом с верой в Бога.

Мы позволим себе прибавить, что Христос никогда не уклонялся от принятия молитвенного почитания. Величайшие святые с ужасом отклоняли его от себя, как, например, Павел и Варнава в Листре, а также ангел у Даниила и в Апокалипсисе. Христос же, по свидетельству Евангелия, принимает не раз это выражение и одобряет его. Он даже торжественно высказывает, что имеет право на такое же поклонение, как Бог Отец: «Чтобы все чтили Сына, как чтут Отца», прибавляет Он.

В ответ на это Толстой и его единомышленники говорят: «всякий читавший Евангелие знает, что Христос или ничего, или очень сомнительно говорит о том, что Он есть Сын Бога Отца»¹⁰.

Это неправда, ошибка, заблуждение. В Евангелии есть положительные, вполне ясные и определенные свидетельства Божественности Христа.

Так, что Христос выдавал Себя за Бога, видно из следующих иудейских слов: «не за добрые дела мы побиваем Тебя камнями, а за богохульство, что Ты, будучи человеком, делаешь Себя Богом» (Ин.10:33). Это ли не прямо и не ясно говорит о том, что Христос свидетельствовал о Себе, как о Боге, как о Сыне Божием, как о Богочеловеке? Да за что же, наконец, распят Христос? «И встав, первосвященник сказал Ему: «Что же ничего не отвечаешь? Что они против Тебя свидетельствуют?» Иисус молчал. И первосвященник сказал Ему: «Заклинаю Тебя Богом живым, скажи нам. Ты ли Христос, Сын Божий?» Иисус говорит, ему: «Ты сказал; даже сказываю вам: отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных». Тогда первосвященник разодрал одежды свои и сказал: «Он богохульствует! На что еще нам свидетелей? Вот, теперь вы слышали богохульство Его! Как вам кажется?» Они же сказали в ответ: «Повинен смерти» (Мф.26:62–66).

После таких свидетельств утверждать, что во всем Евангелии нет ни одного места, из которого следовало бы заключить, что Христос считает Себя «не человеком, как все, а Сыном Божиим» – едва ли возможно «без дурного желания». Чтобы этого свидетельства не слышать, «надо заткнуть уши»¹¹.

Может быть, эти свидетельства не покажутся вполне убедительными, тогда приведем другие.

Из Евангелий видно, что Христос приписывал Себе существеннейшие свойства Божества. Так, Он приписывает Себе вечность, говоря иудеям: «Прежде нежели был Авраам, Я есмь» (Ин.8:38). «Я от начала Сущий» (Ин.8:25). Пред смертью Он говорит Отцу: «Прославь Меня славою, которую Я имел у Тебя прежде бытия мира» (Ин.17:5). Далее, Христос приписывает Себе всемогущество, когда говорит: «как Отец воскрешает мертвых и оживляет, так и Сын оживляет, кого хочет» (Ин.5:21). И в другом месте: «Сын ничего не может творить Сам от Себя, если не увидит Отца творящего: ибо что творит Он, то и Сын творит также» (Ин.5:19). Даже власть воскрешать мертвых, это высшее проявление всемогущества, Он имеет вместе с Отцом: «Ибо как Отец воскрешает мертвых и оживляет, так и Сын оживляет, кого хочет» (Ин.5:21). Затем, Христос приписывает Себе все то, что принадлежит одному только Богу, как то: власть прощать грехи, давать вечную жизнь, жить в душе праведника. Все это признает за Собой Христос. От собственной полноты власти, без всякой просьбы, Он отпускает грехи расслабленному и Марии Магдалине. Обещает вечную жизнь Своим избранным овцам: «истинно, истинно говорю вам: слушающий слово Мое и верующий в пославшего Меня имеет жизнь вечную» (Ин.5:24). Еще: обитание в душах Он приписывает Себе и Отцу в дивных словах за тайной вечерей: «кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое; и Отец Мой возлюбит его, и мы придем к нему и обитель у него сотворим» (Ин.14:23). Наконец, Иисус Христос прямо и решительно заявляет, что «Он и Отец – одно» (Ин.10:30). Вот еще одно свидетельство. После повеления о вере Филипп говорит Христу: «Господи! покажи нам Отца и довольно для нас». Христос отвечает: «Столько времени Я с вами, ты не знаешь Меня, Филипп? Видевший Меня, видел Отца; как же ты говоришь: покажи Отца? разве ты не веришь, что Я в Отце и Отец во Мне? Слова, которые Я говорю вам, говорю не от Себя: Отец, пребывающий во Мне, Он творит дела; верьте Мне, что Я в Отце и Отец во Мне; а если не так, то верьте Мне по самым делам» (Ин.14:8–12). В заключение Своей беседы Христос обещает послать ученикам Духа Утешителя, Который исходит от Бога Отца и потому «от Моего приимет и возвестит вам», так как, говорит Он, «все, что имеет Отец, есть Мое» (Ин.16:13–15).

Можно ли выразить единство в Божеской природе яснее, точнее и определеннее, чем как оно выражено Христом здесь.

Мы думаем, что нет. Как же после этого «современники века сего» осмеливаются утверждать, что «Христос или ничего, или очень сомнительно говорит о том, что Он есть Сын Божий?»

Законоучитель Одесской 2-й мужской гимназии

свящ. А. Введенский

(Продолжение следует).

Свечное производство и торговля церковными свечами – один из главных источников материальных средств, на которые содержатся многие епархиальные учреждения. Можно смело утверждать, что, если бы монополия на выделку и продажу церковных свечей почему-либо отошла от духовенства, для многих церковных учреждений и духовно-учебных заведений во всей грозной силе стал бы вопрос о самом их существовании. Неудивительно поэтому, что духовенство, черпая щедрой рукой от свечного дела средства для церковных и сословных нужд, заботится о развитии свечной торговли, расширяет и усовершенствует дело. К мерам последнего рода относится открытие свечных лавок по епархиям, уездным городам и благочиниям. Такие лавки, само собой понятно, создают для потребителей значительное удобство, давая им возможность в недалеком по возможности расстоянии, в потребный час получать свечи, вместо того, чтобы обращаться непосредственно в епархиальный свечной завод. К сожалению, как показала практика многих епархий, в устройстве и ведении свечных лавок, и в организации торговли в них есть и кое-какие нежелательные стороны. Из них укажем две. Устройство свечных лавок требует значительного расхода на сооружение или на наем под них помещений. Так как таких лавок в виду дороговизны их содержания не может быть много, то и потребители далеко не все пользуются самым главным удобством от этих лавок – близостью и удобством сообщений.

Как показывают отчеты епархиальных съездов, довольно обычное явление в свечных лавках – это путаница в счетах, недохватка материалов и денег, – то, что называется растратой. Происходит это печальное явление как от неопытности заведующих лавками, незнакомства их со счетоводством, так и от халатности, и злой воли. Свечное дело – не благотворительное, поэтому растраты приходится покрывать вычетами из кружечных доходов и из жалованья заведующих лавками; иногда за смертью растратчиков – из крох, остающихся в пользу осиротелых семейств.

Причиняя материальный ущерб епархиальным интересам, указанное нами печальное явление нередко становится достоянием прессы, раздувается, подрывает уважение к духовенству и доверие к свечным операциям. Небесполезным поэтому считаем указать, как устроено снабжение свечами приходских церквей Харьковской епархии. В этой епархии в каждом благочинии назначается одно лицо из окружного духовенства, которому и поручается принимать из свечного завода свечи и отпускать их на все благочиние. Выбирается для этого лицо, живущее по возможности в центре благочиния; за труд ему положено особое вознаграждение, а в обеспечение правильности ведения дела от него требуется значительный залог. Удобства такой организации дела, кажется, очевидны: не требуя значительного расхода на открытие лавок и на наем помещения, она, вместе с тем, благодаря залогам, вполне гарантирует целость епархиального достояния.

Священник В. П.

Возвращаясь после долгого перерыва к нашим литературно-житейским заметкам, можем с полным удовлетворением отметить, что за все это время, указанный нами раньше положительный перелом в общественной мысли и литературе оправдывается и выясняется все больше и больше. Если помнит читатель, в последней статье мы указывали именно на признаки минования у нас отрицательного атеистического направления общественно-литературной мысли, и на постепенное водворение в литературе нашей созидательно-положительных тенденций. Мы видели это в стремлении писателей оправдать жизнь, вызвать любовь к ее проявлениям во всех формах, начиная с высших идейных религиозных и нравственных. И вот, на протяжении немалого времени, наша новая литература действительно с замечательным постоянством отдается этой созидательной работе: возвращение писателей к любовному изображению быта, положительное трактование во многих произведениях религиозных тем, взятых как из жизни интеллигентных кругов, так и народной, – все это вместе должно укреплять нас в оправдании и широком осуществлении, высказанных когда-то нами надежд. Последнее обстоятельство должно утешать, конечно, каждого из нас и заставлять бодрее смотреть на будущее.

В ближайшей беседе мы более детально осветим, прошедшие мимо нас отрадные литературные факты и явления; но сейчас, после долгого перерыва, хотелось бы поговорить с читателем на темы, прямо и непосредственно затрагивающие нашу мысль, и наше существование. Хотелось бы сказать нечто в разъяснение окружающей нас духовно-религиозной действительности и ее проявлений, отметить в этой области особенные черточки и черты, то отрадные, утешительные, то наводящие и на невеселые размышления. Вот об этом и будет речь, но, оговоримся, и здесь будем придерживаться границ и рамок, какие ставят нам литературные явления данной области.

Но где же мы можем уловить те «черты и черточки», характеризующие современную нашу религиозную и церковную жизнь в ее непосредственном отражении? Нам думается, что это лучше и вернее всего отражает существующая у нас, наряду с тяжеловесной и серьезной месячной духовной журналистикой, более популярная, тоже духовная журналистика, преследующая удовлетворение религиозных запросов широкой православной читающей публики, и представляемая несколькими недельными изданиями вроде «Воскресного Чтения», «Воскресного дня», «Русского Паломника» и других. Пока на одном из них остановимся мы, именно на «Русском Паломнике».

Пред нами №№ этого журнала за половину настоящего года; перечитывая их № за № и статью за статьей, постепенно и незаметно даже для себя самого проникаешься тем живым религиозным истинно-христианским настроением, какое привносится в него его сотрудниками-писателями. Прежде всего, прекрасными являются статьи Поселянина (г. Погожева), которыми возглавляется почти каждый № журнала. Какое живое религиозное чувство, и какая глубокая жизненная религиозная мысль проникают каждую его «статью», как он скромно называет свои произведения, хотя им вполне приличествовало бы название поучений.

Вот, например, из № 3-го – «Блудные сыны и фарисеи», или «Сретение Господне и прощенное воскресение» в № 5: посмотрите, какая жизненная и глубокая трактовка темы и в том, и в другом случае – дал бы Бог каждому из нас, призванному к делу церковного учительства. В первом случае вы находите, прямо схваченное из разных областей жизни яркое изображение язвы фарисейства, самовлюбленности, самодовольства, захватывающих даже современных детей-школьников; тут же рядом – глубоко верное изображение «мытарева» настроения и чудесного восстания «блудных» дум к святой жизни. А вот в «Сретении» – удивительно-проникновенное представление тех трепетных переживаний верующих душ ветхого мира, с какими они встречали грядущего Избавителя, и какие теперь испытываются верующими христианами при сознательном, вдумчивом отношении к священному событию. И эти статьи не счастливое исключение; напротив, и все другие многочисленные вещи автора отличаются такими же бесценными достоинствами. Не ясно ли отсюда, что такая проникновенная и светлая религиозность, притом же дышащая чистым духом родного русского православия, составляет основу, самую суть духовной сердечной жизни писателя, плодами которой он и делится любовно-братски с единомысленными ему читателями, которых, видимо, он знает, и которые его также знают и понимают.

Это ли, дорогой собрат, не отрадное знамение времени, отрицающее с очевидностью, так уже надоевшее ходячее у нас мнение о «параличе» духовно-церковной жизни: есть, есть и теперь она – эта благодатная живая религиозная жизнь и проявляется она не где-нибудь только в глубине темных народных масс, но и в широких образованных кругах русского православного общества, и выразителями ее являются не одни духовные лица, а и простые миряне, служители светской литературы, ее представители-писатели, каков и есть, например, г. Погожев-Поселянин, отдающий свой талант служению Христовой истине, не переставая оставаться мирянином. И что особенно отрадно, он не одинок, не составляет исключения: в среде талантливых светских современных писателей и писательниц можно насчитать десятки имен, которые также, подобно ему, служат делу Божию, не покидая своего светского, мирского писательства, и несут они, каждый и каждая по мере духовных дарований, в сознание родного русского верующего общества новые вклады живых религиозных переживаний, вносят новые религиозные опыты в сокровищницу русского художественного слова. Правда, не крупны, не особенно вески подчас эти вклады верующих современных писателей наших, но они за последнее время обращают внимание своим обилием, постоянством и несомненной искренностью, свежестью.

В самом деле, возьмите нашу же литературу лет десять назад; много ли нашли бы в ней среди ее представителей лиц, отдающих свои думы религиозным запросам: некоторые журналы, прямо чуть не хвалились, что у нас, мол, за десятки лет не было помещено ни одной религиозной статьи (Вестник Европы). Теперь – не то. В том же «Паломнике», наряду с Поселянином, работают тоже представители светской поэзии, особенно из молодых, помещая свои стихотворения, также отличающиеся свежестью и новизной религиозных переживаний. Таким свойством выделяются особенно небольшие, но изящные грациозные вещицы молодого поэта Владимира Нарбута, любимого публикой и принятого в толстых журналах. При неистощимой плодовитости он умеет всегда найти новый образ, отметить свежее духовное переживание. Наряду с ним служат религиозному воодушевлению, подъему духа читателя и такие небезызвестные имена, как Коринфский, Афанасьев, Платонова. И вот, созерцая это питание жаждущей души целым потоком этой неподдельной религиозной поэзии нашей родной, русской, опять приходишь к отрадному заключению о действительном наличии и глубоком проникновении живой религиозностью наших образованных слоев общества, и пишущих, и читающих.

Если мы теперь расширим те отрадные данные, какие открылись из рассмотрения одного журнала, справедливо предполагая, что то же самое обнаружили бы нам и другие сходные с ним духовно-нравственные издания, то не вправе ли радоваться и утешаться сделанным только что наблюдением. Отмеченные нами выше черты и черточки в духовно-популярной журналистике, должны внушить и нам бодрый светлый взгляд на внутреннюю сторону религиозно-церковной жизни, которая при видимых как бы нестроениях и подавленности продолжает хранить в себе неиссякаемый источник здорового религиозного подъема, который все яснее и яснее начинает пробиваться наружу. И быть уверенным во всем этом так бесценно ныне для каждого; особенно для нас, духовных работников в Церкви Христовой!

Но есть нечто в рассмотренных литературно-житейских явлениях, что способно навести и на глубокие грустные думы. Это – малозаметное совне участие в нарождающемся у нас подъеме религиозной общественной жизни непосредственно призванных к тому лиц духовных. В самом деле, лучшие, более жизненные свежие силы, выступающие в литературе и поэзии с вдохновенными религиозными творениями, принадлежат все почти к светскому, мирскому интеллигентному обществу, – но отчего не является поэтов-певцов религиозного вдохновения, художников-писателей, изобразителей внутренней жизни верующего из нашей духовной среды, облеченных саном священным? Почему в этом отношении у нас всегда замечалось обидное оскудение? Вот, дорогой читатель, неотвязные досадные вопросы, ответить на которые может за нас одно только наше неприглядное прошлое и, может быть, не более отрадное современное положение.

Нельзя же, и даже грешно было бы объяснять подобный факт общим слабым развитием среди нас духовно-интеллектуальной жизни или вялостью, отсутствием способности к глубоким религиозным переживаниям. Всем сим, несомненно, изобильно наделена и наша среда, но беда наша в неумении владеть в совершенстве современными художественными формами и приемами словесно-художественного творчества, какие выработала современная светская литература. Надо сознаться, что на нашем литературно-эстетическом образовании все еще заметно влияние духа старушки-схоластики. И не в этом ли главная причина некоторой скованности мысли, книжности в творениях даже выдающихся писателей нашей среды?

О где ты, где ты, Серафим,

Что уст Исаии коснулся?

Коснись и нас крылом своим,

Чтоб дух в нас скованный проснулся;

Освободи язык и ум

От уз схоластики ненужной, –

И сможем мы ряд чувств и дум

Излить в словах и песне дружной!..

Свящ. Афанасий Веселицкий

Наши современники, сомневающиеся в Божестве Иисуса Христа, ссылаются на то, что Иисус Христос давал всегда уклончивый ответ на вопрос: Он Сын Божий или же нет. Например, «ты сказал», «ты говоришь, что я» (Лк.22:70) и так далее.

Мы сейчас скажем, в чем тут дело. Мнимая уклончивость ответов Христа, когда Он отвечал вопрошающим Его: «ты говоришь», «ты сказал», всецело объясняется тем обстоятельством, что в греческом языке, на котором написаны наши Евангелия, нет специальных слов для выражения утвердительного и отрицательного ответа. Нет русских «да» и «нет». Обычной формой для выражения положительного ответа всегда являются слова λέγεις и dicis (ты говоришь). Не всегда, однако, Спаситель отвечает в такой, по-видимому, уклончивой форме. В четырнадцатой главе ев. Марка мы читаем, что, когда первосвященник обратился к Нему с торжественным вопросом: «Ты ли Христос, Сын Благословенного», Он ответил: ἐγώ εἰμι – «Я есмь» и прибавил: «и вы узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего в облаках небесных» (Мк.14:61–62). Определеннее и яснее ответить нельзя. Нужно только пожалеть, что в русском переводе слова ἐγώ εἰμι бесцельно и неудачно переведены словом «я»¹³.

Итак, нет возможности отрицать того факта, что Сам Христос заявлял о Своей Божественности в смысле воплощения Божества, заявлял не один раз, не туманно, не прикровенно, а вполне ясно и определенно.

На это нам говорят: Христос никогда не выдавал Себя за Сына Божьего в смысле воплощения Божества. Напротив, Он часто называет Себя Сыном человеческим, чтобы этим подчеркнуть Свою человеческую природу. Если же Он и называл Себя «Сыном Божиим», то под этим наименованием Он разумевал человека, подобного нам, в котором Божье духовное начало достигло своего наивысшего развития. Другими словами, на основании свидетельств Иисуса Христа о Самом Себе, рационалисты, как-то: Толстой, Ренан, Штраус, Кейм и мн. др. стараются доказать, что Спаситель не только никогда не выдавал Себя за существенно отличного от людей Сына Божия, но и ни в каком случае, будто бы, не мог этого делать, считая Себя совершенно равным с людьми во всех отношениях по Своей природе. Короче говоря, Христос называл Себя Сыном Божиим в общем значении, в каком это название применяется в Библии и к людям, т. е. в смысле нравственном. Сынами Божиими называются здесь все верующие в истинного Бога, родные, так сказать, Божеству по духу, по жизни; люди, находящиеся в нравственной связи с Божеством.

Мысль совершенно ложная. Есть все основания утверждать, что в устах Христа название «Сын Божий» имело не нравственный, а особый, специальный смысл, указывающий на особое отношение Его к Богу Отцу, на единство существа. Указание на такой смысл названия мы находим прежде всего в добавлении к нему эпитета «единородный», т. е. рожденный из существа Бога Отца, единосущный Отцу, следовательно, и равный Богу Отцу по Своему достоинству¹⁴. Затем, Иисус Христос и Сам никогда в этом отношении не сливал Себя с людьми. Напротив, Он резко различал Себя и других в их сыновних отношениях к Богу. Он, например, никогда не говорит о Боге «наш Отец», а «Мой Отец» и «ваш Отец», чем указывает на различие между Собой и людьми¹⁵. Вот примеры: «Иисус говорит Марии: не прикасайся ко Мне, ибо Я еще не восшел ко Отцу Моему, а иди к братьям Моим и скажи им: восхожу ко Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему» (Ин.20:7). «Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно» (Мф.6:6); и «малому стаду» Своих учеников Христос говорит то же самое: «не бойся, малое стадо, ибо Отец ваш благоизволил вам царство» (Лк.12:32); «смотрите, не презирайте ни одного из малых сих, ибо говорю вам, что ангелы их на небесах всегда видят лице Отца Моего Небесного» (Мф.18:10 и мн. др. (Мф.7:21, 10:32, 15:13, 5:16, 45, 48; 6:1, 14)).

Так Иисус Христос называет Бога Своим Отцом в особенном смысле, а не в том, в каком Его могли называть люди. Только один раз Он употребил название «Отец наш», но и то от имени людей в молитве, данной для людей.

Затем, усвояя Себе имя Сына Человеческого, Иисус Христос, однако, никогда не ставил Себя, так сказать, на одну доску с людьми, но относился к ним, как их владыка, и со стороны их требовал такого отношения к Себе, какое подобает только Богу. Это видно из следующих мест Св. Писания: «дабы все чтили Сына, как чтут Отца. Кто не чтит Сына, тот не чтит и Отца, пославшего Его» (Ин.5). «Ибо как Отец имеет жизнь в Самом Себе, так и Сыну дал иметь жизнь в Самом Себе и дал Ему власть производить и суд, потому что Он есть Сын Человеческий» (Ин.5:27). «Вот дело Божие, чтобы вы веровали в Того, Кого Он послал» (Ин.6:29). «Жизнь вечную даст вам Сын Человеческий; ибо на Нем положит печать Свою Отец Его, Бог» (Ин.6:27).

Что Спаситель, называя Себя Сыном Человеческим, этим не приравнивал Себя к людям, но ставил Себя гораздо выше их, сынов Божиих по благодати, видно еще из того, что Иисус Христос усвояет Себе, как мы видели, такие свойства, какие принадлежат одному только Богу.

Словом, во всех четырех Евангелиях нет ни одного изречения, которое благоприятствовало бы мысли, будто Иисус Христос признавал Себя только человеком или разумел других людей, называя Себя Сыном Божиим или Сыном Человеческим¹⁶.

Если же Христос постоянно выделяет Себя из группы сынов Божиих по благодати, если Христос, называя Себя Сыном Человеческим, приписывает Себе исключительно Божественные свойства, и от других требует к Себе такого же отношения, какое подобает одному только Богу, то отсюда ясно как Божий день, что Иисус Христос был Сын Божий не по благодати, как прочие люди, а по естеству, по природе. Значит, Христос был не простой человек, как мы, а Богочеловек, в Котором два естества – Божеское и человеческое – соединились, по выражению Отцов Халкидонского Собора, «неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно».

В пользу Божественности Христа Спасителя говорит еще одна черта, именно – Его безгрешность. «Нигде мы не встречаем у Него, – говорит барон Николаи¹⁷, – ни грешного слова, ни неодобрительного поступка, нигде мы не видим в Нем и малейшего сознания о собственной греховности и нужде в прощении – даже в момент смерти, когда у человека обыкновенно падают все иллюзии и просыпается совесть. Кто, кроме Него, мог сказать: «кто из вас обличит Меня в неправде?» (Ин.8:46). Грешному человеку не придумать безгрешной личности. Вспомним, какими представлялись божества у языческих народов – с человеческими страстями и слабостями. Даже Будда никогда не выдавал себя за безгрешного. Магомет пред смертью смиренно каялся в своих грехах пред Богом и просил о помиловании. У Христа мы ничего подобного не замечаем. Другие люди, знакомясь с Ним, получали впечатление о своей греховности (Лк.5:8). Многие и в наше время испытывают то же самое от Его речей. У Него же Самого, совесть Которого была столь чутка, как ни у кого в мире, мы ни разу не замечаем ни сознания Своих недостатков, ни нужды в получении прощения грехов. «Идет князь мира Сего, – говорит Спаситель пред Своими страданиями, – и во Мне не имеет ничего» (Ин.14:30).

«Если бы, – говорит доктор Бушнелль, – Иисус Христос был грешник, то Он так же, как и всякий грешник, сознавался бы во грехе; в противном случае, Он был бы лицемер, насквозь пропитанный притворством. В самом деле, каким образом выказал бы Он так много божественной красоты в своем характере, сохранил бы блеск ненарушенной гармонии и небесного величия в Себе, когда Ему пришлось бы делать все с смущенным духом и с сердцем, испорченным постоянным обманом, призраком добродетели?! Такой пример успешного лицемерия сам по себе сделался бы величайшим чудом, о котором когда-нибудь слышал мир»¹⁸.

Что еще бросается в глаза, что еще говорит о божественности Христа, так это то, что Христос не поддается никакому описанию, никакой характеристике. Многие ученые, художники, литераторы пытались изобразить Его и охарактеризовать с помощью своего гениального таланта, но все было напрасно. После долгих и упорных усилий все, наконец, пришли к тому заключению, что Христос неизобразим в литературе, что Его не может передать кисть, что Он необъясним с психологической точки зрения.

В самом деле, в Иисусе Христе есть что-то такое, чему нельзя даже подыскать названия. Кому приходится изображать характеры, тот хорошо знает, что каждый человек носит особый отпечаток, имеет индивидуальные особенности, типичные черты. Можно ли найти что-либо подобное у Христа? Можно ли сказать, что у Него рассудок перевешивает чувство, или чувство перевешивает рассудок? Одерживает ли у Него энергия верх над благоразумием или благоразумие над энергией? Отличается Он нежностью, грустью или простодушием? Человек ли Он мысли или дела? С какой стороны мы ни взглянем на Него, мы готовы именно эту сторону признать за отличительный Его признак. Но когда мы всмотримся в Него пристальнее и прислушаемся к Нему дольше, то мы начинаем замечать, что все остальные стороны выдаются так же ярко. Мы не находим у Него даже специфических признаков его племени и времени. Он всесовершен. А можно ли эту черту приложить к простому обыкновенному человеку? – Нисколько. Ограниченность – неизгладимая печать твари. Каждый человек может только до известной меры и в известном направлении осуществить возможности человеческой природы, и потому в каждом человеке одни духовные черты должны непременно выдаваться, другие – отступать. В этом лежит сущность индивидуальности. Каждый волей-неволей является человеком своего времени и народа, потому что личность складывается не из ничего, а из условий места и времени. Под их влиянием наполняется ум и образуется сердце. Поэтому ни один человек не может явиться выразителем всестороннего идеала человечества. Для этого ему следовало бы быть чем-то большим, чем простой единицей из людской суммы.

Когда же, напротив, Бог, абсолютное совершенство, принимает плоть и является в человеческом образе, то мы легко поймем, что в таком человеке должно выступать все совершенство, доступное человеческой природе вообще, что такой человек будет всесторонним вечным идеалом человечества. Мы можем рассматривать такого человека с любой стороны, и нам всегда будет казаться, что как раз эта сторона в нем выражена ярче всего, именно потому, что он со всех сторон представляет из себя идеал. Такой человек не может существенно двигаться вперед и развиваться – потому что полноту своего знания он приносит с высоты Божества, а не черпает из окружающего. Потому и мышление, и чувствование его не носит той печати односторонности, которая отличает народы и эпохи, и потому он одинаково близок людям всех времен и народов. Каждый видит и чувствует в нем свой идеал. Он всемирен, как полнота всех свойств, которыми в раздробленном виде обладает человечество. Бедное человеческое искусство привыкло обрисовывать кистью и пером личности, пользуясь их именно ограниченностью, т. е. теми частями идеала, которые отражаются в них. Перед самим идеалом, в котором, по сильному и меткому выражению ап. Павла, «обитает вся полнота Божества телесно», оно теряется и не умеет себе помочь. Словом, еще раз повторяем, Христос совершенно необъясним с психологической точки зрения.

Христа не могли изобразить не только психологи, но даже художники.

Выражением православного веросознания относительно этого может служить известное сказание об Эдесском правителе Авгаре, пожелавшем иметь изображение Христа и для этой цели посылавшем своего художника в Палестину. Тщетное желание! Гений человеческого художника не в состоянии был уловить ни единой черты Богочеловеческого лика, которую он мог бы запечатлеть своими руками на полотне, потому что для этого надо было бы умертвить эту черту, превратить ее в мертвую окаменелость, а между тем, во Христе все было жизнь, движение, и Он был Сама жизнь… Только Сам Христос мог создать Нерукотворенный образ Своего безгрешного Лика, – т. е. отнюдь не реально художественную картину, а именно только образ-икону, религиозно-символическое изображение, к которому не прикоснулась нечистая рука грешного художника и не положила ни единой, не только грешной, а даже и какой-либо реально человеческой (т. е. мелочной) черты.

«Поучителен в данном случае, – пишет проф. М. Муретов¹⁹, – пример великого русского художника Иванова, автора знаменитой картины «Явление Христа миру». Всмотритесь в это великое создание великого человека. Мощный, полный движения и выразительности образ Крестителя, «гласа, вопиющего в пустыне», и пораженные, то наивно-детским, то спокойно-торжественным, то благоговейно-смиренным ожиданием провозглашаемого Агнца Божия слушатели и ученики пророка пустыни. Вся обстановка картины, все ее мелочи, детали – все дышит жизнью, наглядно, реально, – все это как бы живым взято из-за дали веков, мест и народов, и целиком перенесено на полотно великим русским художником кисти и красок. Но, владея даром открывать и изрекать языком красок самые глубочайшие тайны человеческой души и сокровенная «святая святых» нравственно-религиозного гения человеческого, великий художник оказался немощным в изображении центральной фигуры своей картины – Христа. Истинно-православный гений громко говорил художнику, что изобразить Христа в реально-художественном виде, хотя бы и с привлекательным, но все же только типично-человеческим лицом сирийца или даже иудея, значило бы все обратить в Ренановскую карикатуру. Религиозный гений подсказал Иванову, как нельзя изобразить Христа, но он не мог дать ему ответа на вопрос: как должно изобразить Христа в этой реально-художественной обстановке картины, потому что Христос, в этом смысле, неописуем и не изобразим. Ввиду этого, и образ Христа на оцениваемой нами картине производит впечатление чего-то незаконченного, второстепенного, туманно-неопределенного».

То же наблюдение сделал и живописец La Sizeranne в Revue des Deux Mondes, в интересной статье об анахронизме в искусстве. Именно недостатком типических черт La Sizeranne объясняет невероятные затруднения художников при изображении Христа. Одни выражают известные черты, например, непреклонность воли в выдающейся нижней челюсти; проницательность ума в маленьких, зорко глядящих из-под тяжелых век глазах, как сделал это Мункаччи в своем Христе пред Пилатом, и этим впадают в вопиющее противоречие с Евангелием. Другие избегают всякого резкого признака и впадают в общий шаблон человека без тепла и жизни. Этим они еще более удаляются от евангельского образа, потому что есть ли что жизненнее и привлекательнее личности Христа? «И вот почему, – прибавляет La Sizeranne, – дрожала рука Леонардо, когда он писал лик Христа. Художника охватывал не только религиозный трепет, но и страх уловить то жизненно-правдивое, не ограниченное никакой особенностью выражение, какое он должен был дать Христу»²⁰.

Так это в живописи, так это и в слове. Художники пера тоже при всем своем старании, при всем своем искусстве никак не могли воспроизвести личность Христа Спасителя и воплотить ее в буквах своих многочисленных художественных произведений.

Возьмем, например, «Жизнь Иисуса» Ренана. Что это за книга? Что представляет она собой? Как передает она Христа?

Увы! Книга Ренана – роман²¹, и роман не исторический, потому что его соткала фантазия писателя. Он не имеет даже литературного значения, потому что такой, составленный из кусочков Христос, каким Его сделал Ренан, не может существовать. Это ходячее противоречие. От «наивного невежды», расхаживающего по праздничным пирам на берегах Тивериадского озера и сочиняющего для своих сотрапезников заманчивые притчи, нет правдоподобного перехода к тому «мрачному исполину», который в Иерусалиме ни с того, ни с сего берет на себя роль Мессии, двусмысленными средствами поддерживает ее и «раздраженным сопротивлением» позволяет дурному своему настроению довести себя до ничем не оправдываемых поступков». Первая из этих двух фигур не содержит в себе материала для второй. А как согласить мнимые чудеса, ложную ссылку на происхождение от Давида, присвоение еще при жизни апофеоза, приписываемые Христу Ренаном, с абсолютной чистотой характера, которой дивится тот же Ренан, с любовью к справедливости и правде, за которые живет и умирает Христос? Несчастные усилия автора – смягчить и прикрыть эти разногласия, только резче выдвигают их непримиримое противоречие. Одним словом, образ, который хотел Ренан создать, несмотря на величайший произвол, допущенный им по отношению к текстам и источникам, совершенно не удался.

«Ренан, – пишет проф. Муретов, – создал только художественную обстановку для лика Христа, но он не смог, благодаря отсутствию необходимого тут религиозного гения, начертать самого Христа, как Богочеловека и Искупителя мира. Он нарисовал поэтому и мог нарисовать только карикатуру в виде местно-палестинского моралиста и реформатора»²².

Если же Христа не могут изобразить ни психологи, ни художники, ни ученые, то значит Иисус Христос был не человеком, а сверхчеловеком, потому что человеческое всегда подвластно нам, всегда постижимо и изобразимо, а божественное – никогда.

Законоучитель Одесской 2-й мужской гимназии,

свящ. Александр Введенский

(Окончание следует).

а) Какой смысл имеют вопросы, предлагаемые священником перед венчанием брачующихся: «не обещался ли еси иной невесте»? «не обещалася ли иному мужу»? и как поступать священнику при получении утвердительных ответов на эти вопросы?

По чинопоследованию церковного венчания браков, священник, по совершении обручения, прежде чем приступить к венчанию, вопрошает жениха и невесту о благом и непринужденном произволении их на вступление в брак и к этому присовокупляет вопросы: жениху – «не обещался ли еси иной невесте»? – невесте – «не обещалася ли еси иному мужу»? Смысл первых вопросов священника – о добровольном согласии на брак жениха и невесты – совершенно ясен. Брак – дело свободного произволения брачующихся. И по закону, если на вопросы о свободном произволении последуют со стороны брачующихся отрицательные ответы, священник не должен совершать венчания их. Но как быть, если на вопросы об обещании иному мужу или иной невесте последует ответ: «обещался, честный отче»? Как быть, если и от стороннего лица получится заявление об обещании жениха или невесты вступить с ним в брак?

Для того, чтобы дать правильный ответ на поставленные вопросы, очевидно, нужно знать смысл вопросов священника брачующимся: «не обещался ли иной невесте»? «не обещалася ли еси иному мужу»? Итак, что же значат эти вопросы? О каком обещании иному мужу или иной невесте вопрошает здесь священник? Очевидно и вопрошает он здесь брачующихся не о частном каком-либо обещании брака, и не о домашнем каком-либо сговоре относительно брака: таких сговоров и обещаний ни церковные, ни гражданские наши законы не допускают. Допускают они только одно обещание брака – церковное, состоящее в церковном обручении брачующихся. Совершалось оно у нас некогда отдельно от венчания, предваряя иногда венчание несколькими годами. Признавалось это обручение равносильным браку и нерасторжимым. При таком порядке совершения обручения и венчания брачующихся естественно было пред венчанием каждой пары вопрошать жениха и невесту: не обещались они вступить в другой брак? Или иначе: не обручился ли жених с иной невестой, а невеста с иным мужем? В настоящее время, когда обручение совершается в нашей Церкви одновременно с венчанием, утвердительного ответа на эти вопросы нельзя ждать. А если бы он, сверх чаяния, получился, то, очевидно, священник не должен приступать к венчанию: только высшая власть церковная, ведающая у нас дела о расторжении браков, может разрешить вопрос о венчании в этом случае; на ее усмотрение и должен представить это дело священник. Что же касается частных обещаний жениха или невесты вступить с кем-либо в брак, кроме стоящего или стоящей пред аналоем, а равно домашних сговоров с кем-либо иным, то они не могут служить препятствием к браку лиц, выразивших пред аналоем свое благое и непринужденное на брак произволение, и в случае заявлений о таких обещаниях и сговорах с какой бы то ни было стороны, священник должен изъяснить заявителям смысл его вопросов «об обещании иной невесте» или «иному мужу», но венчания останавливать не должен. («Костром. Епарх. Ведом.»).

b) Заметки по хозяйству²³

Как предохранить картофель от гниения. – С этой целью рекомендуется многократно испытанный способ засыпки картофеля измельченной известью. Известь ничуть не затрагивает картофельной кожуры и не проникает в вещество картофеля, поэтому при хранении вреда принести не может; пред употреблением же картофеля известь нужно тщательно счистить.

Способ сохранения деревянных новых полов. – Новые деревянные полы, сделанные хотя бы из сухого материала, нередко коробятся. Это происходит, как замечено, оттого, что под ними бывает слишком тепло и влажно. Для устранения этого недостатка, рекомендуется под полами класть вещества, дурно проводящие тепло и влагу, напр., пергаментную бумагу или пакеты с кальцием, квасцами и цементом.

Как перевезти живую рыбу зимой. – Рыбу укладывают в корзину, стенки которой должны иметь отверстия для доступа воздуха, и пересыпают ее снегом. В снегу рыба цепенеет, но стоит лишь бросить ее в холодную воду, – как она оживает.

Как сохранять яблоки. – Яблоки, обернутые в бумагу, пропитанную спиртным раствором салициловой кислоты, превосходно сохраняются в течение долгого времени и при этом не теряют присущего им аромата и вкуса.

Как узнать в шерстяной ткани примесь бумаги. – С этой целью кусок материи кипятят в течение двух часов в растворе едкого натра 8-ми градусной крепости. Шерстяная материя в это время вся распустится и всплывает на поверхность в виде мылообразной массы, процеженная же чрез густое металлическое сито вся пройдет без остатка. Ткань с примесью бумаги изменится, но не превратится в мыло, через сито не пройдет, а останется сверху в виде волокон.

Как избавиться от муравьев. – Если муравьи в жилых помещениях, то по углам их раскладываются комки ваты, пропитанной карболовой кислотой или нафталином. В садах муравейники заливаются кипятком.

Как уничтожить моль в мягкой мебели. – Разжигают кирпич, обливают его теплым уксусом и ставят под мебель так, чтобы пары уксуса проходили насквозь. Этот прием нужно повторять как можно чаще, причем кирпич надо переставлять каждый раз на новое место, чтобы каждая вещь мебели со всех сторон прониклась парами.

Уничтожение сырости в комнатах. – Накаленные докрасна новые кирпичи кладут на холодные кирпичи, размещенные по углам комнаты, на окнах и др. местах, где замечается сырость. Кирпич немедленно впитывает в себя влагу. Два-три кирпича способны осушить самые сырые углы, при этом они не производят никакого угара и занимают очень мало места. Каждый кирпич, однако, может нагреваться не более 10 раз; после он теряет свою силу.

Песок, как огнегасительное средство. – Песок служит прекрасным огнегасительным средством при пожарах в комнате. Лишь только замечается пламя, следует немедленно засыпать его песком.

Средства от мух. – Мухи не выносят запаха лаврового масла и стремительно вылетают из тех мест, где оно налито (лучше на неглубокое чайное блюдце). Таким же успехом пользуется хлорная известь. С вечера на блюдце наливают хлорной извести, ставят его на какую-либо высокую вещь из мебели (напр., комод) и наутро мух уже не будет.

Средство предотвратить плесень на соленых огурцах. – Нужно взять 7 золотников черной горчицы и поло жить ее в крепкий холщевый мешочек, а последний опустить в кадку, где содержатся огурцы в рассоле, и плесень исчезнет.

Чем устранить сырость в кладовых. – Рекомендуют посыпать пол и все полки кладовой порошком белого мху, который способен поглощать влагу и газы; к тому же он и очень дешев. (Могил. епарх. вед.).

с) О церковном пении

На рапорте благочинного 2 Чембарского округа, с отчетом за 1911 год, резолюция пензенского преосвященного последовала: «Народ любит собственно не партесное, а надлежащее церковное пение, одобренное Св. Синодом, какое и нужно поддерживать. Нет ничего менее уместного при церковном богослужении, как сельские „партесы“. Наш народ потому и дорожит в особенности монастырскими церковными службами, что в монастырях употребляется именно церковное пение. Но вкус к последнему можно, конечно, и извратить так называемыми „партесами“. Пастыри Церкви должны всегда иметь в виду эту опасность, но до крайности прискорбно, что многие не сознают таковой и усиливаются привлекать „партесами“ в церковь „публику“, не заботясь о „богомольцах“ (Совр. лет.).

«Жить нечем»... Ужасные слова, а между тем сколько раз их приходится слышать от нашего бедного духовенства, которое все ругают, все оплевывают, а вот обеспечить не хотят! Вообразили все, что духовные лица могут жить одной «духовной» пищей!.. Нуль внимания на все их просьбы о телесной пище. Поговорили об этом в Думе, пописали в газетах, посмеялись, кстати, над попом, что дерет с живого и мертвого – и успокоились. Дескать, с духовного сословия и этого достаточно…

И ничего тут не подделать. Теперь у нас конституция, Дума, и все должно пойти через Думу – всякий проект, всякий закон. «Стало быть, и закон о куске хлеба получишь не иначе, как его найдут возможным дать депутаты Государственной Думы. Но последние получают 10 руб. в сутки и понятно, не живут, а благодушествуют… Всегда сыты, ни в чем себе не дают отказу, а известно, что при таких условиях люди склонны забывать о том, что есть около них другие, которым быть может и есть-то нечего. «Сытый, ведь, голодного не разумеет...» Ну, а об отцах духовных, которым «жить нечем», вспомнить гг. депутатам уж совсем трудно. Ведь отцы-то духовные – это религия, монашество, это – поклоны, посты и молитвы. А что за удовольствие вспоминать о таких «скучных» вещах, да еще и содержать их на свою шею?.. Не гораздо ли полезнее забыть и взять измором всех служителей религии?..

Так-то, оо. духовные… Бросьте-ка надеяться на князи и на сыны человеческие! Собирайтесь-ка сами да сплачивайтесь потеснее! Составьте из себя могучую армию, такую армию, которая была бы совершенно самостоятельна. Составьте в Думе свое «духовное коло», которое бы никому не кланялось, и ни к кому не подлаживалось, а ведало бы все дела своими силами и своим умом. А объединившись, вы и боритесь за то, чтобы дали вам кусок хлеба, такой, чтобы никто не отнял, чтобы есть-то его можно было, «не давясь» и без брезгливости, чтобы не пахло от него потом и кровью мужицких рук.

Если вас будет мало в Думе, то обопритесь не на кого другого, а на своих же мужичков. Правда, они вас временами ругают, но вы друг друга все-таки больше поймете. Ведь вы вместе с ними голодали и холодали. Ведь они, мужички-то, на своей шкуре испытали, что значит жить без куска хлеба или просить милостыню. А те «блестящие»-то «господа» депутаты… Бог с ними, оставьте их. Пусть они идут своим путем-дорогой. Они далеки от вас не менее, чем от мужичков. Не любят они запаху-то мужицкого так же, как и вашего лампадного и кадильного.

Чтите, оо. святые, и разумейте! Блюдите, да никто же вас прельстит!

***

Мысли эти навеяла на нас одна маленькая страница из жизни духовенства, нашедшая себе место на страницах «Вестника Европы» (август 1912 г.). Здесь помещен рассказ (очевидно, посмертный) С. Миловского (Елеонского) «Нечем жить». Сам по себе рассказ простой и незамысловатый по содержанию, но картинка, нарисованная в нем, так ярка и жизненно-правдива, что может всколыхнуть кого угодно. Причту одного сельского прихода, в одно прекрасное время стало «нечем жить». У дьякона Амплея Алоева произошел «маленький каприз» в квашне: в ней не поднималось тесто, так как за недостатком дров не хватало тепла в хате. «Тоска» была и в священническом доме. Доходы совсем пали. «Православные ходили в церковь реже, требы оплачивали низко и с таким обозленным видом (действие происходит в конце 1907 г.), что духовенство, ловя, выбрасываемые с дерзостью пятаки, пугалось». Народ «развратился». «Ни послушания, ни почтения. Ожесточились. Того и гляди, за горло возьмут…» Прямо какое-то «поветрие» нашло. Мужики отказались платить ругу. Напрасно батюшка о. Феодор выступал на сходе «с пастырским увещанием».

– Православные! Ведь наше духовное дело есть и ваше – подумали ли вы об этом? Чем мы будем жить, если не будете давать нам?

– А нам кто даст? – возражали мужики.

– Ну, придется уходить от вас. И уж другого попа к вам не назначат…

Но и это не помогло. Мужики все же вышли победителями. На последнее замечание священника они отозвались:

– В раскол уйдем…

– В раскол?..

У о. Феодора даже дрожь пошла под коленками.

– Вон вы что… а страшный суд? А вечные муки? Ад?

– Там, чай, не хуже здешнего…

И о. Феодор понял, какая пропасть разверзлась между приходом и причтом. Кто и чем завалит эту пропасть?

Надо было что-нибудь делать немедленно. Попытались «развивать духовную жизнь в народе» путем устройства чтений, туманных картин и собеседований, пробовали подействовать на «совесть» народную: стали служить усерднее, как говорится, с чувством, с толком, с расстановкой, чтобы понудить прихожан расплачиваться щедрее, но из всех этих затей ничего не вышло: неуменье взяться за дело, тормозы со стороны начальства, местных кулаков, отбили охоту устраивать какие бы то ни было чтения, а отказ мужиков от «длинных молебнов» заставил бросить и второе средство «поднять причтовую доходность». Причт ясно увидел, что в падении доходности виновато общее оскудение мужицких карманов, и что «тут как ни воздействуй, какие фейерверки ни пускай, что ни вывертывай, все равно никакой фокус не поможет». И, придя к такому выводу, духовенство заголосило:

– Податься некуда…

– Ни туда, ни сюда…

– Крышка!..

В рассказе описаны еще кое-какие «фокусы», к которым прибегал после этого причт для увеличения своих доходов, но эти «фокусы» такого свойства, что лучше о них не говорить.

Таков рассказ. Какая это прекрасная иллюстрация к рассуждениям разных писак и говорунов о жадности духовенства, его скупости и богатстве! Побольше бы им приглядываться к жизни, да прислушиваться к голосу таких знатоков быта духовного сословия, каким был покойный Елеонский, тогда, быть может, они заговорили бы иначе, хотя, впрочем, это очень сомнительно, по соображениям, указанным выше!

Е. Х.

Воспитательное значение церковной проповеди определяется и стоит в несомненной тесной зависимости от степени ее воздействия на ум и сердце слушателей. Религиозная восторженность (но не столь частый, особенно в живом слове, ложный пафос) и убежденность проповедника, его энергия и сила чувства в хорошем произношении обязательно найдут соответствующий отклик и в душах наставляемых. И наоборот, проповедническая теплохладность тем же свойством скажется и в слушателях. Здесь естественный закон: захватить ум и сердце может только тот, в ком самом есть внутренний огонь, сила убеждения. Важнее решить вопрос – церковная проповедь вообще какую из способностей человеческого духа должна иметь главным объектом своего воздействия – ум или сердце? На первый взгляд, как будто кажется, что здесь собственно нет и вопроса. Ясно сказано, что сердце человека – «исходище» всего «добраго и лукаваго» – и значит, по-видимому, на него-то и должен проповедник, в целях развития сердца в сторону добра и в ослабление в нем злых проявлений, преимущественно воздействовать, его иметь в проповеди главным своим объектом. Так ли, однако, на самом деле? Полагаем – не вполне так.

Изречением Спасителя о человеческом сердце, как источнике доброго и злого, без сомнения, не дается решения вопроса о сердце, как предмете пастырских воздействий. Здесь отмечается только бесспорный факт, что именно сердце, а не другая какая-либо из способностей человеческого духа есть источник добрых и злых проявлений вовне – и только. Конечно, воздействовать на сердце для пастыря обязательно. В частности, каждым отдельным поводом к проповеди определяется и то, на какую из способностей человека она главным образом будет воздействовать. Но если говорить о проповеди вообще, то, нам кажется, не будет неосновательным утверждать, что и религиозно-воспитательными целями проповеди, и интересами религиозно-морального научения требуется, чтобы она преимущественно воздействовала на ум. Положение это требует быть обоснованным, и мы решаемся сделать скромную попытку в этом направлении.

Бесспорно, что в духовном строении человека главнейшей из трех способностей его духа должно признать способность познавательную – его ум. И это потому, что функции ума всегда запечатлены характером сознательности, – что так важно в духовной жизни человека, – тогда как относительно сердца и воли этого может и не быть, и часто не бывает. Сердце, например, может довольствоваться одним созерцанием высоких образцов святости в их непосредственности. Для ума этого недостаточно. Он везде ищет опереться на доказательства, воспринять ту или другую идею сознательно. А разумность, сознательность – это самое ценное в духовной жизни человека. Сознательное христианство – это тот последний пункт, к которому устремляется пастырски-просветительная деятельность. По написанному, «сердечная вера» требует еще и внешнего «исповедания» себя «устами» или, что то же, требует быть усвоенной головой. Достигается такое состояние слушателей в отношении истин веры и христианской нравственности не иначе, как преимущественным воздействием церковной проповеди на ум, а потом уже на сердце. В отношении истин религии это особенно важно: то, что запечатлено характером сознательности, прошло анализ ума в ограниченной для него сфере религии – является одним из самых прочных достояний человеческого духа.

К намеченному разрешению нашего вопроса в пользу ума, как главного объекта воздействия церковной проповеди, ведет и иной путь – путь рассмотрения его со стороны состояния слушателей. Педагогически строго установлено, что жизнь сердца есть жизнь преимущественно детского возраста. Лучшую обстановку для воздействий пастыря в направлении сердца представляет начальная школа на уроках Закона Божия. Здесь и должны быть использованы в широких размерах примеры христианской веры и жизни в их воздействии на восприимчивое детское сердце. Опыт свидетельствует, что это есть естественный путь для воспитания в дитяти религиозной настроенности. Не то относительно церковной проповеди. Церковь и школа тут разнятся. В храме пастырь имеет пред собой для научения взрослых слушателей. У взрослых же жизнь сердца уже позади, и они главным образом живут интересами ума. В прямых интересах проповеди – не игнорировать, а удовлетворить его запросы. Действуя на сердце, высокие примеры веры и жизни христианской будут все-таки носить характер, хоть и сильных, но мимолетных впечатлений. Отсутствие сознательности в усвоении христианской идеи не замедлит сказаться бессилием слушателей побороть в себе инертность в достижении нравственного совершенства. Не в отсутствии его сознательности нужно видеть объяснение того грустного факта, что учащаяся молодежь, не будучи в состоянии своими силами побороть возникающие в критическом возрасте – возрасте повышенных запросов ума, – религиозные сознания, – с легкостью порывает с религиозными традициями семьи, имеющими своим источником сердце.

Представленному теоретическому разрешению вопроса об объектах воздействия церковной проповеди вполне отвечает постановка его практическая – в проповеди евангельской, апостольской и святоотеческой. Будучи всегда простой (приточная форма) и проникающей в глубины человеческого сердца проповедь Спасителя, всегда дает богатую пищу для личной самодеятельности слушателей: ведь, несомненно, не в иных, как в интересах разумно-сознательного усвоения евангельского учения и интересах самостоятельной работы уже многие свои притчи Спаситель оставил невыясненными. Впрочем, «в речах к книжникам и фарисеям Господь отступает от обычной своей простоты. Речь Его здесь являлась близко подходящей к искусственной (то же, что научной) и даже принимала своего рода доказательный характер», поражая врагов силой неотразимой логики (см. Ин.5:39; Мк.12:10; Лк.4:21; Мф.22:42–45 и в особенности – Мф.12:25–28; Лк.20:2–8». «Опыт Догмат. Богосл. Еп. Сильвестра). И в том, и в другом случаях Христова проповедь одинаково стремилась воздействовать на ум.

По силе воздействия на эту же способность человеческого духа проповеди апостольской, требующей от верующих возрастать в познании Бога (2Пет.3:18) и во всякой премудрости и разумении духовном (Кол.1:9), – пламенные речи всех апостольских посланий, и особенно глубокие – ученейшего между апостолами св. Павла, останутся вечно живыми образцами. По общему смыслу апостольского учения, христианству нужны сердца младенческие, а не умы детские; ум же нужен совершеннейший, Христов (Еф.4:13–14; 1Кор.14:20, 2:16; 2Кор.4:6).

В святоотеческой литературе проповедь доказательного характера получает наиболее яркое выражение в несравнимом истолковательном красноречии св. Иоанна Златоуста. «К делу увещания он привлекает в своей проповеди все, что только могли представить для этой цели его обширный и живой ум, его тонкая наблюдательность, его богатое и неистощимое красноречие. Небо, земля, ад – все у него служит этой цели» (Труды Киев. Дух. Акад., 1909 г., проф. – свящ. Н. Гроссу).

Нам говорят о сухости, отвлеченности, а потому и холодности церковной проповеди, имеющей преимущественным объектом для своих воздействий ум слушателей. И так говорящие правы относительно обычной проповеди, помимо многого прочего, весьма страдающей в самом произношении – неумелом, бесцветном, безжизненно-холодном. Но так не должно быть, как бывает. Так и не может быть, – когда в проповеднике самом бьет живым ключом христианская жизнь, христианская мысль.

О проповеди св. Златоуста известно, что сухостью и отвлеченностью она никогда не страдала. Ее живости и доказательности содействовало у него всегда то, что слушатели в его глазах не были безразличной массой, к которой можно обращаться с сухими и отвлеченными рассуждениями. Это были живые личности, запросы духа которых он ставил своей обязанностью удовлетворять. Поучая других, он и себя вместе поучал от глубоких колодцев божественной мудрости, сливаясь с паствой и составляя с ней как бы одно. «Если бы сердце мое, разорвавшись, могло открыться пред вами, – читаем в одной из его бесед, – вы бы увидели, как все вы там пространно помещены» (Бес. на кн. Деян. Ап.). В этой живой и теснейшей связи его со слушателями заключалась и вся сила его проповеди.

Было бы несомненным пробелом – в разрешении нашего вопроса не принять в соображение состояния русской религиозной жизни в текущую эпоху. Принадлежа по самому свойству своему к числу вопросов, которые всегда будут занимать человечество, – вопросы религии и христианской морали получают у нас особенный интерес со времени объявления религиозных свобод. По состоянию этой жизни, пастырству особенно приходится ныне считаться с современным религиозным критицизмом, будет ли он сектантского или социалистического происхождения. Концентрировать в особенности теперь дело проповеди вокруг сердца, – не означало ли бы это – игнорировать острые религиозные запросы момента и этим создавать возможность для антирелигиозных рациональных теорий и нецерковных учений, производить в религиозно-моральной области гибельные опустошения? Очевидно, это было бы так. Умножение на наших глазах неверия, рационалистических и мистических сект в этом отношении для нас – одно из явных и грозных предостережений. Пусть сектантство страдает ложно-извращенной убежденностью своей проповеди. Это так. Но до понимания этого способен дойти только культурный ум. Простонародная же масса приемами сектантской своеобразной аргументацией, стремящейся воздействовать прежде всего на ум, – легко покоряется, представляя самую благоприятную почву для сеяния ложных учений.

Итак, имея ближайшей и непосредственной задачей и целью воспитать доброе христианское сердце, церковная проповедь всего ближе будет стоять к этой цели и наиболее прочных достигнет здесь результатов, если сумеет истинам веры и христианской жизни сообщить в умах слушателей характер сознательности. Последнее достигается преимущественным воздействием ее на познавательную способность человеческого духа – его ум.

Свящ. И. Хохановский

Выставляют еще одно, довольно сильное и трудно для других опровержимое возражение, которое мы сейчас рассмотрим и критически разберем.

Говорят, «Евангелисты хотели сделать Христа Богом и, как видим, действительно сделали».

Но это уловка и притом такая, которая ничего не объясняет. Известное выражение Руссо по этому поводу справедливо до сих пор: «труднее представить себе, чтобы четверо людей сговорились сочинить четыре таких книги, как Евангелия, чем допустить, что один человек был действительно героем этих книг»²⁵. В наши дни, благодаря более глубокому исследованию четвероевангелия, это стало очевиднее, чем когда-либо.

Если бы евангелисты создали своего героя на основании предварительного соглашения, то они столковались бы тщательнее. Они не впали бы в десятки мелких различий и противоречий, которыми их злорадно попрекает Штраус. Эти разногласия, конечно, приносят немало хлопот экзегету, но историку и мыслителю нимало не мешают находить у всех четырех писателей одну и ту же превосходно нарисованную фигуру. И это относится не только к главным событиям, которые они рассказывают единогласно, но и ко всем мелким чертам, приводимым ими. «Мы, например, не знаем, – пишет проф. Моравский²⁶, – как согласуются между собой подробности, с какими Матфей, Лука и Иоанн описывают утро воскресения, и это меня нисколько не заботит, но я знаю, что Матфей не приписывает своему Христу ни одного слова и ни одной черты, которые не подходили бы самым точнейшим образом к тому Христу, которого рисуют Лука и Иоанн. При этом каждый из них сохраняет свою авторитетную индивидуальность, и все они обнаруживают особый интерес к разным сторонам своего предмета. Это высшее положительное единство идеи при различии материала никаким образом не может быть следствием соглашения, а тем менее – произвольного вымысла».

Относительно подлинности Евангелий существует больше критических доказательств, чем относительно какого бы то ни было другого исторического памятника, и доказательства эти в руках современной науки, как известно, умножаются с каждым днем.

Но и без них ясно, что евангелисты не выдумали евангельского Христа. Все они – иудеи: это ясно видно по их стилю, даже по их личному образу мыслей. Если бы они должны были создавать Христа по собственному разумению, они непременно сделали бы его или вождем иудеев, побеждающим язычников, или – если бы это оказалось невозможным по историческим данным – типичным раввином. Между тем, евангелисты этого не сделали. И вопреки нашим предположениям, и ожиданиям изобразили Его полным противником религиозного мировоззрения иудейских раввинов. Так, раввины, как и иудеи, с самарянами не сообщались. Христос же беседовал с самарянкой, просил у нее воды напиться, ходил к самарянам и учил их. Далее, раввины свято хранили субботу и ничего не позволяли совершать в течение ее. Христос же нарушал субботний покой, учил, исцелял, делал добрые дела в седьмой день недели. Раввины учили, что в Царствие Небесное войдут только правоверные иудеи, дети Авраама, а Христос обещал язычникам Востока и Запада преимущество пред сынами Авраама в Своем Царстве. Раввины учили и говорили преимущественно о внешнем, чисто формальном исполнении закона, Христос же проповедовал о поклонении Богу духом и истиной, – и так далее, и так далее.

Затем, если взглянуть на дело с другой стороны, то нужно сказать, что евангелисты, создавая своего Христа, сделали бы его чем-нибудь вроде стоика. Они придали бы своему герою, особенно в виду намерения представить Его Богом, непреклонную стойкость, мужество и самообладание, непоколебимые, как скала. Но, чтобы наряду с этим жила бесконечно прекрасная чувствительность, разделяющая человеческие несчастья, чтобы этот Христос, не спускаясь с Своей высоты, мог тронуться будущей гибелью города, плакать, плакать у гроба друга, ласкать и целовать детей, сидеть за столом с мытарями, позволить Магдалине оросить слезами Его ноги, простить ей грехи за то, что она возлюбила много, умыть ноги ученикам и глубоко скорбеть перед разлукой с ними – всего этого ни в каком случае не могли сочинить евангелисты, потому что это просто не пришло бы им в голову.

Но они идут дальше. Они не стыдятся рассказывать об Его смерти на виселице того времени. Может быть, скажут, что их принудила к тому общеизвестность этого главного события? Но кто заставлял их говорить об Его заушении слугой и о стольких других унизительных подробностях? Это в самом деле непонятно в учениках, стремящихся сделать своего Учителя Богом. Но они отваживаются на большее: они без смущения рассказывают, что этот герой томился скорбью пред страданиями, просил у Отца пощады, что на Него напала тоска и… страх… Рассказы об этих вещах должны казаться необъяснимыми древним христианам. У гностиков они вызывали обидные упреки и насмешки. И действительно, объяснить их можно только верностью фактов и рабской правдивостью свидетелей. Конечно, такой Христос, всесторонний человек, исполин в Своей слабости, полный чувства, но и величия, бесконечно выше бессердечного стоика. Мы это чувствуем теперь. Но такого Христа не сочинишь!

Да и как такие люди могли выдумать такой недосягаемый идеал любви, для которого не находилось формы и содержания во всей древности? Любовь в древности никогда не выходила за стены родного города, и даже эта любовь к родине была проложена гордостью, себялюбием и ненавистью к иноземцам. Христос являет миру Свое бесконечно широкое сердце, и в Отце любит всех людей, близких и дальних, добрых и злых, учеников и врагов. И как искренна Его любовь, как деятельна и готова на жертву, как всестороння! Она смягчает всякую человеческую скорбь, удовлетворяет все душевные и телесные стремления. Чтобы выразить все, нам пришлось бы пересказать все Евангелие, всю жизнь Сына Человеческого, являющуюся одним непрерывным рядом благодеяний, которые Он оказывал людям днем и ночью, в трудах и голоде. Сам не зная, где главу преклонить, до самой последней жертвы, жертвы собственной жизнью. Когда читаешь, что Он на кресте молился за Своих врагов, и потом – что Он поручил Свою мать ученику, то право не знаешь, что больше восхищает: там Он стоит как небесно-высокий идеал, а здесь чувствует, что Он близок нам, что мы касаемся Его. Он в одно и то же время самый возвышенный и самый естественный человеческий образ, необъяснимое соединение идеала с действительностью.

И такое чудо могло возникнуть в головах нескольких иудейских писателей?

Нетрудно доказать, что все, сказанное о любви Христовой, можно сказать и о Его мудрости. Она приводит в изумление как учеников, так и врагов. В ней нет признака той ограниченности, которой отличается человеческая мудрость. То же самое мы говорили о Его нравственной чистоте и святости. И так обстоит дело со всяким свойством, которое рассматриваешь в евангельском Христе. Везде – одно непостижимое, нигде нет границ, одним словом – везде прорывается абсолютное. Поэтому евангелисты не могли создать этот образ. Они были люди, а образ этот Божествен.

Но может быть Сам Христос обманывался? Может быть Он Сам искренно верил тому, что говорил? Проще говоря, может быть Христос увлекался Своими мечтаниями?

На все эти вопросы дает прекрасный ответ доктор Шафф, слова которого мы приведем здесь полностью, чтобы не ослабить их силы и влияния.

«Постоянная ясность, спокойствие, самообладание, скромность, достоинство и терпение Христа представляют радикальную противоположность тому, что составляет отличительный признак мечтателя. Неужели такой дух, ясный как небо, живительный как воздух, проницательный как меч, здравый и мощный, всегда верный самому себе – неужели такой дивный дух способен на такое глубокое, роковое самообольщение и ошибку насчет своего призвания? Считать Христа за «сумасшедшего» человека или за «сознательного обманщика» никто конечно не станет, кто по Евангелию познакомился с ним».

Последнее сомнение

Толстой и многие другие «совопросники века сего» говорят, что христианский догмат воплощения Сына Божия противоречит основным законам человеческого разума. «Бог не может воплотиться, потому что человек ограничен определенными условиями пространства и времени, а Бог не подлежит им». «Утверждать, что Бог соделался человеком, не значит ли утверждать, что безусловное сделалось условным?» «Мысль о воплощении Бога не может вложиться в рамки человеческого разума»²⁷.

Итак, мало-помалу выясняется, что многие отрицают Божество Иисуса Христа не потому, что есть веские основания к тому, а потому, что истина воплощения Сына Божия непонятна и непостижима для человеческого разума.

Но ведь это не доказательство, не возражение и не опровержение. Нельзя же в самом деле отрицать что-либо только потому, что оно непонятно и недоступно для слабого и ограниченного человеческого разума. Это говорит только об одном, именно – о том, что мы еще не доросли до его понимания, а вовсе не о том, что этого быть не может. Теперь это непонятно и недоступно для нас, но пройдут века, человеческий разум разовьется, обогатится опытом и будет в состоянии усвоить то, что теперь не поддается его усвоению.

Вот несколько исторических иллюстраций к нами развиваемой и доказываемой мысли.

Приблизительно лет сто тому назад один французский ученый заявил, что он напал на след такого открытия, которое даст людям возможность в течении одного получаса отправить запрос в Китай и получить ответ. И что же? Этого ученого подняли на смех и назвали сумасшедшим. Почему? Да потому, что в то время еще не доросли до мысли об электрическом телеграфе и рассуждали «по данным того времени», т. е. рассуждали так: «если гонец будет скакать безостановочно, без сна и без отдыха, день и ночь в Китай, или парусный корабль поплывет туда с неизменно попутным ветром, то и в таком случае потребуется на это по крайней мере несколько месяцев».

Другой пример. Стоит только вспомнить переворот, произведенный открытием радия с его поразительными, неслыханными дотоле свойствами. С каким недоверием вначале отнесся научный мир к известию об этом грандиозном открытии! Как великие светила, многие авторитетные и знаменитые ученые пожимали плечами, с улыбкой встречая заявления г-жи Кюри. И все же оказалось, что невозможное и невероятное стало вполне понятным, возможным и действительным.

И таких примеров можно привести еще не один и не два, а несколько десятков. Желающие ознакомиться с ними могут обратиться к интересной статье Камилла Фламмариона «Неверующие», которая вся состоит из подобного рода иллюстраций. Все они с достаточной убедительностью говорят о том, что недоступное для нашего понимания теперь, может сделаться доступным после, так что отрицать что-либо непонятное и непостижимое только потому, что оно непонятно и непостижимо, будет нарушением логических правил и возвращением к старым средневековым приемам мышления.

Затем, нам говорят, как это мы видели из последнего возражения, что понятие о Богочеловеке заключает в себе внутреннее противоречие, ибо безусловное не может стать условным.

В этом возражении кроется просто недоразумение. Ведь Церковь никогда не учила и не учит, будто бы в Богочеловеке божеская и человеческая природы как-нибудь изменились или утратили принадлежащие каждой из них отличительные особенности. Напротив, христианская Церковь еще в эпоху вселенских соборов раз навсегда, ясно и определенно постановила, что каждая из двух природ, соединившихся в Богочеловеке, остается вполне неизменной и безусловно сохраняет присущие ей особые свойства. Так что соединение безусловной природы с условной не заключает в себе ни малейшего противоречия. Противоречие в данном учении было бы только тогда, когда бы речь шла не о соединении двух противоположных естеств, а о превращении одного в другое. Но раз Церковь учит о соединении, то, значит, о противоречии не может быть и речи²⁸.

Вот приблизительно все возражения против Божественности Христа Спасителя. Других сомнений пока не имеется.

Подводя итог критической оценке всех приведенных нами возражений, сомнений и недоумений, мы должны сказать: «Чем больше размышляем над личностью Иисуса из Назарета, тем загадочнее она становится. Поневоле приходишь к заключению, что если Он не Тот, за кого Он себя выдавал, – не есть воплощение Божества, а только человек, то Он является невозможнейшим сочетанием высочайшей нравственной высоты и глубочайшего шарлатанства, величайшей гениальности и сумасбродства, глубочайшего смирения и невообразимой гордости, бесподобной правдивости и гнуснейшего обмана и лжи, удивительнейшей проницательности и невозможнейшего самомнения, высшей трезвости и разумности в суждениях и поступках, и непостижимой экзальтации, – словом, он был бы невозможным, неземным чудовищем.

Если же то, что Он говорил о Себе и о Своей Божественности – истина, то все черты Его характера сливаются в чудный гармонический образ неземной красоты и совершенства» (Барон Николаи).

Законоучитель Одесской 2-й мужской гимназии,

священник Александр Введенский

Аще пребудете во словеси Моем, воистину ученицы Мои будете и уразумеете истину, и истина свободит вы.

Ин.8:31–32

Есть слова, которые настолько удачно выражают настроение данной эпохи, что становятся своего рода знаменем, около которого группируются все мысли, желания и чувства людей этой эпохи. В настоящее время таким словом является свобода. Кто из нас не знает, как часто это слово раздается теперь и в воздухе, и в печати?! Кто из нас не слышал его из уст людей всех рангов и состояний, взрослых и малых, старых и юных, мужчин и женщин?! Отовсюду раздается слово – свобода, везде слышатся речи о свободе, все ждут свободы…

Но всякое знамя – спорное знамя, – знамя пререкания, знамя разделения. И теперешнее знамя времени – свобода – не могла избежать общей участи знамен; и оно сделалось спорным знаменем, которое одна сторона старается отбить, а другая защитить. Все мысли, желания и чувства наши вокруг свободы, но смотрите, как различны, как противоположны наши мысли, желания и чувства. Одни из нас поют восторженные гимны свободе, желают и добиваются ее, видя в ней избавление от ошибок и недугов прошлого и настоящего. Другие, наоборот, смотрят на свободу, как на что-то страшное, боятся ее, не желают ее, и, видя в ней главную причину дурных страстей и всевозможных волнений, стараются, чтобы ее у нас не было. «Дайте свободу, – говорят одни, – и у нас наступит лучшая эра, все будут жить и лучше, и чище, и богаче, все общественные и государственные язвы рассеются прахом, правда и мир водворятся в нашей измученной от всяких неправд родине». – «Нет, не нужно нам свободы, – говорят другие, – от нее погибнет наше отечество, страсти – личные и общественные, ничем не сдерживаемые, пронесутся по лицу земли нашей ураганом всевозможных народных волнений, беспорядков, грабежей и оставят после себя вместо могущественного великого русского государства одни руины».

Очевидно, что свобода сделалась для нас и камнем претыкания. И не диво! «Свобода, – говорил сорок лет тому назад один архипастырь, – какой это близкий уму и сердцу предмет! И разумное существо человек ищет его, и жизнь любит его; и добро стремится к нему; и счастье скучает, и как будто не сознает себя без него, и несчастье ни на что не променяет его; и язычество дорожило им, и христианство возвышает его»³⁰. Очевидно, что свобода – этот теперешний кумир для одних и пугало для других, есть нечто неясное само по себе, есть нечто нерешенное, не выясненное, и нуждающееся в разъяснении. Попробуем обсудить этот мучающий теперь многих вопрос о свободе с точки зрения вечной правды Божией, уясним его себе.

Как известно всем нам, человек вышел из рук Творца не только свободным от всяких пут и стеснений, но и господином, владыкой всего на земле. «И рече Бог, – читается в Библии, – сотворим человека по образу Нашему и по подобию: и да обладает рыбами морскими, и птицами небесными, и зверьми, и скотами, и всею землею, и всеми гады, пресмыкающимися по земли. Сотвори Бог человека, по образу Божию сотвори его: мужа и жену сотвори их. И благослови их Бог, глаголя: раститеся и множитеся, и наполните землю, и господствуйте ею, и обладайте рыбами морскими, и зверьми, и птицами небесными, и всеми скотами, и всеми гадами, пресмыкающимися по земли» (Быт.1:26–28).

Итак, человек сотворен был господином, царем над всей землей и всем, что есть на земле. Но недолго пришлось человеку господствовать над землей, недолго он был царем. Он согрешил и потерял господство, власть не только над землей, но и над самим собой. Мало этого, проникнувшая в природу человека греховность или наклонность ко злу, ввела разные виды рабства, «связав нашу человеческую природу, – как говорит св. Иоанн Златоуст, – различными господствами, подобно тирану, налагающему разные оковы»³¹. Первый и основной вид рабства, введенного грехом, это господство над человеком греховности, проявляющейся во всем его существе – и в мыслях, и в желаниях, и в чувствах, и в теле. Доселе нравственно чистый человек был господином над собой, над своими мыслями, желаниями, чувствами и телом, а теперь, получивши удобопреклонность ко греху, человек утрачивает самообладание и подчиняется разным страстям. Мысли его смешивают истину с ложью, желания – добро со злом, чувства – красоту с безобразием, телесные потребности берут верх над душевными; человек вступает в борьбу со своими думами, желаниями, чувствами и телом, стонет от болей физических и нравственных, мучается в борьбе со страстями, страдает, горит от стыда, дрожит от страха, томится от муки, выходит из себя от гнева. Человек хочет и стремится к добру, но у него на деле выходит зло; он ищет истину, но научается лжи; жаждет красоты, радости, но встречается с безобразием и изнемогает от печали; хочет быть счастливым, довольным, но постоянно наталкивается на несчастья и делается озлобленным. Как назвать такое состояние человека, как не рабским?! Как иначе назвать зависимость человека от своих собственных наклонностей и страстей, как не рабством?!

Но чтобы понять, чтобы видеть весь ужас этого начального вида рабства человека, нужно «познать самого себя». Вот мы обычно думаем, что кого-кого, а себя мы любим, что любовь к себе – изначальное чувство, данное природой, и что нам не нужно заботиться о воспитании в себе любви к себе. Мы в этом как будто убеждены, мы с этой мыслью сжились. Но правда ли, что мы себя любим? Стоит только немного пораздумать относительно этого, и мы придем к выводу совершенно обратному. Истинная, настоящая любовь есть единение, гармония, и в отношении человека к самому себе должна выражаться, очевидно, в гармонии, в объединении всех его душевных и телесных сил, и завершаться блаженством, счастьем. А между тем, то, что мы называем естественной любовью к себе, вносит в наш организм – душевный и телесный – только разделение, разлад наших сил и способностей, и имеет своим следствием одно горе в виде недовольства собой, мучений совести, тоски, скуки и т. п., исчадий не любви, а ненависти. Истинная любовь к себе должна быть милосердной, а между тем, естественная наша любовь к себе без всякого милосердия грязнит нашу душу невежеством, суеверием, скверными чувствами, гадкими желаниями и без всякой жалости тиранит наше тело обжорством, половыми излишествами, развратом, пьянством и т. д., что является медленным, но самым верным самоубийством. Истинная любовь к себе должна иметь в основе своей справедливость; справедливость же к себе, очевидно, должна состоять в правильной – справедливой оценке своих способностей и потребностей, и выражаться в удовлетворении своих потребностей, и в развитии своих способностей, сообразно их нравственной ценности и значения их для самого человека в целом. Но наша обычная естественная любовь к себе не только не обладает справедливостью, но и в корне попирает ее, заставляя нас удовлетворять только своим страстям, скрывать от самых себя наши недостатки, преувеличивать наши часто мнимые достоинства, убаюкивать нашу совесть, убивать душу и тело разными пороками, наркозами, развратом и всеми, т. н. благоприобретенными болезнями, результатом чего является смерть.

Очевидно, что мы не любим себя. Очевидно, что наша обычная естественная любовь к себе есть что-то нелепое, есть прямо-таки ненависть к себе, есть яд в золоченой оболочке. Вот почему, кстати сказать, Спаситель и призывает нас возненавидеть себя, отвергнуть себя, чтобы полюбить себя истинной любовью. «Измените ваши мысли, желания и чувства, – как бы так говорит Спаситель, – на совершенно противоположные, и вы полюбите себя, и вы спасете себя, и вы получите жизнь вечную».

«Собирают ли с терновника виноград, – говорит Спаситель, – или с репейника смоквы?» Можно ли ожидать хорошего и от нашего рабства страстям и порокам? Разумеется, нет: «не может дерево худое приносить плоды добрые». И вот, мы видим, как из этого рабства греху выходит множество других видов рабства человека. «Первый вид господства и рабства, происшедший из рабства греху, – говорит св. Иоанн Златоуст, – тот, в котором мужья держат жен: он сделался нужным после (и вследствие) греха. До преслушания жена была равночестна мужу. Когда Бог создавал жену, то при этом произнес те же слова, как и при создании мужа. Как о том сказал: «сотворим человека по образу и подобию нашему», а не сказал: «да будет человек», так и об этой не сказал: «да будет жена», но говорит и здесь: «сотворим ему помощника» (Быт.2:18), и не просто – помощника, но: по нему, показывая одинаковое достоинство… Но это было до грехопадения; после же грехопадения Бог произнес: «к мужу твоему обращение твое и той тобою обладать будет» (Быт.3:16). Я, говорит, создал тебя равночестной, ты же нехорошо воспользовалась властью, – так перейди в подчинение; ты не вынесла свободы, – так прими рабство; ты самым делом показала, что не умела господствовать, – будь же в числе подначальных и в муже узнай господина… Итак, первое господство ввело преслушание. Не на то здесь обращай внимание, что Бог привел его (рабство) в надлежащий порядок, а на то, что самое существо рабства произвел грех. Есть и другой вид рабства, который тяжелее первого, и он также имеет свое начало и основание во грехе. После потопа, бывшего при Ное, – согрешил Хам против родителя; увидев отца обнаженного, он еще более обнажил его укоризной пред братьями, и за это сделался рабом братьев. Злое расположение погубило благородство природы, и – весьма естественно… Вот и другой род рабства!³² Но помимо этих, указанных св. Отцом, видов рабства, есть множество других. Как назвать зависимость людей от материальных благ, как не рабством? Что, как не рабство, страх пред мнением толпы? А разве не рабство – этот страх и трепет пред устным, и особенно печатным словом? Разве мало в нынешнее время людей, которые боятся какой-нибудь заметки в газетах или простого голого обвинения в ретроградстве или либерализме и отрекаются от своих убеждений, а если и не отрекаются, то постыдно отмалчиваются?! До какой степени доходит порой рабство наше в этом отношении, видно из того, что мы иногда боимся, трусим своих собственных детей, часто малолетних детей, которые становятся нашими владыками и господами. И разве история человечества знает мало таких эпох в жизни целых государств, когда дети владычествовали над всем, – таких эпох, на которых оправдываются пророческие слова Исаии: и за беззакония их «поставлю юноши князи их, и ругатели господствовати будут ими» (Ис.3:4)?! А как часто мы бываем рабами моды и тысячи условных, нелепых часто, так наз. приличий! Как часто мы рядимся выше средств, делаем разные глупости, «чтобы не отстать от других», а иногда – из-за угодливости, из низкопоклонства не только пред мнением большинства, но и какой-н. «княгини Марьи Алексеевны» или просто какого-н. нахала! Мы почти постоянно не хотим быть самими собой, – уродуем себя, как обезьяны, передразнивая других, и вместо того чтобы идти собственной дорогой, чтобы руководствоваться своей совестью, прикидываемся то верующими, то неверующими, то либералами, то консерваторами, смотря по тому, в каком обществе мы в данное время находимся.

Недаром, стало быть, Священное Писание представляет людей неключимыми рабами, постоянно ищущими свободы и вместо свободы находящими только новый вид рабства, иначе говоря, только меняющими одно рабство на другое, другое на третье и т. д. без конца, но никогда не могущими своими собственными силами выбраться из этого бесконечного круга: сегодня рабы одной страсти, завтра рабы другой, там третьей и т. д.; сегодня преклоняемся пред одним владыкой, завтра раболепствуем пред другим и т. д., и т. п., потому что «кто кем побежден, тот тому и раб» (2Пет.2:19).

Но по учению Свящ. Писания, рабское несвободное состояние есть явление не должное, ненормальное и, как таковое, разумеется, не Богоугодное. Поэтому христиане и призываются к свободе, и им вменяется в обязанность освобождать себя от всякого рабства и от всякой угодливости. Мало того – в Слове Божием ясно выражена та мысль, что в настоящей жизни человека имеет значение и смысл единое только рабство – рабство Богу, да и это рабство выставляется как низшая ступень Богоугождения, которая в дальнейшем развитии человека христианина должна обратиться в сыновство, т. е. в состояние свободное.

Итак, по учению Божественного Откровения, рабство всех видов есть следствие греха, и как таковое, недостойно человека, а потому долженствующее исчезнуть. Но как исчезнуть?

Свящ. А. Дивногорский

(Окончание следует).

a) О борьбе с антирелигиозной пропагандой.

Екатер. Еп. Вед. в борьбе с антирелигиозной пропагандой рекомендуют энергические и решительные меры. «Говорят, с новым врагом нужно бороться тем же оружием. Несомненно. Далее мы не договариваемся, останавливаемся на полпути, упуская не менее важное. Враги Церкви, во-первых, не жалуют денежных средств, во-вторых, охотно идут в народ, едут в глухие деревни, чтобы собственноручно дать в руки то, что хотят посеять. Библиотеки, читальни, киоски считаются у них вспомогательными неглавными средствами пропаганды. Правительство тоже бесплатно рассылает свои период. и др. издания в волост. и сельск. правления, что, впрочем, капля в море пред массой выбрасываемого врагами материала. Отчего же нам, пастырям Церкви, не поступить так? Кто, и что мешает? Почему мы не хотим немедленно выдать народу, имеющийся у нас, хотя небольшой запас живого евангельского слова? Выдать не складам в разных библиотеках-читальнях, а личной и бесплатной раздачей. Известно, в исключительное время действуют исключ. законы и средства, останавливая нормальную жизнь. Остановим и мы на 2–3 года ежегодное пополнение всяких библиотек, священнических и церковных облачений, церковной утвари, украшение и ремонт храмов, – купим в каждом приходе ежегодно на 50–200 р., смотря по средствам, нужные брошюры и листки, да своими руками наделим всякий дом-семью, согласно религиозно-нравств. состоянию каждой. Благо, мы в постоянном общении с народом. Ведь не может быть, чтобы лично предложенное в руки не прочиталось, бегло да заглянет каждый. Это только и надо будет. Увидав там вечную правду, питающую ум и сердце, верующий, пусть поколебавшийся немного, полюбит хорошую книжку, будет искать ее, сам пойдет в библиотеку или читальню. Если листки Палестин. общества, воззвания миссион. и др. благотвор. обществ, бесплатно раздаваемые, читаются и дают плод-жертву, то как не прочтут книжки более тепло и влажно действующей на душу? Народ жадно бросается на всякий попадающийся в руки листок-брошюру. Он, что малое дитя, берет все, что под рукой. Ц. Ведомости в № 10 говорят: нет изданий доступных народу по изложению и цене на волнующие темы, кроме Троицких и Почаевских листков. Однако и их добрая половина правосл. народа не видала в глаза. Отчасти трудно согласиться, чтобы не нашлось др. изд. Тут лучше всего помогут благоч. собрания. На месте виднее всякая нужда. Каждый член явится со сведениями о 2–3 изд., подходящих к местному населению, а 30–50 членов вкупе выберут не менее полсотни желательных листков и брошюр, что на почин дела более, чем достаточно. Библиотека для крестьянской семьи в 40–50 экз. – большая. Если дело окажется жизненным, оно само собой разовьется, появятся новые издания, заработают читальни, библиотеки… Нужно немедленно предложить и разрешить на 2–3 г. церквам, попечительствам и братствам ассигновку крупных сумм на бесплатную раздачу несомненно хороших листков и брошюр. Тогда в глазах народа потеряет значение грубая, бездоказательная, растлевающая душу антихристианская литература. «Не устоит она пред святой Божьей правдой».

b) Обеспечение духовенства в Пруссии.

Генеральный синод прусской евангелической церкви принял законопроект касательно материального обеспечения духовного сословия. Минимальным окладом принимается 2400 марок, через каждые три года делается прибавка, и после 24 лет службы жалованье доходит до 6000 марок. Как известно, пасторам полагается готовая квартира, освобождаются они от коммунальных налогов. Увеличиваются и оклады пенсии. Низший оклад, на который имеет право пастор по поступлении на службу, устанавливается в 2/60 жалованья, затем, в течение 30 лет, он с каждым годом возрастает на 1/6, потом 1/120 и в конце доходит до 6000 марок. Вдовам пасторов пенсия определена от 700 до 1300 марок, детям сиротам – от 250 до 400 м. 10 миллионов м. дает правительство, остальные несколько миллионов предполагается получить путем повышения церковного налога. Не забыты в проектах путевые пособия при определении на службу и при переводе с одного места на другое. На этот предмет назначается 300 м., и сверх того еще по 8 м. за каждые 10 километров. Неженатым пособие выдается в половинном размере, другую половину они получают, если женятся в течении года. Кроме законов о жалованье, пенсии, в синод внесен был закон о порядке назначения пасторов. Церковное правительство пожелало взять в свои руки замещение большого числа пасторских вакансий и предоставляло себе в проекте право назначения пасторов на места, освобождающиеся после дисциплинарного перевода пастора и после сложения им с себя должности, а также на места, учреждаемые во вновь основанных общинах в течении двух лет со времени основания. Этим ограничиваются избирательные права патронов и общин. Проект встретил поэтому на синоде возражения. В проекте внесены были изменения. В новых общинах церковному правительству предоставлено право назначать пастора, если в них более 1/4 расходов покрываются из общецерковных и государственных средств.

(«Колокол»)

В нашем журнале (№ 25–28 с. г.) помещена статья Е. Х. «Ветхий и Новый Завет по взгляду В. В. Розанова». В этой статье воззрения В. В. Розанова по данному вопросу изложены обстоятельно, но критика этих воззрений нуждается в некоторых дополнениях. Г. Е. Х. не отметил того существенно важного положения, что ошибка Розанова коренится в его неправильном определении существа Ветхого Завета. По Розанову, это существо заключается в поле, в семье, деторождении, в обетовании: «плодитесь и размножайтесь». Но Розанов упустил из виду, что означенное обетование дано не только людям, а и всем животным (Быт.1:22). Размножение – это идеал чисто животного существования, и идеалом для человека могло бы быть только в том случае, если бы человек ничем не отличался от животных. Но Библия указывает существенное превосходство человека над животными в том, что он наделен образом Божиим. В силу этого преимущества, идеалом человека необходимо является уподобление своему Первообразу: «святы будьте, ибо свят Я Господь, Бог ваш» (Лев.19:2; такие слова повторяются и в Новом Завете, но я намеренно цитирую из излюбленного Розановым Вет. Завета); а разве половые отношения или вообще что-либо, относящееся к плоти, может само по себе способствовать богоуподоблению?

После грехопадения, разорвавшего непосредственную связь человека с Богом, Бог вступил с людьми в завет. Само собой, понятно, что существо этого (Ветхого) Завета заключалось в приведении людей к восстановлению нарушенной связи с Богом, а вовсе не в «плодородии». Ап. Павел, несоизмеримо более авторитетный истолкователь Ветхого Завета, чем Розанов, признает существом этого Завета веру (Евр.11) в обетованного Потомка (Гал.3:16), имеющего возвратить людям возможность богообщения. Конечно, ветхозаветные люди высоко ценили семейную, брачную жизнь, считали многочадие знаком особенного благоволения Божия, но такие воззрения в значительной мере объясняются тем, что ветхозаветные верующие видели в своих потомках как бы некоторую связь свою с обетованным Искупителем, надеялись, хотя бы в лице их быть участниками Его земного царства, а некоторые даже могли надеяться сами стать предками Мессии по плоти. Таким образом, указываемого Розановым противоречия между Ветхим и Новым Заветом в действительности нет уже по тому одному, что самый характер Ветх. Завета по существу совершенно не таков, каким хочет представить его Розанов.

С другой стороны, Новый Завет вовсе не отрицает брачной жизни. Не мог отрицать брака Христос, Который положил начало чудесам Своим тем, что поддержал радость брачного торжества претворением воды в вино. Розанов утверждает, что «в образе Христа нет ничего брачного». Но Сам Христос сравнивает Себя с царским сыном, для которого отец устроил брачный пир (Мф.22:2), с женихом (Мк.2:18), идущим на брак (Мф.25:1); подобные сравнения были бы совершенно недопустимы, если бы брак действительно в очах Спасителя представлялся какой-то скверной, явлением языческого порядка, «к которому Евангелие никак не пристало». И ап. Павел уподобляет отношения Христа к Церкви отношениям мужа к жене: «мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее» (Еф.5:25). Что может быть возвышеннее и святее такого идеала брака? Но святость здесь указывается в доходящей до самопожертвования, духовно возвышающей («чтобы освятить ее») любви, а не в половой связи, не в том, что «будут двое одна плоть». Ведь и «совокупляющийся с блудницею становится одно тело с нею» (1Кор.6:16), однако, здесь нет святости, а один из гнуснейших грехов. Христианством не отрицается ничто телесное (в том числе и все радости земные, и культура, и государство, и семья, и т. д.) само по себе, «ибо всякое творение Божие хорошо» (1Тим.4:4; здесь разумеется и брак – см. 3 ст.), но ничто телесное не признается самоценным (а Розанов, и некоторые другие наши писатели именно хотят видеть в плоти нечто самоценное, «святое»). Единственно самоценное благо, по учению и Ветхого и Нового Завета, – царство Божие и правда его (Мф.6:33); все, что способствует достижению этого царства, похвально, и, наоборот, все, что удаляет человека от этого царства, заслуживает порицания, как греховное. Но истинно-христианский брачный союз, уподобляющийся союзу Христа с Церковью (Еф.5:32), освящаемый словом Божиим и молитвой (1Тим.4:5), конечно, препятствием к достижению царства Божия служить не может; а относительно чадородия ап. Павел прямо говорит, что оно может послужить для жены одним из средств ко спасению (1Тим.2:15).

П. Гумилевский

С учреждением в России Государственной Думы, и дарованием народу выборных прав, православному духовенству впервые пришлось из уст самого же народа выслушать в выборных собраниях публичный о себе народный голос. К общему изумлению, резко прозвучал этот голос. Даже и учитывая факт несомненного сгущения в нем красок, нельзя было не признать, что пастырский авторитет стоит в народном сознании не на месте, и что ему надлежит стать здесь выше, чем он стоит. Тут-то и вспомнилось доброе старое время, и пошли почти общие даже и доныне сожаления о минувшем, и не в одной пастырской среде. Жалеет о нем земельный владелец, жалеет семьянин, жалеет и пастырь. Но сколько бы ни поминал кто его, сколько ни жалел бы, а события ясно показали, что старое безвозвратно ушло и в большинстве своих явлений уже не повторится. В бесшумном потоке его унесено и похоронено и то многое, с чем было сжились и сроднились, вступившие в нашу живую и стремительную эпоху поколения. Чем, в самом деле, был пастырский авторитет в давнее, а то еще и в недавнее дореволюционное у нас время, и что сталось с ним теперь? Казалось, прочный и непоколебимый в самых основах своих, он ныне явно для нас пошатнулся. Пошатнулся авторитет наш, и в своем, к изумлению многих, открывшемся неблагополучии задал работу пастырскому сознанию по своему подъему и укреплению.

Но что же собственно случилось? Отчего заколебался и поставил нас в раздумье наш пастырский авторитет? Под стремительным напором этих недоумений ничего другого не остается, как последовать мудрому житейскому правилу и начать с основательного осмотра всего здания авторитета, – на чем утверждалось его благополучие, каковы его основы, не проникла ли в них тля и гниль, не подкопался ли тайный враг.

О добром старом времени у нас на Руси никогда не должно упускать из внимания того, что по сравнению с нашим оно имело свои характеристические особенности, так или иначе сказавшиеся и на образовании пастырского авторитета. Одной из этих особенностей является прежде всего младенческое в умственном отношении состояние русского народа на протяжении долгих веков, – от того периода исторического бытия, когда он впервые возрожден был светом христианства, и до недавнего сравнительно времени. Естественно, что и характеристические черты детства вообще в миросозерцании народа в этом возрасте находили свое отображение, видоизменяясь несколько с течением времени. В частности, чем для дитяти является авторитет родителей, тем же в детском возрасте целого русского народа был авторитет его духовных отцов. В состоянии, когда интеллект народа работал слабо, что в особенности должно сказать о домонгольском и монгольском периоде русской народной жизни, – ему только и оставалось, что с радостью и детской доверчивостью воспринимать сердцем и быть послушным всему, что от духовных его руководителей исходило. В блаженное то время пастыря связывали с паствой нравственные узы взаимного доверия, с общей для них основой – простотой сердечной. Пастырский авторитет в сознании народном запечатлен был характером непогрешимости. Не о критике и самостоятельной оценке тут были мысли, а о все большем восприятии и накоплении впечатлений.

С постепенным историческим ростом русского народа естественно должны были пробудиться в нем и в отношении своего духовенства свойственные человеческому возрасту умственные запросы. Детская восприимчивость и доверчивость должны были восполниться новой чертой – характером все большей сознательности. Но запросам этим еще надолго суждено было остаться в зародыше, вследствие обрушившегося на Русь страшного татарского нашествия, а за ним и почти трехвекового тяжкого ига диких орд. В то время как западные народы за плечами порабощенной монголами Руси продолжали идти вперед в своем умственном развитии – просвещение русского народа задержано было на целые века, и он по-прежнему продолжал жить жизнью сердца. Так угодно было Промыслу. Не приобщаясь в течение веков культуре внешней, простой народ наш всецело приобщился культуре небесной. Вековые страдания выработали в нем великую душу, а прелести чистого детского сердца отпечатлелись в золоте души и сердца народных даже и до днесь. Узы религии, детская покорность и послушание духовенству и теперь связывали пастыря с паствой.

Со свержением татарского ига, казалось, вот-вот займется заря просвещения и для русского народа. Но надеждам этим еще нескоро суждено было сбыться. Едва русский народ успел несколько отряхнуться от последствий татарской неволи, как в исторической жизни его последовал новый плен – закрепощение народных масс, надолго погрузившее народ во тьму и мрак беспросветные. Это было второй особенностью старого времени на Руси, на пастырском авторитете сказавшейся печально. Крепостное право не только остановило, но надолго сковало в народе работу мысли, проявление личной инициативы, подчинив в нем все воле господина. Как ни близок был к народу в то злосчастное время пастырь и по почти общей судьбе с ним, и по тем унижениям личности и сана, какие пришлось ему тогда терпеть, – он в сознании народа в социальном отношении являл в своем лице все же господина, на которого народ известное время должен был работать. И в татарском авторитете русского духовенства отмечается теперь новая уже отрицательная черта. При недостаточности нравственно связующих уз, тот страх и безотчетное повиновение, какими запечатлены были народные отношения к владельцу, естественно перенесены были народом и в сферу его отношений к пастырям. Прежняя детская доверчивость во взаимных отношениях пастырей и пастве постепенно вытесняется и заменяется связью искусственно-механической, основанной на подчинении. Разумеется, речь здесь идет о рядовом русском духовенстве и, конечно, не касается тех немалочисленных случаев нравственной сплоченности пастырей с паствами, и тем меньше касается тех гигантов нравственного авторитета, какие во все времена на Руси были, и связь которых с народом была крепка нравственными узами. Многое в миросозерцании народа, поставленного течением истории в тяжелые условия в социальной жизни и духовного развития, в крепостную эпоху основывалось на привычке и обычае, а не на личном творчестве и работе мысли, – многое в правах, понятиях и психике народных утверждалось на застывшей традиции и объяснялось крепостнически-несвободными навыками народа. Преобладающим импульсом в умственной жизни была не личная мысль, а установившийся обычай, которому без рассуждений должно подчиняться. «Так велось у дедов, так должно быть и у нас», – это и доселе сохранившийся в народном сознании сколок логики крепостного ума. Дедовские традиции и по освобождении крестьян остались тем последним пределом, дальше которого идти не полагалось. На пастырский авторитет все это наложило свой специфический отпечаток.

Крепостное право пало. Но крепостнические навыки народа, его стародавние традиции, при отсутствии просвещения, еще надолго упрочили в народном сознании свое господство, не без благоприятствовавших тому общих условий русской жизни. Среди этих-то условий и создавался в позднейшее время авторитет рядового русского духовенства. И нельзя не признать, что там, где отсутствовала или была слаба нравственная связь пастыря с паствой, создавался и упрочивался он больше самым положением духовных руководителей народа: достаточно быть пастырем, чтобы в представлении народа с этим связывался уже известный авторитет. В основе его стала традиция, а признание и повиновение больше покоилось на страхе и привычке, чем на совести и внутреннем убеждении. Наконец, в состоянии умственной спячки народа требования и запросы его от пастыря были крайне скромны и дальше исполнения треб почти не простирались.

Без конца, однако, это искусственно создавшееся положение длиться не могло. В народной гуще зрела самостоятельная мысль, пробуждались новые интересы. Многовековый младенец вдруг стал обнаруживать все признаки взрослого человека. И вот, с объявлением религиозной и гражданской свобод в наши дни, в народном сознании произошел решительный перелом. Зашевелилась дотоле инертная масса, и народ на наших глазах, не без эксцессов в общем организме – в своем историческом росте вступил в период зрелости. Многое из того старого, с чем он за целые века сжился, вдруг перестает его удовлетворять. В умственном и нравственном облике народа меняется многое; в духовной жизни появляются новые запросы. Жажда все вокруг себя осмыслить пробудилась в нем. Застилавшая его сознание пелена, спала, и он и пред пастырством своим выступает уже в состоянии взрослого мужа, готового после «словесного молока» жевать и твердую пищу. Правда, накинулся-то он на все новое как-то сгоряча, по-видимому, силясь, подобно сказочному богатырю, сразу осилить всю грузную ношу. Долг его руководителей – направить его в ровное спокойное русло. Безотчетное повиновение духовенству уже его не удовлетворяет, роль требоисправителя признается им недостаточной. Не традицией, не положением одним пастырю обусловливается теперь в народном сознании пастырский авторитет. Для него он непременно ищет наиболее действительных – нравственных основ. Народ хочет отдать себе ясный отчет в том, почему, и чем именно пастырский авторитет для него должен быть обязательным. В народное сознание постепенно пробивается струя анализа, критицизма, и он работой личной мысли стремится осмыслить для себя и дать оценку и пастырскому авторитету, и направленной к его воспитанию всей деятельности духовенства. В его мысли не пастырством одним, но и личным примером жизни, умственным развитием и интенсивной работой не на одну духовную, но и на материальную его пользу пастырь может и должен пред народом возвышаться. Проснулась жажда знания. Сокровища веры и истины откровения народ ищет закрепить за собой не одним сердцем, но и проснувшимся умом, исходя из той верной мысли, что и ум, с его стремлением понять доступное пониманию есть создание Того же Бога. И если иной пасомый не находит в своем пастыре удовлетворения своим новым, обращенным к нему религиозным запросам, то он, не желая с ними расстаться, – случается, – устремляется за их удовлетворением в дебри сектантства. Назрела нужда в народе в самом широком религиозном воспитании. Конечно, не можем мы не сознавать, что воспитывать религиозно могут только исключительные люди неотразимым примером личной высокохристианской жизни. Но и для нас, не наделенных могучими нравственными качествами, есть способ утверждения людей в вере и этот способ – в ведении дела умственного воспитания и образования народа в религиозном духе. Это дает ему ту крепкую броню, с которой он окажется непроницаемым для антихристианской и сектантской пропаганды.

Во взаимных отношениях своих с пастырством народ ждет не казенно-официального, а дружественного и искреннего общения, – такого общения, чтобы радостно было ему изложить пред пастырем свою душу и небольно изложить пред ним даже и свои недоумения, и свои религиозные сомнения, в надежде найти в нем разрешение их. И нельзя не восчувствовать, что исторический грех отчужденности и оторванности от народа его интеллигентного класса и в значительной мере и духовенства должен быть теперь заглажен.

В народных же чаяниях – стать ближе и приобщаться церковной жизни не в смысле церковного ящика, нет, хотя большая осведомленность прихода и в ведении церковного хозяйства не может не внести умиротворяющего действия в народное сознание. Здесь разумеется совместная дружная работа клира и мирян в добром строительстве церковной и приходской жизни. Ничего угрожающего в этом желании нет и пойти навстречу можно без особенных с нашей стороны опасений и в предвидении от этого только добрых результатов³³.

Вот, что было, и что обнаружилось относительно нашего пастырского авторитета. Немало это новое многих из нас изумило. Но прошел первый острый момент изумления, и мы не можем не отдать себе отчета в том, что иначе не могло и быть, и что всё к тому долгим опытом жизни подготовлялось. И ясно стало для нас, чего недоставало в пастырском авторитете позднейшего периода русской жизни, и что нужно ему теперь. Нужны новые скрепы и тот фундамент, который весь зиждется на единственно прочных нравственных основах.

Свящ. И. Хохановский

***

Недавно появилась в Германии книжка католического патера Отто Фейерштейна «Социал-демократия и день страшного суда», которая не сегодня-завтра будет переведена и на русский язык. По крайней мере, некоторые газеты и журналы поместили уже на своих страницах лестные отзывы о данной книге, которые заканчиваются горячим желанием рецензентов поскорее увидать на русском книжном рынке «интересный и замечательный труд достопочтенного патера».

Конечно, ничего нового не сказано. Все старое. Что только о социализме ни говорили, все можно тут найти. Но обращает на себя внимание самая постановка вопроса, классификация материала, сила аргументов, эрудиция автора и, наконец, «церковная» точка зрения.

Вот это-то последнее и побудило нас взяться за перо и подвергнуть строгому критическому анализу «церковное» решение означенного вопроса.

Фейерштейн является решительным сторонником социалистического идеала. Он полагает, что тот общественный строй, к которому стремится социализм, с его обобществлением орудий производства и утверждаемыми им равенством, свободой и братством, представляет собой не что иное, как возвышенное некогда Основателем христианства «царство Божье на земле». Так как «Слово Божье», этот единственный критерий истины, говорит «в области социального вопроса и экономических отношений» то же самое, что и социализм, то мы должны присоединиться к требованиям последнего.

Так думает Фейерштейн.

Конечно, не один он так думает. Такие мысли можно найти почти во всех социалистических книгах, брошюрах и листках. Но самым ярким, типичным выразителем этих идей бесспорно является Фейерштейн. Вот почему его взгляды мы избрали точкой отправления для предлагаемой статьи.

Фейерштейн придерживается того мнения, что социализм и христианство в своих главных, основных пунктах вполне совпадают. Что идеал их один и тот же. Что между социалистическим и христианским общественным строем нет никакой существенной разницы.

Что сказать по поводу этих рассуждений?

Нам кажется, что двух ответов на предложенный вопрос быть не может. Всякий, кто стоит на чисто евангельской точке зрения, должен прямо сказать, что подобного рода взгляды и убеждения, каких придерживается католический патер, ложны, неосновательны и несостоятельны. Между социализмом и христианством нет ничего общего, ни в одном пункте, ни в одной основе, ни в одной частности. Напротив, во всем, решительно во всем полная противоположность. Если же когда-либо, и кто-либо утверждал и утверждает противное, то или по недоразумению, или по требованиям партийной тактики в целях более успешной пропаганды социалистической программы среди народа.

Чтобы не быть голословными, постараемся аргументировать свою мысль возможно полнее и обстоятельнее.

Возьмем прежде всего дух социализма и дух чистого христианства.

Дух христианства – дух любви, мира, всеобъемлющего доброжелательства. «Мир вам» – вот формула, чаще всего встречающаяся в Евангелии. Вот девиз христианства и христианского духа. Посему, истинные ученики Христа Спасителя – те, которые исполнены этого духа любви и милосердия, которые стремятся водворить мир всюду и везде: мир между людьми и между группами людей, мир между отдельными личностями, мир между обитателями одной и той же страны, мир между государствами и расами.

Дух социализма совсем другой. Там, где христианство проповедует мир, братство и любовь, – социализм проповедует ненависть, войну, борьбу. Ненависть между богатыми и бедными, борьбу между всеми классами общества. «Во всяком случае, – пишет проф. Леруа Болье, – ясен тот факт, что современные социалисты верят в свое право, даже более, они верят в свой долг – возбуждать антипатии классов, поднимать народные страсти против людей, которые кажутся лучше наделенными судьбой».

Зачем же борьба? Быть может, некоторые спросят нас.

А вот зачем. Для торжества идеи социализма, по мнению позднейших его сторонников, необходимо классу рабочих вступить в борьбу с капиталистами, а, чтобы эта борьба велась усиленнее, необходимо привить ему и развить классовую ненависть. Так как падение капиталистической промышленности и реорганизация общества на социалистических началах все же немыслимы без активного вмешательства пролетариата в ход истории. Но отсюда социалисты приходят к идее вооруженного восстания пролетариата – к революции.

Но само собой разумеется, что ни идея классовой ненависти, воспитание которой социалистическим катехизисом ставится на первом плане, ни идея революции не могут быть одобрены с христианской точки зрения.

Одним словом, социализм хочет поднять волну народных страстей, а христианство, напротив, хочет укротить их. В этом громадное различие между христианством и социализмом.

Пойдем далее. Сравним идеал того и другого, Божественного и человеческого учения.

Какой идеал христианства?

«Царство Божие». Слово это знакомо каждому христианину с раннего детства. Еще не умея читать, мы уже со слов старших в молитве Господней повторяем прошение: «да придет Царствие Твое!» Затем, с годами, мы постоянно слышим в храме, читаем дома, учим в школе о Царстве Божием. В Евангелии ни о чем другом так часто, подробно и подолгу не говорится, как о Царстве Божием. Царство Божие – это основная мысль всего учения Иисуса Христа, мысль с каждой новой страницей Евангелия все более нарастающая и выясняющаяся. В евангельском повествовании не указывается ни одного слова, ни одного действия Спасителя, которое бы не относилось к Царствию Божию. Если Иисус Христос проповедует, то для того, чтобы благовествовать о Царстве Божием и пояснить его значение. Когда он поучает народ на горе, то провозглашает законы этого Царствия. Говоря народу в притчах на берегу озера, он образно представляет тайны Царства Божия, его возникновение, развитие и предстоящие ему борьбу и победу. Когда Он молится, или научает нас молиться, то просит наступления его; избранием апостолов Христос желает продолжить основанное Им Царство после Себя и обеспечить за ним распространение среди всего человечества; если Он преображается пред несколькими учениками, то для того, чтобы показать им, чем становится человеческое существо в этом Царстве; Своим воскресением Он убеждает, что все силы ада, дьявольская злоба насильников и изощренная ненависть фарисеев не могут сокрушить Царство Его. Словом, в понятии Царства Божия содержится все учение Христа Спасителя, все домостроительство Его; оно составляет Его славу, весь смысл Его явления на земле и весь Его Божественный ум³⁴, а для нас – тот вожделенный идеал, к которому мы должны стремиться всем сердцем, всей душой, всем помышлением. «Должны», – говорим, потому что этого требует от нас Сам Господь: «Ищите прежде всего Царствия Божия и правды его».

Вот каков христианский идеал.

А в чем идеал социалистов?

Равномерное распределение материальных благ, всеобщая сытость, земной рай. По характерному признанию одного из видных и деятельных социалистов А. Шеффле, «социализм – это вопрос желудка» («Квинтэссенция социализма» изд. т-ва «Просвещение», стр. 2). А рай социалистов есть рай по существу своему земной. Это рай, который должен осуществиться в этом мире, благодаря науке, благодаря законам, благодаря общности имуществ. Словом, социализм преследует только земные выгоды.

Христианство указывает на небо. Оно приглашает людей поднять свои взоры и свои чаяния кверху, к невидимому, к тому, что мы называем Бог. Наоборот, социализм считает своим долгом низводить глаза и мысль народов к почве, к земле, долу.

Между христианством и социализмом, таким образом, существует во всем обратное отношение. Что в христианстве стоит на первом месте, то в социализме стоит либо на последнем, либо совсем отрицается. Низшее и производное занимает место высшего и коренного в жизни. Спаситель сказал: «Ищите прежде всего Царствия Божия и правды его, а вся остальная (т. е. земные блага) приложатся вам». А социалисты, вместо того, чтобы искать правды Божией, ищут прежде всего того, что должно потом, впоследствии приложиться. Надо посадить яблоню и потом ждать яблок. Социалисты же жадно и торопливо ищут и рвут яблоки, и думают, что новая яблоня вырастет сама.

Разве можно после всего этого говорить о тождестве социализма и христианства?

Конечно нет.

Теперь подвергнем критическому разбору основные, так сказать – кардинальные догматы того и другого учения.

Одним из главных членов социалистического «Символа веры» является вера в природную неиспорченность человека и человеческой природы. Социалисты говорят, что нравственное зло совсем не зависит от человека и от природы человека, а только от общества, от его организации. Зло, говорят они, имеет социальную природу. Следовательно, чтобы подавить его, нужно только преобразовать общество, только изменить условия, и тем самым подорвать его опору.

Так думают, об этом пишут и говорят социалисты.

Но ведь это противно духу христианства, духу религии. Христианство учит, что человек рождается с первородным грехом, что грех лежит в основе испорченной человеческой природы, что от него нельзя освободиться иначе, как только с помощью Божией, при содействии Божественной благодати.

«В беззакониях зачат я, во грехах родила меня мать моя», – говорит псалмопевец Давид. Мы, значит, рождаемся уже со многими и грубыми грязными задатками. Как иные тяжелые болезни, так и многие дурные навыки мы получаем по наследству. Родители передают детям не одно телесное, но и душевное сходство. Деды получали много злых навыков по наследству от прадедов. Своей распущенностью, потворством всякой своей блажи развили, укрепили их и прибавили еще новых от себя. Все это передали нашим отцам. Отцы, в свою очередь, принятое еще более укрепили, и кое-что вновь прибавили. Сколько, стало быть, злых семян мы носим в себе? Душа наша, выходит, не чистая земля, а густо засоренная вредными зернами. Об этом пишет и апостол Павел: «в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих»³⁵.

Итак, человеческая душа уже по своей природе греховна. Так учит об этом христианство. Посему всякое иное учение, например, о том, что человек по своей природе чист и совершенен, есть противоречие христианскому учению.

Далее, социализм учит, что нравственность общества зависит от его организации. Надо изменить порядки, – говорят, – и жизнь изменится. С новыми порядками и люди станут иными.

Христианство и с этим не может согласиться.

Действительно, в различных странах, у разных народов, можно наглядеться всяких порядков, а люди везде одинаково плохи, жизнь всюду – топкая низина. Помои, в какой горшок не вливай, все же останутся помоями. Надо прежде всего очистить, обеззаразить самую жидкость. Когда же жидкость приобретет большую ценность, тогда ее вольют и в более ценный сосуд. Евангелие, а значит и христианство, потому и твердит настойчиво людям: хотите новой жизни, обновитесь прежде всего сами. Мечтаете изменить порядки, измените себя, покайтесь! Новая жизнь возможна на земле, но для этого надо, чтобы мы сами стали новыми, Божьими людьми. Надо покаяться. «Если не покаетесь, – говорил Христос Спаситель, – не можете войти в Царство Божие»³⁶.

Значит, по христианскому учению, «земной рай» только тогда наступит, когда наше миросозерцание будет проникнуто евангельским духом, когда весь строй нашей жизни, какой бы то ни было – личной, семейной, государственной или общественной, будет соответствовать требованиям божественной природы, когда наши симпатии будут дышать чистой Христовой любовью. Для тех же, кто счастлив и доволен царящим над землей злом, кто выше всего ставит эгоизм и собственные страсти, кому смешно и непонятно стремление к бесконечному, – для всех таких Царство Божие непостижимо и недоступно. Земной рай для христиан – это не сытая привольная жизнь, но праведная, нравственно совершенная жизнь людей на земле, пробужденная Христом Спасителем и устрояющаяся по Его евангельскому завету.

Какая, следовательно, огромная разница в данном пункте между социализмом и христианством! Несмотря, однако, на это, многие осмеливаются утверждать, что тут не только нет никакой разницы, но, напротив, полное согласие, тождество.

Законоучитель Одесской 2-й мужской гимназии,

свящ. А. Введенский

(Окончание следует).

В настоящее время, когда у нас идут разные толки о свободе, мы склонны думать, что наше рабство исчезнет от издания законов, устанавливающих свободу личности, совести, слова, печати, собраний, стачек и т. д., и что мы чуть ли не моментально с изданием этих законов сделаемся свободными. Так ли это? Не похоже ли это на то, как если бы больные ожидали выздоровления от одного приказания врачей – выздоравливать?! В самом деле, разве наше рабство не тягостная и жестокая болезнь?! И если больные никогда не делались здоровыми от приказов врачей, то неужели мы по одному мановению можем сделаться свободными, т. е. хорошими, добрыми?!

Скажут, – речь идет о свободе политической, – о свободе человека от произвола властей, о свободе личности от начальственного гнета, о свободе женщины от произвола мужчины, о свободе совести от давления на нее со стороны власть имущих… Но разве человек страдает только от произвола властей?! Разве произвол хулиганов и революционеров слаще?! Разве личность наша прикосновенна только для начальственного гнета?! Разве трепанье нашей личности, положим, в газетах или в ругани наших злых сограждан менее тягостно и мучительно?! Разве совесть наша порабощается одним только начальством?! Разве женщина станет свободной, если ей будет предоставлено право менять мужей, как перчатки?! И неужели трудно понять, что делать так, как мы часто думаем, значит менять одно рабство на другое, значит лечить одну болезнь прививкой другой болезни, значит заглушать, ощущаемую нами боль, новой, может быть, худшей болью!

Нет, болезнь наша сидит в нас гораздо глубже, чем мы думаем, и лечить ее нельзя коновальскими мазями и примочками. Не помогут тут и столь излюбленные знахарями кровопускания, потому что они ослабят только наш организм и сделают его еще более наклонным к той же болезни. Здесь нужны те же приемы лечения, к каким прибегают современные врачи. Было время, когда врачи при лечении больных все усилия свои напрягали к тому, чтобы уничтожить боль, т. е. муки и страдания, испытываемые больными; но наблюдения и многочисленные опыты показали, что такое лечение есть борьба с мельницами, и что настоящее лечение должно быть направлено к устранению производящих данную болезнь причин. Само собой, очевидно, что против верности, указанного наблюдением и опытами способа лечения, возразить ничего нельзя. И вот этот-то способ лечения нужно применить и к той болезни, о которой у нас речь, то есть к рабству. На этот-то способ и указывает Спаситель, когда говорит: «аще пребудете во словеси Моем, воистину ученицы Мои будете, и уразумеете истину, и истина свободит вы», то есть если вы будете поступать, жить согласно Моему учению, то вы будете истинными Моими учениками, и познаете истину, которая сделает вас свободными. А так как все Свое учение Спаситель сводит к учению о любви и любовь ставит отличительным признаком Своих учеников [«о сем разумеют, яко Мои ученицы есте, аще любовь имате между собою» Ин.13:75 ср. Мф.22:40], то ясно, что пребывать в слове Его значит воспитывать в себе любовь, и что только через воспитание в себе любви человек-христианин может уразуметь истину и сделаться свободным. Спаситель не говорит: уничтожьте в себе рабство или рабские наклонности вроде ненависти и зависти, и вы сделаетесь свободными, – что было бы равносильно старому способу лечения болезней, а говорит: полюбите друг друга и тогда вы получите свободу, и у вас исчезнут и рабство, и рабские наклонности.

Не нужно много усилий ума, чтобы понять, что это единственное верное средство к нашему освобождению от рабства, и что всякие другие средства будут ничем иным, как паллиативами, имеющими временное значение, подобно тому, как морфий на время утишает боль. «Выберетесь в другие условия жизни, перемените, окружающую вас среду на совершенно противоположную, – как бы так говорит Спаситель, – и вы выздоровеете от вашей болезни рабства, в противном случае, так и останетесь больными, так и останетесь рабами, ибо «всяк творяй грех (пребывающий в настоящей греховной среде) раб есть греха» (Ин.8:34).

Вот мы жаждем политической свободы, неприкосновенности личности. Но спрашивается, можем ли мы при своем настоящем нравственном состоянии, с изданием соответствующих законов чувствовать себя лично свободными, лично неприкосновенными для всякого произвола, – можем ли мы не бояться карающей руки власти или оскорблений – и физических и моральных – со стороны своих злых ближних? Конечно, нет, и быть не может. Если мы злы, то всегда должны дрожать, бояться грядущего наказания, всегда должны ждать встречи с злейшим нас, которого злоба придавит, поработит нашу злобу, ибо злоба всегда родит злобу, а злобу, сколько ни увеличивай, никогда не получишь и тени добра, все равно как из целой тысячи, из целого миллиона грешников никогда нельзя выкроить и одного праведника. Злоба же всегда боится, всегда дрожит, а, следовательно, всегда и раболепствует. Добродетель – любовь, и только любовь может сделать нас и политически свободными, только она – любовь – может сделать и нашу личность неприкосновенной. Св. ап. Павел, призывая христиан к покорности властям, прямо говорит: «князи не суть боязнь добрым делом, но злым», и спрашивая: «хочешь ли не бояться власти»? отвечает: «благое твори» (Рим.13:3).

Мало того, по слову св. ап. Павла люди, ведущие истинно христианскую жизнь, делаются свободными даже от закона. «Законы ведь выше начальников, – говорит св. Иоанн Златоуст, – и, однако, живущий праведно не нуждается и в законах. Об этом (послушай, что) говорит ап. Павел: «праведнику закон не лежит» (1Тим.1:9). Если же закон не лежит, тем более не поставлено над ним начальника»³⁸. И это понятно. Ведь, каждый из нас по себе знает, что он не боится начальства, когда не чувствует за собой никакой провинности, – а добродетель, праведная жизнь в любви, есть не только отсутствие провинности, а исполнение закона в целом (Рим.13:8), есть величина, как говорят, не нулевая (=отсутствие греха), а положительная (=добродетель). Вот почему праведники не только не боялись никакого начальства, не только не рабствовали пред властями, как иногда бывает с нами, но имели дерзновение обличать и наставлять самих властей. Так св. Василий Великий обличал импер. Валента, св. Филипп Московский – Иоанна Грозного, а св. Амвросий Медиоланский не допустил в храм императ. Феодосия за убийство жителей Солуни. Но то были именно праведники, настоящие столпы свободной добродетельной жизни; они имели право так поступать, и им никто не смел сказать: «врачу, исцелися сам».

Они так развились в добродетели, что не боялись никаких лишений и никаких угроз. У них воспиталась такая свобода, что даже и причины к раболепству отсутствовали. Мы часто раболепствуем, боясь потери имущества, а они не имели ничего: мы часто раболепствуем потому, что боимся, как бы о нас не подумали плохо, а для них людская слава была пустоцветом; мы раболепствуем из боязни изгнаний, заточений, а они настолько отрешились от всякой привязанности к месту, что считали всякую землю, всякую страну – Божией; мы раболепствуем в надежде получить какое-нибудь повышение по службе или какую-нибудь награду, а они всякое повышение, всякую награду в этой жизни считали по меньшей мере за ничто; мы раболепствуем, боясь гонений, оскорблений, а они считали гонения и оскорбления средством для блаженства не только в будущей, но и в этой жизни; мы наконец раболепствуем из боязни потерять жизнь, а они настолько развились нравственно, что одного только и хотели, чтобы поскорее разрешиться и со Христом быть,

Итак, с получением формальной свободы мы еще не сделаемся свободными. Для этого мы должны нравственно подняться, развить в себе такую настроенность, которая бы давала нам эту свободу; а эта настроенность и есть христианская любовь.

Вот мы ищем свободы совести. Но спрашивается – будет ли наша совесть свободной, если с нее снимется только начальнический гнет, а мы останемся такими же, какими были до сих пор. Ведь при теперешнем нашем нравственном состоянии совесть наша может быть легко порабощена «всяким ветром учения», заражаться всяким суеверием и, разумеется, мучить и калечить нас. А ведь гнет разных тлетворных учений и суеверий над совестью далеко не легче начальнического. Стоит только посчитать жертвы сектантского суеверия или хотя бы народной веры в разных знахарей, «кровь в жилах отворяющих», чтобы убедиться в этом.

Что же делать? Да очевидно, что для освобождения совести недостаточно одного указа о свободе совести, – для этого нужно познать истину, как учит Спаситель, т. е., иначе говоря, воспитать в себе ту же настроенность, которая необходима для личной свободы, – любовь христианскую.

То же самое нужно сказать и о всех теперь модных свободах. Все они в истинном, настоящем смысле не могут быть даны нам извне, – они могут быть лишь следствием нашего личного и общественного освобождения от злой нашей природы, а это освобождение приобретается человеком, по учению Спасителя, только через усвоение истины, заключающейся в любви.

Свящ. А. Дивногорский

«Вестник Земства» сообщает следующее:

«Крестьянин Новгородской губ. и уезда, Шимской вол., дер. Шимска, Гавриил Андреев Кузнецов в 1905 г. сделал опыт посадки ржи по опыту доктора Картамышева. Из местной ржи выбрали 4000 лучших зерен, которые и были посажены в гряды одно от другого на вершок. По прошествии 2 недель они были пересажены в грунт, одно от другого на расстоянии 4 вершка, и когда вынимали их из земли, то корешок обмакивали в порошок томасшлаковой муки. 4000 зерен весили около 1/3 фунта. Весной 1906 г. были выполоты сорные травы. Каждое зерно дало от 16 до 30 колосьев, нажато было 20 снопов, намолочено 50 фунт., т. е. почти сам сто. Занято было всей земли около 28 квадр. саж. Из полученной ржи были выбраны лучшие зерна, зерна получились гораздо крупнее нашей местной ржи. Выбранные зерна были посажены сперва в гряды одно от другого на вершок, а потом в грунт одно от другого на 4 вершка. Еще посажено 1500 зерен одно от другого на вершок прямо в грунт без пересадки.

Итак, урожай сам сто доступен уже и нашему крестьянину. Обстоятельство это видимо показалось столь невероятным, что Гавриил Кузнецов попросил засвидетельствовать верность своего сообщения учителя местной школы, что и сделано в самом журнале.

Опыт этот особенно ценен тем, что он произведен крестьянином, а потому, вероятно найдет себе подражателей среди его односельчан, а может быть и ближайших соседних деревень.

Вот где истинное решение земельного вопроса и земельной нужды крестьян! Это поможет лучше и скорее, чем самый искусный передел, на каковой не хватит и землемеров, чтобы произвести его в десять-пятнадцать лет. Если истинный труженик деревни, приходский священник, а с ним и сельский учитель, даст себе труд «уговорить» какого-нибудь крестьянина повторить тот же опыт на глазах своих односельчан, то через 5–6 лет мы будем иметь избыток земли, а хлеба столько, что и Европа его не съест.

Необходимо всех ознакомить с работой крестьянина Гавриила Кузнецова и настаивать, чтобы опыт этот был проделан в самых широких размерах.

Главное Управление земледелия могло бы оказать здесь огромную услугу. Во-первых, оно могло бы предписать своим местным агентам, каковы, например, инспектора сельского хозяйства или непременные члены землеустроительных комиссий, войти в сношения с агрономами земств, а где возможно, и самим произвести указанные выше опыты. Во-вторых, хорошо было бы организовать при центральном управлении «стол», в который могли бы поступать от всех лиц, занятых производством опытов огородной культуры, их данные, чтобы таким образом была возможность сгруппировать впоследствии результаты.

Поймите только, что из полуфунта семян можно получить 50 фунтов хлеба, для чего потребно занять всего лишь одну восемьдесят пятую часть десятины!!

Сейчас крестьянин высевает на десятину более 10 пуд. ржи и получает в среднем 30 пуд. Если же он проделает со своей десятиной то же, что сделал Кузнецов, то ему придется израсходовать семян всего лишь 53 фунта, а хлеба он получит 105 пуд.

Результаты, полученные Кузнецовым, могут быть и лучшими. Во-первых, во всяком дворе найдется столько навоза, чтобы хорошо удобрить четверть десятины, а во-вторых, вероятно можно будет с одинаковым успехом рассаживать из грядки на расстояние 4 вершков только междурядья, а в самом ряду давать расстояние между кустиками и по два вершка, что еще сократит площадь посева наполовину.

Ни под каким видом не следует исключать обмакивание корешков в порошок томас-фосфатной муки. Достать ее можно везде, а стоимость ее на всю четверть десятины вероятно не превысит полтинника, или при очень роскошном обхождении – рубля.

В добрый час, за дружную работу!

Эти два понятия несовместимы и различны до противоположности. Справедливость покоится на правде и истине и целью своей ставит служение человека долгу, угодливость же, не заботясь о долге, больше всего направлена на угождение людям. Различны мотивы человекоугодия, но все они, нужно знать, низменны и недостойны христианина. И насколько справедливость должна быть дорога для каждого порядочного человека и желательна в разных сферах его жизни, настолько угодливость должна считаться вредной и нетерпимой, в желающем уважать себя обществе и отдельном человеке. Следуя за течением современной жизни, всматриваясь в духовный упадок ее, каждый непредубежденный наблюдатель, мы думаем, должен сделать заключение не в пользу людской справедливости, и даже больше того – преобладание человекоугодия над справедливостью он признает едва ли не одной из важнейших причин этого упадка. И в самом деле, возьмите семейный уклад, – отчего он изменился к худшему, как не оттого, что родители, по преступной своей слабости-угодливости тоже с самых юных лет распускают детей своих – балуют их и не только не предостерегают от шалости и разных вредных увлечений, а еще наталкивают их на дурное, чтобы тем доставить им удовольствие. Подтверждающих эту истину фактов не оберешься. Ребенок из балованных семейств (а они сплошь и рядом) выходит и трубокуром, и пьяницей, и ругателем, и драчуном – это, пожалуй, в деревенских нивах; а где повыше культура, там дурные проявления детей бывают только сдобрены и окрашены паркетным лоском, а в общем, один печальный результат – полная деморализация семьи с главным оттенком непослушания младших членов по отношению к старшим. Заложенные семьей дурные задатки, само собой, входят в общественную жизнь, как неизбежное слагаемое, и общественные деятели, стоящие на страже интересов ближнего, едва ли не реже всего заботятся об охране этих интересов. Сватовство, родство, дружество, партийность, робость, пресмыкательство, желание популярности, – все, что хотите низменное можно найти в основе действий разных корпоративных учреждений и отдельных лиц, а справедливости труднее всего можно доискаться. – Но ведь нельзя же бриллианту теряться в навозном мусоре, не следует, махнув рукой, отдать справедливость в порабощение пошлой угодливости. И мы полагаем, что передовые посты по охране справедливости должны занимать церковь и школа, пастыри и учители с воспитателями. Прямая обязанность этих людей – служить делу, а не лицам. Ведь простая логика вещей говорит, что справедливость в количественном, так сказать, отношении гораздо легче поддается выполнению, чем угодливость. Почему? Да потому уже, что справедливость направлена на служение одному долгу, а угодничество – к разным и многим лицам. А известно, что всем трудно угодить; на весь мир, – говорит пословица, – пирога не испечешь. Когда человек остается верен себе и, руководясь справедливостью, неуклонно идет по пути долга, то он не рискует впасть в ошибки. Самый труд его облегчается сознанием исполненного долга, даже самый процесс служения долгу, следования голосу своей совести заключает в себе нечто цельное и законченное. Но угодливость?! На этом ненадежном коне далеко не уедешь, а если и заберешься далеко, то по дороге растеряешь всю свою порядочность. Пастырям и школьным пестунам особенно не пристало, пренебрегая справедливостью, руководиться в своей деятельности угодливостью.

Тут предполагается не личная только потеря духовного сокровища, в смысле, хотя бы добросовестности, – что само по себе важно, а важней еще дурной пример и соблазн других. И в самом деле, разве не жалки и не преступны пастыри, уделяющие особенное внимание богатству и знатности и небрегущие о простоте и убожестве; когда первым готовы воздавать сверхдолжное, закрывая глаза на большие их пороки, а последним и ничтожного внимания не уделяется, кроме как бичевания их за малые погрешности. Такие человекоугодники не приобретут себе истинной популярности – не могут они быть авторитетом в приходе, не слышен будет в приходе их голос, в каких бы благозвучных тонах он ни заявлялся. От таких пастырей отворачиваются даже те, кому они незаслуженное предпочтение оказывали. Точно так же и на педагогическом поприще. Здесь принцип справедливости должен проходить по всему школьному строю. Дети не автоматы, а существа мыслящие; они, как будто незаметно, а на самом деле внимательно следят за течением школьной жизни, и на их впечатлительное сердце особенно возмутительно действует подмеченная ими несправедливость. Прощай тогда все благие школьные пожелания по части благонравного воспитания! Замеченный детьми непроглядный реализм, в корне разрушает все теоретические благие начинания. Да и что в самом деле толку в правилах и разных школьных регламентациях, когда школьные деятели нарушением справедливости наглядно показывают ненужность этих правил. И в учащейся среде поневоле развивается недоверие к школе и озлобленность против ее деятелей. Школьная угодливость воспитывает в учащихся ту же самую болезнь с неизбежным придатком недобросовестности. Применение принципа справедливости требуется в жизни также при разных официальных аттестациях. По соображениям высшего порядка официальное лицо обязано бывает давать надлежащую оценку поведения и деятельности лиц, так или иначе подлежащих его ведению. От этой оценки иногда зависит служебное положение человека – его повышение или понижение по службе и даже вовсе лишение должности. Что делать в подобных случаях контролирующему лицу, когда справедливость требует дать нелестную аттестацию? В данном случае обыкновенно идет борьба между чувством долга и справедливостью с одной стороны, и состраданием, и жалостью к аттестуемому лицу с другой. Первая сторона основывается на нетерпимости данного лица на известном месте по его бездеятельности или вредной деятельности; а вторая – сохранить хочет репутацию человека, а то и вовсе сохранить за ним место и тем не лишить дальнейшего существования иногда с ни в чем неповинным семейством. Борьба здесь, по-видимому, равная и победа нередко остается на второй стороне. «Нельзя, – говорят, – быть слишком строгим к недостаткам других. Сам Христос прощал тяжких грешников, нам ли их карать. Да притом же и мы сами, не без грехов и недостатков», – продолжает софист, прикрываясь, конечно, ложным смирением. Но зачем, – мы скажем, – извращать истину и кощунственно приводить в доказательство высокий образ Господа Христа? Ведь в оценке известной личности не она сама составляет суть дела, а ее влияние на окружающую среду. И если личность карается, то не иначе, как для сохранения десятков или сотен таких личностей, которым в противном случае грозит опасность падения. И Христос оправдывал только тех грешников, которые на будущее время подавали полную надежду на исправление. Поэтому, при колебании относительно расценки, или иначе, аттестации данного лица, следует обращать внимание на положение дела и среды, находящихся под его ведением или влиянием. И если по ходу дела видно, что дело страдает, что среда может нести ту или иную потерю, тогда пощада вредных деятелей должна считаться не христианским состраданием, а преступным послаблением, вредной гуманностью. Жалость и милость тогда хороши, похвальны и уместны, когда от применения их не страдает дело и ближние. Великий грех, поэтому, принимает всякий человекоугодник, когда для оправдания допущенной им угодливости, в виде непозволительной лазейки, представляет высокий пример Господа Христа. Разве, напр., не кощунственно именовать милосердием оправдание современными судами тяжких преступников, отчего преступления еще более и шире разрастаются? Разве можно считать нормальным явлением пребывание по учебным заведениям в среде, учащей и учащейся, разных недоучек и нравственных подонков? Можно ли извинить такое явление христианской снисходительностью, когда от него школа умственно меркнет и нравственно разлагается, и дело общественное страдает от недостатка надежных деятелей? Нет, никакие софизмы не могут в ущерб справедливости оправдать угодливости, как поблажки и попустительства. – Мы лично знаем некоторые учебные заведения, где о. законоучитель, гоняясь за популярностью, всем учащимся ставил балл «5» без всякого соотношения к знанию. Учащиеся, само собой, перестали учиться по Закону Божию, забывая даже то, что и прежде знали. Предмет Закона Божия оказался в полной заброшенности, но и о. законоучитель не стяжал себе за угодливость признательности со стороны учащихся даже, не говоря уже о их родителях. – Горька, неприятна до резкости может быть справедливость, унижая наше самолюбие должной оценкой наших недостатков, но она высока, чиста и похвальна сама по себе, как самый верный критерий при оценке жизнедеятельности человека. Угодливость, будучи сама по себе пошлостью, людской пошлостью только и может одобряться.

Иерей

В истории развития в России демократической идеологии, славянофильско-народническое движение оставило, несомненно, наиболее заметный след. Реальным свидетельством этого является наша народническая беллетристика в произведениях таких, например, видных народников, как: Салтыков-Щедрин, Гл. Успенский, Наумов, Некрасов (поэзия), Златовратский, Каронин, Достоевский. Для изучения деревни, народническая литература дала самый обильный материал. Но если новейшие устремления в народ с целью привития ему интеллигентских фетишей обречены были и будут на неудачу и, вместо ожидаемого сближения между образованным и простым классами, вели и ведут к большему отдалению их друг от друга, то и излишняя идеализация крестьянского миросозерцания, как показал опыт славянофилов и так называемых «почвенников», к познанию народа и идейному сближению с ним явилась далеко не верным средством. В этом должен был сознаться такой выдающийся художник-народник, как Гл. Успенский (знаменитое «Не суйся» Ивана Ермолаевича), разрушивший впоследствии ту самую идею («власть земли»), горячим адептом которой сам был. Чуткий ум Салтыкова, в ранней сатире тоже отдавшего дань народничеству, не чуждому сентиментализма и отправлявшемуся от известной идеализации мужика (соч. т. I, стр. 243-я), впоследствии решительно заявляет, что «когда говоришь о мужичках, то нет никакой надобности ни умиляться непременно, ни приседать, ни впадать в меланхолию» (А. Н. Пыпин «М. Е. Салтыков», стр. 145). Нужно «смотреть на дело проще» и «доподлинно знать, что делает русский мужик, и во что ему это дело обходится». По заверению этого же бесспорного народника, «идеализация всегда основывается на поверхностном и неполном знании вещей» и ведет с роковой неизбежностью в одну сторону – к умилениям и любви всепрощающей» (игнорированию теневых сторон); тогда как знание вещи ведет к наиболее нужному для дела – справедливому к ней отношению» (там же, стр. 145–146). Комментировать, сказанное знаменитым сатириком, нет нужды: его устами говорит сам опыт, и истину его слов тотчас признают и себя в ней узнают все народопоклонники. Истинная любовь к народу требует и истинного знания его подлинного облика, чтобы в своей деятельности на его пользу не исходить из заоблачных высей, а из самой неприкрашенной действительности.

Уроки истории даром не прошли. Если старое славянофильство и позднейшее народничество заплатили полную дань идеализации трудового крестьянства и его миросозерцания, то текущая эпоха в отношении народа готова провозгласить тот обоснованный девиз, что «стать близким к народу можно не иначе, как только признавая его святыню, а не святыню в нем (Н. Минский «Интеллигенция и народ», «Русск. Мысль», сентябрь, 1909 г.). Чего, кажется, проще и естественнее: идеал – всегда идеал, а люди – всегда люди, со страстями и душевными движениями. Ясно, стало быть, что от признания народной святыни до возведения в высший религиозно-моральный и социальный тип и предмет поклонения самого носителя ее, – как это делало народничество, – расстояние слишком большое. Наше время, следовательно, призывается исправить старый и новейший грех демократической идеологии – грех народобожия, и в демократическом вопросе строго разобраться относительно подлинного содержания народного миросозерцания, выделив в нем все здоровое, но не закрывая глаз и на многое больное, требующее для своего излечения самого серьезного к себе внимания. Культ народа должно заменить более рациональное и плодотворное отношение к нему, основанное на справедливости и беспристрастии.

Главную основу и жизненный нерв в народном миросозерцании составляет, проникающее собой все его насквозь религиозное начало, тот религиозный идеал, что греет и светит народному сердцу в православной вере. Чувством живой веры в Бога, до ощущения Его близости, почти осязания, преданности в Его воле и полной от Него зависимости во всем укладе своей жизни, чувством живого общения с Ним и непрестающим ощущением вечной жизни – жива и крепка общерусская народная душа. Сердцем воспринял русский простой народ проповедь Евангелия и воспринял ее в главном – в делах милостыни, которая покрывает множество грехов. Жажда подвига духовного и освежения себя религиозными впечатлениями от высоких образцов веры и жизни христианской нашли свое прекрасное выражение в неудержимом стремлении народной души к прославленным местам русских святынь. Если в чем, то именно в этой младенчески-чистой вере народа и в живой непосредственности его религиозных переживаний – все величие народного духа. Среди всех многообразных нужд своих, крестьянин не жалеет последних грошей на те трудовые свечки, что ярче звезд небесных теплятся в св. наших храмах; сам откажется от «пампушек» (пшеничный хлеб) в праздник, лишь бы сберечь пшеничное на лучший принос в храм и этим удовлетворить свои потребности общения в молитве и жертве со своими покойниками. На закате дней своих, изливая скорбную душу свою в умиленном раскаянии пред духовником во грехах изжитой жизни, иной старик или старушка не могут помириться с тем, что нет у них личных грошей на свечку, и тут же осудят себя. О народной милостыне довольно сказать, что ее лептами питается бесчисленная беднота. По справедливому свидетельству покойного Л. Н. Толстого («Три дня в деревне»), хлынувший на Россию новый поток русского пролетариата, в своих аппетитах на панское добро сдерживается только этой плотной стеной народной милостыни. Это – то ценное свойство народной души, которым так восторгался великий Достоевский, когда говорил: «милостынею спасется русский народ» (Бр. Карамазовы). Религиозному жизнечувствию и жизнепониманию, своей вере в Бога обязан наш народ своей жизнеспособностью и жизнерадостью в неприглядных условиях деревенского быта; вера, и только она одна, скрашивает все его серые будни среди многообразных невзгод трудовой жизни. Пред многочисленными фактами живого обнаружения этой веры, в наши дни, разъедающего жизнь скепсиса, нельзя не преклониться в чувстве душевного восторга.

Вот эту-то святыню живой народной веры, это его религиозное жизнечувствие и такое же отношение к жизни и призывается признать и воспринять в себя русская светская интеллигенция, со времен петровской реформы резко свернувшая на иной путь и усвоившая себе, имеющее в своей основе удовлетворение потребностей низшей природы культурно-гуманистическое жизнечувствие.

Современный демократизм, однако, приведенной характеристики народного миросозерцания не принимает, видя в ней идеализацию народных верований. В «мужицкой вере» он намеренно закрывает глаза на все светлое, стараясь всю ее свести «к бесчисленным суевериям с их дикостями и нелепостями», видя в ней одну «тьму нелепых верований и поганых мыслей». Принять народную веру для демократизма, равносильно отказу от имени культурных людей. Кажется, ясно, что, когда в народной вере определенно указывается на то, что в ней подлежит интеллигентному восприятию, – ссылкам на народные суеверия, как на препятствие к этому, не должно бы оставаться места: признать и принять требуется веру, а не суеверия… – Нельзя, однако, игнорировать ссылок на суеверия. И не столько по вниманию к самим ссылкам, сколько в прямых интересах народной же веры исследователь религиозных верований народа обязывается о них говорить. Область народных суеверий – это та область, которая требует к себе преимущественного внимания, труда и энергии всех искренних радетелей народного блага в смысле его духовного возрождения. Да, больна народная душа «бесчисленными суевериями» и «тьмою нелепых верований и поганых мыслей» – этих естественных продуктов народного невежества, отношений простолюдина к природе и особенностей земледельческого труда. Больна она и «дикостями и несообразностями своего религиозного миросозерцания». Рядом с чистым золотом его, немало тут найдется и шелухи, подлежащей отделению от здоровой пшеницы. Возможному здесь упреку в убавлении оптимистических нот за счет пессимизма, кажется, не должно бы быть места: обозреватель народного миросозерцания обязывается дать целостную картину его, а в картине неизменно различаются две стороны – свет и тени. Отметив положительную сторону в народных верованиях, естественно перейти к дефектам в них.

Много еще сохраняется в религиозном миросозерцании народа печальных наследий прошлого, так много, что и на светлом фоне народной веры они стоят темным пятном. Рядом с наивной младенческой верой в Бога и непосредственностью религиозных переживаний уживается в его сознании и темная вера в колдунов и знахарей, вера в волшебную силу заклинаний, «приметы», наговоры и разные волшебства. Психика народа заполнена массой мелочей домашнего быта и сельскохозяйственного обихода, и все здесь непременно соединяется у него с известными суеверными предписаниями. Нарушить хоть одно из этих предписаний – Боже, сохрани: от этого вред в хозяйстве неизбежен. И вот, в то время, как деревенский мальчик или девочка не знают толком домашней молитвы, бессмысленно приплетая к исповеданию веры в Бога и веру «в небо и землю, видимо-невидимо, слышимо-неслышимо» (Успенский), – суеверные правила житейского обихода уже ими твердо усвоены. И за тысячелетний период христианства на Руси народное сознание насчет этих пережитков старославянского язычества недостаточно прояснилось. Вера в зависимость от Бога уживается в народном сознании с признанием столь же полной зависимости от природных стихий; чувство ответственности перед Ним за все свои действия и поступки не мешает простолюдину часто кривить душой и Божие милосердие обращать в повод к продолжению вражды на ближнего, животной жизни, греху и распутству. Народ не вполне отчетливо представляет себе, что, собственно говоря, нравственной атмосферой создаются для него те или иные сельскохозяйственные положения, и его искренние воздыхания о грехах в дни Божиих посещений не соединяются непременно с соответственным личным нравственным возрождением и изменением жизни. Если нет дождя, надо святить колодец, идти в поле крестному ходу, участие в каковых обрядах, для всех заинтересованных в дожде может и не быть обязательным. Здесь проглядывает механическое отношение народа к предметам религиозного освящения, а в молитве с единственной целью снискать себе и к своему хозяйству Божие расположение – вульгарно грубоватый утилитаризм. Бесцерковным людям из просвещенного класса кажется, что и самые обряды освящений колодцев и крестных ходов в поля, в виду, между прочим, такого отношения к ним народа, теряют свое значение, и потому излишни. Но напрасно. Никому и никогда не придет в голову, на основании отдельных случаев вреда и даже лишения жизни, вследствие неумелого или неосторожного обращения с произведениями и плодами культуры и техники, отрицать и самую культуру. То же и в религиозной области. Не уничтожать или отрицать нужно то, что недостаточно хорошо оценивается, а прояснить по отношению его сознание народа и вести его в понимание высшего смысла церковной обрядности, как символа духовного подъема и нравственного возрождения людей.

Социально-моральные взгляды и понятия народа, поскольку они выступают в народном миросозерцании, без сомнения, стоят того, чтобы в них, в прямых интересах народного же блага, надлежаще разобраться. Справедливая оценка и здесь весьма необходима. Славянофильско-народническое предвзято-идеализированное представление о крестьянине, как социально-моральном типе высшего порядка, при столкновении с действительностью, безусловно не выдерживает. «Рядом с прекрасными, хорошими и безразличными чертами в нравах, понятиях и классовой психологии крестьянства, найдется немалая часть и таких, которые свидетельствуют о несомненном упадке и деморализации, об искажении народной души и ее извращении (Овсянико-Куликовский, «Ист. русской интеллигенции» ч. II).

В постижении прекрасных свойств народной души, ума, характера, понятий, несомненно первое место в ряду русских писателей принадлежит убежденнейшему народнику Ф. М. Достоевскому. Но когда мы у него читаем об исключительном величии народного духа, о «сросшемся с душою народа простодушии и честности, его искренности, совершенном отсутствии хитрости и лжи, и широком всеоткрытом уме», с прибавлением, что «все это находится в нем в самом привлекательном и гармоническом соединении» (Дневник Писателя, 1876 г., «О любви к народу»), и сопоставляем со всем этим неприкрашенную действительность – мы уже не сомневаемся в том, что здесь – проповедь культа народа и крайняя, переходящая в обожание идеализация и его самого, и его понятий. К такому именно заключению дает основания и сам Достоевский, когда сознается, что в «прекраснодушных Мареев» он верил «как-то слепо». Поэтому и известная его формула: «не возвышая его до себя, любите народ, а сами принизившись пред ним...» (т. I «Из зап. книжки», стр. 358) есть, очевидно, плод не столько изучения народа, сколько идеализаторских вожделений гениальнейшего писателя. Слава Богу, хвала и честь русскому простому народу за все то великое и прекрасное, что в нем есть. Но в интересах справедливого и плодотворного отношения к нему, в интересах народного же блага существенно необходимо знать и его нехорошее, – чтобы оберегать от него народную душу. Но вседневный опыт убеждает, что рядом с прекрасными качествами народной души стоит не меньшая масса и темных сторон народного миросозерцания, ума, характера, морали, – такая масса, что «гармоническое соединение» остается в большом подозрении. Стоит только вспомнить, с какой болью души, с какими муками оскорбленного возмущенного и тоскующего нравственного чувства, отзывался на отрицательные стороны русской народной действительности выдающийся народник Гл. Успенский в своих непрестанных поисках чистого золота совести народной, любви, и жизнеспособности начал народной жизни. И если никто без явного противоречия действительности не может решиться отрицать подлинно дорогие и крепкие начала этой жизни, то тем менее может он пройти мимо всего, наводящего здесь уныние и тоску.

«В народной психике, – читаем у современного историка русской литературы, – остался трудно истребимый след крепостных навыков, ему, бывшему рабу, чужда идея свободы и самоценности человеческой личности, его понятия насквозь проникнуты крепостнически-рабскими инстинктами» (Акад. Овсянико-Куликовский). И разве трудно в этом опытно убедиться? Стоит присмотреться к социально-моральным взглядам деревни, к ее отношениям к домашним, особенно же к старикам и старухам, как тотчас станет ясным, что у хозяйственного крестьянина почти не существует иного взгляда на себя и своих близких, как на рабочую силу, хозяйственную ценность, а не как на личность. Основная мерка для оценки человека – это успех или неуспех в работе. На этом культе труда зиждется и крестьянская этика. Как с поразительной правдой нынешние отношения деревни к старикам напоминают те, что нарисованы в известной картине с «мирянами» у Гл. Успенского: «ну, старичок Господний, силов у тебя нету… приходится тебе, старичку приятному, пожалуй, что и слезть с земли-то». Те же и теперь постоянные попреки: «пора тебе помирать, до каких пор жить будешь, да даром хлеб есть» – сыплются неизменно по адресу деревенских дряхлецов-отцов и матерей – из уст детей. Хотя бы небольшая польза по уходу и присмотру за детьми, домашней живностью, когда все на работе, – и то уже ценится, не считается «дармоедством». А что сказать об этом битье «смертным боем» жен, в твердом убеждении, что это – пременное мужнее право и даже долг, и о философском равнодушии к нему сторонних? Что сказать о зверских самосудах над конокрадами и неизменном сожалении деревни об уничтожении розги – об этом большом удовольствии простолюдинов от зрелища телесного наказания ближнего? Здесь с очевидностью выступает полное обесценение личности. Салтыков рисует картину, как при виде дикой расправы с ослушником начальственного распоряжения неистово гоготала, стоявшая на берегу реки толпа, приговаривая: «накладывай ему, накладывай, а хорошень же его, хорошень!» Разве это не одна из выразительнейших иллюстраций целой массы подобных картин в жизни деревни?! Порка Евсея, при посредстве которого односельчане выиграли у помещика 20 десятин мелколесья с отличными сенами и лугами, за невзнос 12 р. 50 коп. податей, вызывает это характерное для миросозерцания и нынешней деревни разъяснение крестьянина барину: «в случае ежели что, и Евсей твой то ж бы нашего брата не помиловал», (Успенский). В отношении конокрада мораль крестьянства одна – убить его на месте. Не только греха тут нет, в этом – исполнение долга. В сельском крестьянине человек и зверь живут рядом, и горе, когда этот последний в нем проснулся. «Душевно-прекрасный Марей» моментально превращается в самого бессердечного истязателя. Об этом, в прямое противоречие себе же, свидетельствует великий народолюбец Ф. М. Достоевский в описании сцены дикой расправы пьяных каторжников с татарином в тюрьме. Не забудем, что рядом со всем этим стоит и действительное золото все же великого народного сердца. Следует отсюда, конечно, только то, что две стороны в душевном складе народа остаются, самими собой, нисколько одна другой не покрывая. Для интеллигентного труда, для делания духовно-пастырского, народная темнота – это нива, по своей шире – необъятная. И да пошлет Господь добрых делателей на эту ниву свою!

Нельзя говорить без ограничений и притом значительных и о «всеоткрытом широком уме» крестьянина. Справедливо, что много, целые залежи здесь здорового, много скрытых в зародыше талантов. Но кто же из стоящих близко к деревне не знает, сколько в глубине деревенских понятий и порядков кроется несовершенств интеллектуальных, достойных и самого серьезного внимания, и напряжения энергии к устранению их. Возьмите, хотя бы это слабое развитие здесь личности, личной мысли и инициативы. По справедливому замечанию одного нашего писателя «деревенский селянин привык жить и мыслить не столько силами своего ума, индивидуальности, сколько по законам массовой психологии, оптом, коллективно» (Бельтов-Плеханов «За двадцать лет»). «Не бывало этого»! «Старики не запомнят!» «А как скажет мир, опчество», – вот откуда обычно исходит деревня в своих суждениях. Эта фатальная, в признании народа, власть над ним стихий и разных примет, эти бесчисленные суеверия во всей массе мелочей домашнего обихода и сельскохозяйственного быта, – вся эта мертвая буква и застывшая традиция свидетельствуют не о работе мысли, а об ее скованности.

Отрицание хитрости и лжи в крестьянской этике и признание здесь исключительной честности и прямодушия сильно расходятся с действительностью, где так нередки факты поражающей изворотливости серячка, когда дело касается его пользы-выгоды. Знакомую землевладельцам иллюстрацию этой стороны деревенской этики дает Энгельгардт в «Письмах из деревни». – «Пахать облагу (луг), – читаем у него, – нужно всем вместе. Сговорились начать тогда-то. Шестеро уже приехали, а двоих нет: проспал, выпивши вчера был, соха разладилась. Приехавшие стоят на десятине, поджидают опоздавших, лошадям сенца подкинули, трубочки покуривают, ругаются. Но вот приехали и остальные – кому вперед идти? Спор. Наконец установили очередь. Пашут. У одного соха разладилась, у того сбруя – все стоят. Наладили, пошли; у того лошади лучше, тот сам плох; неудовольствие». По части искренности и честности обстоит не лучше.

В хозяйственном быту крестьянин привык жить как-то сам собой, особняком, в одиночку. Своими интересами он поглощен до полного равнодушия к интересам ближнего и общим. Никто, как народ, выработал эту своеобразную этику: «на то щука в море, чтобы карась не дремал», «моя хата с краю, я ничего не знаю». – «Я не раз указывал, – читаем в цитированных выше «Письмах из деревни», что у крестьянина страшно развит эгоизм, стремление к эксплуатации, зависть, обман, недоверие друг к другу, подкапывание одного под другого, нечестность на чужой работе, унижение слабого пред сильным, высокомерие сильного, страсть к чужому. Каждый гордится быть щукой, чтобы пожрать карася» (Энгельгардт, «Письма из деревни», стр. 491). Нужно ли еще говорить о деревенском кулачестве и его жестоких аппетитах?! Можно с грустью наблюдать удручающие картины равнодушия к чужому горю у столь отзывчивой обычно на всякую нужду деревни, когда селянин не прочь поживиться на счет своего же собрата, разоренного неблагоприятным стечением обстоятельств. Тут он норовит мизерные пожитки земляка купить за самую что ни на есть дешевизну, и слеза его не прошибет (см. «Аукцион» у Наумова). Решающим в купле и продаже является в деревне не принцип действительной стоимости, а этот, невысокой пробы: продать подороже, купить подешевле. И все это – плод темноты и невежества народных, плод тех вековых неблагоприятных условий жизни, среди которых народ находился.

Заканчивая наш скромный очерк, мы должны себе дать отчет в том, зачем нужна была эта подробная характеристика отрицательных сторон простонародного миросозерцания. Уж, конечно, не порочить мы собираемся неустанного с вечной думой на челе труженика-земледельца. Если кому, то пастырю народа в особенности надлежит в наше критическое время хорошо изучить область непрестающего пастырского труда, а не убаюкивать себя традиционными картинами идиллического благополучия. Область народного миросозерцания в его отрицательном содержании и есть подлежащая нашему изучению область. Цели такого изучения так понятны: надо поднимать народ из грязи, выводить его из темноты. И кто любит народ, кто искренно желает быть ему полезным, тот, ценя народное добро, золото его сердца, не может закрывать глаза на темные стороны его миросозерцания. «Не принизиться перед ним» нужно; нужно, признавая его святыню, а не святыню в нем, спуститься к нему с единственной целью – возродить его духовно, поднять его религиозно-моральные и социальные взгляды до степени положительной религиозно-этической ценности. Высокие качества народной души остаются самими собой, а отрицательные – самими собой. Преклоняясь перед первыми, тем справедливее и нужнее отмежевать от них вторые, и в меру сил, и энергии взяться за очищение религиозного миросозерцания деревни от всей массы суеверий, путем положительного раскрытия перед ним Христовой истины, а социально-морального – от всех тех хронических недугов, от каких она не только не выздоравливает, но все больше и чаще болеет.

Свящ. И. Хохановский

Другим существенным пунктом в системе социалистического учения является догмат о главенстве народа.

Главенство народа для большинства его приверженцев состоит не только в том, что народ становится источником авторитета. Совсем нет. Оно присваивает народу, т. е. кратковременному большинству и господствующим партиям, неограниченную власть. В глазах большинства социалистов, как число создает закон, так число создает и право.

Конечно, такой пункт социалистического катехизиса явно враждебен христианству. Христианство учит, что выше народов, выше всяких царств, князей и королей стоит небесный судья, Господь Бог. Посему обожествлять государство противно божеским и человеческим законам.

Совсем иначе рассуждают социалисты. Они не учат народ, что есть повелитель выше его, что есть Бог, пред которым и он ответственен. Наоборот, они «временне и безвременне» внушают толпе, в виде пароля, формулу Бланки: «ни Бога, ни господина!» Они уверяют, что идея Бога есть только суеверие прежнего времени. Они представляют Бога в виде надмирного монарха, падение которого должно следовать за падением земных царей. Они утверждают, что нельзя освободить человеческую мысль иначе, как избавить ее от этого древнего тирана, который царствует на небесах⁴⁰.

Таким образом, Бог, душа и ее спасение, небо или вечность – все это отрицается социализмом, богом в религии социализма объявляется сам человек, и вера в Бога заменяется верой в человека, в могущество его разума, науки, культуры и т. д.

Как же после всего этого можно говорить о тождестве христианства и социализма?

Мы, право, не понимаем. Тут видно одно из двух: либо обман, либо недоразумение.

Пойдем далее.

После Бога, по христианскому учению, в жизни и в нашем сердце занимает место человек, со своей духовной самостоятельностью, разумной и бессмертной душой, являющейся на земле образом славы Божией и причастником Божеского естества во Иисусе Христе. Ничто по своей ценности не может сравниться с душой человека. Душа больше пищи, как тело одежды, и никакой пользы человеку не будет, если он даже весь мир приобретет, а душе своей повредит. Не в изобилии имений или материальных благ заключается жизнь и счастье человека, а в духовных благах единения с Богом мыслью, сердцем и волей, и в плодах его. Отсюда личность человеческая сохраняет свою абсолютную ценность независимо от всяких внешних и случайных условий своего существования в мире и положения в обществе: богатство, знатность, власть и т. п. не блага сами по себе, как и бедность, рабство, унижение и т. п. не зло и не несчастье сами по себе: всё добро, что служит на пользу душе человека, и всё зло, что вредит ей, ее близости к Богу.

В социализме уважение к личности, ее свободе превращается в пустой звук материалистическим отрицанием души и воззрением на человека, как на случайное и временное сцепление материальных атомов, со смертью превращающихся в навоз; отсюда следует в социализме первенство материального над духовным в жизни и производный характер, даже призрачность духовного по сравнению с материальным.

Социалисты говорят, не человеческая личность создает жизнь или формы, среду для себя, а среда создает человека.

Отсюда противоположность социализма христианству с его учением об обновлении жизни путем духовного обновления личности, также и в учении социализма о преобразовании общественного строя жизни путем только внешних социально-политических реформ и даже путем насильственного переворота, или путем насилия, особенно несовместимым с красивыми словами о любви и братстве, об уважении к свободе и личности⁴¹.

Социализм, таким образом, есть отрицание Бога, бессмертия души, да и ее существования, а вместе с тем есть полное отрицание христианства.

Нам могут возразить:

А разве нет ничего общего между социализмом и христианством? а идея братства, равенства? ведь она одинаково присуща и тому, и другому, и божественному, и человеческому учению?

И на это мы должны ответить отрицательно. Правда, и там, и здесь, и в социализме, и в христианстве есть идея братства и равенства всех людей. Но только между ними огромная разница.

Христианство, например, учит, что все народы – одна Божья семья, и что обижать иноплеменника – значит, обижать брата, оскорблять общего Отца.

Социализм же, если и признаёт братство, то стремится подменить чувство христианского братства между всеми сынами одного и того же отечества и между всеми детьми одного и того же Бога тем, что называется «чувством солидарности пролетариата», понятием весьма различным во всем, противоположным христианскому понятию и учению о братстве.

Чувство милосердия может относиться ко всем подобным нам, оно должно простираться на всех людей. Наоборот, хотя чувство солидарности пролетариата и обнимает большее число обитателей той же страны, если хотите, большинство, – тем не менее оно роет ров и ставит преграду между пролетариями и обитателями известной страны.

Итак, способы действия и там, и здесь противоположны.

Социалисты, взывая к классовым интересам, к классовой вражде, отвергают христианское братство, так же, как и христианское милосердие. Их братство простирается только на их единомышленников и на их друзей⁴². К другим, к тем, которые не принадлежат к пролетариату, к тем, которые не доверяют доктринам и обещаниям социалистов, к тем, которые твердо держатся христианской веры, социалисты не чувствуют ничего, кроме вражды и ненависти.

Следовательно, по содержанию своему идеи братства у социалистов и христиан совершенно не совпадают. Между ними несоизмеримая разница.

Последнее возражение.

Нам говорят: христианство проповедует об общности имущества, а социализм ведь только этого и хочет достигнуть. А что христианство действительно одобряет и даже рекомендует общность имуществ, это видно из книги Деяний Апостольских. Там говорится: «все верующие были вместе и имели все общее, и продавали имения, и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого»⁴³. И в другом месте: «У множества уверовавших было одно сердце и одна душа, и никто ничего из своего имения не называл своим, но все у них было общее»⁴⁴. И далее: «не было между ними никого нуждающегося; ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного и полагали к ногам апостолов; и каждому давалось, в чем кто имел нужду»⁴⁵. Если же, – заключают социалисты, – первохристианская, апостольская община проповедовала коммунизм, то, значит, в данном пункте, в учении об общности имуществ, христианство и социализм вполне совпадают.

И с этим нельзя согласиться. Дело в том, что представление, что первые дни христианской жизни были посвящены созиданию экономической системы или выработке твёрдых правил социальной жизни, совершенно не соответствует духу тех дней. Прежде всего, мы не находим никакого доказательства того, чтобы то, что сообщается о маленькой общине в Иерусалиме, в каком-либо отношении выставлялось в качестве всеобщего правила. В «Деяниях Апостолов» нет никакого дальнейшего указания на коммунистическую собственность. Напротив, мы читаем, что мать Марка продолжала владеть своим домом в Иерусалиме⁴⁶, и что из Антиохии присылалась добровольная помощь братьям в Иерусалим, «смотря по достатку каждого»⁴⁷. Апостол Павел совершенно ничего не знает о коммунистических началах первоначальной христианской общины. «Каждый уделяй по расположению сердца, – говорит он, – не с огорчением и не с принуждением»⁴⁸; «в первый день недели, – пишет он, – каждый из вас пусть отлагает у себя и сберегает, сколько позволит ему состояние, чтобы не делать сборов, когда я приду»⁴⁹, «таковых мы увещеваем и убеждаем Господом нашим Иисусом Христом, чтобы они, работая в безмолвии, ели свой хлеб»⁵⁰.

Отсюда видно, что коммунизм пятидесятницы был добровольным. Не было никакой принудительности. «Доброхотно дающего, – пишет ап. Павел, – любит Бог»⁵¹.

Следовательно, так называемый коммунизм первого христианства был радостным, свободным семейным отношением, полным великодушной готовности к помощи и служению. Он не уничтожает различия между богатым и бедным и ещё менее вторгается в область производящей промышленности. Его экономический строй был строем любящей семьи. Каждый мог удерживать свое собственное владение; но «никто ничего из имения своего не называл своим». Сердца первых верующих были одушевлены к служению другим до полного забвения себя, до полного самопожертвования⁵².

Такого же добровольного коммунизма социализм не признает. Он стоит за принудительное отчуждение земельной собственности. Он ратует за силу, а не за любовь.

Какая же тут может быть речь о сходстве между социализмом и христианством? – Решительно никакой.

Подводя итог всему вышесказанному, мы приходим к тому заключению, что христианство совершенно несовместимо с социализмом. Ни в одном пункте, ни в одной идее, ни в одном догмате.

Противное можно утверждать или по недоразумению, или по требованиям партийной тактики в целях более успешной пропаганды в народе.

В этом не может быть никакого сомнения. Посему нужно постепенно раскрывать глаза народа на деятельность и пропаганду, появившихся среди них апостолов нового и чуждого христианству социалистического учения.

Законоучитель Одесской 2-й мужской гимназии,

священник Александр Введенский

На пастырском собрании духовенства 9 округа Костромской епархии обсуждались причины упадка пастырского авторитета и меры к его восстановлению.

На этом собрании был заслушан интересный доклад священника о. П. Рождественского, касающийся современных духовных запросов прихожан.

Прежде всего, – говорил о. Рождественский, – необходимо считаться с настроением паствы. Еще недавнее благоговейное отношение народных масс к христианству и церкви, под влиянием переустройства государственного и учения социалистов, сменились равнодушием к вере и даже отрицанием всякой религии. Теперь повсюду раздается подпольная проповедь об изгнании христианства, а равно представителей церкви – пастырей. Современное стремление социал-демократов, – лишить церковь влияния на народ, – а при той разобщенности, какая в настоящее время существует между пастырем и мирянами, этого достигнуть нетрудно, если принять во внимание, какие для того употребляются средства. Подпольная пропаганда особенно обрушилась на православное духовенство, и трудно сказать, в чем бы оно не обвинялось: и в умственной отсталости, и в безверии, и недеятельности, и корыстолюбии, и неблагоповедении, и пр., и пр. Одновременно проповедуется, что «религия есть частное дело», чем распространяется полное безверие, ненадобность религии, церкви. Видя такой напор со стороны враждебного церкви социализма, верные чада прав. церкви ищут способов, какими бы можно было бы отразить эти нападки на свое «святое святых» – православную веру, и в этих поисках за средствами естественно обращают взоры на своих пастырей, как вождей и руководителей религиозной жизни. Вследствие сего, к пастырям предъявляют требование – быть на высоте своего служения, и это не с целью умалить нас в глазах общества, а, чтобы им самим опереться на нас в борьбе с врагами церкви и гордиться нами, как действительными носителями благодати и непостыдными делателями на ниве Христовой. При усвоении пастырями такого взгляда на современные запросы общества, им остается только отозваться на эти запросы и подвигнуться на подвиг – для поддержания религии и авторитета пастырского поступиться некоторыми удобствами жизни. Враги и друзья наши одинаково требуют от нас, хотя с разными целями, чтобы мы были примером для всех «словом, житием, верою, любовью, чистотою». И мы постараемся быть такими сами, понудим на то же и наших ближайших помощников – псаломщиков! Прискорбные явления, какие иногда встречаются в личной жизни духовенства, сами собой тогда отпадут. Материальная зависимость от прихожан, действительно отравляющая наше служение, потеряет тогда свою остроту, и мы за делом спасения душ забудем о своих внешних отношениях к пасомым. В частности, существующие сборы натурой, крайне унижающие нас пред прихожанами – мелочные нужно теперь же оставить, а более существенные облагородить так, чтобы они были для пасомых не нуждой, а изволением благородных сердец. А главное для поднятия пастырского авторитета – это сообразовать самую пастырскую деятельность с современным внутренним духовным состоянием и запросами паствы. Всем известно, насколько изменилась в настоящее время религиозно-нравственная жизнь простого народа по сравнению с недавним прошлым; соответственно этому должна измениться и наша пастырская деятельность. Еще недавняя, общая для простого народа неграмотность, неразвитость и равнодушие ко всему, что выходило за пределы его хозяйства, отразились и на его религиозной жизни, на его отношении к слову Божию, богослужению, к священнику. Еще недавно вся религиозная жизнь исчерпывалась обрядовой стороной, в которой полагалась сущность религии и религиозности. Религиозность выражалась в посте и молитве с ее внешними обрядами; пасомые довольствовались выслушиванием в храме богослужебных молитвословий и песнопений, продолжительным там выстаиванием. Народ при своей неразвитости не понимал того, что слышал. Он входил в храм, по которому разносился для него «священный гул» от чтения и пения, и под этот гул простец молился, не понимая смысла того, что слышал, что читалось, и в особенности, что пелось, не чувствуя даже потребности проникнуть в сущность и смысл, проводя время в приятной, сладостной дремоте. Конечно, такие прихожане снисходительно относились к качеству чтения и пения. Ныне совсем уже не то: народ так или иначе развивается; с развитием проснулась любознательность. Простой мужичок уже не только хочет молиться, но и понимать смысл молитвы, жить сознательной религиозной жизнью, разуметь внутренний смысл того, что он видит и слышит за богослужением. Так как прихожане почувствовали потребность сознательно участвовать в богослужении, то они стали требовать неспешного, раздельного и отчетливого чтения и пения. Требуя этого, народ отличает своей любовью тех священно-церковнослужителей, которые служат отчетливо, выразительно, чем дают возможность все слышать и сознательно молиться. Но как бы хороша ни была служба церковная, она не удовлетворит народ, ему еще нужна духовная пища в проповеди. Народ любит учительных пастырей. При накоплении известного количества знаний, при начавшейся работе мысли, развивается самосознание, самостоятельность и большее или меньшее критическое отношение ко всему; сила внешнего авторитета тогда слабеет. Человек внутренне побуждается проверить все, что ему сообщают, ему хочется самому поработать, своим умом дойти до познания истины. Народ становится на свои, так сказать, ноги, поэтому должно начаться и воспитание иного характера, воспитание более глубокое. Эта новая особенность современного прихожанина резко отличает его от прежнего. Прежде авторитет батюшки был безусловный. О чем бы ни говорил пастырь народу – о таинствах, о храме, о почитании икон, о призывании святых, о молитве за умерших, – всему верили, не требуя никаких доказательств. «Батюшка сказал», и этого было достаточно, чтобы предложенное учение получило силу безусловной истины. Теперь же не только надо сказать, но и доказать основательно, представив разумные основания из слова Божия, творений св. отцов и др. – Тогда только пытливый ум простеца согласится, и предложенное учение получит силу внутреннего убеждения.

Стремление быть самостоятельным и самодеятельным, из области внутренней жизни переносится и на внешнюю общественную жизнь. И здесь народ хочет все знать, во все вникнуть, чего бы вопрос ни касался, – касается ли церкви и церковного имущества, школы, школьного хозяйства, или учения. Народ стремится внести долю своего участия, чувствует потребность стать деятельной, сознательной единицей в составе общества. Этот момент пастырям надо уловить и воспользоваться им, для устроения приходской жизни, где пастырь только и может сродниться духовно с своими пасомыми, стать ближе к ним как к сынам и дщерям.

Справедливая речь о. Рождественского заслуживает полного внимания. (Кормчий)

Православная Церковь учит, что в таинстве священства рукополагаемому лицу сообщаются при посредстве святительского руковозложения особенные благодатные дары, потребные ему для того, чтобы пасти Церковь Христову и совершать таинства⁵³.

Совсем иначе рассуждают по данному вопросу сектанты. «Мы, – говорят молокане, – собравшись, назначаем из себя человека, по возможности соответствующего требованию св. Писания, молимся, чтобы Вечный Первосвященник благословил наше избрание и рукоположение, так как Он обещал, говоря: истинно говорю вам, что если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то, чтобы ни попросили, будет им от Отца Небесного (Мф.18:19)»⁵⁴.

«Церковь (т. е. общество штундистов), – замечается в письменном изложении вероучения штундистов, – избирает из числа своих членов старцев (пресвитеров), учителей и служителей, которые посредством посвящения облекаются саном. Под посвящением мы разумеем обычай, которому учит нас священное Писание, и который состоит в том, что, избранные общиной для служения лица, при молитве и возложении рук старцами этой или другой общины, отделяются от дел их звания»⁵⁵.

Таким образом, сектанты смотрят на рукоположение не как на священнодействие, сообщающее благодатные дары Св. Духа, а как на простой обряд, показывающий передачу рукополагаемому лицу общественных прав и полномочий. «Возложение рук, – говорят сектанты, – все равно, что рукоприкладство; возложить руки, значит – подать руки, избрать, утвердить. И только».

Посмотрим, можно ли оправдать такой взгляд при помощи св. Писания, на которое так любят ссылаться сектанты в защиту своих доводов.

В книге Деяний Апостольских повествуется: «видев же Симон (Волхв), яко возложением рук апостольских дается Дух Святой, принес им серебро, глаголя: дадите и мне власть сию, да на негоже аще положу руце, приимет Духа Святаго»⁵⁶. Знаменательные слова! Они показывают прежде всего то, что благодатные дары Духа Святого подавались только через апостольское рукоположение, так как Симон Волхв не обращался ни к кому другому, но только к апостолам.

Сектанты утверждают, что право рукоположения принадлежало всему обществу христиан, что за кого все подадут руки, тот и рукоположен. Но почему же тогда Симон Волхв обратился к апостолам, а не к обществу верующих христиан? К христианам ему удобнее было обратиться. И вот почему. Симон славился волхвованием. А волхвование такое искусство, которое обольщает, подкупает, гипнотизирует толпу, создает авторитет владеющему этим искусством, и которое обеспечивает ему успех во всяком предприятии. Что Симон Волхв имел влияние на массу верующих и неверующих, об этом говорит нам как церковная история, так и св. Писание, в частности – книга Деяний Апостольских. А если он имел сильное влияние на общество, то к нему, к обществу, и нужно было обратиться Симону Волхву с просьбой о рукоположении, так как общество скорее всего, во внимание к его искусству, удовлетворило бы его просьбу. Однако он не сделал этого. Он пошел не к обществу, а к Апостолам.

Почему так?

Да потому, что только одни апостолы могли рукополагать, да еще те, кому они сообщили это право. Если бы было иначе, Волхв обратился бы к обществу, где скорее всего добился бы своей желанной цели.

Что не все общество рукополагало, а только люди, облеченные благодатью священства, видно еще из следующих слов апостола Павла: «не неради о твоем даровании, которое дано тебе по пророчеству с возложением рук (не общества) священства»⁵⁷. В другом месте сей же апостол прямо говорит, что дар Божий (дар священства) дан Тимофею «через мое рукоположение», а не общества⁵⁸. Затем, апостол Павел Тимофею и Титу, а не обществу верующих ефесян и критян, поручил и других возводить на различные степени священства⁵⁹. Замечателен еще тот факт, что там, где общество избирало на священные должности, там одного этого избрания не было еще достаточно, а требовалось рукоположение апостолов⁶⁰. Следовательно, не общество рукополагало (оно иногда только лишь избирало), а апостолы и их преемники.

Возвратимся еще к Симону Волхву. Выписанные слова из книги Деяний Апостольских, говорят еще и о том, что рукоположение апостолов сообщало поставляемым дары Св. Духа, дары особенные от тех, какими наделялся всякий верующий в таинстве крещения, дары, именуемые на языке св. Писания благодатью священства. Ведь Симон Волхв просил апостолов не о том, чтобы они низвели на него те дары, какие низведены были на всех верующих, а те, какими сами они владели: «дадите и мне власть сию, да на негоже аще положу руце, приимет Духа Святаго». Такими дарами владели в то время только апостолы и их ученики, так как к ним только и обратился Симон Волхв. А эти-то дары и называются благодатью Св. Духа, благодатью священства. Следовательно, рукоположение не простой обряд, как думают сектанты, не передача обществом своих прав и полномочий, а нечто более высшее, более таинственнее, более благодатное.

Что через руковозложение сообщались рукополагаемому иерархическому лицу особые благодатные дары, потребные ему для того, чтобы пасти Церковь Христову и совершать таинства, видно еще из следующих мест св. Писания:

«Внимайте себе, – пишет Апостол Павел представителям Ефесской церкви, – и всему стаду, в котором Дух Святой поставил вас блюстителями, пасти Церковь Господа и Бога, которую Он приобрел Своею Кровию»⁶¹. «Не неради, – пишет тот же апостол к епископу Ефесской церкви Тимофею, – о пребывающем в тебе даровании, которое дано тебе по пророчеству с возложением рук священства»⁶². И в другом месте: «напоминаю тебе возгревать дар Божий, который в тебе чрез мое рукоположение»⁶³.

В данных словах Апостола к Тимофею говорится, без сомнения, об особом даре благодати, постоянно живущем в Тимофее. А если так, то здесь, очевидно, речь идет не о чрезвычайном даровании, и не о тех дарах, которые сообщаются в таинстве крещения и миропомазания, потому что Апостол указывает даже и внешний знак, характеризующий это таинство – рукоположение. Следовательно, апостол Павел говорит здесь о том благодатном даровании, которое сообщается избранному и посвященному лицу в таинстве священства чрез святительское рукоположение. Такое благодатное дарование называется у апостола «даром Божиим», что говорит о божественном происхождении и благодати священства и иерархического служения. А в первом послании к Тимофею апостол Павел священство называет таинством. «Епископы и диаконы, – пишет он, – хранящие таинство веры в чистой совести»⁶⁴. Этими словами апостол напоминает епископам и диаконам, что необходимо и им свой сан, как дар Божий, таинством веры вручаемый, содержать в чистой совести.

Подводя итог всему вышесказанному, нельзя не согласиться с тем, что рукоположение, совершаемое в таинстве священства, есть такой прием, который указан апостолами, и сообщен не обществу, а исключительно лицам, облеченным благодатью Св. Духа, для низведения на рукополагаемого божественных полномочий.

Законоучитель Одесской 2-й мужской гимназии,

свящ. А. Введенский

Если современные исследователи общественной психологии констатируют общее понижение в сознании интеллигентного русского общества положительных идеалов, то религиозно-этическая оценка явлений современности в свою очередь отмечает, как одно из прямых следствий обнищания общественной идеологии, – общественный религиозно-моральный развал. В былое время из светлого храма жизни тянулись огоньки света, добра и красоты в дома и семьи. Строители жизни, среди всяких условий ее, почитали нравственно-обязательным долгом до конца нести жизненную ношу, во имя вечного своего назначения в бытии загробном. Падающие под ее тяжестью, если и были, то составляли редкие исключения. А что теперь? Теперь не светом и теплом пахнет на вас из жизненного храма, а чаще – жутким холодом могилы. И если вы искренний радетель о чистоте святыни семейного очага, – пред вами одной из первых тотчас встает труднейшая по нынешнему времени задача о том, как оберечь его от разлагающих влияний современности. В наличной общественности скопилось много факторов, способствующих обесценению жизни во всем разнообразии ее содержания. Над нами повис какой-то беспросветный сумрак. Характерным явлением момента является постоянное нытье у одних, и почти общие жалобы на молодое поколение у других. Не станем особенно себя утешать, – есть тут перед чем прийти в смущение. Но не нытьем, не жалобами излечить нам общественные недуги и язвы жизни. Внимательно осмотревшись кругом, нетрудно убедиться, что все мы тут и во всем – кругом виноваты. Если же начать оглядываться, то на себя старшему поколению прежде всего и должно оглянуться. С него, с интеллигентных отцов, и должно начинать; как кажется, есть уже отрадные симптомы того, что этот пересмотр и чистка себя в общественном сознании уже начались.

Жалобы на молодежь, конечно, не несправедливы. Но сколько ни жалуйся, – не должно забывать, что она-то – плоть от плоти и кость от костей наших. В отношении старшего поколения у ней готов тот же упрек. «В России, – по верному на этот раз утверждению М. Горького в его последнем очерке «О современности», – дети слишком рано видят отцов вероотступниками». Что же удивительного, «если и сами они, становясь отцами, легко становятся такими же вероотступниками, «перевертнями»». Пример всегда заразителен, и с действием на душу примера ничто не сравнится. А в примере старших, чего только нет, – и осуждение религии, и веры, и порицание власти, и авторитета, и осмеяние добродетели с равнодушием к христианскому подвигу, и восхваление пороков, и преступлений, и, тяжело сказать – идеология распущенности и разврата. «Вчера, когда мы были отроками, – символизирует Горький речь молодежи, – вы, отцы, внушали нам, что безыдейность есть великий грех против духа жизни, сегодня, когда мы стали юношами, вы говорите нам: «Идеи только затем и придуманы, чтобы давать право уродовать людей». Вчера вы говорили о красоте жизни, глубоком ее смысле, о величине и сладости подвига, о необходимости сеять в мире добро, сегодня вы доказываете, что разум бессилен и слеп, существование добра сомнительно, жизнь – занятие бессмысленное, а красивый подвиг в лучшем случае мальчишеская выходка… О женщине говорили вы, как о подруге и товарище, а сегодня гогочете и хихикаете, когда хулиганы, вами же созданные, оголяют ее, издеваются над нею, и уже не товарищ она, не мать и не сестра… Что нам думать о вас: сегодня или вчера вы были искренни?» («О современности» М. Горький.) И молодежь с логической неизбежностью для себя не очень торопится становиться в ряды преемников в общественной работе, часто чувствуя здесь себя чужими людьми. Последствия всего поистине безотрадны. Впечатлительная молодость в своем тягостном одиночестве не всегда справляется с задачей – разобраться в противоречиях старого с новым. В нередких случаях раздумья загоняют ее, молодежь, в самое себя и в разрешении проклятых вопросов создают тот эгоцентризм, которым явно больна современная молодая душа, против которого не устояли, и которым переболели даже такие сильные натуры, как Лев Толстой. Это же в свою очередь ведет к упадку в ней жизнеспособности, крушению веры в идеалы, к духовной дряблости и нравственному разладу, а в заключительной стадии – к прямому отрицанию смысла жизни. Принявшая зловещие размеры эпидемия самоубийств, печальнейшее тому подтверждение.

Из сказанного доселе, уже можно догадаться, что вся эта грустная картина глубокого противоречия между старым и новым развернулась во всю ширь в русской литературе, где она, как в зеркале, нашла свое полное отражение. Уяснить себе это и значит – понять и объяснить глубокую трагедию русской общественности, трагедию молодой русской души. И вот здесь-то, для изображения нашей современности, по данным русской литературы, мы позволим себе использовать целиком в данном случае правдивые, как нам кажется, параллели, указанного выше писателя по тому же его очерку «О современности».

«В прошлом русском, литература была очень сильна проповедью человечности, глубоким интересом к жизни народа, целомудренным отношением к женщине, упорными поисками всеобщей и всеосвещающей правды. Старый русский писатель был поистине учителем жизни, верным и душевным другом своего читателя, великомучеником торжества правды ради, апостолом свободы и не судьей людей, а свидетелем их страданий; повествуя о скорбях жизни, он хотел и умел ободрить усталого, пожалеть человека той благородной материнской жалостью, которая выражается молча, доходит до сердца без слов. Он не позволял ни ренегатам, ни «обозной» пакости (тут у Горького менее благозвучное слово) орать на себя и командовать собой, – не ставил имя свое рядом с именами торговцев словом, пасквилянтов и языкоблудов, не садился за один стол с бесстыдниками, не шел за тем, кто больше платит. Старый писатель был внимателен к жизни и любил человека, муки которого были вместе и его муками (Г. И. Успенский, Гаршин).

О современном литераторе даже и при желании нельзя сказать что-либо лестное… Когда ему советуют: «Почистись от грязи, приведи себя в приличный вид!» – он кротко (вернее, кажется, было бы сказать – неизменно) отвечает: «Теперь такое время, когда все замараны, и никто не имеет права выступить против других, теперь все смешались в одну кучу, и если начать чистить, – не останется ни одного литератора». Очень просто и очень искренно, – вставляет здесь писатель. – В свое время столь искренние суждения людей о самих себе я слышал в ночлежных домах: «Мы все здесь насквозь жулики, и поворота нам нет никуда, шагай прямо на скамью подсудимую». Современная литература резко уклонилась в сторону от тех прекрасных традиций, которые выработал старый писатель, и утратила свое педагогическое значение. Мнение о писателе, как человеке честном и чистом, вытравлено из памяти читателя нынешней литературы. Изо дня в день она разрушает этические оценки, выработанные доселе с таким трудом и с такой огромной затратой сил. Против чего борются сегодня? Против тех идей и принципов, которые внедрялись в сознание русского общества лучшими его мыслителями.

Что проповедуется на смену этим идеям? Мне кажется, что основная тенденция современной литературы сводится более или менее к переоценке деятельности Иуды Искариота. Сей последний в известном торговом деле объявлен «непонятым братом», а его жалкий конец – «царственным закатом». Вот до чего легко русский писатель освободился от цепей (лучше было бы сказать – требований) старой морали… Ныне даже крупный литератор находится в сильном подчинении низменным интересам все растущей уличной прессы, не брезгуя дружбой с христопродавцами и словоблудами. Более того: он как бы подчеркивает свое объединение с ними… Писатель не выше жизни и не впереди ее, а ниже и сзади; лениво идя по грязным ее следам, он не замечает живых и великих жизненных целей… Нечто отвратительное скрыто под нашим стремлением – отмечать в жизни и человеке прежде всего дурное и темное. Утверждение его – дело легкое, и заслуги пред людьми в нем нет… Правда, в жизни много грубого и злого, но есть ведь в ней и доброе, ясное человеческое; помогите росту хорошего, – дурное умалится... – Мы больше живем настроениями. Но помнить надо, – замечает писатель, – что настроения заражают, но не воспитывают; воспитывают же только идеи». («О современности», М. Горький).

Нам кажется, в этом случае справедлив, цитируемый нами писатель, когда говорит так о бедной духовно нашей современности! И отрадно, что эта правда о современности путем той же прессы пробивает себе дорогу в сознание общества, становясь общественным достоянием. Мысль лучших русских людей занята изысканием способов и средств против разъедающего самоанализа и отрицания ценности жизни и по оздоровлению тяжко больной современности. Она усиленно ищет, что бы противопоставить этой убивающей проповеди безнадежного пессимизма и небытия, и настойчиво стремится к тому, как бы вернуть современности здоровое жизнерадостное понимание жизни и возродить в ней светлые идеалы. Маститый бытописатель нашей интеллигенции П. Д. Боборыкин избавление от болезни эпохи видит «в разумном подчинении личности природе вещей, подчинении своего «я» коллективу, вне связи с которым немыслим человек. Идеал этого разумного подчинения, столь свойственный русскому крестьянину, всегда был жив и в русской интеллигенции, и в русской молодежи. Не бесследно исчез он и теперь. И молодежь должна чаще обращать свой взор к космосу, ко вселенной, чтобы найти здесь и снова поставить себя на подобающее место. Приветствуя все, направленное к оздоровлению современности, религиозный исследователь ее явлений на рецепте П. Д. Боборыкина остановиться и успокоиться не может. Жизнь бедна оттого, что выветрилось ее подлинное содержание. Зло ее – от разобщения с Богом, – источником жизни, света и добра, запечатленных на святых страницах Евангелия. Даже и по литературе это так. Изгнание хотя бы на самое короткое время Бога из души, веры в Него и в грядущую вечность не проходит для нее бесследно. – «Ежели выпадет Он из души, рана будет в ней, вот», – говорит «Мать» Горького. – Опереться будет не на что в тоске моей, ежели вы Господа Бога у меня отнимете». – («Мать» М. Горького). Ясно, нужна опора, нечто манящее, радостное; его дает религия, вера. Дело восстановления в жизни угасшего здесь ее истинного светоча, конечно, прежде всего дело учащих сил св. нашей Церкви. Самым положением своей службы – профессоров богословия в университетах, законоучителей в средней и низшей школе, и веропроповедников в семье – духовенство призывается к энергичной популяризации в широких кругах общества, развивающего и поддерживающего в человеке духовную бодрость религиозно-христианского мировоззрения. Но к выполнению той же задачи – поддержания в юных душах светлого бодрящего идеализма, в одинаковой мере призываются и родители, и педагоги, и общественные деятели, и все, кому дорога будущность молодежи. Когда после одной из бесед Спасителя начали отходить от него некоторые из Его последователей, Он обратился к ближайшим Своим ученикам с таким вопросом: «не хотите ли и вы уйти»? Ап. Петр за всех ответил: «к кому нам идти: Ты имеешь глаголы вечной жизни». Во Христе, в Его божественном учении – вся полнота и вечно не иссякающий источник жизни. И надо, чтобы наша современность строилась на этих незыблемых и вековечных основах, – на основах христианства. «Когда мы ходим верою, а не видением, мы благодушествуем и желаем водвориться у Господа» (2Кор.5:7–8).

Свящ. И. Хохановский

Старенький и дряхлый батюшка села Овражного, отец Захарий Федоровский, как и все деревенские старики, отличается большим любопытством. Продаст ли мужик лошаденку, купит ли что по хозяйству или обменяет, свою обязанность в отношении о. Захария он должен помнить твердо – с ним первым поделиться новинкой, похвалиться или пожаловаться в случае неудачи. За о. Захарием в таких случаях остановки не будет: во всякое время он выслушает, посочувствует; все, что для гостя требуется, у о. Захария всегда готово: толстый, как замоскворецкий купец, и шумливый, как торговка, самовар о. Захария целые сутки находится под парами и всегда готов поить гостя чаем доверху; редко выводятся калачи и баранки у о. Захария: для важного случая и для русского доброго молодца-мороза из старинного, источенного шашелью буфета, выползает и графинчик, и начнет перемигиваться с огурчиками, грибками или селедкой с луком, пока хозяин не нальет едину стомаха ради. Для всей этой благостыни главное условие одно: с новостями не медлить и батюшку не томить. И Боже сохрани нарушить деревенский обычай, что-нибудь важное скрыть от о. Захария: батюшка прогневается, а виноватого непременно неприятность постигнет. Не показал Федька Ковригин о. Захарию новую лошадь как купил, ан она и захромала; так и бродила бы калекой, если бы добрые люди не доложили батюшке, и тот ее не вылечил. Богатый лавочник сунулся без совета батюшки сватать сына, и не выгорело дело – расклеилось: и подарки с заморским винцом, что сватья́ повыпили, не помогли; и поделом – не гордись, священный чин уважай и не ломай деревенских обычаев.

Удивительно ли, что теперь о. Захарий переживает некоторое волнение, и любопытство его задето в высокой степени. В Овражное, в родную семью, на днях должен вернуться гвардеец Иван Пашкин, четыре года прослуживший Царю в самом Санкт-Петербурге; об этом говорила вся деревня. О. Захарий составил целую программу расспросов; материала для беседы со свежим человеком должно было хватить на целую неделю: описание столицы, храмов, гвардейской жизни, начальства, вооружения, – мало ли есть интересных предметов для беседы со столичным жителем?

В день приезда Ивана батюшка суетился больше обыкновенного и делал чрезвычайные распоряжения.

– Гришутка, – говорил он старому, как сам, кучеру, – лети ты к лавочнику, захвати баранок свежих, да сардинок малую коробку, а сторожу возле церкви шепни, чтобы не отлучался далеко от церкви, может быть, молебен придется служить.

– А ты, молодка, – так называет о. Захарий Гришуткину жену, служащую у него за кухарку, – кое-какой снеди на всякий случай приготовь: не угадаешь, когда петербургский гость с батюшкой повидаться пожелает.

Прошел первый день, а Иван к батюшке не явился.

– С дороги, видно, натомился Иван, – утешал себя о. Захарий, – отдохнет – охотнее будет рассказывать про свое житье-бытье.

Прошел второй и третий день, прошла и неделя, а Иван все не показывал глаз.

– Что за притча такая? – недоумевает о. Захарий. Напрягая старческую память, вспоминает он прошлое и не находит там никакого повода быть Ивану недовольным своим батюшкой: в свое время крестил его о. Захарий, и имя дал, какое родители выбрали; не хуже, чем других, учил его Закону Божию; когда пришло время, повенчал он Ивана и за венчанье взял самую малость; молебном и наставлением проводил его на царскую службу.

– Какой теперь народ пошел непочтительный, – жалуется о. Захарий Грише, – не то что в старину: и Бога боялись, и старших уважали. Гордыня одолела людей…

– В старину строгость была, потачки не давали, – поддерживает Гриша хозяина. – Когда я сказал отцу, что хочу на своей Авдотье жениться, так он сначала меня отодрал за то, что сам такое сурьезное дело затеял, а потом уже стал сватьёв засылать; сам я и рта открыть не решился бы после порки.

– Сколько я наплакалась в те поры, – добавляет Авдотья, – сколько горя перенесла; ан все и вышло по-хорошему, и прожили век, хоть и бедно, да дружно, дай Бог всякому.

– Ты, Авдотьюшка, припрячь, что наготовила для столичного, неровен час, испортится твое приготовление.

– И то правда, батюшка… Сто́ит он, столичный, вашей-то ласки. На хорошее угощение найдется достойный человек, была бы охота принять.

Прошло еще с месяц; разочарование о. Захария скоро перешло в недовольство. Встретился с ним Иван, под благословение не подошел, и беседовать не захотел, – сухо отдал честь по-военному.

– Как живешь, Ваня, – не удержался о. Захарий, – рад ли, что домой вернулся.

– Чему радоваться? Необразованность одна в деревне и бедность, – хмуро отвечал Иван.

– Как жилось в столице-то?

– Не худо, отец, – лаконически ответил Иван и отвернулся.

Только раз видел о. Захарий Ивана в церкви. Гвардеец держал себя в церкви по-городскому. Истово крестились крестьяне, делали поклоны, в торжественные моменты шептали молитвы, а Иван, выпятив грудь колесом и заложив руку за борт форменного сюртука, стоял пень пнем и, казалось, по лицу его скользила насмешка над деревенской простотой, смиренно просившей милости у Бога. Во время великого входа Иван головы не склонил и упорно смотрел на о. Захария; священник даже смутился в возгласе. Скоро Иван приготовил о. Захарию новый городской сюрприз. Накануне воскресенья, прочитывая после вечерни правило, о. Захарий совсем близко возле своего дома услышал веселую разухабистую песню и музыку. Надев теплую кацавейку и старую скуфью, о. Захарий поплелся к веселой компании.

– Что это вы, детушки, такой час для веселья выбрали? – заговорил он к молодежи. – Канун Воскресенья, негоже теперь песнями заниматься. А где это вы музыканта такого раздобыли?

– Иван играет. Гвардеец…

– Хорошо Иван играет, только ему, кажется, здесь не место: женатый человек увеселяет молодежь… Совсем не к лицу семейному человеку. Служивый еще пример должен бы подавать другим. Послушайте вы меня, ребята, расходитесь по домам, повеселитесь завтра: на все свое время…

Часть молодежи вяло разбрелась по домам, остальные, вместе с Иваном, перекочевали на другой конец деревни, и до утра разносилась оттуда веселая музыка и пьянство.

2

Попытка о. Захария побеседовать с Иваном и вразумить его, окончилась неудачей: к нему гвардеец идти не захотел, а дома его застать было трудно: либо спал после веселой угарной ночи, либо бродил по деревне, где его принимали и угощали как нового человека, интересного собеседника и музыканта. Парни, руководимые Иваном, становились развязнее: приставали к людям, требовали денег на попойку и лезли в драку. В один день о. Захария был особенно расстроен и гневен; редко его таким видели. Маленькая фигурка его бестолково металась по комнате из угла в угол; небольшое лицо, покрытое жидкой растительностью, раскраснелось; длинная прядь волос съехала на глаза, и весь он всем своим видом напоминал петушка из породы корольков. Стоявшая перед ним на пороге молодая бабенка, плакала и вытирала слезы грязным передником.

– Пьет Иван? – спрашивал батюшка жену Ивана.

– Пьет, батюшка, пьет, родимый, и жалости ни к кому не имеет.

– И дерется?

– И не спрашивай; так дерется, что и места на мне живого не осталось. Буду, говорит, бить тебя, постылая, пока в гроб не заколочу. Теперь мне только начинать жить, как я образованность получил, а ты у меня на шее сидишь, и нет моей волюшки. Мальчонка, первенец наш – чем он виноват? его тоже колотит, как под пьяную руку попадет.

– А свекровь что?

– Что свекровь… молчит, известно, старый человек, скажет Ивану слово, а он ей десять.

– Что же он говорит матери?

– Говорит, ты меня старая не учи; я уже вышел из пеленок. В старину, может, и делали все, как старикам хотелось, а теперь молодые поумнели.

– Чего Ивану твоему хочется?

– Кто его знает – разве он скажет, – только все не по его выходит: и мужики мы темные, и просвещения никакого не понимаем.

– Не рассердила ли ты мужа чем-нибудь, – пытливо посмотрел на молодуху о. Захарий. – Может быть, старуху чем-нибудь обидела?

– Вы, батюшка, знаете, как я жила без Ивана – никто меня попрекнуть ничем не может; со старухой и теперь, как прежде, душа в душу живем; работала я на нее, как на мать родную, ночей не досыпала, думала, Иван вернется, легче будет, вышло не по-нашему… Что мне бедной головушке делать теперь, ума не приложу: уйти мне что ли, куда глаза глядят?

– Терпи… за терпение Бог дает спасение. Что-нибудь надумаем, как с Иваном быть. Ты мне только вот что скажи: как ты думаешь, что за причина, что Иван так переменился? Прежде он не был таким…

– Гармонь, батюшка, причина, другой нету. Если бы не она, проклятая, и мне легче бы дышалось; через нее у нас все расстройство идет.

– Гармоника? – удивился о. Захарий. – Что ты, баба, мелешь! Как может гармоника, бездушная вещь, человека расстроить?.. Грех в душе человека, а гармоника – вещь пустая, безвредная.

– Как безвредная, батюшка? Мнение у Ивана большое отчего? На гармонии хорошо играет и превозносится… Работать не хочет, потому с гармонией целый день занимается. С парнями постоянно гуляет и пьянствует опять через гармонь. Какой парням интерес от него будет, ежели он на гармонии играть перестанет? И водкой не стали бы поить, и компания разошлась бы.

– Не все тут, а часть правды в твоих словах есть. Сердит и я на гармонику: видано ли дело, чтобы под праздники с музыкой по деревне полуночничать? Начнем поход с малого – с гармоники.

– Тут она, гармонь, батюшка, тут, принесла я, делайте с ней, что хотите, а домой я с ней не вернусь…

– Это что же? почитай воровство выходит, как ты, милая, думаешь?

– Горе свое, беду свою выкрала я, батюшка, а вы подумайте, что с тою бедою делать? Пусть бьет муж, только бы не было этой самой гармонии и духу; может он меньше пьянствовать будет.

Баба вытащила из мешка большую гармонику на ремне и положила ее перед священником.

– Важная, еле подымешь, – стал рассматривать о. Захарий инструмент. Медленно натянул он ремень через плечо и стал пробовать клавиши.

– Протодьяконская нота, густая как колокол, – сказал он, ткнув пальцем один из басов, – а таким голоском я в хоре пел, как в духовных училищах учился; за голос меня в училищах хлебом кормили, платить нечем было… Давно это было. Пожалуй, еще и заиграть сумею, – добавил он, перебирая несколько клавишей. – Попробуем.

– Воды дре-е-евле ма-ни-ем Божественным… – задребезжал старческий голос любимые свои ирмосы.

– Вот видишь, баба, гармоника может и божественное сыграть, все от человека зависит. Пророк Давид на псалтири десятиструнном хвалу Богу воспевал. Что же, однако, нам с нею делать? – недоумевающе развел он руками.

– Сничтожьте ее, батюшка, отдайте кому-нибудь, спрячьте, только домой я уже ее не возьму.

– Дарить чужую вещь или прятать не годится… Разве уничтожать?.. За убытки я с Иваном потом сочтусь. Пусть по-твоему, баба, будет, возьму грех на свою душу – посмотрим, что из всего этого выйдет.

О. Захарий подошел к горевшей печке и еще раз, не без сожаления, нажал несколько клавишей гармоники.

– Скорбишь перед смертью, – сказал он задумчиво, – боишься пещи огненной. Тебе что? Ты не чувствуешь, а вот нам, грешным, каково будет в огне геенском?

С трудом всунул он гармонику в печку. Огонь ласково, нежной полоской, обнял гармонику, и потом сразу охватило ее ярким пламенем.

О. Захарий помешивал в печке.

– Вот и все, – сказал он бабе, – только горсточка пеплу осталась, да грех на нашей душе. Ну да Бог милостив! Теперь, многоболезная, иди домой с миром; вину на меня вали: скажешь Ивану, что гармонику я приказал принести к себе.

3

Пуще зверя рассвирепел Иван, когда узнал от жены только часть правды относительно гармоники. Сначала хотел сам пойти к священнику, наговорить грубостей и взять обратно гармонику; потом избил жену, требуя от неё пойти к батюшке и принести инструмент, но баба, несмотря на побои, решительно отказывалась.

Проходили дни; идти к священнику Иван не хотел – мешала гордость, а гармонику вернуть так хотелось, без неё скучной и монотонной казалась деревенская жизнь. Не желая идти к о. Захарию, Иван избрал тот путь, какой обычно избирается всяким деревенским грамотеем в случае обиды со стороны священника, особенно, если советником обиженного является бойкий сельский писарь, дока по авторской части.

В деревне, однако, стало спокойнее; Иван мало показывался в люди, в церковь заглянул всего один раз и не имел уже того победоносного вида, как прежде. Деревня уже знала историю с гармоникой и отнеслась к о. Захарию разно: старики одобрили его решимость, молодежь поддерживала Ивана. Для полной ликвидации дела, о. Захарию недоставало одного – расплатиться с Иваном за убытки и предать дело забвению, но Иван по-прежнему избегал священника.

В один из хмурых зимних дней возле дома о. Захария остановились сани; из них вышел молодой еще священник, сосед о. Захария. Как празднику обрадовался ему хозяин: – сосед, с которым о. Захарий не видался года два, это ли не сюрприз для одинокого человека, любителя принять гостя и всласть наговориться? Горячо обнял его о. Захарий, помог разоблачиться и сразу же засуетился с угощением.

– Какими судьбами, о. Порфирий, к старику заглянули? Спасибо, спасибо, сосед, что не забыли. Покорно прошу, садитесь, да вы рясу снимите, по-домашнему будем, попросту. Зачем церемонии со своими?

– Я собственно по делу к вам, о. Захарий, ненадолго.

– Какой вы деловой! Успеется с делами, а вот чем принять вас прикажете? С чайку видно начнем, а там и червячка заморим, чем Бог послал.

Скоро чай был готов; стол украсился многочисленными тарелочками с разной снедью. На ухаживанья старика гость отвечал холодно и разговор клеился плохо.

– Испили бы едину на потребу – предлагал о. Захарий.

– Ничего не пью, – отвечал гость.

– Винца рюмочку позволите?

– И вина не пью.

– Значит полный трезвенник? Прекрасно, делает вам честь, а я, значит, грешу – одну пропустить не прочь… Тогда кушайте, с дороги, чай, проголодались.

О. Порфирий Столетов принадлежит к типу, какой все чаще стал встречаться в среде духовенства. Строгий формалист, он твердо знает и соблюдает законы церковные и гражданские: Нечаева изучил чуть ли не наизусть и ни на шаг от него не отступает. Церковное письмоводство он ведет сам, красивым почерком, и так аккуратно, что комар носа не подточит. Малограмотный дьячок за это уступает ему некую толику братского дохода. Отчетность всякую о. Порфирий сдает благочинному одним из первых и первый же соглашается со всем, что скажет благочинный на съездах. С мужиками всегда поступает по закону, строго, поблажек не дает, а в случае мужицкого каприза всегда выдвигает закон. В случае, например, неладов при сговоре брака, он охотно соглашается повенчать брак и даром, но с соблюдением всех требований закона и прежде всего знания женихом и невестой основных и главных истин христианской веры, как о том пропечатано у Нечаева на стр. 246. Зато о. Порфирий и преуспевает: о. Захарий за 48 лет службы получил наперстный крест – о. Порфирий меньше, чем за половину этого времени; за долгий век о. Захарий не получил ни одного почетного назначения – о. Порфирий давно уже состоит духовным следователем.

Последнего обстоятельства о. Захарий даже и не подозревает и поделом ему: за несколько лет ни разу не был у благочинного и от жизни отстал.

– Что тут у вас за история с гармоникой вышла? – спросил наконец о. Порфирий.

– А вы уже знаете? Как, однако, у нас скоро всякие пустяки разносятся по уезду!

О. Захарий откровенно рассказал, как было дело.

– Вот хорошо, – закончил он, – что напомнили эту историю, может быть, посоветуете, что мне теперь сделать: самому обращаться к Ивану не хочется, а убытки пора уже возвратить.

– Нехорошее это дело, о. Захарий, – задумчиво сказал следователь, – конфузное для духовенства: по этому делу я и приехал: Иван на вас жалобу архиерею подал, а мне, как следователю, поручено произвести следствие.

– Вот несчастье-то! Зачем же он прямо к архиерею – разве нельзя было ко мне прийти и получить удовлетворение? На старости лет такой мне конфуз. Еще епитимию наложат!

– Наказания большого не будет, а все же – неприятность. Иван вас в самоуправстве обвиняет и требует возвратить ему стоимость гармоники – 30 рублей!..

– Что он белены объелся: за такой пустяк 30 рублей; красная цена гармоники – десять рублей. Какая мне мысль пришла: признаки гармонии я помню; металлические части от нее остались целы, не сгорели; поеду я в город и куплю такую самую, а Ивану за обиду приплачу еще что-нибудь: тогда с моей стороны и самоуправства не будет, и лишних денег не надо будет платить…

– Это не годится, о. Захарий, подмена вещественных доказательств, в некотором роде подлог. А вдруг Иван не захочет признать новую гармонию за свою. В каком свете предстанем я и вы пред владыкой?..

– Тогда, может быть, переговорить сначала с Иваном?

– И это неудобно: выйдет что-то вроде сделки, в которой принимало участие официальное лицо – духовный следователь.

О. Порфирий в тот же день закончил следствие: допросил Ивана, его жену, кое-кого из соседей; записал все это в бумагу и предложил подписать о. Захарию. Все было изложено кратко, факт присвоения ценной гармоники был установлен точно; о том, как она попала к старику, и как он ее сжег, в следственном деле не было сказано ни слова. Дрожащей рукой о. Захарий перекрестился и подписал дело.

– Своего заключения я делать не буду, я вам не судья, – лукавой улыбкой заметил о. Порфирий, – начальство само сделает заключение. Все же, – смягчился он, – я бы дал вам совет: поехать к епископу лично переговорить, только подождем, пока дело рассмотрит консистория, чтобы владыка был в курсе дела.

Совет был сделан не без хитрости: дело само по себе было пустое, большими неприятностями не грозило, но если при деле владыка увидит старость о. Захария, – стариков епископ любит посылать за штат на покой, – то, кто знает, что из этого выйдет? Овражное – приход неплохой: землица в нем удобная, в одном куске, и прихожан больше, чем у о. Порфирия: правда, распущены стариком и на даяния скудны, но на это есть закон и практика у о. Порфирия. Кандидат он на стариковское место сильный, владыке лично известный.

4

В каждой консистории есть своя практика и свой взгляд на ведение дела, есть она и в Х. консистории. Выразителем её является один из старейших членов.

– Мирян, паству прежде всего удовлетворяйте, – говорит он столоначальникам, – пусть не жалуются и не ропщут на нашу медлительность. Будете медлить, будут надоедать, снова писать, прилагать зло ко злу. Жалобы на духовенство в консисторию поэтому не залеживаются и едут на курьерских. Зато иерейские бумаги, прошения, ходатайства всякие идут по-черепашьи: не разорваться же консисторской канцелярии: в ней так мало рабочих рук, к тому же голодных и обремененных сторонними занятиями…

Не залежалось в консистории и дело о. Захария; с постановлением присутствия оно перешло на утверждение епископа. Не медлил, однако, и о. Захарий, и по счастью, предстал перед архиерейские очи всего на другой день после того, как епископ прочитал через роговые очки его дело, задремав на двух последних страницах.

Епископ Евсевий, человек уже довольно пожилой, по темпераменту – чистый сангвиник: живость характера сказывается и в деятельности, и в отношениях его к людям. Принимает он просителей раз в неделю всех вместе, в одной большой зале, и эти приемы дают потом богатый материал духовенству и мирянам для всяких пересудов. Болтают об этих приемах разное, многое преувеличивают и украшают, но все соглашаются, что знание людей и остроумие у владыки – большое; некоторые даже считают его прозорливцем. Юркий корреспондент газеты, пожелавший по поручению редакции побывать у Евсевия на приеме, ничего лучшего не придумал, как проситься псаломщиком в городскую церковь, – и досталось же ему!

– Ты чего пришел сюда? – спрашивал его епископ на приеме, сразу же узнав человека не из колена Левитова.

– Прошусь псаломщиком, ваше преосвященство.

– Где учился?

– В гимназии, владыко.

– И просишься псаломщиком? Охота тебе – лучше куда-нибудь барином просись, дьячковский хлеб тебе покажется горьким. Да ты петь умеешь, читать по-славянски?

– Научусь, владыко.

– На должности учиться некогда. Молитвы знаешь? Читай утреннюю молитву…

Молодой человек молчал.

– Богородицу знаешь?

С запинками корреспондент начал читать молитву, но окончить не мог – спутался.

– Полюбуйтесь, люди добрые, – заговорил епископ, – на «псаломщика». Хорош!.. Корреспондентом в «Красные Огни» ты еще, пожалуй, и годишься, а какой же из тебя будет псаломщик? Одно посмешище!..

Крайне все удивлялись потом, когда узнали, что в псаломщики действительно просился корреспондент, и именно из «Красных Огней». Откуда епископ это узнал?

Архиерейская зала была уже значительно наполнена народом, когда по ступенькам поднялся туда о. Захарий. От волнения и высокой лестницы он устал, и по лицу его катился обильный пот. Архиерейский келейник в это время расставлял уже просителей по рангу: ино слово солнцу, ино слово луне; архиерея это, впрочем, ни к чему не обязывало: на одном приеме он начинал беседу с хвоста, в другой раз – с середины; всего чаще со старших: протоиереев и благочинных; большей частью всем говорил «ты» и к этому попривыкли.

Сегодня владыка в хорошем настроении духа; прием начался с дам.

– Ты что, сиротка, скажешь? – спросил епископ молодую, бедно одетую девушку.

– Ваше преосвященство, место мне дайте, – отец у меня умер, мать больная, а нас четверо сирот, я старшая.

– Какое же я тебе место дам? Дьяконское, что ли?

– Учительницей прошусь, епархиальное училище я окончила, а мест, говорят, нет. Сколько прошений ни подавала – все получаю отказ.

– Учительницей? Чем же я могу тебе помочь? Школами у нас заведует викарий с епархиальным наблюдателем; я тут нуль. Видишь, вон стоит барин, – указал он на наблюдателя – скромного светского человека, – его проси: попрошу и я, от просьбы, чай, голова не свалится.

– А вы что, скажете, барышня? – обратился епископ к молодой, изящно одетой даме.

– Я не барышня, а жена священника.

– Что же вы хотите?

– Мой муж – студент семинарии, занимает бедный приход, жить не на что, средств никаких нет. Прошу вас, владыко благостный, дайте моему мужу приход в городе.

– Скучаете?! Скажите своему батюшке, что в городе он скучать будет еще больше, чем теперь: много соблазнов в городе для скучающих людей. А что, матушка, замужем вы давно, деток у вас много?

– Замужем я десять лет, а детей у нас нет.

– Вот те и раз: без детей, и вдруг живете бедно! Бездетным на любом приходе можно прожить безбедно.

– Божья старица!.. – заговорил епископ со следующей просительницей в монашеском одеянии, – как живешь? Скоро ли сестер всех разгонишь?

Монахиня отвесила низкий поклон и растерянно смотрела на епископа.

– Ну, говори, говори, милостивица, в чем твое дело?

– Казначея у меня, владыко, сварливая.

– Монахинь рядовых тебе мало, за казначею, значит, принялась? Чем не угодна тебе? воровка, что ли?

– Этого не могу сказать; только строптивая, ничем не довольна, на все свою критику наводит.

– А ты что же, критики боишься? Пустяками тревожишься. Почитай, как меня-то в газетах критикуют! На всякий чих не наздравствуешься, а у меня времени не станет мирить вас да разбирать, кто кого перекритикует. Молитесь больше – меньше времени для критики останется.

– Отпраздновал? – перешел преосвященный Евсевий к почтенному иерею, справившему с разрешения епископа 35-летний юбилей и приехавшему благодарить за это.

– Отпраздновал, владыко святой.

– Воспрославили? Тостов много было?

– Как полагается, владыко.

– А публику угобзил?

– Чем мог, ваше преосвященство.

– Благообразно и по чину?..

– Так точно.

– Ну и слава Господу!

– Вы, что хорошего скажете, ваше преподобие, – обратился епископ к сравнительно молодому, щеголевато одетому священнику.

– Честь имею почтительнейше доложить вашему преосвященству, что мною окончена, освящена и открыта церковно-приходская школа на 100 душ детей.

– Скажите пожалуйста! – удивился владыка. – А камилавку вы имеете? – с заметной иронией спросил его епископ.

– Не имею, ваше преосвященство.

– Пора, пора украсить вас! – Поблагословив, взыгравшего духом строителя, епископ направился к о. Захарию.

– Какой ты, отец, старенький, ветхий! И служишь еще?

– Служу Богу моему, дóндеже есмь.

– Думаю, столетие скоро будешь праздновать?

– Через тридцать лет, владыко.

– Дай Бог дожить. Зачем ко мне пожаловал?

– По делу, владыко святый.

– А я думал без дела… так себе. В чем дело-то?

– Дело о гармонике, ваше преосвященство.

– Это ты Федоровский из Овражного?

– Он самый, владыко.

– Ну, отец, хорошо, что не пожалел своей старости и приехал. Вчера только читал твое дело. Что это с тобой за история. На старости лет мусикийскими искусствами задумал заниматься? Старенький такой, о смерти надо думать, а не музыкой заниматься.

– Я музыкой не занимаюсь, владыко.

– Зачем же тогда чужую гармонику присвоил?

– Не присвоил, владыко, а сжег.

– Чужую вещь? Ах ты. Саванаролла этакий! Вот и попал в руки человеческие. Что это тебе вздумалось?

О. Захарий, волнуясь, рассказал, как было дело, не пропуская мелочей. Чем больше он говорил, тем больше прояснялся епископ.

– Вот ты какой! Значит о святости праздничного дня и о добрых нравах ревновал! Одобряю. Только все же цель не оправдывает средств – это нужно помнить. И к следствию ты небрежно отнесся: что следователь написал, то ты и подмахнул, и небось гусиным пером, ни слова в свою пользу не сказал! А следователь у вас буквоед видно большой и мало сердца имеет.

– Кажется, следователь добропорядочный человек.

– Дай Бог ему быть таким, только отчего же он в твою пользу ни одного слова не написал? Посмотрим, кстати, что консистория определила?

Из принесенного келейником дела епископ медленно нараспев прочитал: «постановили: за самоуправство и присвоение чужой вещи объявить священнику Захарию Федоровскому строгий выговор со внесением в формуляр; сверх сего, обязать его уплатить крестьянину Ивану Пашкину за причиненный убыток 30 рублей». А что, слышал? Консистория – это сама справедливость; тут я бессилен что-нибудь изменить. Собор пресвитеров с прибавлением секретаря, где же большей правды и милости найти?.. Впрочем, – добавил он задумчиво, – может быть они мне подарят четыре слова из своего постановления: не станут сердиться за них на епископа. Как думаешь, старик?

О. Захарий не понимал и молчал.

– Э, рискнем! Со внесением в формуляр – выбросим: совсем это лишнее.

– Покорнейше благодарю вас, преосвященнейший владыко, за милость ко мне, только вот насчет платы за гармонику…

– Какой ты, отец! Как мед, так и ложкой!.. От платы за убытки освободить не могу. Подаст жалобщик в светский суд, все равно заплатишь, да еще конфуза наберешься.

– Я не против уплаты, только Иван опять гармонику заведет.

– А ты опять ее конфискуешь? – засмеялся епископ.

– Беспокойство и музыка опять по деревне пойдут.

– А мы их отсрочим, кстати, дикастерию порадуем: за четыре слова я им добавлю в резолюции три, зато длинных.

Дело тут же, на широком подоконнике украсилось такой архиерейской резолюцией: «объявить священнику о. Захарию Федоровскому строгий выговор и обязать его уплатить за причиненный убыток 30 р. ежемесячными пятирублевыми взносами». Архиерей громко прочитал резолюцию, любуясь почерком и произведенным им впечатлением.

– Доволен, протопоп? – с улыбкой спросил он о. Захарию.

– Много взыскан вашей милостью; только я еще не протопоп, рядовой священник…

– Что ты, старик?! Смотри, вон миссионер, – указал он на молодого академиста, – во внуки тебе годится, а уже протоиерей; в консистории видно мало бываешь, начальство редко видишь, вот и забыли тебя. Доживешь до мая, ошибку свою поправлю – не сердись!..

Архиерей благословил о. Захарию и перешел к следующим просителям.

Священник В. Пестряков

Чтение, употребляющееся в монастырях, имеет два вида: чтение рассказное, напр., чтение синаксарий или житий святых в трапезах, и чтение псалмодическое, распевное, употребляющееся только при богослужении, когда чтец обязан тонировать в пределах, господствующих или конечных аккордов, исполняемых песнопений.

Ревнители православной церковности неоднократно выражали в печати свое негодование по поводу вторжения в церковное богослужение светского разговорного чтения. Вот, например, что относительно этого предмета писал архиепископ Херсонский Никанор в своем отчете о состоянии вверенной его управлению епархии. «В этот край вторглось, распространилось повсюду и окрепло в навыках чтение речитативное, разговорное, не строго церковное, весьма нередко нелепое и возмутительное...» Подобным образом отзывался об этом чтении и другой ревнитель православной церковности С. А. Рачинский. В последнее время и духовенство, и общество обратило внимание на церковное пение. Но духовенство и общество, много заботясь об улучшении церковного пения, о восстановлении его древнего характера, мало обращают внимания на чтение. Не говоря уже о том, что в некоторых церквах, как сельских, так и городских, чтение в псалмодическом его виде находится далеко не в блестящем состоянии, в некоторых приходских и особенно в домовых церквах вошло в употребление и, можно сказать, укоренилось чтение речитативно-разговорное, ничем не отличающееся, а совершенно тождественное с чтением светским или гражданским. Что касается лично нас, то мы не замечали отступления от указанного требования в сельских приходских церквах. Рассказное чтение нам приходилось встречать в городских приходских церквах, особенно домовых. Вот воспитанник гимназии читает шестопсалмие. Чтение разговорное, по всем правилам – с паузами, с повышением и понижением тона. Но его чтение ничем не отличается от светского или гражданского; для примера стоит прочесть хоть стихотворение: «Что ты спишь, мужичок...» Такое чтение уместно только в аудиториях, классах, на эстрадах разных общественных собраний и т. п. В храмах же такое чтение и неприлично, и неприятно, невольно смущает слух и душу молящегося, особенно не успевшего еще утратить вкуса к строго церковному чтению.

Может быть правы, чуждающиеся псалмодического чтения и радеющие о разговорном, что находят первое достойным полного забвения, устарелым, свойственным лишь малограмотным дьячкам, а последнее – достойным похвалы и поощрения, считая его новомодным, свойственным развитому образованному человеку. Выставлять требование псалмодического чтения – не значит ли быть своего рода «старообрядцем» и поклонником «буквы»? Нет. За «церковность» псалмодического чтения говорит согласие его духа, его формы с характером церковной старины. А в этом – все.

Термины «церковный» или «нецерковный» в большом употреблении в последнее время. Естественно поэтому является вопрос, что собственно разумеют, когда говорят: «это церковно, а это нецерковно». Установить точный смысл этих слов необходимо, потому что они часто прилагаются к случаям, один другого исключающим, результатом чего являются совершенно противоречивые отзывы, в которых трудно разобраться. Для того, чтобы установить точный смысл термина «церковный», необходимо указать признаки, принадлежащие таким вещам и явлениям, относительно «церковности» которых не может быть двух мнений. Эти признаки можно приложить и к тому, или иному чтению, употребляющемуся в церкви.

У нас имеется совершенно обособленный и установившийся круг церковных предметов. Главная и самая существенная их особенность заключается в том, что ни одного из этих предметов мы не встречаем в обычном житейском быту. Так, например, для освещения комнат мы обычно не пользуемся ни паникадилами, ни лампадами, имея взамен их вещи, совершенно иные по форме и виду. Ничего нет похожего между нашей одеждой и покроем священнических облачений, или между нашими столами и церковными аналоями. Все перечисленные предметы настолько своеобразны и настолько сжились с церковью в нашем представлении, что ни подражания, ни смешения – ничего подобного не может произойти между этими предметами и обычной обстановкой нашей жизни. Указанные предметы «церковны» в полном смысле, потому что их место – только в церкви и нигде более.

Если данное уяснение слова «церковный» перенести на чтение, то мы должны требовать от него такой формы, которая не имела бы сходства с чтением, предназначенным для иных, т. е. не для богослужебных целей. Следовательно, «церковно» лишь то чтение, употребление которого вне церкви было бы столь же неестественно, как, например, ношение парчового стихаря вместо платья принятых у нас фасонов. В последнее время и церковной музыке стремятся дать ту цельность и выдержанность форм и стиля, какие давно получили другие два искусства – архитектура и иконопись, и также и вся церковно-богослужебная обстановка, и утварь. Вообще отличию церковного искусства от светского весьма сильно способствует большая или меньшая сохранность традиционных форм, освященных временем. Отсюда и музыка «церковна» та, которая сохранила в себе черты напевов, издавна употребляемых при богослужении. Точно так же и чтение получает характер нецерковный, если оно порывает всякую связь с традиционным прошлым.

Тип церковной обстановки, одежды, сосудов и т. п. создался путем преемственности форм с древнейших времен. В этом сказалось стремление сохранить отличие форм церковных от форм общежитейских. Такой тип, чисто церковный, приобрели себе два искусства – архитектура и церковная живопись. Архитектура храмов всегда и везде отличалась от архитектуры обычных жилищ; покрой священных облачений никогда не был сходен с покроем мирских одежд и т. п. Живопись современной школы Васнецова, Нестерова и др. церковна, потому что сохраняет в себе черты древности. К периоду в истории церковного пения, продолжавшемуся до конца XVII века, наши духовные композиторы должны обращаться как к сокровищнице истинно православного, национально русского церковного пения; здесь именно должны они заимствовать образцы и примеры для подражания, если хотят, чтобы их музыка была церковна и сохранила в себе черты традиционного прошлого. Церковные формы, сохранившие в себе черты древности, как мы видели, всегда имеют отличие от предметов обиходных; и это сообщает им обаяние старины и святость традиции, а вместе с тем и ту своеобразность, ту характерность, которая столь могущественно и столь определенно влияет на нашу душу.

Итак, в вопросе о том, какое чтение прилично храму, не должно быть примеси субъективизма, чувств, воззрений и проч. В суждении о церковности сего предмета должен быть положен принцип, именно – то чтение церковно, которое опирается на формы и дух древности. Резкое размежевание чтения церковного и светского не только желательно, но и обязательно. Одним словом, миру – мирское, Богу – Божье. (Кишин. Еп. вед.).

К. Яворский

а) О всенародном пении в церквах.

В Пермской епархии духовенство, озабоченное вопросом, какими мерами содействовать успешному введению всенародного пения в церквах, выработало следующие правила: 1) «Чтобы освоить прихожан с мыслью о всенародном пении, привить охоту и привычку к такому пению, а вместе с тем и устранить необходимые и вполне естественные на первых порах смущение и неуверенность в своих голосах и познаниях, нужно заранее постепенно привлекать прихожан к участию в пении при различных требоисправлениях в их домах, крестных ходах, проводах покойников, на внебогослужебных чтениях и собеседованиях. 2) Ввиду трудности этого дела, вводить и изучать церковные песнопения постепенно, понемногу; сначала, например, можно ограничиться пением, так называемым, отвещательным (когда народ отвечает на возглашения диакона или священника) на ектениях; по достаточном (на службах) повторении указанного песнопения, перейти к следующему и т. д. 3) Для большего успеха при введении общего пения, руководителям необходимо пользоваться услугами школьников, особенно церковно-приходских школ; они знают простейшие песнопения и охотно, и смело поют их в храме. Поставленные пред солеей вместе с клиром, они могут, особенно в начале дела, быть и хорошими помощниками руководителям, и примером для старших, присутствующих в храме. 4) С той же целью обеспечения успеха при введении общего пения, опытные руководители последнего рекомендуют там, где есть хор, расставлять певчих в разных местах храма среди молящихся, чтобы они своим примером смелости и знания руководили несмелыми и малознающими. При увеличении количества песнопений, исполняемых всенародно, для большого усвоения их и согласованности, и стройности пения, необходимы спевки. (Перм. епарх. вед.)

b) Священник врач.

«Волынские Еп. Вед.» (№ 39) отмечают весьма отрадное явление в среде духовенства. В с. Г-е Ковельского уезда, местный священник о. Г. С. оказался врачом не только душ, но и телес. Приобретенные им когда-то в семинарии медицинские познания, пригодились. Он теперь сам лечит весь свой приход и, благодаря частой практике, в познаниях медицины превзошел любого фельдшера. Нет ни одного дня, чтобы не пришли к нему 8–10 человек; также нет дня, чтобы он сам не посетил своих тяжело больных пациентов. Для такого села, как Г-а – это особая милость Божия, так как это село далеко отстоит от врачебного пункта, и население его терпит существенную нужду в медицинской помощи. Слава о. Г. С., что он не жалеет ни своего здоровья, ни своих скромных доходов на приобретение врачебных средств для блага ближнего! Желательно было бы, чтобы другие батюшки обзавелись домашними аптечками и оказывали своим прихожанам не только душевную, но и телесную помощь. Немало есть таких сел, которые терпят сильную нужду в медицинской помощи. На заведение аптечки в приходе потребовалось бы каких-нибудь 20–30 рублей; деньги небольшие, но зато была бы огромная польза для беспомощных деревенских обитателей.

Ввиду такой полезности для причтов, особенно сельских приходов епархии, иметь в своем распоряжении домашние аптечки с медикаментами, необходимыми для подачи первой врачебной помощи, архангельское епарх. начальство рекомендовало через напечатание в «Архангел. Епар. Ведом.» (№ 16) причтам епархии, мужским и женским монастырям приобрести на церковные и монастырские средства домашние аптечки.

c) Призыв к сельским матушкам.

Одесский епархиальный орган, имея в виду достоподражаемый пример разумных и полезных занятий одной сельской матушки с крестьянскими женщинами, призывает сельских матушек прийти на помощь к крестьянкам с любовью, лаской, теплым участием в бесчисленных неизмеримых деревенских страданиях. «Кто из живущих или живших в деревне, – говорят «Херсонские Епар. Ведомости», – не испытывал жуткого чувства от неурядиц современной деревенской жизни. Пьянство, разврат, азартные игры в карты, хулиганство, доходящее до ножовщины, воровство и шинкарство, не говоря уже о непочтительности к старшим по возрасту и по положению – вот чем пестрит жизнь современной деревни. В деле борьбы с одичалостью деревни, в деле воспитания отцов и матерей, какую великую службу родине сослужили бы сельские матушки организацией разумных чтений для деревенских женщин». Долг «матушек» оправдать присвоенное им народом высокое звание «матушки» и стать для деревни истинными родными матушками. Трудно ведь только начало.

Предвыборное время решительно мешает вождям кадетско-еврейской печати отдавать себе отчет в том, что пишут. С одной стороны, левые издания читают нотации на тему о том, зачем в одних местах выделяют духовенство в особые курии, а в других не выделяют; с другой стороны, те же издания пускают в обращение вздорный слух, будто бы духовное начальство смотрит на выделение священников, как на обиду, и внушают «домогаться» совместных с землевладельцами выборов.

Иными словами, пробуют подойти к вопросу с двух противоположных концов, очевидно отыскивая место, с которого можно было бы удобнее расстроить столь их пугающие ряды, хотя, казалось бы, духовенство не вчера явилось, и не со вчерашнего дня ему предоставлены законом совершенно определенные избирательные права. Подходят к тому же вопросу еще и другими способами: в одном издании уверяют, что правительство, «мобилизовав духовенство», успело уже «испугаться» его и теперь не знает, как быть. Рядом сообщают, что, по их сведениям, духовенство настроено «прогрессивно», и так как «голосование – дело темное», то, следовательно, возможны «любые сюрпризы». Наконец, только немногие издания воздерживаются от соблазна, вдруг принять вид друзей православного духовенства и в качестве таковых начать громить правые и умеренные группы, которые изображаются чуть ли не врагами православия. – Одним словом, во всем этом видна только растерянность и тревога левой печати.

Все это до такой степени шито белыми нитками, что ясно обнаруживает подлинные отношения левой печати к духовенству. Нужно действительно не церемониться с русским священником, чтобы хотя на минуту полагать, будто подобными приемами можно оказать на него хоть какое-нибудь влияние. Никто ведь никогда и не сомневался, что и среди духовенства были и возможны отщепенцы, которые, забывая сан и долг свой, поддаются смущающим увлечениям и пробуют поиграть в радикализм. Но что же из этого? Разве именно эти священники определяют собой православное духовенство? Разве не эти именно священники являются живым укором на местах, и не они ли, эти радикальствующие, вызывают против себя всеобщие нарекания? Из факта существования таких отщепенцев, делать выводы вроде тех, какими пытаются теперь жонглировать на столбцах левых изданий, это значит, прежде всего, обманывать самих себя.

Но общественного мнения этими выводами не обмануть. Как в действительности сложатся выборы, и что вообще получится в результате текущей выборной кампании⁶⁵ – в это мы не входим. Вообще, не дело печати заниматься подобными предсказаниями. Но мы считаем себя вправе утверждать, что православное духовенство в массе проявило гораздо больше политической зрелости, чем руководители левых партий, столь страстно обсуждавшие все последнее время вопрос об участии духовенства в выборах, и это очень легко доказать.

Добиваясь конституционных форм правления, добиваясь всеобщего избирательного права, все эти господа «прогрессивного толка» твердо верили в себя, в свою политическую зрелость, в свою подготовленность к новым формам государственного устройства. На этой большой подготовленности, на сознании своего «гражданского долга» они и базировали свои расчеты. Компактной массой думали они протиснуться к избирательным урнам и подавить остальные течения.

Но этой вере в себя, в свою политическую зрелость, приходится теперь претерпевать жестокое испытание.

Газеты полны телеграммами о выборах уполномоченных. И всюду с поразительным однообразием повторяется все та же картина. Десятки тысяч избирателей, внесенных в списки, не явились на выборы за исключением одного сословия, исполнившего свой гражданский долг. Это сословие оказалось именно тем православным духовенством, теми будто бы «своекорыстными» и «малоразвитыми» сельскими священниками, к которым с таким презрением относится русский интеллигент, понюхавший quasi-конституционных идей.

Ни энергичные кадеты, ни фанатичные социалисты, ни спаянное кагалом еврейство, ни вышколенные своими бедами поляки – не оказались на такой высоте понимания своего гражданского долга, до какой поднялись на этих днях эти скромные сельские рясы. Процент явившихся на выборы священников в некоторых местах достиг 100, т. е. явились все, внесенные в списки. В среднем же процент явки духовенства держится между 80 и 90 – результат прямо сказочный. Если рассказать об этом французу, немцу, бельгийцу, англичанину – они просто не поверят. Ибо самые передовые страны не знают примера такого удивительного исполнения своих общественных обязанностей.

Итак, в отношении политической зрелости, в деле понимания своего гражданского долга православное духовенство оказалось на первом месте. В состязании гражданственности оно получило первый приз.

Отсюда понятны та растерянность, тревога, и та злоба, какие проявляет теперь в печати левый лагерь.

И вот, чтобы как-нибудь выйти из этого отчаянного положения, эти господа вопят о том, что священники явились «по приказу архиереев». И провозгласив это, они думают уничтожить событие величайшего значения и чреватое будущим.

Допустим, что действительно духовенство явилось по приказу епископов. Левая печать стремится изобразить это, как нечто предосудительное, непозволительное; стоит ли объяснять, насколько это нелепо! Ведь явка на выборы не есть нечто позорное, противозаконное, и, вообще, нечто дурное. Как раз наоборот. Явка на выборы есть исполнение своего гражданского долга, того долга, без которого невозможен и самый представительный строй. Нам кажется, что, наоборот, все те, кто верит в спасительность и нужность народного представительства, должны быть только благодарны архипастырям, напоминавшим подчиненным им иереям, что выборы в Думу есть священный долг граждан. Можно ли осуждать начальников, предписавших подчиненным исполнить свой долг?

Но задыхающаяся в злобе левая печать ошибается. Не одним давлением архиереев объясняется поведение духовенства. Есть тут еще нечто… Это то, что совершилось в последние дни в третьей Государ. Думе.

Как известно, левое крыло третьей Думы, к которому к нашему величайшему и горькому сожалению присоединились октябристы, без всякого серьезного основания отказало в фиксировании известных сумм на церковно-приходские школы. Это роковое голосование, как мы и указывали своевременно⁶⁶, было понято духовенством, как тяжкое и незаслуженное оскорбление. Духовенство увидело в этом шаге недоверие к самому заветному своему делу, увидело в этом поползновение на самое священное свое право, право, выношенное тысячелетней историей, право, полученное из рук св. Кирилла и Мефодия – право учить православной вере и грамоте русский народ. Этого скромные и тихие сельские пастыри забыть не могли. Под влиянием этого удара они поднялись стеной, они все до единого пришли к избирательным урнам.

Тревога левых партий вполне понятна. Но нам совсем непонятна та кампания, которую открыли теперь против духовенства такие газеты, – как «Гражданин» князя Мещерского и «Русское Знамя» г. Дубровина. Эти представители архиправого направления стали доказывать, что духовенство не может и не должно участвовать в выборах, что это не его дело, что это противоречит канонам и т. д. Словом, крайние правые газеты протянули руку левым и стали повторять точь-в-точь то, что уже давно настойчиво твердят «Речь», «Русское Слово» и другие органы кадетско-инородческой партии. Левые партии в отношении вопроса об участии духовенства в политической деятельности стояли раньше на совершенно иной точке зрения. В левых кругах не только не порицали Гапона, Гр. Петрова, арх. Михаила за их политическую деятельность, но, наоборот, всемерно поощряли и прославляли эту деятельность. Когда же определилось, что духовенство в России является оплотом порядка и государственности, то по всему фронту ударили отбой и стали доказывать, что для духовенства область политической деятельности должна быть закрыта наглухо.

Ныне на помощь левым в этом отношении выступили некоторые правые. Левые ведут поход в том смысле, чтобы обезоружить русское государство, сделать его беззащитным, открытым для нападений революции. А «Гражданин» и «Русское Знамя» вопят: «Верно! Так и надо! Зачем духовенство мешает революции разрушать Россию?»

Еще больше поражает недомыслие некоторых умеренных газет. Особенно старается «Вечернее Время», которое дошло до крайнего абсурда. Оно дописалось до следующего заявления: «Теперь уже нельзя говорить о подтасовке или нажиме. Можно говорить только о скандале – небывалом, невообразимом. Превзойдены все границы приличия: три четверти мест в Думе получат священнослужители… Любопытно, однако, как представляет себе г. Коковцов священническую Думу, и что полагает он сделать с ней? Долго ли она просуществует? С тяжелым чувством встретит Россия четвертую Думу… Организуется Дума «на предмет» уничтожения народного представительства».

Вот какого смехотворного вздора нагородило «Вечернее Время», созданное для конкуренции с еврейской «Биржевкой». И надо согласиться, что конкурирует оно блестяще: столь «оппозиционного» вздора даже «Бирж. Ведом.» не в состоянии нагородить.

Поражает полнейшая неосведомленность газет, кричащих о священнической 4-й Думе. В самом деле, ведь дописаться до заявлений о том, что в 4-й Думе будет три четверти (т. е. 330) священников, значит расписаться в отсутствии даже самого малейшего представления о том, о чем газета берется судить.

В 4-й Думе представителей духовенства будет немного более, чем их было в 3-й Думе. В центральных губерниях духовенству на выборах принадлежит второстепенная роль (так как землевладение не разделено на русское и польское) и, например, в Полтавской и Екатеринославской губ. духовенство, в силу состоявшихся соглашений, получит всего по одному месту членов Государственной Думы. Сильно духовенство только в западной Руси (так как здесь землевладение непримиримо разделено на два лагеря). Но и здесь ничего, оправдывающего страхи «Веч. Время.» нет. От трех губерний юго-западного края в 4-ю Думу представителей духовенства пройдет ничуть не более, чем их прошло в 3-ю Думу, а может быть и менее.

К чему же эти фальшивые крики и смешные запугивания?

О каком собственно скандале кричит «Веч. Время»? Неужели скандалом является то, что духовенство на выборах доблестно исполняет свой гражданский долг! Выходит, так: идет вокруг борьба – борьба на жизнь и смерть между пасомыми, притом из-за вопросов часто религиозно-нравственного характера, а пастырь должен стоять в стороне, и ни той, ни другой стороне не помогать. Не есть ли это проповедь теплохладности и толстовского «непротивлению злу»? – От всех людей, граждан государства, требуют всегда, а в особенности в тяжелые минуты, энергичной деятельности. Неужели же одно православное духовенство в дни смуты в умах и делах человеческих не должно явиться защитником порученного его хранению дела? При выборах в 4-ю Гос. Думу, когда среди крестьянства возникают несомненно самые разнообразные течения, спрашивается, кто же будет около него? Православному духовенству, говорят, нужно посторониться. Дворянство уже отстранилось… Воистину, многие не разумеют, что творят.

Духовенство вовсе не стремится в Государственную Думу. Оно только исполняет свой долг. В своей выборной деятельности духовенство руководится не соображениями о том, чтобы провести в Гос. Думу побольше своих представителей, а гораздо более высокими побуждениями; оно желает помочь государственно-патриотическим партиям в их борьбе с антигосударственными, антицерковными – антиобщественными партиями. Духовенство желает также защитить свое положение и свое влияние в русской деревне, а для этой цели светские люди, ценящие и уважающие сельского пастыря, более пригодны, чем сами священники. Духовенство, если будет в силе, пошлет в 4-ю Гос. Думу светских людей, но людей, которым оно вполне верит.

В этом высокая заслуга духовенства. Пройдут выборы, улягутся страсти, утихнет шум, и тогда заслуга духовенства вскроется ярче и будет ясна и для слепых. И тогда некоторые клеветники устыдятся.

Если бы не духовенство, если бы не его дружное и высококультурное участие в выборах, то 4-я Дума была бы левой, явилась бы повторением двух, позорной памяти, первых Дум. Вот это был бы действительно скандал, и тогда народное представительство в России действительно было бы загублено.

От этого скандала и позора русский народ спасает патриотическое духовенство. Его деятельное участие в выборах решает исход выборной борьбы в пользу патриотических партий. Этим духовенство оказывает огромную услугу делу укрепления в России народного представительства.

Великое спасибо скажет за все это Россия и русский народ своему православному духовенству.

Кир. Тихомиров

Когда Моисей оставил двор Фараона и пошел послужить своим братьям, «и паче изволи страдати с людьми Божиими, нежели имети временную греха сладость, большее вменив богатство египетских сокровищ Христово поношение» (Евр.11:25–26), тогда далеко не все евреи обрадовались этой заре своей духовной свободы, а один из них грубо оборвал, увещавшего его великого пророка: «Кто тя постави князя и судию над нами? еда убити мя хощеши, им же образом убил еси вчера египтянина?» (Исх.2:14). Подобные упреки многократно повторялись порабощенной душой народа уже и после того, как Бог извел его из земли египетской: народ оплакивал в пустыне «свиная мяса и египетскую пищу», пренебрегая небесной манной и неоднократно пытался возвратиться в дом рабства.

Нечто подобное можно наблюдать и ныне в среде людей, призванных на служение Церкви, хотя к счастью, пока не среди обличенных священным саном. Разумеем то, что против мысли о восстановлении патриаршества и автономии внутренней жизни Российской Церкви восстали вслед за нигилистами всех оттенков и некоторые духовные писатели. Это и немудрено: иначе и быть не могло. Двухсотлетнее положение Церкви, резко несоответственное ее каноническому строю, конечно, породило среди ее учреждений ряд таковых, которых не знала святая древность; да и в тех учреждениях, которые имеют древнее происхождение, создались многие ненормальные явления, неправильные отношения, недолжное распределение власти и денежных средств. Весьма понятно, что если восстановление патриаршества, соборов и вселенского общения безусловно и несомненно, и неотменно желательно и полезно для самой Церкви, для благочестия, для просвещения, для спасения людей и славы Божией, то оно вовсе нежелательно тем должностным лицам и тем учреждениям, которые, либо самое свое положение и существование получили только по причине канонических правонарушений, либо, благодаря последним, чрезвычайно расширили свое влияние и свое благосостояние.

Быть может, здесь читатель находит намек на синодальных чиновников? Напрасно: они должны остаться и в том случае, если Русской Церкви суждено будет дожить до своего полного канонического возрождения, как они были и во времена Московских патриархов при разнообразии функций управления. Мы разумеем тех церковных деятелей, которые свое положение упрочили именно через свою нецерковность: таковых было особенно много при Обер-Прокуроре Д. А. Толстом, но возникали они и при К. П. Победоносцеве.

Мудрено ли, что они нисколько не сочувствуют церковному возрождению? «Возлюбиша бо паче славу человеческую, неже славу Божию» (Иов.12:43).

Не говорим уже о тех, которые отдались во власть врагам церковным – левым партиям и являются у тех невежд в богословии на положении Валаама волхва или Ахитофела, выпрашивая себе либо тридцать сребреников, либо думское кресло. О них приходится сказать печальный стих: «виждь имений рачителю, сих ради удавление употребивша: бежи несытыя души, Учителю таковая дерзнувшия».

Впрочем, жалкое разглагольствование вроде лекции профессора Заозерского в собрании октябристов, которые, конечно, никогда не были ревнителями веры, или брошюрки профессора, присяжного поверенного Кузнецова, едва ли удовлетворят и совершенно неосведомленных слушателей или читателей: более могут расстроить церковно убеждённого христианина две статьи г. Cave в № 22 и 23 «Церковных Ведомостей», издаваемых при Святейшем Синоде. Правда, их автор прямо не возражает против введения у нас теперь патриаршества: он будто бы готов защищать нашу точку зрения о том, что наиболее практичным и в то же время вполне законным было бы восстановление у нас патриаршества путем высочайшего повеления о бытии патриархом нашего первоприсутствующего Иерарха, или же Иерарха Московского. Но соблазняющее значение этой статьи заключается в том, что в ней автор как бы силится совершенно упразднить понятие канонического строя, сводя его содержание к таким же минимальным тезисам, среди которых умалчивается самый главный – о необходимости в каждой стране первенствующего Иерарха, которого прочие почитают, яко главу, ничего не делая без него (Прав. 34, Св. Апостол.).

Это уже сознательная передержка, ибо, что останется из церковного права в отношении управления церковной области, если исключить это, нигде и никогда законно не нарушавшееся правило, а нарушенное только грубым насилием над Русской Церковью во времена Петровы через безрелигиозного Феофана Прокоповича, четыре раза переменявшего свою веру. Г. Cave утверждает, будто под каноническим строем, который постоянно изменялся под влиянием времени и места, достаточно разуметь три условия церковной жизни: 1) епископат Вселенской Церкви (т. е. вероятно, возможность Вселенского Собора). 2) затем такой или иной (?) организованный строй епископата поместной церкви (это уже явная неправда, ибо бывает строй правильный и неправильный) и 3) неуклонение от соборного начала и недопущение единовластного управления поместной церковью. На таких основаниях автор находит за собой право утверждать, будто Русское церковное управление вполне канонично.

Но если бы эти три жалкие тезиса и правильно определяли каноничность управления, то вывод для нашего современного состояния все же был бы самый безотрадный. Соборного общения с Церковью Вселенской у нас не стало с упразднением патриаршества; организованности местного Епископата у нас нет, потому что он в своем целом не призывается к совместному решению дел церковных, а единоличное властительство над церковью у нас есть в лице Обер-Прокурора, и если с мая 1911 г. оно не дает себя тяжело чувствовать, растворяясь в самых церковных правилах, а также в желаниях и убеждениях самой иерархии, то это явление исключительное, впервые нашедшее себе место за сто девяносто лет существования Синода, и зависящее единственно от глубокой преданности вере и Церкви нашего настоящего Обер-Прокурора.

Этот же Обер-Прокурор торжественно заявил в Государственной Думе в ответ на лай, выпущенных против него думских шавок, что он давно прилагает усилия к возвращению Русской Церкви ее канонического строя. Действительно, именно он в 1905 году редактировал постановление и всеподданнейший доклад Святейшего Синода о Соборе и патриаршестве, напечатанный осенью того же года в тех именно «Церковных Ведомостях», которые теперь, по странному недоразумению (вероятно, редактор был в отпуске), дали место этой недобросовестной и неискренней статье г. Cave.

Воспроизводим доклад Св. Синода буквально.

«В непрестанных Царственных заботах о славе Церкви Христовой и о благе дорогого Отечества, Ваше Императорское Величество Высочайше соизволили в 13 день марта сего года передать на рассмотрение Святейшего Синода вопрос о поставлении православной Церкви в соответствующее ее достоинству положение, в виду применения широкой веротерпимости к инославным исповеданиям, глаголемым старообрядцам и сектантам. На мысль о созыве собора, благоустроении прихода и упорядочении духовно-учебных школ, как рассадников просвещения в духе православной Церкви и воспитателей пастырей церковных, обращаемо было и в прежнее время внимание Вашего Императорского Величества, Всемилостивейший Государь! Выслушав с глубоким благоговением и сыновней преданностью означенный Державный призыв Вашего Величества, Святейший Синод полагает ныне же приступить к трудам по осуществлению Высочайшей воли, дабы оправдать высокое доверие к нему Монарха и исполнить Монаршую волю со тщанием, достойным дела на пользу святой Церкви. С молитвой к Царю Царствующих, обсудив на точном основании церковных канонов величайшей важности вопрос о желательных преобразованиях в постановке у нас православной Церкви, Святейший Синод признает существенно необходимым пересмотреть нынешнее Государственное положение православной Церкви в России в виду изменившегося положения инославных исповеданий, глаголемых старообрядцев и сектантов, и преобразовать управление церковное, руководствуясь церковными канонами и историей церковного управления как в Российской, так и в других поместных Церквах.

Основной формой высшего церковного управления, по каноническим правилам (I Всел. Соб. прав. 5, Антиох. 16), является поместный собор епископов области с митрополитом или патриархом во главе. Собор должен был составляться сначала два раза, а потом один раз в году. Ввиду, однако, затруднительности периодических ежегодных собраний всех епископов области уже в период Вселенских соборов, при областных кафедрах образовались постоянные соборы или синоды взамен прежних периодических соборов. Соборы же всех епископов области составлялись только в особо важных случаях. Право созывать соборы и председательствовать на них принадлежит митрополитам или патриархам «и никому да не будет позволено составляти соборы самим по себе, без тех епископов, коим вверены митрополии» (Ант. 20). Собрание епископов без митрополита или патриарха не считается собором законным, и постановления его действительными (Ант. 18). Но и патриарх, или митрополит, управляющий церковной областью, «ничего да не сотворит без рассуждения всех» (Апостол. 3). Митрополитам или патриархам предоставлены церковными канонами следующие права: 1) митрополит созывает епископов на соборы для обсуждения общих церковных дел в своей области и сам председательствует на них (Ант. 19 и 20; Халкидон. 19); 2) утверждает избираемых на вакантные епископские кафедры (1 Всел. 4 и 6; Ант. 19); 3) принимает жалобы на подчиненных епископов и назначает соборный суд над ними (Халк. 9; Ант. 14; Карфаген. 28); 4) обозревает епархии подчиненных епископов (Карф. 63) и 5) утверждает своим согласием все важнейшие распоряжения епископов области (Апост. 34; Ант. 9). Но в делах, касающихся целой области, митрополит не мог решать ничего единолично, без согласия собора областных епископов (Апост. 34; Ант. 9). Сам он был избираем, поставляем и судим собором своих епископов (III Всел. 1; Сард. 6) и, как архиерей, в епархии подчиненного ему епископа не мог ни рукополагать, ни учить, ни совершать каких-либо архиерейских действий, разве только с согласия местного епископа (Кормч. гл. 58). Таким образом, основной канонической формой управления той или иной областью является собор епископов во главе с митрополитом или патриархом с вышеуказанными полномочиями.

Озабочиваясь устроением внутренней жизни православной Российской Церкви на начале канонического соборного управления, при полной автономии Церкви во всех собственно церковных делах, и имея в виду господствующее положение православной Церкви в Российском Государстве и положение оной среди других поместных Церквей, Святейший Синод полагает: 1) В состав Синода ввести наряду с членами постоянными членов, вызываемых по очереди из иерархов Российской Церкви, и возглавить оный, чести ради Российского Государства, патриархом со всеми каноническими полномочиями областного митрополита. 2) В первопрестольном граде Москве созвать волей Вашего Императорского Величества поместный собор из всех епархиальных епископов православной Российской Церкви или представителей оных, для обсуждения следующих вопросов: о разделении России на церковные округа под управлением митрополитов, вызываемых необходимостью передачи дел второстепенной важности из высшего управления в местные установления; о пересмотре законоположений о существующих органах епархиального управления и суда, и преобразовании оных, согласно с каноническими соборными началами; о благоустроении прихода в религиозно-нравственном, благотворительном и просветительном отношениях; об усовершенствовании духовно-учебных школ; о пересмотре законов, касающихся порядка приобретения Церковью собственности; об епархиальных съездах духовенства; о представлении высшим представителям церковной иерархии права участвовать в заседаниях Государственного Совета и Комитета Министров по тем делам, которые касаются интересов Церкви; о предоставлении священникам права участвовать в местных городских, земских и сельских учреждениях.

Повергая сии соображения на Всемилостивейшее благоусмотрение Вашего Императорского Величества, Синод всеподданнейше испрашивает Высочайшего соизволения на созвание в первопрестольном граде Москве волей Вашего Величества, в благопотребное время, поместного собора всех епархиальных епископов православной Российской Церкви или представителей оных, для устроения Синодального управления, избрания Всероссийского патриарха и разрешения вышепоставленных и других вопросов, имеющих быть предварительно разработанными в Святейшем Синоде».

Кажется, все ясно. Но наше бесчестное время умеет изумительно дружно замалчивать все, что не выгодно для противогосударственного и особенно противорелигиозного направления. В нашей прессе постоянно толкуют о соборе, говорят (и в том числе выше помянутый г. Кузнецов), будто члены Синода идут против созыва собора; много толкуют о составе последнего, как о предмете, совершенно открытом для всяких точек зрения (исключая православной); но никогда никто не обмолвится о том акте величайшей исторической важности, когда Синод, впервые после упразднения патриаршества, совершенно определенно указал на восстановление последнего, как на неотменное начало истинно православного или канонического строя церковной жизни.

Впрочем, в нашем изолгавшемся обществе подобное явление и не может казаться диковиной наравне с тем, как это общество два года тому назад чествовало врага революции Л. Толстого в качестве ее поборника, как провозглашали свою с ним солидарность представители отрицаемых им профессий – судебной, медицинской и научной, – как вообще у нас, начиная с думской трибуны, с университетских кафедр, и кончая печатью, всего менее желают знать и говорить правду, а думают только о том, чтобы превзойти друг друга в изворотливой лжи и притворстве. При всем том, перенимать эту современную моду на страницах Синодального органа и академических журналов – это крайняя степень падения. Это воспроизведение приемов жизни и деятельности Карамазовского Ракитина.

В частности, приемы аргументации г. Cave – обычные в академической среде, когда хотят замазать истину и незаметно запутать мысль читателя. Тут начинают отвлекать его внимание на посторонние предметы, разводить длинную канитель исторических справок, совершенно не различая нормальных явлений от злоупотреблений и забывая отеческое изречение о том, что продолжительность последних не может служить для них оправданием.

Вот почему слова г. Cave: «раз Синод был признан всей Русской Церковью и другими церквами, и признается в течение 200 лет, то нет основания считать его неканоническим», – эти слова представляются банальной нелепостью. – Синод наш всегда, всеми церквами, и всеми искренними иерархами, и всеми, осведомленными в богословии мирянами, считался несоответственным каноническому праву учреждением. Он признавался и признается в том смысле, что ему следует повиноваться пока не восстановлен канонический строй, потому что иначе получится полная анархия в церковной жизни, но ненормальное управление последней в России заявлялось и запечатлевалось страданиями и даже кровью лучших святителей наших – Арсения Мацеевича, Гавриила Петрова, Платона Левшина, Архиепископа Агафангела, Митрополита Иоанникия; о том же писали лучшие русские люди – Хомяков, Самарин, протоиерей Иванцов-Платонов и многие другие. Наконец, в марте 1905 г. о том же заявил единогласно сам Святейший Синод вместе с тогдашним товарищем обер-прокурора В. К. Саблером. Г. Cave без всякой нужды и без всякой убедительности доказывает, что церковное управление в разные эпохи и в разных странах не было одинаковое, но ведь эти разновидности весьма ограничены, и действительно, сам же автор уничтожает все значение своей исторической размазни, которой было надеялся одурачить читателя: он все-таки сводит определенный минимум канонической законности, общеобязательной всегда и везде, – хотя сводить его, как мы видим, во-первых, совершенно неправильно и заведомо неискренно, а во-вторых, сводить так, что Синодальным строем все-таки этот минимум вовсе не выдерживается.

В качестве заключительного и сильнейшего довода против патриаршества, как ultima ratio своих изворотов, г. Cave приводит вслед за общеизвестным регламентом Прокоповича следующие слова, едва ли служащие к его чести и к чести официального органа Святейшего Синода.

«Введение патриаршества, – говорит автор, – может повести к высшему порабощению Церкви». – (Значит такое порабощение уже имеется в нашем теперешнем церковном строе, который вы признаете каноническим?) – «Знаете ли, как поставлялся патриарх в Византии? По смерти патриарха, митрополиты, составляющие Синод, представляли императору трех кандидатов; император, или утверждал одного из них, или предлагал митрополитам для избрания своего. Затем, в присутствии духовенства и сената, он нарекал избранного, произнося такую формулу: Божественная благодать и наше, происходящее от нее, императорское величество возводит этого благочестивейшего мужа в патриархи Константинополя».

Автор думает, что он убедил поборников патриаршества этой цитатой, определявшей временный порядок избрания первосвятителя Востока. Но автор жестоко ошибся в своей надежде.

Правда, формула эта не совсем законная, но, – о, если бы, хоть таким образом у нас на Руси назначался первосвятитель! Какое то было бы блаженное время сравнительно с тем, что мы теперь имеем!

Видимо, г. Cave, постаравшийся ознакомиться с порядками различных поместных церквей, древних и современных, мало знаком с положением нашего высшего церковного управления. Теперь весь Синод в своем составе определяется Высочайшей властью по представлению обер-прокурора без всякого участия митрополитов, которые узнают о вновь определенном своем собрате по сану или по членству в Синоде, из состоявшегося уже Высочайшего повеления, нередко даже из газет, одновременно со всеми столичными дворниками и кухарками, и значительно позже газетных разносчиков. Нередко назначения эти бывают столь неожиданны, что члены Синода так и ахнут, прочитав о новом митрополите или ином своем сочлене.

Да, г. Cave, не совсем правилен был порядок назначения патриарха при Константине Багрянородном, на которого вы ссылаетесь, но это не только не было бы «вящим порабощением» Церкви, сравнительно с тем, что мы теперь имеем, но такой, не наилучший порядок, был бы все же великим раскрепощением нашей Церкви, над которой имеет теперь силу не только «происходящее от Божественной благодати императорское Величество» (выражение вполне законное для Византии и России), не только обер-прокурор, но и вовсе уже безблагодатный Совет Министров, Государственный Совет, Государственная Дума с Милюковым и жидами.

Что сказать о наемнической статье г. Заозерского в Богословском Вестнике? Автор идет против всех своих прежних идеалов и заветов, восставая против введения патриаршества. Правда, он, подобно г. Cave, как будто не против патриарха, а только в пользу патриарха выборного, но он, конечно, понимает, что с такового никогда не начнется у нас патриаршество, а, следовательно, не начнется вовсе, если первый патриарх не будет высочайше назначен. Он приводит лживые слова проф. Суворова, против которого всегда прежде справедливо восставал, как против канонического нигилиста, отвергающего самый богословский догмат Церкви. Г. Заозерский не стыдится повторять тупой, идиотски глупый аргумент Суворова и нескольких других, участвовавших в предсоборном присутствии нигилистов-Ракитиных, о том, что каноны говорят не о патриархе, а о канонических митрополитах, определяя объединяющую власть, первенствующих в области иерархов. Конечно, эти господа замалчивают о совершенно точно выражающихся других канонах, вполне ясно намечающих пять патриарших кафедр – римской, константинопольской, александрийской, антиохийской и иерусалимской, – о суде константинопольского патриарха, превышающего суд собора (IV, 17). Но пусть в канонах не было вовсе упоминания о патриархах: разве в том дело, как именовать главенствующих иерархов? Назовите их хоть капустой, но дайте Церкви то, что ей предоставили, приведенные в вышеизложенном докладе Святейшего Синода каноны. Для полноты ваших аргументов стоило бы еще прибавить такую фразу: «хотя каноны и говорят далее о власти патриарха над митрополитами (двукр. 15), но там говорится не патриарх, а патриархис, слово же патриарх с твердым знаком на конце совершенно неведомо Вселенской Церкви, а появилось только со времени возникновения славянской и русской речи». Вот таким доводом вы убьете своих противников, г. Заозерский, а друзьям своим приводите иные доводы: «мы, октябристы, должны бороться против усиления Церкви всеми способами, мы должны добивать религию в России до той степени, по крайней мере, как она добита в либеральной Франции, а поскольку главным условием живучести Церкви является ее верность своим каноническим основаниям, поскольку восстановление патриаршества надолго и накрепко утвердит православную веру в России: то собирайте, гг. октябристы, все свои силы, чтобы бороться против патриаршества. Против собора не боритесь: это будет только разновидность революционной думы и очень удобное средство для разложения религиозной жизни в России: поэтому, все левые газеты и журналы, кричите о соборе, о самом широком его составе, о четыреххвостной баллотировке за его членов из всех кругов общества, и притом непременно обоего пола! Ведь и в Предсоборном Присутствии толковали о включении в состав Синода мирян и даже женщин!» Ошибаетесь, г. Заозерский и гг. октябристы, даже такой неканонический состав собора, который придуман Предсоборным Присутствием (с очень хитрым умолчанием об участии на соборе восточных иерархов), все-таки восстановил бы истинную церковность и поставил бы канонического патриарха: ведь большинство духовенства нашего еще не продало совести, а против патриаршества только те духовные отцы, у которых подолы позапачканы: «всяк бо делаяй злая ненавидит света и не приходит к свету, да не обличатся дела его, яко лукава суть» (Ин.3:20).

Таковым доказывать пользу патриаршества так же бесцельно, как убеждать японских офицеров в желательности лучшего флота для России. Но я бы предъявил иное недоумение г. Заозерскому, не морального, а теоретического характера. «Где, и от кого вы так поумнели в 55 лет от роду, когда вдруг на Предсоборном Присутствии и затем в дальнейших своих заявлениях, и ныне, изъясняете вопросы вашей науки церковного права в совершенно противоположном направлении, чем за первые тридцать лет службы? Вам приходится восклицать: я сжег все, чему поклонялся; поклонился всему, что сжигал!

Не поздновато ли так радикально меняться на исходе шестого десятка лет жизни? Конечно, позднее развитие имеет свои преимущества, как и поздние цыплята, но, право, всему есть предел. Не должно ли вам отречься и от ученых степеней, полученных за диссертации, которые вам теперь приходится сжигать?»

Давненько просмотрел я брошюру г. Кузнецова (о Еп. Гермогене и Патриаршестве). Ему, как новичку в богословии, и состарившемуся в адвокатской болтовне, простительно повторять глупости о том, что каноны знают не патриаршество, а канонических митрополитов: дайте нам таковых, г. Кузнецов! Выпросите их у вашего барина Каменского! – Я запомнил из его брошюрки намеренное непонимание моего заявления о том, что наша Русская Церковь не имеет ответственного за нее лица и является usnuilius, вымороченным достоянием. Г. Кузнецов, сколько помню, вопиет, что все епископы ответственны за Церковь. Да разве о такой ответственности я говорю?

Ревновать о Церкви обязаны не только все епископы, но и все миряне, но, когда говорят о служебной, об иерархической ответственности, то разумеют и правоспособность воздействовать на целое учреждение, а таковой наши епископы лишены: они могут наравне с мирянами и даже с женщинами писать доклады, куда угодно, и о чем угодно, но эти доклады будут приняты как доклады частных лиц; вернее – они не будут прочитаны, да и не читаются на самом деле. Если мы говорили, что наша Русская Церковь не имеет ответственного лица в том смысле, как за приход ответствен его настоятель, за монастырь его игумен, за епархию – епископ, за католическую церковь в России католический митрополит, за магометанскую – муфтий и т. д., то этим совершенно ясно выражали ту мысль, что нужды высшего церковного управления не имеют в России соответственного попечителя. Члены Синода могут рассуждать только о делах, поступающих в Синод, а поступление их зависит от обер-прокурора: затем состав Синода изменяется, наприм., за последние 10 лет, – пополугодно в составе всех членов, а «епископа, имеющего попечение о всей стране» (Ант. 9) у нас нет, и епархиальные архиереи знают, что им подобает «творить каждому только то, что касается до его епархии и до мест, к ней принадлежащих» (Апост. 34). Вот почему церковное законодательство, касающееся всей страны, зачинается и проводится у нас обер-прокурорами; ими же определяются и такие дела, как, наприм., отлучение Льва Толстого, определения о белопоповском духовенстве, распоряжение церковными деньгами и т. д. Все это, конечно, понял бы в моей статье и 12-летний мальчик, и надо быть адвокатом не только по профессии, но и по душе, чтобы суметь затуманить и извратить то, что ясно, как Божий день в моей статье о восстановлении патриаршества.

Не менее ясно, скажем в заключение, и то, что все приведенные противоцерковные писатели, как и пресловутое меньшинство Предсоборного Присутствия просто не веруют в каноны как выражение воли Божией – когда стараются истолковать не их императивный смысл, как действующего права Церкви, а заменить последний исторической подкладкой канона, по большей части тут же измышленной. Не веруют они в Церковь, как учит нас Символ веры, не веруют они твердо ни во что, кроме интересов своего положения и еще материальных интересов не духовенства, а духовного сословия. Не скажу, чтобы у подобных писателей, у подобных типов вовсе не составилось религиозных верований, но это отдельные отрывки из впечатления детства, мелодия «Волною морскою», пасхальные куличи, серьезная и недоумевающая мина пред чашей причащения, панихида по родителям, крестное знамение пред купаньем и т. п. Во всяком случае это не церковное мировоззрение, не богословие, не наука церковного права, ни, всего менее, забота о славе Церкви, а только прикрытое отрицание и того, и другого, и третьего, и четвертого, при печальной необходимости тереться около дел церковных ради своих выгод.

Быть может, однако, раздвоенность их суждения, то допускающих пользу церковного возрождения через возвращение нашей поместной церкви ее законного главы, – то отрицающих нужду последней, – быть может, эта неуверенность и недоговоренность выражает собою бессильную борьбу совести со злой и изолгавшеюся волей. В таком случае, пожелаем нашим писателям победы первой над последней; пожелаем, чтобы Господь воззрел в их сердце, как Он воззрел на Симона Петра во дворе Каиафы, когда пропел обличительный алектор (Лк.22:61).

Менее понятен нам г. Cave, каким-то образом проникший на страницы Синодального журнала, при благодушной рассеянности редакции, которой следует сказать напредки: «Cavete a domino Cave»; а что нужно последнему, мы сказать не можем, ибо не знаем, кто скрывается за этой подписью, а потому, остаемся пред неизвестным автором с недоумевающим грустным вопросом церковной песни: «Кий тя образ Иудо предателя Спасу содела?» (Волынск. епарх. ведом.)

Архиепископ Антоний

В половине сентября пришло в Киев известие из уездного городка Курской губ. Путивля о кончине Павла Петровича Забелина, бывшего преподавателя киевской духовной семинарии, весьма много потрудившегося в качестве сотрудника и долговременного редактора журнала «Руководство для сельских пастырей».

П. П. Забелин, сын священника, родился в Тверской епархии в 1847 году октября 12-го; окончил курс в Киевской духовной Академии в 1873 году по церковно-практическому отделению со степенью кандидата богословия и с правом искать степень магистра, не подвергаясь новому устному испытанию; по рекомендации Совета Академии правлением симбирской духовной семинарии, с утверждения преосвященного епископа симбирского, определен преподавателем гомилетики, литургики и практического руководства для пастырей в Симбирскую семинарию с 4 июля 1873 года; ноября 26-го того же года определен членом Педагогического Собрания Правления Симбирской духовной семинарии на шесть лет.

Согласно изъявленному им желанию, по представлению Правления Киевской духовной семинарии, утвержден Высокопреосвященным митрополитом киевским в должности преподавателя тех же предметов в 1874 января 3-го дня. Но так как по уведомлению Правления симбирской духовной семинарии от 14 марта 1874 года до окончания учебного года он не мог быть уволен от учебных занятий в означенной семинарии по причине крайней трудности сделать распределение его предметов между наличными преподавателями, то в должность преподавателя киевской духовной семинарии вступил 6-го июля 1874-го года. Эту должность покойный и проходил до 23-го сентября 1899 года, когда приказом Обер-Прокурора св. Синода уволен от службы, согласно прошению, по болезни. Во время службы в семинарии⁶⁷ покойный все время состоял членом Педагогического Собрания Правления семинарии (тогда их всего было трое из педагогического персонала и представлялись Правлением семинарии на утверждение Высокопреосвященного митрополита); в 1875-м году ревизовал Черкасское, Богуславское и Уманское духовные училища; в 1884-м году по поручению Правления семинарии присутствовал на выпускных экзаменах в Киево-Подольском и Киево-Софийском духовных училищах, в 1892-м году по предписанию Его Высокопреосвященства производил ревизию Черкасского духовного училища.

Все, прошедшие курс в киевской семинарии во время пребывания в ней покойного наставником, помнят, вероятно, этого всецело преданного своему делу труженика, постоянно штудировавшего и углублявшегося в литературу своих любимых предметов; строгий к себе, он не менее был строг и к учащимся, хотя эта строгость всегда сопровождалась справедливостью. Нужно было видеть, какими он возвращал прочитанные ученические работы или проредактированные для журнала рукописи. Положительно живого места, что называется, не оставалось от них! Все поля были испещрены мелко, бисером, написанными замечаниями, поправками, дополнениями. Это не были исправления, а это были положительно новые работы, которые учащиеся должны были взять за образцы для дальнейших письменных упражнений, и журнальный сотрудник часто едва узнавал, посланную им в редакцию статью. Вероятно, такая усидчивая работа, такое непомерное напряжение зрения вместе с другими причинами (покойный долго лечился от катара желудка, вследствие чего принимал много всяких лекарств, вредно повлиявших на зрение) привели к тому, что покойный должен был оставить службу еще полным сил и здоровья.

А как он строг был к себе, тому доказательством служит такой факт. Покойный не был женат; Высокопреосвященный митрополит киевский Иоанникий пригласил как-то покойного и предложил ему принять монашество; на литургии в Лавре, которую выслушал до посещения Владыки покойный, читалось евангелие о званных на вечерю. Владыка заявил покойному, что он зовомый теперь и советовал не терять благоприятного момента. Покойный согласился было. Но потом тяжесть и ответственность предстоящего подвига, трудности служения Церкви на высоком посту предстали во всей ясности сознанию покойного. Дня три, данных ему на размышление, он находился в тревожном раздумье, не спал ночей и кончил тем, что взял свое слово назад, к великому, как говорили, неудовольствию Владыки.

Покойный любил уединенную, даже, можно сказать, замкнутую жизнь; под конец своей службы в семинарии он приобрел себе на тихой улице Киева (бывшей Ивановской, ныне Полтавской) домик и в часы досуга любил заниматься садоводством, огородничеством и цветоводством.

Но все-таки и эта тихая улица для покойного, не выносившего сутолоки большого города, не казалась достаточно успокоительно действовавшей на нервы. Он стал искать еще более тихого и уютного угла, где мог бы воспользоваться почетным отдыхом от понесенных напряженных трудов и остаток дней провести в тиши уединения и близости к природе. Он объездил весьма много уездных городов юго-западного края, но ни один из них, при всей красоте местоположения некоторых из них, не мог удовлетворить покойного: ему претил, доминирующий в этих городках еврейский элемент, которого покойный не выносил. Выбор его остановился на «чисто русском» уездном городке Курской губ., где ему и суждено окончить свое земное странствование.

Вскоре после переезда в Путивль, П. П. был избран в гласные Путивльской городской Думы; по истечении 4-летия вновь был избран на новое 4-х летие и выбран в члены Городской Управы и заступающие место Городского Головы. По окончании второго 4-летия, П. П. был снова выбран в гласные Думы, но за отказом от исполнения должности Члена Управы, был избран в старшие гласные. Кроме того, в течение почти 8 лет покойный состоял членом хозяйственного комитета ремесленного училища Махлакова и в том же училище был членом библиотечного комитета по выписке книг, журналов и газет, для открытой при этом училище библиотеки, и членом попечительного совета поименованного училища. Помимо этого, П. П. был избираем в выборщики от г. Путивля во 2-ю и 3-ю Государственную Думу, а несколько лет назад, во время проезда ныне царствующего Государя Императора Николая Александровича через Курск на маневры, состоял в депутации от г. Путивля.

Равным образом, в местном отделе союза русского народа П. П. постоянно принимал живейшее, горячее и деятельное участие сперва в качестве учредителя, а затем (до последнего времени) в должности товарища председателя. По смерти почетного председателя (протоиерея М. В. Попова) Совет и члены отдела неоднократно просили П. П. занять место председателя, но он упорно отказывался от этого, ссылаясь на крайнюю слабость зрения, лишавшую его возможности самому непосредственно следить за канцелярской и литературно-просветительной стороной союзного дела.

Явственно слабо стал чувствовать себя Павел Петрович около полутора года тому назад, перестав вовсе выходить из дома. Во время болезни сестры, ухаживал за больной и проводя бессонные ночи, он еще более подорвал свое здоровье. После 23-го июля текущего года, когда умерла, находившаяся на его попечении престарелая сестра его (она же была и крестной матерью его), здоровье П. П. настолько ослабело, что он уже с большим трудом передвигался из одной комнаты в другую. В ночь с 13-го на 14-е сентября, около 1 часа ночи, страдалец сполз с одра болезни; коленопреклоненный, опираясь на стул крестообразно положенными одна на другую ладонями, поник опущенной на них головой и в таком положении скончался⁶⁸.

Погребен Павел Петрович 16-го сентября на Александро-Невском кладбище г. Путивля. При отпевании тела в соборной Преображенской церкви были произнесены две речи: одна была сказана товарищем покойного по Киевской Академии, бывшим кафедральным протоиереем Курского Собора (переведенным в Путивль незадолго до смерти П. П.) о. Иоанном Платоновым, а другая – протоиереем соборной Преображенской церкви о. Андреем Петровым. Вся библиотека П. П. завещана Тверской духовной семинарии; большая часть суммы, какая выручится от продажи недвижимого имущества, завещана на стипендию в Тверское духовное училище, а меньшая – Курскому Епархиальному попечительству о вдовах и сиротах духовного звания. Одна часть капитала, оставшегося после покойного, распределена между ближайшими родственниками его; другая пожертвована в пользу местных г. Путивля церквей – Благовещенской и Вознесенской и на благотворительные цели.

Мир праху твоему, дорогой товарищ, усердный труженик, взрастивший до высокой степени совершенства, данный тебе Господом талант! «Вмале был еси верен, над многим тя поставлю», слышатся нам вечные глаголы Божьи, «вниди в радость Господа Твоего!» Мф.25:21.

П. К.

Назидание желаю вам предложить особенное, необычное. Раньше вы слышали поучение об усопших святых, а ныне поучитесь примеру здравствующего праведника.

Кто были праведники древности? Сперва св. мученики, а затем, после торжества христианства при Константине Равноапостольном, Господь стал являть Церкви Своих угодников преимущественно двух родов: во-первых – преподобных отшельников, а во-вторых – святителей и царей. Те и другие, и третьи распяли себя миру ради Христа, умертвили плоть и совлеклись ветхого человека. Первые достигали сего, удаляясь в пустыню или затвор, предаваясь молитве, богомыслию, посту и бдению, а вторые умерщвляли себя, воспринимая в свое сердце жизнь своей паствы, своих подданных, и через то умерщвляли в себе всякую личную жизнь, всякое движение ветхого человека.

Итак, та самая власть, которая стольких людей подчиняет духу гордыни и тщеславия, доставаясь в удел душам возвышенным и благородным, возносит их на такую же степень самоотвержения, которой достигали пустынники и постники. Это именно те представители власти, которые взирали на нее согласно с Господней заповедью: «Царие язык господствуют ими, и обладающии ими благодетеле нарицаются. Вы же не тако: но болий в вас, да будет яко мний: и старый, яко служай» (Лк.22:25–26).

Таким именно правилом руководствовался в своей жизни и наш возлюбленный Государь Николай Александрович.

Итак, слово будет о Царе.

Да, о Нем, о нашем возлюбленном Монархе. Пора мне сказать о Нем, братие; ибо в то время, когда самодержавие у нас хранилось непоколебимым, и по царским дням во всех соборах столичных и губернских городов раздавались пышные похвалы самодержавию и Самодержцам – Александру III и Николаю II, я предпочитал говорить о словах св. Евангелия, читавшихся в те дни, и о святых, коим творилась память, ибо боялся я отступить от глагола Давидова: «да не возглаголют уста моя дел человеческих, за словеса устен Твоих аз сохраних пути жестоки» (Пс.16:4). Но с тех пор, как враги России стараются поколебать самодержавие, наш долг – открыть глаза на истинное положение дел, особенно, когда оно является для нас столь обильным источником назидания.

Сегодня окончился одиннадцатый год царствования нашего Монарха⁷⁰ и настает двенадцатый год, с несколько изменившимися условиями правления, обозначенными в последнем манифесте⁷¹. Оглянитесь же, русские люди, на сей закончившийся первый период царствования нашего Государя, оглянитесь на себя, насколько вы за это время оправдали, данную вами пред Крестом и Евангелием присягу, и ныне, когда густая тьма бессовестной лжи и разнузданного себялюбия обложила небосклон нашей жизни, воззрите мысленно на Того, Кому так мало вы подражали в добродетели, и Кому столь неблагодарными оказались многие.

Наш Государь вступил на отеческий престол в юном возрасте, но оказался мудр пред искушениями власти. Большей частью цари и другие высокие начальники, достигая власти, стараются о том, чтобы сразу выдвинуть пред глазами всех свою личность в противовес личности предшественника, чтобы показать ожидаемые преимущества своего управления сравнительно с предшественником. Они сменяют своих ближайших помощников, а особенно тех, которые были преданы прежнему властителю, и поощряют тех, которые были им обижены. Подобные приемы действий особенно свойственны государям молодым, как это и было при первых царствованиях в народе библейском.

Не так, совсем не так поступил наш тогда еще юный Государь, сделавшись властителем величайшего в мире царства. Он обещал следовать во всем примеру и указаниям своего в Бозе почившего родителя и постоянно ссылался на его авторитет. Он сохранил при себе его советников и не только не старался о том, чтобы выдвигать самолюбиво свою личность, но, напротив, постоянно смирялся пред своим Отечеством, исповедовал свою сердечную привязанность к старинной Москве и первый из русских императоров не устрашился распространять свои изображения в старинной русской одежде.

Смирение – это первая заповедь Евангелия, эта первая ступень из девяти блаженств, через которые открывается нам Господень рай – сколь редкая, сколь ценная эта добродетель в наш горделивый, изолгавшийся век! И если мы справедливо ценим ее так высоко среди простых смертных, то как она вожделенна в могущественнейшем Императоре.

Учись же, русский народ, у твоего Царя этой великой мудрости быть смиренным, ибо в этом великая мудрость; тот уже мудрец, кто смирил свое сердце, а приобретающий много познаний, но пребывающий в ослеплении гордыни, рано или поздно обнаружит свое безумие. Сильная воля и быстро воспринимающий ум, если они лишены смиренномудрия, не могут быть полезными для ближних, но всюду вносят расстройство и неправду, и разрушают одной рукой то, что созидали другой.

Как же сохранить в себе дух смиренномудрия? Как сохранил его в себе наш Государь? Хранить такой дух может лишь тот, кто боится Бога, кто всем сердцем вверит во Христа, кто благоговеет пред святыми угодниками.

И сему учитесь у своего Царя, русские люди!

Наш Государь начал царствовать в сегодняшний день – 21-го октября, причастившись в храме святых Таин Тела и Крови Христовой. Вторично причастился Он Божественных Таин через три недели, в день своего бракосочетания. Сие необычно земным царям, которые, хотя и стараются всегда показать, что они не чужды веры в Бога, но весьма опасаются прослыть слишком благочестивыми, ибо это не очень нравится европейским народам, а Господню слову о том, что невозможно вместе работать Богу и мамоне, они не придают значения. Такая раздвоенность совершенно чужда нашему Монарху: Слава Божия являлась главным направляющим началом Его деятельности. Ревнуя о прославлении святых угодников с тем же бескорыстным упованием, с каким относится к ним народное сердце, Он с радостью разрешил открытие мощей святого Феодосия Черниговского в год своей коронации, а затем сам приложил старания к тому, чтобы провозглашена была Церковью святость угодника Божия – Преподобного Серафима Саровского. Но и на сем не успокоилось сердце Царево: оно повлекло Его с царицей супругой и с царицей матерью в далекую Саровскую пустынь и понудило Его собственными руками поднять священный гроб чудотворца, и вместе со своим народом, собравшимся туда в количестве трехсот тысяч, проливать слезы умиления, открывать свою совесть смиренному духовнику-монарху и причащаться Святых Таин из одной чаши с простолюдинами.

Слышал ли ты что-либо подобное, о, русский народ, за последнее столетие и более? Часто ли встречал такую силу веры среди людей знатных и богатых, и укажешь ли мне во всей вселенной нечто подобное в жизни царей, именующих себя христианскими? Учись же у своего Царя вере и умилению, и молитве. Учись, ибо силу этой молитвы засвидетельствовал угодник Божий Серафим, даровав нашему царю давно желанного сына и наследника, ровно через год по возвращении его из святой обители.

Искреннее благочестие остается неполным, если не украшается любовью и состраданием к ближним. И сию любовь наш Государь проявил в первые же месяцы по своем воцарении, когда по примеру всероссийского праведника отца Иоанна Кронштадтского начал повсюду учреждать дома трудолюбия для бедных; ибо именно в этом нуждается городская беднота, тогда как простое разбрасывание милостыни поощряет тунеядство и пьянство. И если бы в этом наш народ учился у царя, то сколько бы было отерто слез у бедняков, сколько остановлено вздохов ропота во время безработицы, сколько людей удержано от падения! Но – увы! – у нас любят только говорить о страдании несчастных, а оказывать им действительную помощь никто не хочет.

Наш Государь, желая распространить свое примиряющее доброжелательное настроение на весь мир, созвал правительства всех народов на Гаагскую конференцию для обсуждения мер к полному прекращению международных войн или, по крайней мере, к возможному их облегчению. Достигнуть первого, конечно, было невозможно, ибо, по слову Господню, войны не только не прекратятся, но весьма умножатся к концу времени; но все-таки эта конференция в значительной степени облегчила жестокости и коварство военных столкновений между народами. Такое столкновение, и притом весьма неудачно для своего отечества, пришлось перенести и нашему Государю, и сия неудача зависела в значительной степени от того, что дух нашего Монарха до такой степени был чужд военного задора, что он и другие правительства считал миролюбивыми, а потому Россия подверглась нападению японцев совершенно неподготовленной.

Однако, не любя войны, как любит наш Государь своих воинов! Благодаря этой войне, Его удостоились видеть многочисленные захолустные уголки нашей отчизны, которые раньше не видели не только высочайших особ, но даже министров, ибо опять нечто новое и необычайное для царей совершает наш Монарх: взяв св. иконы, он объезжает всю нашу необъятную страну, чтобы лично благословить все свои верные полки, чтобы своей царской нежной лаской ободрить всех своих воинов.

Учись же, русский народ, у своего Царя любви к меньшей братии, любить «не словом или языком, но делом и истиною» (1Ин.3:18).

Последние годы своего царствования Государь ознаменовал доверием к доброму сердцу и к разуму русского населения, и вот оно, не освоившись с новыми порядками жизни, теперь повсеместно бушует. Не наше дело осуждать, насколько подходят сии порядки к современной России, ибо говорю вам о Царе-человеке и христианине, а не о делах государственных, но ясно для меня то, что дух нашего Государя не склонен требовать послушания за страх, но за совесть, что, имея сам душу чистую, Он верит и в других людей и поступает согласно такому доверию.

Учись и сему, русский человек, у твоего Государя; старайся о том, чтобы все меньше и меньше добиваться добрых целей через страх и принуждение и не переставай взывать к разуму и совести твоих ближних. Насколько сие удобоосуществимо в делах государственных, о сем говорить мы не решаемся, но те, которые связаны с ближними властью, личными отношениями, т. е. родители, учителя и хозяева, пусть знают, что только тогда они достигли своего назначения, когда не за страх, а за совесть повинуются им дети, ученики и подчиненные служащие. В этом заключается истинный, сочувствия достойный либерализм, а никак не в том предосудительном и пакостном безразличии к добру и злу, не в том безнравственном расширении прав молодого поколения, благодаря которому недавно перестали учиться ученики и ученицы нашей средней школы и предаются ныне уличным бесчинствам, а высшая школа уже пять лет не учит и не учится, а лишь проедает, пропивает и проигрывает казенные оклады и стипендии.

Итак, смотри же, русский народ, скольким добродетелям мог бы ты научиться у своего Государя, – и сколь далеко ты отступил от них. Говорить ли еще о том, что его семья является одним из немногих безупречных семейств в современном обществе? Говорить ли об его отзывчивости, щедрости, простоте и праведности.

Или лучше сказать о том, сколь неблагодарной оказалась ему современная просвещенная Россия, о том, как безответны будут пред Богом, присягавшие Ему в свое время нынешние крамольники, ибо, если Божественный Дух повелевает повиноваться «владыкам не только благим и кротким, но и строптивым» (1Пет.2:18), то какая кара ждет тех, которые восстали на благостнейшего и кротчайшего из русских царей? Они подобны врагам Христовым, которые в тем большую приходили ярость, чем более светилась кротость и незлобие нашего Спасителя.

Впрочем, не одни только прямые мятежники и забастовщики виновны пред нашим Государем: виновны и все те, кто недостаточно смело им противился, кто своим невниманием и небрежением прямо или косвенно помогал развиваться крамоле.

Но, когда она открыто бесчинствует в наших городах, когда нагло заглушает своими выходками всю русскую землю, когда она плюет тебе в глаза, о родная Русь, – стыдом и раскаянием исполнены сердца наши. Теперь мы понимаем, как должны были мы беречь Тебя, о вожделенный наш Государь, теперь мы понимаем, что Ты один, Ты и никто более, надежный щит нашей растерзанной Родины, и Твои враги суть злейшие враги России.

О, Государь! Если бы ты знал, как безраздельно предан тебе твой народ и лучшие люди общества.

О, Государь! Если бы ты знал, сколько миллионов русских сердец дали бы себя изрезать на мелкие кусочки за тебя, за твое благополучие.

Тогда бы ты утешился в эту тяжелую годину испытания; тогда бы ты уверился в том, что не растлился еще твой народ, в том, что под плесенью, покрывшей часть верхней поверхности нашей жизни, бьется здоровое и народное сердце, бьется оно с любовью к тебе, нашему красному солнышку.

О, братие, дай Бог, чтобы Царь удостоверился в этом: тогда быть может и его кроткое сердце найдет в себе силы к тому, чтобы простить своих неблагодарных и легкомысленных подданных и не замкнуться для них навсегда. Молитесь об этом, русские люди, ибо, если будет так, то и Господь не отвернется от нас за премногие наши беззакония, но если терпение долговернейшего царственного праведника истощилось, и он в своем сердце проклянет нас, то этот вопль праведника достигнет неба и низведет на нас проклятие Божие, как говорил Господь Моисею, и тогда уж никто не спасет русскую землю от конечной погибели, в которую стараются вовлечь ее внутренние враги.

Молитесь, братие, о своем Царе, чтобы Господь хранил его благополучным и благодушным; молитесь, братие, о себе, чтобы Господь научил вас подражать его добродетелям, его смиренномудрию, его миролюбию, его братолюбию, его долготерпению, его всепрощающей любви. Молитесь, чтобы Бог укрепил нас непоколебимо исполнять, данную нами клятву в верности ему, чтобы оградил нас от искушения предательства Иудина, чтобы избавил Россию от лукавого демона мятежей и крамолы. Аминь. (Христианин).

Архиепископ Антоний

Кинематограф – распространитель полезных знаний

До сей поры кинематограф служил больше ко вреду русского народа, развращая его безнравственным содержанием своих картин. Но теперь настал час, чтобы и это интересное изобретение послужило с пользой и для нашей страны, как служит оно благу народа за границей и особенно в Германии. Заседавшая в Берлине 11-го марта сего года кинематографическая конференция, постановила приспособить кинематограф «для просветительных целей». В Англии защитником кинематографа является Бернард Браун, который, исходя из того принципа, что школьное преподавание должно быть и интересным, настаивает, чтобы этот аппарат использован был при обучении детей. Заседавший в Нанте (Франция) конгресс народного образования, постановил связать просвещение народных масс с их развлечением при посредстве того же кинематографа. По примеру Европы и у нас по местам начинают применять кинематограф в целях просвещения народа. Почин в этом деле оказало Императорское Русское техническое Общество, которое в течение двух последних зим дало в Петербурге ряд научного содержания картин. Кроме того, в Петербурге предполагается открыть постоянный научный кинематограф, каковые уже имеются в Киеве, Одессе, Юрьеве, Самаре и др. городах. Обзаводятся кинематографами уже и земства. Так, Екатеринбургское земство Пермской губ. ведет чтения в селах и деревнях по сельскому хозяйству, пчеловодству и медицине, иллюстрируя эти чтения кинематографическими картинами. Успех оказался громадным. Беда только в том, что научные ленты изображают известный предмет и явление с большими пропусками и не отличаются вообще цельностью и законченностью. Вследствие этого, необходимо многое дополнять словами и длинными объяснениями. Но и этот временный недостаток кинематографа взялась устранить мастерская графич. искусств «Энерю» в г. Екатеринбурге, которая будет приобретать все существующие картины, пополнять недостающие собственными снимками, снабжать добавочными диапозитивами и пояснительным текстом и предоставлять во временное пользование по самой низкой цене просветительным учреждениям и школам. Программа картин будет самая разнообразная, сюда войдут: все отделы естествознания, история, география, промышленность и сельское хозяйство. Итак, завет великого Песталоцци: «учите, развлекая» готов осуществиться во всей широте через обращение на службу народу кинематографа (Екатеринбургские Еп. Вед. 1912 г., № 34).

На борьбу со светской развращающей «литературой»

Всем известно, в каком множестве распространяются в деревнях среди крестьян разные книжки сомнительного достоинства, стремящиеся вытравить в народе веру православную, благочестие и любовь к отечеству. Размножению этой «литературы», несомненно, много способствует их дешевизна. Необходимо поэтому, чтобы Церковь противопоставила этим растлевающим книгам свои религиозные книги и брошюры, вполне доступные по цене бедному сельскому люду. В сознании всей важности такого долга Церкви, Тобольское Епарх. Братство приступило к изданию жизнеописаний новейших русских святых под общим названием «Нового Святорусского патерика». Известно, как в старину русский народ любил читать Четьи-Минеи, Прологи и Патерики. Конечно, эти благочестивые писания не потеряли своего значения и до наших дней, оставаясь для многих христиан неиссякаемым источником назидания. Но для нашего времени важно особенно показать, что спасение возможно и теперь, что благодать Духа Святого пребывает и в наши дни в Церкви, надо подчеркнуть, что и теперь существуют у нас на Руси часто незримые миру, но все же великие праведники, ведущие победоносную борьбу с темными силами ада; надо указать, что через этих Своих угодников Христос и ныне творит знамения и чудеса, и что наша страна, несмотря на пороки и нечестие многих ее недостойных сынов, остается по-прежнему святой Русью. А это, как нельзя лучше, может выполнить «Новый Святорусский Патерик», выходящий отдельными книжками, доступными вполне народу по своей цене (Тобольск. Епарх. Вед. № 16).

«Маленькое» недоразумение среди старообрядцев

Открывшийся на днях собор старообрядцев, приемлющих австрийское священство, предъявил обвинение Нижегородскому лжеепископу Иннокентию в превышении власти. Еще в 1911 году старообрядцы избрали особую комиссию по канонизации новых «святых»: протопопа Аввакума, Лазаря, Епифания и Феодора, и открывшийся собор должен был рассмотреть труды этой комиссии, а потом и канонизовать «угодников». Но Иннокентию ждать долго соборного решения не хотелось, и вот он 6 августа решил освятить придел в одном нижегородском храме в честь новоявленных «святых», канонизовав их таким образом без собора. Разосланы были приглашения на торжество, и 5 августа началась праздничная всенощная. Нашлись, однако, среди старообрядцев несогласные с Иннокентием, которые и донесли об этом своим духовным отцам. Собрано было экстренное собрание сих последних, и в результате Иннокентий получает грозную телеграмму прекратить торжество и ни в коем случае не предвосхищать канонизацию. Но было уже поздновато: всенощная уже кончалась. Своевременно было пропето величание Аввакуму и другим, и «страстотерпцы» были прославлены уже в храме, как святые. После славословия диакон, однако, объявил, что освящение придела, по независящим обстоятельствам, отлагается. («Нижег. Церк.-Общ. Вестн.» № 40).

С. Б.

В № 48 Орловского Вестника мне пришлось прочесть весьма неприятное сообщение. Брянский местный протоиерей С. Покровский (выборщик в Г. Думу), назначенный депутатом от духовенства на очередное Земское Собрание, 30 сентября, после совершенного им молебствия пред началом собрания, заволновался и заплакал навзрыд, потому что один из видных земских деятелей не ответил ему на его приветствие, не подал руки за агитацию со стороны О. Покровского на выборах 28 сент. не в пользу этого деятеля. Растревоженный о. прот. Покровский не пожелал присутствовать на земских собраниях, о чем и известил епархиальное начальство. – Печальный факт, являющийся лишним подтверждением антагонизма, возникающего между представителями сословий на почве предвыборной в Г. Думу горячки. Но в данном случае мы хотим обратить внимание не на то, что видный земец, родовитый дворянин и крупный магнат показал недостаток благородства и вежливости из личных честолюбивых счетов, мы хотим отметить неприглядность факта с другой стороны; неприглядность именно в том, что представитель духовенства целого уезда, протоиерей с академическим образованием показал свое малодушие и бестактность в самом жалком и неприглядном виде. Зарыдать публично пред лицом гласных уезда из-за мелочного в сущности инцидента и потом постыдно бежать от порученного дела – это мало того, что показать малодушие, а обличить еще свою непригодность как общественного деятеля, и сознаться в недостатке христианского смирения, снисходительности и терпения. Тут простое соображение должно бы подсказать о. П. относительно своего поведения: если прав был земец, то обида с его стороны должна считаться извинительной и ее, скрепя сердце, как заслуженную награду нужно было перенести; если не прав, то о. П. смело и с спокойной совестью мог бы каждому прямо смотреть в глаза, являясь страдальцем за правду. Но забудем о П., будем решать вопрос принципиально. Духовенство по своему призванию служителей Церкви и государственным правам поставлено в тесную связь со всеми слоями общества. Задачу его деятельности составляет не одно только служение духовным интересам своих пасомых, а и служение общегосударственному благу в разных его проявлениях. Как бы ни был безупречен пастырь в своей строго духовной деятельности, он не выполнит доброй половины порученного ему дела, если не будет проявлять деятельного участия в жизни общественной и государственной. Место такого священника в уединении и монастыре. И мы видим некоторых святителей русской Церкви (Тихона Задонского и Феофана Затворника), служивших примером добродетельной жизни, которые, опасаясь нежелательного, но неизбежного столкновения с миром на занимаемых ими постах, для сохранения ими душевного своего мира, отказывались от официального положения и проживали в уединении. Но если духовное лицо кроме официального своего положения выдвигается на особое еще общественное служение, то тут уж совсем не место малодушию, не место мелким личным счетам. Здесь дело должно быть прежде всего; иначе лучше и не браться за него. В партийных и личных столкновениях общественных деятелей, особенно в настоящее горячее время, очень трудно обойтись без пререканий и нежелательных для душевного спокойствия конфликтов. Деятель есть борец за идею и порученное ему дело. И нужно быть незнающим жизни или иметь детскую обидчивость и неограниченное самолюбие, чтобы считать себя только правым и неприкосновенным. Но еще постыднее бежать с поля сражения при первой встретившейся неприятности не для дела даже, а для личного самолюбия. Ведь такой беглец никого не удивит, а только сам себя может осрамить трусостью; на него самый нелестный взгляд может установиться: начальство и общество не может довериться ему из понятного опасения нового бегства от порученного дела при первой неудаче, противники будут смотреть как на недотрогу с нескрываемой гадливой жалостью и всегда, если захотят, могут грубостью и оскорблением испортить и вырвать из рук самое правое и святое дело. Мы не первый раз видим бойцов в нашей, напр., Государственной Думе. Там представители противоположных партий при споре и защите своих убеждений меньше всего обращают внимание даже на личное оскорбление, не говоря уже про простой недостаток вежливости. Цель одна – выиграть дело, а брань на вороту не виснет. Мы, конечно, не защищаем думских и вообще парламентарных неделикатностей и таких, напр., грубостей, какие допускались крупными даже деятелями; всего этого можно было избежать и решать вопросы в строго христианском духе – мирным образом. Но ведь приходится считаться и со слабостями человеческими, особенно, когда они проявляются на общественной арене. Тут человек с горячим темпераментом способен иногда доходить до невменяемости и поступать безотчетно. Но это не дает повода и тем менее не должно служить причиной для бегства противников. Иначе это похоже будет на преступную сдачу, на капитуляцию. При всем том, духовному лицу нужно еще большим преимуществом обладать – выдержкой характера; нужно быть примером кротости и христианской снисходительности, чтобы тем и себе завоевать почетное положение в светской среде, и успех дела обеспечить, а он скорее будет обеспечен при хладнокровном и настойчивом отстаивании своих интересов. Мы решительно утверждаем, что люди, неспособные ориентироваться в узкой уездной среде, тем менее могут оказать себя способными и деятельными в таком высоком учреждении как Государственная Дума, где требуются не только дельные, но и спокойные борцы.

Священник

Весьма трудно составить себе ясное представление о масонстве в его прошлом и особенно в настоящем. Это зависит от отсутствия надежных источников, для ознакомления с его сложной историей и его основными стремлениями. Те масонские литературные произведения, которые по-видимому написаны со специальной целью распространения в широкой публике верных сведений о подлинном масонстве, на самом деле полны неискренности, тенденциозности, и как бы нарочито запутывают дело, чтобы держать общество в неведении относительно истинной сущности масонского ордена. Между тем, настойчивые указания повременной печати на темную роль, какую играет масонство в современной жизни народов, и какую, между прочим, сыграло оно в разложении Франции, в португальской революции и в наших разрушительных движениях последних десятилетий, вызывают необходимость доподлинно знать, что же такое франкмасонство, каковы его верования и сокровенные вожделения.

Чтобы уяснить себе этот вопрос, мы перечитали немало книг, но всей тайны масонской не уразумели. Одно только твердое убеждение составилось у нас, что франкмасоны, эти «вольные каменщики», как они сами себя называют, есть весьма вредное и крайне опасное для благосостояния народов и частных лиц сообщество. Постараемся показать, на основании чего сложилось у нас такое убеждение.

1

Остановимся прежде всего на истории происхождения и развития франкмасонского ордена.

У франкмасонов существует много легенд о происхождении их ордена, возводимого некоторыми из них чуть ли не к нашему праотцу Адаму, но исторически достоверно лишь то, что масонские ложи появились в начале 18 века в Англии, и имеют они преемственную связь с средневековыми союзами каменотесов.

В истории строительного искусства средние века известны своей интенсивной храмоздательной деятельностью, центром которой служили монастыри, а руководителем – католическое духовенство. Эта деятельность особенно широко развернулась после 1000 года, когда, по средневековому верованию, должна была наступить кончина мира. Так как сооружение грандиозных храмов, а затем и монументальных построек привлекало в места сооружения тысячи работников каменщиков, притом не на год, не на два, а иногда на десятки лет, то между этими каменщиками естественно устанавливались близкие товарищеские отношения, которые, в связи с общим стремлением средневековых ремесленников к цеховой организации, повели к образованию строительных союзов или лож каменотесов⁷².

Эпоха крестовых походов, познакомившая Запад с сложной символикой Востока, с ее глубокой мистикой и своеобразной мудростью, оказала то громадное влияние на союзы каменотесов, что обогатила строительное искусство новыми идеями, внесла в него неизвестные западноевропейскому миру элементы восточного символизма и через то сделала союзы замкнутыми учреждениями, в которые вход не всякому желающему был доступен. Наиболее широкую деятельность союзы проявляли в Германии, а затем в Англии, в течение 12–14 вв. В 15 и 16 вв. уже всюду заметно падение союзов. Этому способствовали развитие университетского образования, книгопечатание, а главное – охлаждение общества к строительству, особенно к церковному, встретившему непримиримого врага себе в реформации. После реформации строительные союзы или ложи ведут уже жалкое существование. Но в 17 веке деятельность их неожиданно оживляется вступлением в них сторонних лиц, не имеющих никакого отношения к строительному искусству. 17-й век был временем необыкновенного умственного движения в Англии. Это был век зарождения естествознания с его строгим научным методом, беспощадно разрушавшим самые основы средневекового мировоззрения; в религиозной области это был век появления деизма с его натуральным объяснением мировой и человеческой жизни. Новые идеи, отуманившие головы западноевропейского общества, проникли и в строительные ложи, которые вдруг стали учреждением, «вполне раздельным от строительного искусства, стремящимся единственно к чисто человеческим целям и потому способным распространиться по всему миру: стали общим достоянием всего человечества»⁷³.

Хотя Финдель, обстоятельнейший историк масонства, склонен видеть в появившемся символическом масонстве реакцию религиозным идеям начала 18 века, когда учреждена была в Англии первая Великая ложа людьми, «желавшими уйти от раздоров в политических и религиозных фракциях и найти пристань, в которой они могли бы найти спокойствие и почерпнуть силы на лучшее дело»⁷⁴, – однако в этом позволительно сомневаться, потому что задачи первой масонской ложи отзываются именно натурализмом и деизмом. «Воздвигаемое моральное здание, подобно физическому зданию каменщиков-ремесленников, должно было иметь в виду общую пользу человеческого общества; облагораживание членов союза должно проявляться в самопознании, самодеятельности и самообладании, как и вообще во всех человеческих добродетелях; союз должен из людей всех сословий образовывать лучших граждан, должностных лиц, более преданных общему благу, лучших отцов, супругов и друзей… Более ведущим к цели старые основные законы масонства считают – обязывать масонов признавать только ту религию, в которой согласны все люди: их же особые мнения предоставлять им самим...»⁷⁵

Из этого § масонских законов и толкования его Финделем разве не очевидно ли, что символическое масонство или франкмасонство (свободное – от физического строительства – каменщичество) ставит своею задачей – построение новой общечеловеческой религии и именно в духе девиза, заставляющего человека работать за свой страх и только для жизни земной?

Масонство с первого же дня своего существования окружило себя тайной. Оно заимствовало от прежних строительных лож разные технические выражения и всевозможного рода символы для выражения исповедуемых им идей. Оно также выработало железную организацию, устанавливающую неразрывную связь между отдельными ложами и сообщающую последним характер филиальных отделений одного всемирного союза. Из Англии, где первая великая ложа открылась в 1717 году, франкмасонство быстро распространилось по всем государствам Европы. Проникло оно и к нам, в Россию, при Петре В., и в течение всего 18 столетия развивалось, пользуясь покровительством высокопоставленных лиц и часто благожелательным отношением к нему правительства (при Екатерине В., Павле и Александре I). То же самое происходило и в других странах. Впрочем, франкмасонство встречало и некоторые препятствия в своем развитии и распространении. Дальновидная и хорошо осведомленная в делах разных темных сообществ и противорелигиозных организаций римская курия скоро усмотрела всю опасность, какой угрожала католической вере франкмасонская пропаганда натуральной религии или точнее – атеизма, неверия, и в 1738 г. папа Климент XII обнародовал буллу против вольных каменщиков и их союзов, «причиняющих великое зло не только спокойствию государства, но и спасению душ». С течением времени и другие элементы западноевропейского общества заняли положение враждебное по отношению к франкмасонству. Очевидно, последнее обнаружило в своей деятельности такие черты, которые должны были вызвать против себя сильную оппозицию. Тайна франкмасонская понемногу разоблачилась, и в начале 19 века масоны уже являются в глазах правительств и образованного общества не только религиозными еретиками, но и политическими заговорщиками. Каким образом произошла эта перемена в отношении к долго покровительствуемому перед тем союзу вольных каменщиков, мы скажем ниже, а сейчас разъясним вопрос об организации союза, показывающей с очевидной ясностью, что масоны с самого начала своего существования почему-то весьма усердно стремились скрыть подлинную свою физиономию.

2

Масонская ложа может быть открыта везде, где есть достаточное количество членов, но она признается законной только по утверждении ее одной из великих лож, обычно называемых символическим именем «великого востока». Члены каждой ложи делятся на три разряда: учеников, подмастерьев и мастеров. Способы принятия в тот или другой разряд, или «посвящения в тот или другой чин» интересны в том отношении, что они объясняют нам, почему масонство держит своих членов такими цепкими руками, из которых редко кто может высвободиться. Вот порядок посвящения в чин ученика⁷⁶. Ищущему посвящения завязывают глаза, обнажают его правое колено и ведут его в «кабинет для размышления», где брат служитель приказывает ему не снимать повязки с глаз, пока он не услышит 3 ударов молотка, а затем дать письменные ответы на вопросы и сделать свое завещание. Новичок скоро слышит удары молотком, снимает повязку и видит себя в тесной комнатке, окрашенной в черный цвет. Везде размещены скелеты и кости мертвецов. Вся мебель состоит из стола и скамьи. На стенах различные надписи, вроде: «твердость и бодрствование», «от тебя могут потребовать великих жертв, даже пожертвования жизнью, – готов ли ты принести их?» и т. п. На столе чернильный прибор и лист бумаги с 3 вопросами: каковы обязанности человека к отечеству, – к самому себе и – к подобным себе? На эти вопросы новичок дает ответы, безразлично какие. Затем его подвергают разного рода испытаниям для определения степени присутствия духа в нем, заставляют совершать символические путешествия по неустойчивым предметам, по «бесконечной лестнице», с которой его толкают, по бассейну, наполненному водой. Далее, прикладывают ему на грудь печать франкмасонства, предлагают ему заряженным на его глазах пистолетом прострелить голову одному из присутствующих, ведут к алтарю клятв, где он произносит между прочим следующее: «Клянусь и обещаюсь пред великим Строителем мира на этом мече, знаке чести: хранить ненарушимо все тайны, которые будут вверены мне этой достопочтенной ложей… и из того, что я увидел бы или услышал бы здесь, ничего никогда не описывать, не получив на это ясно выраженного позволения и указания на самый способ описания… Я соглашаюсь быть зарезанным, если когда-либо сделаюсь виновным в предательстве, открывая тайны ордена». При этом на новичка направляются шпаги присутствующих. Заканчивается вся эта процедура чтением формулы посвящения председателя ложи и целованием «ученика». Для посвящения в подмастерье и мастера существуют у масонов особые чины и с посвящаемых берут новые клятвы – более страшные. При посвящении в степень мастера, на посвящаемом воспроизводят легенду об Адонираме или Хираме, строителе Соломонова храма. Он должен занять в гробу место убитого Адонирама, не захотевшего сообщить подмастерьям священного слова мастера, с которым он творил чудеса строительного искусства. Кругом самая мрачная обстановка. Все присутствующие в черных платьях. Убитого ищут и, наконец, находят, стараются приподнять, но заявляют, что у него тело уже сходит с костей: «mac-benach». Тогда председательствующий мастер приподнимает его, целует и говорит на ухо «моабон». Посвященный встает и дает установленную клятву.

Первоначально существовали только три степени посвящения, но потом число степеней в некоторых великих ложах стали увеличивать, так что теперь в масонстве шотландского обряда их 33, а в ложе мицраим (египетской), кстати сказать, состоящей исключительно из евреев – целых 90.

Каждая степень масонства связана с особой тайной, которая неведома членам, стоящим на низшей степени. Таким образом, сущность франкмасонства в действительности оказывается известной только немногим лицам, достигшим высших степеней ордена; они и управляют деятельностью масонов, оставаясь для подавляющего большинства последних совершенно неизвестными, как бы невидимыми.

Теперь спрашивается, какая надобность в такой конспиративности, если союз франкмасонов преследует возвышенные цели нравственного совершенствования человеческой личности? Зачем облекать покровом страшной тайны то, что делается в ордене, среди его избраннейших членов? Не служит ли это одним из косвенных доказательств зловредности франкмасонства и его революционных разрушительных вожделений?

Проф., свящ. Н. Гроссу

(Окончание следует).

Дело было 8-го или 9-го декабря. Едва приехал ко мне о. благочинный для годовых отчетов, и мы с ним принялись за работу, как вдруг входит крестьянин соседнего прихода деревни З. Ал. Ви-в. Принявши благословение от о. благочинного, он подошел и ко мне за тем же. Затем он тревожно сказал: «Я к тебе, батюшка, потрудись поехать причастить племянницу Е. в деревне П-ях, да нельзя ли поскорее, больная-то уж очень ветха, боюсь, не умерла бы без священника: я бы и не поехал к тебе, – добавил он, – да наш-то отец ночью хотел уехать: поторопись, пожалуйста, да только оденься покрепче, лошаденку-то я уж больно замаял, да и на улице-то сильно метет» (заносит дорогу).

С о. благочинным мы скоро сговорились, и я тотчас отправился к больной.

Предупреждение и беспокойство возницы были вполне справедливы – дороги совсем не было, порывистый ветер крутил немилосердно; снег сразу заметал следы.

Но вот, наконец, и деревня, и тот дом, куда меня везли. Вхожу в избу. На мой привет «здравствуйте» слышу смущенный женский голос: «вот и батюшка». А вслед затем вошла девица, и за ней и местный приходский священник.

Оказывается, сильный припадок кашля с удушьем больной чахоточной поставил на ноги всю родню и заставил поехать сразу за своим духовным отцом и за мной.

Итак, я был уже как бы не нужен на этот раз. Свой духовник до меня уже принял исповедь больной и приобщил ее святых Христовых таин.

Но случай этот столкнул меня вот с каким обстоятельством – незаурядным и достойным полного от нас пастырей внимания.

Сосед пастырь захлопотал об угощении меня с дороги чайком и закуской. Он видел, что я иззяб, вполне сознавал и то, что я бесцельно проездил в такую непогоду, потому и хотел сгладить во мне неприятное чувство. В суете и заботе обо мне он вышел в другую избу к стряпухе, чтобы поторопить ее и меня не задержать.

Он за порог, а больная ко мне с полным тревоги голосом и умоляющим взором: «Батюшка! как мне быть то? видишь, отец-то наш уж больно навеселе, как-то он справил меня? Боюсь, чтобы Господь не засудил меня по смерти». И сама заплакала...

На этом закрываю завесу виденного и слышанного мной…

Немного слов сказала болящая раба Е-на. Но какой глубокий урок нам, пастырям церкви Божией!..

Признаюсь, с тех пор я возненавидел нетрезвость в духовенстве, особенно в священниках, и всегда воевал против этого порока в нашем звании. Мольба, скорбный вид и горькие слезы больной, искавшей во мне успокоения для своей возмущенной души, у меня по сие время в ушах, не говоря уже о том, что они в памяти кровавыми чернилами записаны.

Да, оо. собратия, нам следует совершенно оставить бражничанье в приходе, если мы заняли такой высокий и ответственный пост, особенно же, ставшим пастырями в раскольнических или сектантских приходах. От нетрезвости духовенства великий соблазн происходит и в приходе⁷⁷.

На обсуждение и заключение XXVIII Епархиального съезда вносится целый ряд вопросов, касающихся главным образом содержания духовно-учебных заведений Киевской епархии и носящих материальный характер. Между тем, само время выдвигает немало церковно-общественных вопросов, разрешение которых не терпит отлагательства.

Что же происходит в русской жизни, с чем необходимо бороться, а особенно духовенству, поставленному по своему положению на страже Церкви Христовой?

В Киевской епархии в настоящее время более 13 тысяч сектантов, официально зарегистрированных. Есть немало и таких, которые по разным соображениям не записываются в число сектантов, но на деле принадлежат к ним. Сектантство, хотя существует в немногих местах, но угрожает каждому приходу, так как заражает и развращает религиозное сознание православных, идет против установлений церковных и всеми способами вооружает прихожан против духовенства. Главным центром сектантства служит Киев, где в приходе Златоустовской (железной) церкви, по Жилянской улице д. № 104, находится официально разрешенное «молитвенное собрание христиан евангелического исповедания», другое подобное учреждение находится на углу Тургеневской и Бульварно-Кудрявской улиц. По нашему мнению, эти сектанты (евангелисты или баптисты) стоят в тесной связи с иудейством и им поддерживаются. В этом нетрудно убедиться, если ознакомиться с внутренними основами их учения и внешней обстановкой их молитвенных домов.

Вероисповедный вопрос в продолжение нескольких столетий составляет в юго-западной России злобу дня. Но никогда он не принимал здесь такой острой формы, как в последние годы (с 1905 г.). Массовые отпадения от православия, бывшие в 1905–1906 гг., заметно ослабели, но натиск католицизма не прекратился и притом принял более правильную организацию, действуя на отдельные личности и систематически уловляя их в свои сети. Точной статистики этих «уловлений» нет, да она и едва ли возможна. Тем не менее, число отпавших от православия в юго-западной России определяется крупной цифрой в 300000 человек, причем не один десяток тысяч приходится на Киевскую епархию.

Затем, начиная с 1905 г., народ усиленно развращается путем жидомасонской печати. Евреи отлично поняли все значение этого могущественного оружия и почти всецело захватили печать в свои руки. Еврейские газеты поставили своей целью постоянную клевету и заведомую ложь. Они открыто идут против основных начал государственной жизни: православия, самодержавия и русской народности. Нельзя без чувства глубочайшего негодования и отвращения читать эти газеты, на страницах которых в кощунственной форме изображался великий праведник родной земли о. И. И. Сергиев (Кронштадтский). И эти нечистоплотные газеты можно встретить везде. Но этого мало. В последние три-четыре года, евреи, как спрут охватили весь юг России своими зловредными щупальцами; на улицах, базарах, в трамваях, в поездах железных дорог они продают по самой дешевой цене свои газеты: «Голос», «Слово», разные «Копейки» и т. п. Бедняк не в состоянии купить газету за 3–5 к., а одну копейку он охотно отдает за чтение новостей. Таким-то образом, под видом газет распространяются и прокламации в народных массах, настраивая их на оппозиционный лад. Содержание этих газет-копеек почти одинаково, и они издаются по одной программе, одобренной «товарищами», причем всякая правительственная мера, даже самая безобидная, намеренно освещается с невыгодной стороны и все сводится к одному – осмеянию православия, подрыву самодержавия, издевательству над русским народом, а затем – к еврейскому равноправию. Если принять во внимание повышенную любознательность народа в последние годы, то легко можно представить себе, какой величайший вред приносит чтение еврейских газет. Наш простой народ безусловно доверяет печатному слову и неспособен к критической оценке его, а потому всякая ложь принимается им на веру.

Далее, после «освободительных дней» замечается общее понижение религиозной жизни народа и упадок нравственности. Деятельность агентов революции и открытое приглашение к бунту со стороны членов 1-й Государственной Думы не прошли даром. Начались иллюминации и погромы, а затем и всякие злодейства, экспроприации и убийства. Число преступников, заключенных в тюрьмах, возросло до 100000 человек. Но эта цифра не дает еще ясного представления об озверении народа, которое переходит всякие границы: дети убивают родителей, мужья – жен, убивают «так себе», не умея даже объяснить причины своих преступлений. Нравственность народная падает настолько, что нет слов для передачи того, до какого цинизма дошли дети 10–12 лет (особенно в городах и местечках). Прислушайтесь к их разговорам, и вы поймете, что таким языком говорят только самые развращенные взрослые люди. Особенно это заметно в Киеве. Такой упадок нравственности стоит в тесной связи с народным пьянством; потребление водки с каждым годом увеличивается и в настоящее время, напр., в Киевской губернии, доходит до 10 р. в год на каждую душу. Есть села, где пропивают в год по 40–50 тысяч рублей.

Ярмарки в городах, местечках и селах Киевской губернии давно уже обращали на себя внимание Епархиальной власти и духовенства. В интересах иноверцев, они (ярмарки) происходят по преимуществу в дни воскресные и праздничные, когда народу нужно бы помолиться Богу. А известно, чем эти ярмарки оканчиваются. Продавая что-либо с пользой для себя, мужик заходит в «монополь» и возвращается домой ни с чем. Кроме того, в Киеве, напр., нормировка воскресных и праздничных дней устроена так, что служащие в магазинах не имеют возможности быть в храме при совершении Богослужений.

Мы сказали слишком мало, но и этого вполне достаточно, чтобы заставить призадуматься тех, кому дороги интересы Церкви. Если кто полагает, что не дело духовенства вмешиваться в жизнь прихожан, тот ошибается. Не «приход», а «уход» паствы, испорченность народных нравов, уклонение от заветов святой старины, постепенное, но неослабевающее развитие жидомасонства – все это должно возбуждать тревогу в душе каждого, кто любит свою родину. Да и недавние выступления духовенства Киевской епархии во главе с Высокопреосвященнейшим митрополитом Флавианом и викарными епископами, в обращении к Его Величеству с адресом по поводу некоторых государственных мероприятий, указывают путь, каким должно идти. Кроме того, не следует забывать и о том почетном положении, какое дано Государем Императором духовенству в праве заседать в Государственном Совете, Думе и Земстве. А это налагает на духовенство серьезную обязанность и такую же ответственность.

Ввиду сказанного, мы находили бы желательным решение в положительном смысле со стороны оо. депутатов съезда и проведение в жизнь следующих мероприятий.

1. В целях противодействия развитию сектантства и уклонения в католицизм, усилить миссионерскую деятельность оживлением ее в смысле обличения сектантских заблуждений и неправильностей папизма. Вследствие этого, помимо проповеди, необходимо возможно шире поставить дело раздачи (бесплатной) народу брошюр и листков, направленных против сектантства и католицизма в тех приходах епархии, где это окажется необходимым.

2. Усилить деятельность уездных миссионерских комитетов и печатать более подробные отчеты о епархиальной миссии, по примеру Екатеринославской епархии.

3. Завести, по примеру той же епархии, особых книгонош для распространения в народе религиозно-нравственных книг.

4. В противодействие еврейским газетам издавать ежедневную православно-русскую газету, хотя бы «Петропавловскую копейку» (в память И. А. Столыпина и преосвященного епископа Павла), а в связи с этим нужно открыть епархиальную типографию. Вопрос о типографии уже разрабатывается в особой Комиссии.

5. Озаботиться открытием церковно-народных братств, а также и потребительных обществ.

6. Начать решительную борьбу с народным пьянством, которое разоряет крестьян, развращает их и понижает их трудоспособность. Для борьбы с пьянством хорошие указания дал противоалкогольный съезд в Москве, происходивший в августе сего года.

7. Пересмотреть и изменить узаконение о днях ярмарок и о нормировке часов для служащих.

8. Всемерно бороться с натиском евреев, которые даже Киев («Русский Иерусалим») превратили в Бердичев и здесь обрели для себя обетованную землю.

Священник Константин Корольков

Церковное проповедничество – «больной вопрос» в наше время более, чем когда-либо. «Печальный факт упадка церковного учительства у нас слишком уж бьет в глаза», чтобы не обратить на него самого серьезного внимания. Кажется, надо бы собрать все силы, напрячь все усилия к тому, чтобы как-нибудь поднять это учительство. Между тем, вот что замечается: те, кому бы нужно было позаботиться об этом, – проповедники, духовенство, – не только мало делают в этом отношении, но, по-видимому, совершенно мирятся со своим ненормальным положением и «пришли к тому убеждению, что так и быть должно, что ничего тут не поделаешь; насильно мил не будешь, не заставишь слушать, когда не хотят...»⁷⁹

Что может быть печальнее? Ведь это в конце концов значит, что проповедники добровольно соглашаются на то, чтобы их «похоронили» прежде времени. «Раз нас не слушают, так и не нужно; невелика беда, нам же это лучше: по крайней мере, не придется утомлять себя составлением проповедей...» Но отчего же бы не поставить себе такого вопроса: «нас не слушают – это плохо; нас даже не хотят слушать – это еще хуже. Где причины этого явления? Не мы ли проповедники сами виноваты, что от нас разбегаются? Но в чем же наша вина?»

Мне думается, что, задавшись серьезно таким вопросом, уж ни за что не остановишься, а будешь «искать» и искать ответа на вопрос, пока не «обрящешь» его. Со мной была подобная история: я тоже когда-то, в более юные годы, проповедовал; проповедовал сам, и очень интересовался проповедничеством других. Вдруг, в одно прекрасное время я заметил, что проповеди наши слушают только мужики да деревенские бабы, случайно зашедшие в городскую церковь, а чуть кто пограмотнее, да поразвитее, так те все бегут вон от церковной кафедры. «Что бы могло это значить? – думал я. – Ведь не может же быть, чтобы люди нисколько уж не интересовались религией. Ведь вопросы религии – вопросы жизни и смерти, мы же проповедники – служители религии. Почему же не хотят слушать наших проповедей? Значит, – заключил я, – в наших проповедях что-то не ладно». Начал я читать разные сочинения по этому вопросу, стал беседовать с умными людьми на эту тему и вот мне удалось познакомиться со взглядами на церковное проповедничество о. Тихона Андриевского⁸⁰. Его взгляды были для меня целым откровением, а когда я услышал несколько проповедей о. Андриевского лично, мне не оставалось ничего сделать, как сказать: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко...», и сделаться его горячим последователем.

В ст. «Больной вопрос», помещенной в № 21 «Рук. для сел. паст.», я хотел, так сказать, прорекламировать взгляды моего учителя. Меня брало зло, что такие ценные суждения по вопросу о церковном проповедничестве, как суждения о. Андриевского, прошли мимо внимания читателей, благодаря тому, что журнал «Странник», на страницах которого они впервые были высказаны, напечатал их почему-то мелким шрифтом. Мне непременно хотелось побудить хоть кого-нибудь отозваться и высказаться относительно взглядов о. Андриевского. И славу Богу! Желание мое исполнилось.

На страницах Черниговского журнала «Вера и Жизнь» (№№ 16–18) появилась статья свящ. Н. Липского «Непринужденная беседа», в которой этот последний подвергает рассмотрению воззрения о. Андриевского на церковную проповедь. Ведь в своей ст. он делает кое-какие добавления ко взглядам о. Андриевского, а в некоторых пунктах заявляет о своем несогласии с ним. Так как статья эта, принадлежащая видному сотруднику журнала «Вера и Разум» и известному деятелю в области проповедничества, представляет безусловный интерес для всех, кому дороги интересы церковной проповеди, то я и имею честь предложить ее вниманию читателей в более или менее подробном изложении, с некоторыми собственными своими замечаниями по поводу ее содержания.

Одной из причин упадка церковного учительства, по мнению о. Андриевского, является то обстоятельство, что проповедники по большей части не считаются с душевным состоянием своих слушателей. О. Липский вполне соглашается с этим мнением о. Андриевского и делает подробные разъяснения этого пункта. «Что это значит – считаться с душевным состоянием слушателей? – спрашивает он в своей статье. – Это значит, – говорит он, – принимать во внимание психологический закон апперцепции, весьма важный закон и для проповедника, и для педагога, и для оратора, желающего подействовать на толпу, и для полководца, желающего воодушевить солдат к битве». Сущность этого закона состоит в следующем. «Всякий новый факт, новое явление, производит на нас то или другое впечатление в зависимости от предшествующего нашего душевного состояния, в зависимости от того душевного нашего содержания, с каким новое ощущение должно столкнуться и так или иначе с ним ассимилироваться (связаться)». В силу этого закона, «всякое новое, возникшее в нашей душе представление, мы сопоставляем с имеющимися у нас представлениями, понятиями, склонностями и т. д. Всякий новый факт мы стараемся подвести под известную рубрику, связать его с известными уже нам фактами, найти для него место в системе наших представлений и понятий». Если нам не удается тот или иной факт подвести под ту или другую рубрику, то мы испытываем неприятное чувство и, наоборот, когда нам удается этого достигнуть, мы испытываем приятное чувство. Но «если новый факт такового рода, что он безмерно превышает, имеющийся у нас запас представлений и понятий, тогда этот факт даже не затрагивает нашего внимания, мы равнодушно пройдем мимо него. Ребенок двух-трехмесячного возраста вовсе не будет заинтересован тем, что подаренная ему кукла сама ходит, говорит и т. п. Он еще не подозревает того, что неодушевленные предметы сами не ходят, не говорят. Дарвин рассказывает о фиджийцах, что они очень были заинтересованы, увидев маленькие лодочки, двигавшиеся по воде, тогда как большие корабли вовсе не останавливали их внимания на себе. На неграмотного крестьянина едва ли произведет какое-либо впечатление сообщение о каких-либо вновь открытых чудодейственных свойствах радия».

Вот что такое психологический закон апперцепции, с которым мы имеем дело при всяком нашем познании. Этот же закон имеет громадное значение и в проповедничестве. Свящ. Липский иллюстрирует его значение такими примерами. «Вот, – говорит он, – вы имеете пред собой десяток-другой набожных старушек, пришедших к вам на внебогослужебное собеседование. Они ждут, что вы прочтете им житие какого-либо святого, расскажете о подвигах какого-нибудь пустынника, отшельника, об его борьбе с искушениями дьявола и т. п. Их предшествующий психический опыт, круг понятий и представлений, словом, апперципирующая масса, такого рода, что, то новое, что они услышат от вас из четьи-минеи, тотчас вступит в многоразличные связи с тем, что уже есть, что уже достаточно знакомо; найдутся рубрики, под которыми это новое легко и удобно разместится. Вас будут слушать с большим интересом.

Допустим теперь невероятный случай. Что если бы вы этим самым старушкам стали толковать «о психологическом законе апперцепции! Ведь быстро бы разогнали от себя всех до одной; да мало того, несчастная апперцепция превратилась бы в какую-нибудь злочестивую жену Ирода или Пилата, которая пожирает собственных детей, или что-нибудь в этом роде.

Другой пример. Ваш приход – интеллигентный. Вы видите в храме людей, относительно которых вам известно, что их вера слаба, их мучат сомнения, но они ищут Бога; они всем существом своим сознают, что без веры в Бога, без веры в загробное личное существование земная наша жизнь бессмысленна; многие из них поэтому близки к отчаянию. Вообразите, что пред такой аудиторией вы заговорите о явлениях злых духов святым подвижникам, об их способности принимать на себя человеческий образ, о тех диспутах, какие подвижники вели со своими соблазнителями; о том, как один из подвижников совершил верхом на дьяволе путешествие в Иерусалим и т. п. Ведь не только вы не заговорите на эту тему, но вам и во сне не приснится что-нибудь подобное».

А вот и еще пример, но только в другом роде, указываемый о. Липским. Преосвященный беседует после литургии в храме духовного училища с учениками. «Помню, дети, – говорит проповедник, – что, когда я был вот таким же учеником духовного училища, как вы теперь, то я очень увлекался рассказами Майн Рида. Бывало, ночи просиживал за чтением! Вероятно, и вы любите его рассказы, увлекаетесь борьбой его героев с дикарями индейцами. Я знаю даже случаи, когда дети, начитавшись таких рассказов, сами пытались бежать в Америку, чтобы там вести жизнь майнридовских героев и бороться с краснокожими индейцами. Но вот что я вам скажу, дети. Нет надобности искать врагов в какой-то Америке, чтобы там бороться с ними и побеждать их. Борьбу эту вы можете вести и здесь. Можете и здесь одерживать не менее славные победы над вашими врагами. Где же они, эти враги? спросите вы. О, они даже не вне вас, а внутри, в вашей собственной душе. Вон куда забрались! Я разумею здесь ваши дурные склонности, привычки, страсти. Вот с какими врагами приходится бороться и вам, детям, и нам, людям уже взрослым, и старикам». Далее преосвященный развивает затронутую тему, и дети слушают, притаив дыхание.

Примеры эти прекрасно объясняют, что значит сообразоваться с душевным состоянием слушателей. Но как быть проповеднику в том случае, когда пред ним стоит толпа людей с самым различным складом понятий, убеждений, взглядов? Тут, по мнению о. Липского, проповеднику нужно поступить так: предмет своей речи он должен связать с каким-либо событием общественной жизни, какое в данное время занимает общество. «Пусть это будет, напр., крушение железнодорожного поезда, бедствие, причиненное ураганом, землетрясением, громкий судебный процесс и т. п.» О. Липскому пришлось, напр., слышать одного проповедника, который начал речь с рассказа о том, какие сцены наблюдал он вчера на городских улицах во время продажи цветка белой ромашки с благотворительной целью, отметив тут проявления суетного тщеславия. «Печально, что в наше время, – так закончил свою речь проповедник, – для того, чтобы расположить к пожертвованиям на доброе дело, приходится прибегать к искусственным средствам: устраивать концерты в пользу глухонемых, танцевальные вечера в пользу хромых или голодающих, или ярмарки тщеславия вроде тех, какую вы могли видеть вчера на городских улицах. А Христос разве так заповедал благотворить?» И проповедника, – замечает о. Липский, – слушали внимательно даже те, кто сам принимал деятельное участие в благотворительном сборе – эти даже с особенным вниманием…

Второй пункт, которого касается свящ. Липский в своей статье, это – жизненность в проповеди. Он обеими руками подписывает требование этой жизненности, высказанное о. Андриевским. Наши проповедники, по словам о. Т. А., «часто борются с соблазнами, которые существуют только в их воображении, ратуют против грехов, от которых веет библейской стариной, тщательно в то же время замалчивая действительно глубоко греховную жизнь современного общества». «Да, – замечает и о. Липский, – это так. Уж чего-чего только не достается от наших церковных ораторов любостяжательным евангельским богачам, Иродиадам, Пилатам, Иудам и т. д. Спора нет, эти лица заслуживают всяческого порицания и осуждения. Но зачем уж чересчур много уделять им внимания! Право же, было бы полезнее, если бы проповедник, вместо порицаний и брани по адресу Иродиады, изобразил бы страдания современного мужа, покинутого любимой женой, заброшенность и жалкое положение деток, оставшихся без материнского призора, а затем и фальшивое положение самой-то бежавшей жены и матери, которую притом очень легко может постигнуть судьба известной Анны Карениной из романа Толстого». Но о. Липский не целиком принимает положения о. Андриевского, касающиеся жизненности проповеди. Он не соглашается с тем, что для сообщения проповеди жизненного интереса нужно очистить язык проповеди от метафор и образных выражений и не брать содержание проповеди из посторонних источников – у философов, поэтов, писателей и т. д. Он рассуждает таким образом.

«Не нужно метафор и образных выражений!» Но почему же это? «Ведь проповедь – это искусство, это – художественное творчество. А что же такое искусство, как не воплощение идеи в образах, картинах, в живых красках! Тут форма – самое существенное: она именно делает произведение художественно прекрасным⁸¹. Благодаря ей-то, форме, идея произведения действует на слушателя, зрителя или читателя чарующе, волнует его, заражает его известным, желательным художнику настроением». «Я не пойму, – говорит о. Липский, – почему проповедник должен отказаться от того мощного средства влиять на слушателей, какое имеется в руках художника; почему он должен избегать метафор, сравнений и других форм именно поэтической, художественной речи. Я не понимаю даже и того, почему проповеднику и не позаимствовать иногда у того или другого художника какой-либо поэтической картины, и не изобразить ее пред слушателями с церковной кафедры. Ведь художником-то не всякий сумеет быть, а взять готовое чужое, да использовать его в пастырских целях, – отчего бы и не так!.. Отчего бы не взять, хотя бы у Толстого, чудных художественных женских образов вроде Наташи Ростовой, княжны Марьи Болконской и др. Припомните эту дивно прекрасную сцену, когда Марья Болконская, брату, отправляющемуся на войну, надевает на шею крест и робко просит его не снимать креста с груди, выражая уверенность, что он спасет брата против его воли! Или возьмите другую картину: Наташа Ростова, собираясь говеть, боится проспать заутреню, торопливо одевается утром и еще до рассвета спешит в церковь, да не в свою приходскую, а туда, где служба совершается строго по уставу, где духовник построже, и стоит там перед образом Богоматери и пред Ней в молитве изливает свою душу. Возьмите, далее, Тургеневскую Лизу с ее жаждой подвига, монастырского подвига! Такие художественные картины разве были бы в проповеди неуместны? Я не знаю, почему бы следовало считать их неуместными. А что они были бы жизненны, что они привлекли бы внимание к проповеди, что они заражали бы слушателей религиозным настроением – в этом едва ли может быть какое-либо сомнение».

Вообще о. Липский внесению художественного элемента в проповедь придает очень большое значение. Он так отвечает тем, которым проповеди с приведением в них примеров из литературы кажутся «проповедями-фельетонами» и «профанацией церковной кафедры»: «Ну что ж! продолжайте говорить по-старому, если вам не нравятся такие новшества, но тогда не удивляйтесь, что ваш голос остается гласом вопиющего в пустыне, не обвиняйте и слушателей в невнимании, не жалуйтесь, что многие из них уходят из храма, как только выносят аналой для проповеди. Сознайтесь, что в этом будет доля и вашей вины».

В качестве образца художественных проповедей о. Липский указывает на проповеди одного лютеранского пастора Оттона Функе. Это действительно замечательный протестантский проповедник. Прослуживши в должности пастора свыше сорока лет, Функе не пропустил ни одного богослужения без проповеди. Из его проповедей составилось более двадцати томов сочинений на разные темы религиозно-нравственного содержания. По собственным словам Функе, проповедь для него всегда была высоким наслаждением. «Я не могу представить себе, – говорит он, делая характеристику своей проповеднической деятельности, – как я мог бы жить, не проповедуя. В этом отношении… я затруднялся бы в чем-либо себя упрекнуть, так как всегда относился к этой обязанности слишком серьезно. Обыкновенно целую неделю я, так сказать, вынашивал избранный для проповеди текст. И хотя для меня не представляло затруднения говорить без предварительной подготовки, однако же, я не скупился тратить время на подготовку, стараясь всегда дать слушателям то лучшее, что я был в состоянии дать. Всегда я говорил просто, как бы по-братски беседуя с моими слушателями. В моих речах не было пафоса, не было того, что называют «помазанностию». Помню, еще в молодости мне всегда было крайне неприятно слушать проповедника, если он говорил скучно. Я всегда полагал, что то самое высокое, самое прекрасное и божественное, что мы имеем в слове Божием, ни в каком случае не должно быть скучным, а как раз наоборот… Поэтому-то я всегда старался о том, чтобы моя проповедь была интересна и для юноши, и для старца. Этого я достигал тем, что освещал светом Божественной истины самые разнообразные явления обыденной повседневной жизни, как общественной, так и частной, внешней и внутренней».

Свой взгляд на то, какова должна быть церковная проповедь, пастор Функе выражает в одной из своих книг таким образом.

«Христос никогда не высказывал абстрактных истин, абстрактных положений, но по большей части говорил образами, метафорами, сравнениями. И Он в этом отношении лучший образец для нас. Всякий, кто имеет дело с обучением юношества, кто обращается с речью к народу, должен говорить картинно, образно, если хочет, чтобы его слушали. Абстрактная речь суха, скучна, скоро утомляет внимание и усыпляет слушателей. А раз только учитель, оратор или проповедник становится скучным, то тут всему конец, все пропало. Скука – это провал дела, она как бы замораживает сердца слушателей и к ним тогда уже близко не подступить. Напротив, если ваша речь полна образов, картин из повседневной обыденной жизни, если при помощи их вы уясняете религиозно-нравственные истины, тогда вас будут слушать очень внимательно и охотно».

Взгляды Функе на церковную проповедь не были одной только теорией. Свящ. Липский приводит несколько выдержек из его проповедей, которые показывают, что он и на деле всегда «умел дать своей проповеди характер живой, одушевленной, образной и картинной речи, умел завладеть вниманием слушателей, касаясь в своих речах предметов и явлений обыденных, всем знакомых, либо таких, которые в данную минуту почему-либо интересуют общество». Проповедник говорит, напр., на текст: «Смотрите крин сельных...» (Мф.6:26–29) и озаглавливает свою речь так: «Бог в природе».

«Глубокая осень. Птички, радовавшие нас своей веселой беззаботной жизнью и прекрасным пением, улетели в дальние края или же спрятались по укромным местечкам и умолкли. Увяли цветы, приятно ласкавшие наш взор своей красотой и услаждавшие нас своим душистым ароматом. По полям, на которых еще недавно мы видели милость Господа Бога, пославшего нам изобилие плодов земных, теперь разгуливает сердитый ноябрьский холодный ветер. Кое-где на деревьях еще притаились пожелтевшие листики, чуть-чуть сохранившие еще свою связь с ветками, хотя они собственно уже мертвы: достаточно слабого дуновения ветерка, чтобы эти листики-трупы сбросить наземь. Словом, прекрасный Божий мир, который нас окружает, услаждая и радуя, погружается теперь как бы в лоно смерти. Похоже на то, как будто покидает нас дорогой друг, и мы не можем не чувствовать уныния и тоски… Для человека, верующего с религиозным воодушевлением, печально здесь не только то, что закрывается источник чистых эстетических радостей, но и, кроме того, на целые месяцы закрывается более или менее великая книга природы, через которую Сам Господь говорил человеку, давал ему Свое откровение. Не только, стало быть, жизнь внешняя потеряла свои источники, но и жизнь внутренняя, духовная, в некоторой степени обеднела ими.

Я знаю, что есть много людей, которые ничего не хотят знать об этом откровении Божием через природу. В природе они не хотят видеть ничего, кроме вечного круговорота материи. Они говорят: «Мы исследовали всю природу и никакого Бога в ней не нашли. Земной шар состоит из расплавленной массы. В земной коре мы находим разнообразные породы камня, металлы, соли, уголь и т. д.; на поверхности мы имеем воду, воздух и свет. Все это при помощи методов, изобретенных современной наукой, можно разложить на мельчайшие частицы, молекулы, но всякий раз при этом будем иметь пред собой материю, а отнюдь не Бога. Растения, животные и человек состоят из той же материи, равно как и небесные тела – солнце, луна и звезды. Нигде никаких следов бессмертного духа, или Бога, нигде никаких следов Его любви и благости. Отсюда делают вывод: раз мы не находим Бога, то стало быть и нет Его.

Представьте себе, – говорит далее проповедник, – что глухонемому написали бы на дощечке: «комната полна сладких звуков пения». По всей вероятности, глухонемой ответил бы: «Ничего подобного! Вы фантазируете: никаких звуков здесь нет и не было!» Ну, и что же? В самом деле, разве те, кто имеет уши и музыкальный слух, заблуждаются? Ужели только то мы должны признавать существующим в действительности, что доступно нашим внешним чувствам?

У меня в кабинете на маленьком мольберте стоит рисунок, который очень весело выглядит. Вот что за ним изображено: несколько пестрых птичек прилетели к цветущему персиковому деревцу и уселись на его ветвях. По-видимому, посетительницы в восхищении от этих красивых, ароматичных цветков деревца. Картинку эту сама нарисовала и прислала мне моя маленькая дочь, которая живет в другом городе, далеко отсюда. Посторонний человек, взглянув на рисунок, найдет его, быть может, очень милым, хотя не без погрешностей. Другой, пожалуй, скажет: «Удачно скомбинированные частицы материи, краски и картон и ничего более». Да, посторонний человек только это и увидит. Я, отец, вижу в картинке и еще кое-что: я вижу здесь желание маленькой художницы порадовать меня, отца. Я вижу любящее сердце, бьющееся в ее груди; вижу, как оно водит пальчиками моей дочери; вижу, как устали от работы эти пальчики, однако же, они повинуются сердцу ребенка и переделывают то одно, то другое, исправляют погрешности. Я слышу, наконец, радостное восклицание девочки: «Ну, готово! То-то порадуется папа! Если бы я могла сама преподнести ему рисунок, то, наверное, получила бы от него поцелуй!» Вот что я вижу и слышу. И всякий здравомыслящий человек согласится со мной, что я в праве видеть в рисунке кроме картона и красок еще и любящее сердце моей дочери».

Затем проповедник, обращаясь к тем, кто в природе не хочет видеть Бога, говорит: «Ты в природе не находишь ни Бога, ни любви Его. Но следует ли отсюда, что этот мир не есть дело Его премудрости и всемогущества? Следует ли отсюда, что нужно отрицать Божественную любовь, которая все направляет ко благу тех, кто Его ищет и любит? Разве не может материальное, чувственное, преходящее быть отражением невидимого и вечного, если даже маленький рисунок на моем мольберте так много мог мне сказать о невидимых вещах?»

После этого проповедник переходит к словам текста и доказывает, что Христос так именно и смотрит на природу, как на откровение Божие, видя повсюду в мире действия Промысла Божия, действия Его премудрости, благости и любви».

Е. Х.

(Окончание следует).

Наша соотечественница Тира Соколовская в своей книжке «Русское масонство и его значение в истории общественного движения» и в брошюре «Масонство, как положительное движение русской мысли в начале XIX века» очень благосклонно относится к франкмасонству русскому и выставляет его адептов в чрезвычайно выгодном свете. Они – по изображению г-жи Соколовской⁸³ – являются бескорыстными проповедниками человечности, гуманности. Задача их деятельности в том, чтобы водворить на земле любовь между людьми, равенство и братство, и через то создать благополучие человека.

Не вавилонску башню

Мы созидаем здесь,

Но истину всегдашню,

Чтоб свет был счастлив весь –

поют масоны в своих собраниях, вспоминая при этом золотой век, когда

Любовь блистала всем в красе;

И в братстве жил человек,

Вся тайна – истинно в любви.

Из проповеди любви вытекает масонское учение о равенстве и братстве:

Не будь породой здесь тщеславен

Ни пышностью своих чинов

У нас и царь со всеми равен,

И нет ласкающих рабов.

Сердец масонских не прельщает

Ни самый блеск земных царей,

Нас добродетель украшает

Превыше гордых всех властей.

Равенство и братство заставляет масонов быть милосердными, заниматься благотворительностью, а также быть терпимыми ко всякой религии, «которая только не противна законам чести и совести, особливо если учение её наставляет быть добрым, честным, прямодушным и сострадательным к людям».

Такими честными борцами за высшие принципы человеческой жизни представляет масонов и Финдель. По словам последнего, «масонство имеет дело с человеком. Стараясь сделать из своих членов хороших людей, оно вместе с тем готовит из них хороших членов и для их религиозных обществ. Указываемая будто бы вражда франкмасонства к христианству есть вымысел, опирающийся на ложных слухах и есть следствие незнания масонства. Не поощряет масонство и религиозного безразличия». Оно, якобы, требует от своих членов веры в Бога и в бессмертие души, а также уважения к добродетели. «Оно опирается на вечные основы всех верований и имеет в виду только нравственное достоинство своих последователей».

И к государству масонство также относится якобы с уважением. Исключая из своих бесед политику, масоны будто бы воспитывают добрых граждан, уважающих закон и порядок.

Представив русское масонство учреждением с такими идеально чистыми стремлениями, Тира Соколовская с высокой похвалой отзывается о значении его в истории русского просвещения. Она говорит⁸⁴: «его высокая чисто-христианская этика поражает своей хрустальной чистотой. Его чистейшие нравственные начала чрезвычайно возвышенны. Оно было лучезарным идеалом со своими увлекательными идеями… И в этом характере масонства заключается главный успех его и главный залог его расцвета...»

Должно сознаться, что масонство отлично умеет скрывать свои тайны и носить маску благоприличия. С сожалением приходится констатировать полную неискренность разных масонских заявлений о бескорыстном служении масонов любви, свободе, братству. Эти заявления рассчитаны на то, чтобы сбить с толку людей доверчивых, и вполне опровергаются данными, рисующими пред нами совершенно иную картину.

Прежде всего, масоны стремятся к полному уничтожению веры в Бога и насаждению безусловного атеизма. Вот чистосердечное признание их: «Пора человеку перестать отыскивать вне обитаемого им мира, каких-то существ, могущих доставать ему то блаженство, в котором ему отказала природа. Да подчинит же он себя тем законам, от которых он уклониться не может, и да не обращает более внимания на сокровенные от него под непроницаемым покровом причины. Ум человеческий, ослепленный учением о Боге, до сих пор не сделал ни одного шага вперед (!), суеверие замешалось повсюду. Во все затруднительные случаи жизни непременно впутывают Божество и тем самым затемняют их еще более, так что уже после и объяснить их нет возможности. Прежде чем доказывать божественность религии, следовало бы доказать бытие Бога»⁸⁵.

«Не нужно религии! В религии заключается причина всех бедствий человеческих. Не нужно ни веры, ни законов, нужна только власть разума»⁸⁶.

Душу масоны признают только «частью нашего тела или – лучше сказать – собственным нашим телом, рассматриваемым в отношении к некоторым его отправлениям или свойствам, которые природа сделала для него возможными». Душу якобы придумало духовенство, которое захотело-де «сохранить какую-то частицу человека от разрушения, чтобы потом награждать или наказывать ее в будущей жизни»⁸⁷.

Семейные и общественные добродетели для масонов – только вредные предубеждения. «Главное дело в том, – говорит масон Пикколо, – чтобы отделить человека от семьи и отучить от семейных правил. Ведь он и без того уже склонен по увлечению характера променять домашние заботы на запрещенные удовольствия и даровые успехи»⁸⁸.

Такого же рода и следующие признания масонов. «Не только следует разделить имущества, но также уничтожить семью, национальность и отечество». «Всякая собственность есть кража и потому следует уничтожить собственность. Раздел имущества должно соображать не со степенью способностей, а с потребностью каждого». «Понятие о долге – нелепость. Понятие о нравственности только препятствует прогрессу. Следовало бы издать закон, чтобы всякого произносящего слово «дух», запирали как безумного в доме умалишенных...»⁸⁹

Для кого не ясно, что эти безумные глаголы могут принадлежать не невинным идеалистам, какими себя изображают масоны, а только озлобленным атеистам, непримиримым революционерам, крайним человеконенавистникам. Неудивительно поэтому, что франкмасоны всегда подавали и подают руку самым преступным и разрушительным элементам европейского общества, самым изуверным политическим партиям и религиозным сектам. В 1776 году немец Вейсгаупт основал тайное общество иллюминатов, поставившее своей целью уничтожение любви к родине, разрушение государственного строя и возвращение человечества к первобытному дикому состоянию, а средства для достижения этой цели предлагавшее самые ужасные и коварные: ложь, предательство, грубое насилие, шпионство и т. п. «Все члены общества, – говорил Вейсгаупт⁹⁰, – направляясь к одной и той же цели, опираясь друг на друга и работая над осуществлением всеобщей революции, должны стремиться к невидимому и незаметному господству над людьми всех положений, всех наций, всех религий, вселяя в них один и тот же дух; но делать это надлежит в самой глубокой тишине и со всей возможной энергией. А когда эта власть уже твердо установится, благодаря единению и численности приверженцев, то пусть лишь тогда сила заменит эту невидимую власть! Тогда – «свяжите руки всем противляющимся, уничтожьте зло в его корне, раздавите весь остаток людей, не поддавшихся вашим убеждениям...» И такому сообществу разбойников франкмасонство раскрыло свои дружеские объятия и, так сказать, всосало его в себя. Также покровительственно относилось оно и относится ко всяким заговорам и конспирациям политически-социального характера, поддерживая их своими разрушительными идеями и само обогащая свою программу «идеологией» всяких революционных и атеистических организаций.

Можно ли после этого говорить о высоком якобы культурном значении франкмасонства? Можно ли петь ему дифирамбы и уверять, что только оно сумело заставить современное общество понимать и уважать свободу, равенство и братство?⁹¹ Не отзывается ли это насмешкой над идеалами, которые столько веков проповедует наше святое Евангелие? И не является ли современное масонство в своем подлинном виде самой страшной угрозой всякой культуре и цивилизации?

4

Опасность, угрожающая всему культурному человечеству со стороны франкмасонства, тем особенно страшна, что масонским орденом ныне, по единогласному заверению близко изучавших это дело лиц⁹², заправляют евреи, которые изначала стали входить в него и настолько возымели в нем влияние, что совершенно подчинили его деятельность своим интересам. О близком сродстве масонства с талмудом говорит весьма многое. Прежде всего, приведенная выше легенда об Адонирахе или Хираме происхождения еврейского, талмудического. Обряды посвящения в разные степени масонства также воспроизводят соответствующие события из истории евреев. Календарь у масонов иудео-халдейский. Терминология масонская и символика заимствованы из каббалы. Но что особенно важно – дух масонства проникнут такой ненавистью к христианству, которая присуща только еврейству. В упомянутой выше молитве Люциферу, читаемой при посвящении в степень «кадоша» (святого), мы встречаем такое кощунство в отношении к Господу нашему Иисусу Христу, какое позволяет себе только талмуд. Кроме сего, мы имеем свидетельства лиц, принадлежащих или принадлежавших к масонскому ордену. «Я окончательно покидаю ложу ордена, – говорит Камиль⁹³, – потому что теперь я твердо убежден, что мы только орудия в руках евреев, которые ведут нас к полному разрушению христианства». Гужено-де-Муссо писал⁹⁴ в 1869 году: «Те, кто утверждает, что верховный всеобщий тайный совет масонства, состоящий из девяти членов, должен держать в запасе для представителей иудейской нации minimum пять мест, учат нас тому, что предписывают нам, как должное, законы здравого смысла». А в 1872 г. он откровенно говорил⁹⁵: «евреи, без ведома большей части высших чинов ордена, должны составлять большинство высшего совета масонства...»

Какую же цель преследуют евреи в масонстве?

Почти несомненно, что такой целью является всеобщая революция в интересах еврейской нации, разрушение христианских церквей и государств и основание на их развалинах всемирного господства сынов Израиля. В северо- и юго-западном крае большое распространение имеет «речь» раввина к своим единоплеменникам⁹⁶. Она служит хорошим ответом на поставленный нами вопрос. Раввин говорит, что если Израиль рассеян по всей земле, то это потому, что вся земля должна принадлежать ему. Чтобы овладеть этой землей, он советует своим единоплеменникам захватить в свои руки все золото, сделать возможно большие территориальные приобретения, занять общественные и государственные должности, наполнить судебные учреждения, проникнуть во все отрасли знания, искусства и литературы, оттеснить отовсюду христиан, свести их к нулю, прививать христианской интеллигенции неверие, скептицизм, развивать в пролетариате чувства озлобления и вражды. «Действуя таким образом, – восклицает раввин, – от нас будет зависеть, когда это понадобится, возбудить массу. Мы употребим ее орудием к ниспровержению правительства и революциям, и каждая из этих катастроф гигантским шагом будет подвигать наше дело, быстро приближая к цели – царствованию на всей земле, как то обещано нам отцом нашим Авраамом».

К сожалению, нужно сказать, что картина порабощения христианских народов еврейством, нарисованная анонимным раввином, не есть мечта, утопия. Полное разложение государственной, социальной и религиозно-нравственной жизни современной Франции, находящейся всецело в руках масонов, беснования атеистической анархии в Португалии, грозная волна революций, угрожающая многим государствам развалом, нескончаемый ряд социальных смут, поколебавших благосостояние не одного народа – все это тревожное знамение нашего времени, когда франкмасонство в союзе с еврейством (или наоборот) показывает настоящие свои когти.

Нужно всем нам бояться за себя, за свою Церковь, за свою родину, за ее настоящее и будущее: хитрые и сильные враги вплотную подошли к нам под личиной друзей, и, если мы вовремя не распознаем их, нас ждут великие бедствия.

Проф. свящ. Н. Гросс

a) Диакон-садовод.

Село всегда представлялось и представляется человеку, имеющему желание поработать на пользу «меньшого брата», благодарным полем. И сколько молодых семинаристов уходило в это поле с непременным желанием посвятить всего себя культурной работе в духовном сане или на поприще учителя. Немногие, однако же, надолго удерживают в себе идеальные стремления. Или необходимость в куске хлеба для себя и семьи, или неуменье взяться за дело, или то и другое вместе обрывают такие стремления, а сознание измены идеалам порождает неудовлетворенность жизнью и заставляет прибегать к забвению в вине.

Нам известен случай, когда молодой учитель принял сан священника при сельской церкви с самыми высокими намерениями и настроениями, мечтал о деревенской школе, библиотеке и проч., но, когда окунулся в действительную деревенскую жизнь, то сознал свое бессилие, и, никогда до тех пор не пивший молодой священник, запил мертвую и кончил жизнь самоубийством.

Тем ценнее работа тех, которые взяли себе маленькое дело и не покидают его. Так, диакон села Подбелевца Мценского уезда о. Николай Тихомиров, начав свое служение здесь с 1892 года, развел здесь плодовый питомник и снабжает крестьян прививками за умеренную плату, едва покрывающую расходы по содержанию питомника, а иногда даже бесплатно, и дает им, крестьянам, указания относительно разведения садов. Результатом этого труда почтенного о. диакона было то, что, по свидетельству уполномоченного по сельскохозяйственной части в Орловской губернии, – в селе Подбелевце почти при каждом доме имеется сад, и по примеру жителей этого села крестьяне других соседних сел и деревень заводят у себя сады, приобретая себе прививки у того же о. диакона.

Не одно только сознание своей полезности будет служить почтенному о. диакону возмездием за его труд, но и соответственная награда от правительства, о чем обсуждается вопрос в Главном Управлении землеустройства и земледелия. Мы же отмечаем этот факт, как достойный подражания для тех, кто пожелал бы внести свою долю участия в культурную работу. (Орлов. Епарх. Вед.).

b) Новое лечение алкоголизма.

Кружок московских врачей ходатайствует о разрешении открыть в Москве лечебницу для алкоголиков с применением особого метода лечения, практикуемого в одной из лечебниц Стокгольма.

В названной лечебнице пациентам дается желаемое ими количество алкоголя, но пища, все напитки, вода для умыванья и даже самый воздух палат в сильнейшей степени пропитаны запахом алкоголя.

Через некоторое время пребывания в лечебнице пациент чувствует ужасающее отвращение к спиртным напиткам (Таврич. ц.-общ. Вестн.).

Мы накануне⁹⁷ открытия IV Думы, от которой верные сыны России ждут плодотворной работы. Уверенность в трудоспособности Г. Думы гарантируется ее составом, в большей половине правого направления. Первые шаги деятельности новой Думы, несомненно, должны быть посвящены исправлению бестактности своей предшественницы, и того, бьющего в глаза невежества, которое было допущено ею пред самым роспуском по отношению к благожелательному Царскому слову, касательно благоустроения церковных школ. Непростительную ошибку III-ей Думы должна загладить IV Дума. – Близкое знакомство, по должности уездного наблюдателя, с положением церковно-школьного дела в Брянском уезде дает мне некоторое право выразить свое мнение относительно способа материального обеспечения церковных школ. Как известно, в целях достижения всеобщего образования, во многих местах нашего отечества введена школьная сеть, захватившая и церковные школы. И вот, в тех уездах, где параллельно с земскими и городскими школами вошли в сеть и церковные, там материальные условия для последних мало изменились к лучшему, даже больше того, можно сказать, условия эти сделались худшими. До введения сети, содержание школ, как, отчасти, земских, так особенно церковных, в доброй половине отнесено было к местным средствам: так, ремонт школ, отопление, освещение, наем сторожа, дополнительная плата учащим – все это покрывалось местными средствами. И плательщики, в лице обществ крестьян, церквей и попечителей, содержание школ считали неизбежной повинностью.

Если и встречались иногда недоразумения по части неисправного удовлетворения школьных нужд, то они были редкостью. С введением же школьной сети, положение резко изменилось. Казна взяла на себя оплату только учащего персонала и постройку школ в известную очередь; прочие же статьи расхода по содержанию школ отнесены к местным средствам. Земство и город без всяких затруднений находят выход из этого положения: они как прежде имели, так и теперь имеют довольно солидные специальные средства на народное образование, ежегодно собираемые с обывателей вместе с другими денежными повинностями: в новом источнике доходов на народное образование эти учреждения не нуждаются. Между тем, для церковных школ прежние местные источники доходов совершенно закрылись. Крестьяне знать не хотят о прежних местных субсидиях на церковные школы, в своих доводах они ссылаются на земскую школу, которая управляется в своем содержании без сторонней помощи. Даже когда приходится открывать глаза темному крестьянину, что земство имеет в своем распоряжении собранные с него деньги на народное образование, и тогда он аргументируется небезосновательной оговоркой: я уже раз заплатил (земству) на образование, так зачем же буду платить другой раз. А так как закон по введении школьной сети исключает всякий налог принудительного характера в пользу школьного образования, то те самые церковные школы, которые до введения в сеть перебивались в своем содержании с грехом пополам, очутились в безвыходном положении относительно, напр., ремонта и отопления. А такая материальная несостоятельность по 9 пр. Министерского циркуляра грозит переходом церковных школ в другие ведомства, более правоспособные в финансовом отношении. – Что же делать церковно-школьному ведомству? В данное время оно все свои силы напрягает – вывернуться из неловко сложившегося положения, опасаясь оказаться неправоспособным в удержании за собой, так называемых, сетевых школ. Но напряженное состояние не может долго продолжаться. По нашему убеждению, на помощь духовенству в содержании церковных школ обязательно должны прийти городское и земское самоуправление. В газетных сообщениях нам не раз приходилось читать отрадные известия о солидной денежной помощи некоторыми земствами церковной школе. Это, несомненно, там практикуется, где просвещенные земские и городские деятели, чуждые сословного антагонизма, в школьном образовании вообще видят общегосударственный интерес и пользу народную. Этим деятелям дорога всякая, хорошо поставленная школа, а тем более школа церковная, далекая от политических и религиозных крайностей. Но такой братской участливости со стороны городских и земских самоуправлений не много найдется, большей же частью эти учреждения равнодушно относятся к судьбе церковных школ, а немало найдется и таких, которые при всяком удобном случае стараются вредить им. Брянское, напр., земство, дававшее некогда на церковные школы по 1000 р. ежегодно, мало того, что два года отказало в этой субсидии, а постаралось еще 21 церковную школу отчудить в свое ведение. Да и на этом земство не остановилось, а не перестает поддерживать и развивать у крестьян недовольство против «сетевых» церковных школ, нуждающихся в пособии на свое содержание. Будучи богато денежными средствами, при запасном 100000-рублевом капитале, это земство не скупится (в сессию нынешнего года) на 1000-рублевое увеличение жалования председателю управы и трем ее членам, каждому по тысяче рублей, на хорошие прибавки остальным служащим Управы, на выдачу двум учительницам за 25-летие их службы награды по 420 р. каждой… а церковные школы в этом уезде принуждены оставаться без отопления, сторожа и других насущных потребностей. Брянское земство, думаем, не единично по проявлению своих антипатий к церковным школам. А такое отношение разве может считаться корректным? Ведь платежную силу городов и земств составляют все обыватели, не исключая и тех, дети которых обучаются в церковной школе; поэтому, добытые этими учреждениями средства по справедливости должны распределяться на нужды всех обывателей. Земство не на высоте своего положения окажется, если при наличии средств будет отказывать по некоторым участкам уезда в пособии, напр., на медицину, агрономию. Но школьное образование разве не составляет острой народной нужды, чтобы оставить ее без удовлетворения? Земству и городу хорошо должно быть известно, что другие сборы на одно и то же дело являются несправедливостью и тяжкой повинностью. – Поэтому самой справедливой мерой будет отчуждение от городских и земских сборов денежной суммы на церковные школы, пропорционально их количеству. Тогда эти школы не будут иметь, как теперь, острой нужды. Да и земское самоуправление будет бережливей относиться к общественным суммам и не будет делать сразу 1000-р. прибавок к жалованью земских деятелей. Где город и земство сочувственно относятся к делу народного образования в церковных школах, там нет нужды применять обязательные законоположения; но где эти учреждения, вопреки справедливости, хозяйничают общественными суммами по своему усмотрению и игнорируют церковную школу, там обязательно должно применяться известное постановление, выработанное в законодательном порядке. Вопрос, нами возбужденный и посильно рассмотренный, должен бы быть поставлен на разрешение в Государственной Думе в первую очередь.

Уездный Наблюдатель

Как участник недавно состоявшегося (6–12 августа) Всероссийского противоалкогольного съезда в Москве, я позволю себе поделиться с собратьями во Христе теми впечатлениями, какие я вынес из указанного Съезда.

Съехавшиеся со всех концов Руси (даже из Благовещенска на Амуре) члены съезда – по преимуществу священники – в целом ряде докладов представили такую яркую картину пьянства на Руси, что невольно является опасение за будущее нашей дорогой родины. Это был сплошной вопль отчаяния, вырвавшийся из сердец шестисот участников съезда… Пред взором собравшихся на съезде, все время витал тот «Горе-Богатырь», о котором наш поэт гр. Алексей Толстой поет в своей «былине»:

Стучат и расходятся чарки,

Рекою бушует вино,

Уносит деревни и села

И Русь затопляет оно.

Дерутся и режутся братья,

И мать дочерей продает,

Плач, песни, и вой, и проклятья, –

Питейное дело растет…

Один из наиболее видных участников противоалкогольного съезда – член бывшей Государственной Думы М. Д. Челышев, в целом ряде докладов особенно ярко оттенил постепенный рост отравления алкоголем населения России. В 1902 году, по его словам, питейных заведений в России было 57 тысяч, в 1909 г. (через 7 лет) их стало 118 тысяч. В фабричных районах Московской губ. рабочие пропивают до 70% заработка, оставляя таким образом на содержание семьи всего лишь 30% годичного заработка.

В годы холерной эпидемии, при запрещении в некоторых местностях продажи питей, весь заработок полностью поступал в пользу семьи. В губерниях, страдавших в истекшем году недородом хлеба, пропивалось, благодаря казенным субсидиям на борьбу с голодовкой, больше прежнего: в Самарской, Уфимской, Пермской и др. губерниях – до 20 миллионов рублей в год. Ежегодный расход на водку доходит до колоссальной цифры – 3 миллиарда, считая в этом числе прогульные рабочие дни (понедельники), полное расстройство народного хозяйства и 800 миллионов, выручаемых казной от продажи питей.

Интересны данные, представленные на съезде д-ром И. В. Сажиным (из Петербурга) по вопросу о сравнительной «пропиваемости» рабочих. «Американский рабочий пропивает в среднем всего лишь 3,6% своего заработка, т. е. около 4-х коп. с рубля. Немецкий рабочий (в Берлине) пропивает 14,5%, наш же рабочий пропивает в среднем 26,7%, а местами (напр., в Екатеринославской губ.) до 47‰ заработка». По исследованиям д-ра Мендельсона самым пьяным городом на свете следует считать Петербург. В Берлине опивается до смерти три человека на сто тысяч, в Париже – 6, в Лондоне – 13, в Петербурге – 20 человек. В Берлине попадает в полицейские камеры на вытрезвление около четверти процента всех жителей (5200 человек), – в Петербурге четыре процента, т. е. в 16 раз больше. Ежегодно в участок забирается в одном Петербурге целая армия мертвецки-пьяных – 65 тысяч человек. Характерна и следующая годовая ведомость последствий пьянства по всей России:

умерло от пьянства – 6083 чел.;

поступило в больницы на излечение от пьянства – 26187 чел.;

лечилось от пьянства в больницах – 81849 чел.;

сошло с ума от пьянства – 7434 чел.

А сколько расстройств семейной жизни, сколько сумасшедших поступков, насилий и преступлений, совершенных в пьяном виде, этого не счесть никакой математике!..

Что особенно печально, так это то обстоятельство, что алкоголизм, по единогласному признанию всего съезда, свил себе прочное гнездо среди детей школьного возраста и даже дошкольного. Анкета Петербургского Городского Попечительства о народной трезвости дает такие показания: в одном случае употребление спиртных напитков имело место на 1-м году жизни, в четырех – на 3-м году, в двадцати одном – с 5 лет и в двадцати пяти случаях с 8-летнего возраста. На Всероссийском Съезде учителей д-р Григорьев докладывал, что в 8 школах со 180 мальчиками и 150 девочками не пили только 20 мальчиков и 10 девочек. Тот же доктор говорит: «в Пермской губ. в народных школах мальчики пьют поголовно; в Лифляндской губ. процент пьющих детей достигает 92%; в церковно-приходских школах Сызранского уезда все дети пьют. В Курской губ., где было обследовано 586 школ, оказалось, что в 76,8% школы наблюдалось пьянство. В петербургских начальных училищах оказалось пьющих водку 94% мальчиков и 91% девочек из всего числа учившихся в этих школах». Не лучше дело стоит и в другой столичной губернии – Московской. По данным анкеты, разработанной д-ром А. М. Коровиным, из 18134 мальчиков употребляли те или другие алкогольные напитки 12152 или 67,84%; из 10404 девочек 4733 или 45,5% знакомы в различной степени со вкусом алкогольных напитков, будет ли то пиво, вино или водка. До каких размеров развивается среди учащихся в начальных школах употребление алкогольных напитков, мы можем заключить из слов одной учительницы Аккерманского уезда: «мало того, что пьют взрослые, они приучают пить и своих детей. Некоторые матери дают детям в школу хлеб и вино. Дети после перемены (т. е. после завтрака) засыпают… Мне удалось заметить, что дети запивают хлеб вином». Существование школьного алкоголизма, по единодушному заявлению всего съезда, должно считать доказанным как для низших школ, так и для средних, и высших, – в последних пьют до 70% всего числа учащихся. Что можно прибавить к этим красноречивым цифрам? – Они прямо поразительны!.. В особенности заслуживает внимания то обстоятельство, что и амбулатории Московского столичного и Петербургского городских попечительств о народной трезвости, и Ярославского и Тульского убежищ, и д-р. Коровин, и др., все сходятся на одних и тех же цифрах, а именно, что от 48,9 до 71,4% алкоголиков начинают пить в школьном возрасте.

В целом ряде докладов представителей медицинской науки – каковы: д-р. Сажин из Петербурга (за нас ли абстинентов наука?»), Коровин и Флеров из Москвы, и др. – с возможной полнотой доказано, что алкоголь – яд, что употребление его даже в минимальных дозах настолько вредно для организма, что не может быть и речи о безразличии для здоровья, так называемого умеренного употребления алкоголя во всех его видах (водке, пиве и вине). Особенную убедительность для членов съезда представляли лекции д-ра Флерова, веденные им в противоалкогольном московском музее от имени кружка деятелей по борьбе с школьным алкоголизмом. Доктором были демонстрированы препараты главных органов человеческого тела (желудка, печени, почек, сердца, легких и головных центров), как у здоровых людей, так и алкоголиков. Неимоверно страшные опустошения в организме человека производит этот, по словам лектора, скрытый и лукавый враг.

Так называемый этиловый спирт или алкоголь есть не что иное, как обыкновенный винный спирт, добываемый перегонкой из вина, пива, сидра, а также из всякой другой жидкости, содержащей в себе спирт. Чаще всего, однако, для добывания винного спирта употребляют картофель, рожь, маис, а также плоды (вишни, сливы), тростниковый сахар, сахарную патоку (ром), рис (арак) или, наконец, вино (коньяк, – от города Cognak во Франции). Этиловый или обыкновенный спирт представляет бесцветную жидкость особого запаха жгучего вкуса⁹⁸. Его употребляют для приготовления водки без сахара или с сахаром, и с другими примесями – отсюда: очищенная, ерофеич, трофимовская, полынная, ратафия или сладкая водка, разные ликеры, пунши и пр. Хотя и стараются очистить этиловый спирт от примесей сивушного масла или других алкоголей (перегонка, фильтрование через уголь и пр.), но, по исследованиям проф. Селля, трудно иметь вполне очищенную водку. Преимущественно много получается сивушного масла в этиловом спирте, добываемом из картофеля.

Введенный в кровь, жидкость желтоватого цвета, в которой плавают миллионы красных шариков, алкоголь портит последние; вследствие этого, ткани легких, сердца, мозга, артерий, мускулов и нервов не получают веществ, необходимых для их обновления. В результате же получается расстройство организма, болезни и смерть. Сердце гонит кровь по всему телу при помощи артерий, капиллярных сосудов и вен. Сердце алкоголика сильно увеличено, а потому его движения сильно замедлены, а через это замедляется и кровообращение. Вследствие замедленного кровообращения, кровь задерживается в артериях, переполняет их, а через это стенки артерий вытягиваются и образуют маленькие мешочки, называемые аневризмами. Разрыв этих мешочков вызывает моментальную смерть, так как достаточно самого ничтожного напряжения, легкого душевного волнения, и стенки надуваются и лопаются, а кровь разливается, и жертва алкоголя теряет сознание и падает мертвой.

Алкоголь оказывает разрушительное и парализующее действие на нашу нервную систему. Нервы, как известно, управляют органами пищеварения, кровообращения и дыхания. Нервные нити подобно телеграфным проволокам соединяют мозг с органами, которые производят движение; они окружают эластичной сеткой наши артерии и вены. Под влиянием алкоголя артерии и вены расширяются, так как нервы, охватывающие их, не действуют, и тогда кровь собирается в сосудах в большем количестве. Это расширение сосудов у пьяниц выражается покраснением лица и глаз.

Алкоголь производит страшно вредное действие и на мозг, этот центр мышления, чувствований и движений. Он вызывает ужасные мозговые страдания: кровоизлияние в мозг и размягчение мозга, которые имеют своим последствием – а) паралич, обнаруживающийся мало-помалу или вдруг (припадок апоплексии), б) помешательство, выражающееся манией величия или преследования, а нередко белой горячкой, приводящей больного к смерти, – в) эпилепсию, моментально лишающую больного чувствительности и приводящую к идиотизму или безумию.

Алкоголизм производит гибельное действие на органы пищеварения, каковы: рот, глотка, пищевод, кишки, печень и поджелудочная железа.

Желудок очень расширен у пьющих пиво и суживается у алкоголиков, причем внутренняя поверхность его делается красной и изъязвленной. Алкоголь производит воспаление желез и причиняет раны, язвы и рак – ужасную болезнь, которая быстро приводит к смерти. Вследствие раздражения, железы не могут выделять пищеварительные соки, которые должны облегчать всасывание пищи. Отсюда происходит дурное пищеварение, и затем гастрические заболевания – диспепсия, кровоизлияние и размягчение желудка. Под влиянием алкоголя язык и горло делаются красными и раздраженными.

Алкоголь способствует притоку крови к печени и наполнению ею в излишестве. Чрез это печень увеличивается в объеме и таким образом орган, способствующий выделению желчи – вещества необходимого для пищеварения – разрастается. У много пьющих печень мало-помалу превращается в жировую массу. Это жировое перерождение печени причиняет смерть. Иногда у пьяниц печень съеживается, сморщивается, как сушеный фрукт; желудок наполняется водой; такую болезнь называют цирроз печени – болезнь всегда смертельная. В печени образуются маленькие камешки, которые называют желчными камнями, эти камни нередко переходят по узкому каналу в кишки и тогда причиняют страшные страдания больному.

Алкоголь губительно действует, наконец, на почки. Под влиянием его почки принуждены работать сильнее. Кровь в них пробегает быстрее. В почках пьяниц образуется то же, что мы встречаем и в печени: камни, песок и жировое перерождение. Альбуминария (образование белка) – наиболее опасная болезнь почек, которую чаще всего развивает алкоголь. Эта болезнь сначала обнаруживается тем, что отекают ступни (наполняются водой), потом ноги, потом живот и грудь. Больные задыхаются от воды, или же умирают в конвульсиях.

Дыхательные движения под влиянием алкоголя становятся чаще и поверхностнее; иногда нарушается правильность дыхательного ритма. Алкоголь, выделяясь при дыхании через легкие, вызывает изменение самой ткани легких и бронхов; изменяется деятельность желез, а также происходит местное изменение кровообращения, сопровождающееся припуханием, разрыхлением и утолщением слизистой оболочки дыхательных путей, – при этом уменьшается просвет бронхов, и дело может дойти до затруднения дыхания, – обычный катар дыхательных путей у пьяниц неизбежен⁹⁹.

Сказанного нами достаточно, чтобы с наглядностью, на основании данных медицинской науки видеть, что винный спирт и спиртные напитки вообще не улучшают, а ухудшают разнообразные функции человеческого организма, в конечном итоге приводят человека к разного рода болезням, преступлениям, духовной и телесной нищете, и вырождению. Все, пьющие спиртные напитки, без исключения, страдают от алкоголя, с той только разницей, что одни из них погибают скорее, а другие способны, благодаря большей крепости своего организма, долее бороться с разрушающим действием яда. Всего сильнее страдает детский организм; долее борется с действием этого яда взрослый мужчина, легче поддается ему женщина. Слова немецкого поэта Шиллера, ведшего неправильную жизнь:

«Капля по капле

Лейте вино:

Жизнь оживляет

Только оно»,

следует понимать в обратном смысле: не оживляет оно нашу жизнь, а разрушает ее, постепенно лишая ее всего, что ее скрепляет и возвышает. Ближе стоящий к народу русский поэт, вернее постигший пользу от алкоголя, говорит:

«Опомнись, воздержися!

Смотри – с питья ты стал каков:

Распух, в лохмотьях весь, нет даже сапогов, –

Вино – твой первый враг; его ты берегися,

Возненавидь!»

Действительно, народу вино наносит больший вред, чем война, холера или чума; спиртные напитки постоянно находятся в тесном союзе с туберкулезом и сифилисом, так как алкоголь, сифилис и чахотка тайком, не очень быстро, но непрерывно низводят ужасное количество людей в могилу. «Алкоголизм, – говорит известный психиатр И. А. Сикорский, – грозит народу преждевременным вырождением. Он сложился за последние десятилетия, когда алкоголь стал поступать в организм человека в сконцентрированном виде. Раньше, чтобы опьянеть, надо было поглотить значительное количество опьяняющей влаги, и в общей массе, вводимой в организм жидкости, алкогольный яд растворялся и не действовал так губительно, как действует он теперь».

Прот. М. Е.

(Окончание следует).

Мы нарочно привели длинную выдержку из проповеди Функе, чтобы читатель получил ясное представление о той проповеди, которая по мнению о. Липского является образцовой и художественной. Проповедь Функе как нельзя более отвечает выраженному о. Липским взгляду на церковную проповедь. В ней есть всё, что должно быть в проповеди с точки зрения о. Липского: и художественность, и веяние жизни, и одушевление, и т. п. Как же теперь нам отнестись к этой и подобной художественной проповеди? О. Т. Андриевский в данном случае, по-видимому, расходится с о. Липским. Говорю – по-видимому, так как мне думается, что о. Т. не так уже настойчиво утверждает, что в проповеди не нужно образных выражений и метафор, и надо избегать заимствований из посторонних источников. В своих проповедях он вовсе не чуждается художественности; поэтому не может быть, чтобы он не придавал ей никакого значения. Но, однако, несомненно и то, что есть разница во взглядах по этому вопросу между о. Андриевским и свящ. Липским. По Липскому, проповедь – «искусство, художественное творчество». По нему, художественность – conditio sine qua non жизненной проповеди.

О. Тихон смотрит на проповедь иначе. Не отрицая вполне значения художественности в проповеди, он тем не менее ни в каком случае не согласен с тем определением проповеди, какое дает о. Липский. С его точки зрения, проповедь не искусство и не художественное творчество. Она – дело Божие. Его проповедь – проповедь апостольская. А апостолы, как говорит о. Т. в своей повести «Архиерей»¹⁰¹, ничему не учили и не проповедовали в том смысле, как это слово употребляется у нас. Они просто ходили по миру и рассказывали людям, что Жизнь явилась, и они возвещают эту Жизнь. При этом слово их вовсе не было похоже на слово ораторское: как выражается ап. Павел, они были «свидетелями» о Христе Иисусе, и «свидетельство» их состояло «не в превосходстве слова» и «не в убедительных словах человеческой мудрости, а в явлении духа и силы» (1Кор.2:2–4). Такова же по мысли о. Андриевского должна быть и современная проповедь по своему существу. Стало быть, для проповеди художественность не самое главное. Гораздо важнее для нее, чтобы она по содержанию своему была на высоте своей задачи. Проповедь не фельетон, не простое ораторство или декламация, а прежде всего благая весть о жизни, принесенной людям Христом Спасителем. Поэтому она вовсе не необходимо должна быть художественной, а может быть выражена и самым простым языком. Слово о Христе и Его деле могут предлагать слушателям и простецы-пастыри, даже и из «огородников», и пастыри, получившие самое лучшее образование и владеющие даром художественной проповеди.

Понятно, что в том и другом случае проповедник, чтобы сообщить своей проповеди жизненный характер, должен прекрасно знать, о чем он говорит. Чем яснее и отчетливее представляет он все дело Христово, чем лучше он вникнул в спасение, которое открыто Христом, тем проповедь его будет интереснее, жизненнее и плодотворнее. Только при отчетливом понимании самим проповедником содержания своей проповеди сумеет он вложить это понимание и в своих слушателей, заинтересовать их и заставить их прислушиваться к каждому слову, которое он произнесет. При этом, чем меньше будет в проповеди разных метафор и др. переносных выражений, тем лучше поймут слушатели то, что говорит проповедник. Ведь переносные выражения могут прояснять мысль только людям, получившим известную степень развития, а для остальных они могут послужить только к затемнению смысла сказанного. В тех же проповедях, где идет речь, напр., о спасении человека, таких метафор и вовсе не должно быть. Известно ведь, как понятие спасения затемнено богословами. Все они одинаково говорят о спасении, но спросите их, что разумеют они под этим спасением, и вы получите самые разнообразные ответы вплоть до самых туманных. Начните-ка вот теперь с церковной кафедры говорить о спасении, да уснастите свою проповедь разными метафорами, тут разве самый редкий слушатель поймет, о чем вы говорите.

Конечно, о. Липский говорит справедливо, что художественная проповедь может создать наилучшее настроение у слушателей, но разве можно проповедникам ограничиваться созданием одних только настроений в слушателях? Разве не должны они в конце концов сообщить последним самую «тайну, от века сокровенную», открытую Христом, и показать, к чему, собственно, ведут они речь в своих проповедях? Не довольно ли уж теперь таких проповедей, которые создают настроение? Правда, у нас, русских, и таких-то проповедей немного раздается с церковной кафедры, но возьмем протестантский Запад: там, пожалуй, все проповеди рассчитаны именно на то, чтобы создать настроение в слушателях. Могут ли удовлетворять слушателей такие проповеди? Посудите сами: вот вам из года в год говорят проповеди на разные темы, но все они носят «зовущий», «манящий» характер. Не явится ли у вас потребность узнать, куда это, наконец, зовут вас и для чего зовут? Вот последнего-то рода проповедь и есть та пропасть, о которой пишет о. Андриевский. Понятное дело, что раз в подобной проповеди будет предлагаться самая суть дела, так и надо в ней выложить эту суть без всяких обиняков. Вот, дескать, куда вас, достолюбезные слушатели, зовут и вот что вам предлагают! Образцы такой проповеди можно найти у того же о. Андриевского в его «Архиерее». Там помещено несколько слов, сказанных архиереем. Одно из них, между прочим, очень характерно для о. Андриевского. Это речь, произнесенная архиереем пред открытием миссионерских собеседований со старообрядцами. В ней архиерей говорит на такую «отвлеченную» тему, как «о грехе, проклятии и смерти», от которых спасает нас христианство. Нужно прочитать эту проповедь всю, чтобы видеть, как в устах архиерея эта отвлеченная тема сделалась самой жизненной, самой животрепещущей. Вот отрывок из нее, где идет речь о «грехе»:

«Спасение людей – великое дело, – говорил архиерей. – Христианство тем и отличается от прочих религий, что ставит своей целью спасение, возрождение людей. Христос называется Спасителем. Но понимаем ли мы, от чего именно спасает нас христианство?

Я понимаю, когда во время пожара мне кричат «спасайся!» Это значит, что если я сейчас же не вскочу и не убегу, то огонь доберется до меня и я сгорю, погибну. Тут нет места и времени для рассуждений, а христианство вот уже девятнадцать веков говорит человечеству «спасайся»; последнее, однако, и не думает двигаться с места. Равнодушно выслушивает все призывы ко спасению и благодушно рассуждает, размышляет, спорит о том, что такое спасение и т. д. На крик «спасайтесь!» вовсе никто не думает вскочить, убежать, спастись… Отчего это?

Дело ясно: оттого, что никто, значит, не знает об опасности, от которой нужно бежать, спасаться, а если кто и говорит, что он знает, но сам не бежит, стоит на месте, – то это значит, что опасность, по его мнению, не настолько велика, чтобы от нее нужно было бежать. Не так ли?

В действительности, оно так и есть. Хотя мы и знаем, что христианство, говоря словами св. Писания, спасает нас от греха, проклятия и смерти, но знаем ли мы, что такое грех? Если бы знали, то не рассуждали бы о нем благодушно.

Когда человек ранен, он не благодушествует, не рассуждает, что такое рана. Он стонет, кричит, спешит избавиться от тех неприятных болезненных ощущений, которые причиняет ему рана.

От грехов никто не стонет и не кричит, не спешит от них избавиться. О грехах только «сокрушаются», «воздыхают», «каются» и снова творят грехи. Что это значит?

Это значит, что по понятию людей грех есть «запрещенный плод», который, однако, сам по себе имеет тайную прелесть, соблазняет человека, доставляет ему удовольствие, а порой и жгучее наслаждение.

Тот, кто еще признает Бога, творя грех, чувствует укоры совести, происходящие от сознания того, что он нарушил волю Божию, потому что Бог запрещает творить грех. А тот, для кого безразлично, есть Бог, или нет Его, – тот творит грех, не чувствуя никаких укоров совести. У первого слишком слабое побуждение бежать, спасаться от греха, у второго совсем нет никакой причины лишать себя тех удовольствий, которые доставляет грех. Таким образом, и тот, и другой продолжают творить грех. И грех продолжает царствовать в мире, а призыв христианства ко спасению от греха остается пустым звуком...»

Между тем, если бы люди знали, что такое грех на самом деле, они не стали бы так равнодушно относиться к призыву христианства «спасаться от греха». Они поняли бы тогда, что грех не нечто соблазнительное, хотя и преступное, а самый страшный враг их.

Ведь «грех – это те недостатки, изъяны в человеке и в его жизни, которые может видеть каждый из нас.

Грех – это лысая или плешивая голова, гнилые зубы, трясущиеся руки, потливые ноги, бледное худое или наоборот – ожиревшее, осунувшееся лицо, впалая грудь, синева под глазами, испорченное зрение, тупой слух, гнусавый, шепелявый или картавый язык, испорченное пищеварение, большой живот, расстроенная половая система, неправильное кровообращение и т. д. и т. д.

Грех – это слабая память, тупой ум, извращенный вкус, плохая трудоспособность, отсутствие инициативы, слабосилие и всякая фальшивость везде и во всем.

Грех – это вялая неуклюжая походка, бессвязная речь, сиплый голос, бессмысленный взгляд, глупая улыбка, сонливый вид, отвратительные манеры, неприятный безобразный вид, уродливое телосложение и т. д. Грех – это хамство, мещанство; это – та заедающая человека среда, которая принижает его, обезличивает, губит в нем лучшие его стороны.

Грех – это всякая ненормальность, неправильность в ходе жизни человека; всякая остановка в его развитии; это дисгармония в человеческой природе; все то, что ведет человека к медленному умиранию, к маразму, к умственному, нравственному и физическому вырождению.

Грех, далее, это – насморк, кашель, лихорадка, геморрой, чахотка, холера, дифтерит, одним словом, всякая болезнь, подтачивающая здоровье человека.

А так как нет на свете человека абсолютно здорового, совершенного, то поэтому и говорится, что все мы грешны перед Богом.

Вот что такое грех с точки зрения истинного понимания христианства.

Этот грех у всех перед глазами, и всякий имеет возможность разобраться в том, кто, как, и чем грешен. Тут нет места никакому фарисейству и ханжеству. Этот грех всеми признается и сознается. Никто не вздумает соблазняться и прельщаться им. Наоборот, все ищут от него спасения, и только немногие догадываются, что от этого-то именно греха и спасает людей христианство…¹⁰²

Проповедь «Архиерея» – проповедь самого о. Т. Андриевского. Она – воспроизведение проповеди последнего не только по содержанию, но и по форме. Мне пришлось слышать две-три проповеди о. Андриевского, и я должен сознаться, что они производят поражающее впечатление. Об одной из них было напечатано в местных газетах, и не с целью осмеять, а именно потому, что она показалась чем-то уж слишком необычным. Помнится, речь шла в ней о современном неверии и о том, как с ним быть. Проповедник развивал в ней мысль, что неверие связано, между прочим, с состоянием человеческого организма и является болезнью, болезнью не только «своего рода», но и в собственном смысле… Я знаю, т. к. сам видел, что ни один из слушателей не повернулся и не вышел из церкви во все время пока продолжалась проповедь. Напротив, все слушали ее с величайшим вниманием, а потом долго-долго еще обсуждали взгляд, проведенный в проповеди. Эта проповедь говорилась пред интеллигентными слушателями, а что делает о. Андриевский у простых слушателей! Это нужно видеть, чтобы оценить… Тут он совершает настоящие чудеса, какие и не снились другим проповедникам. Впрочем, боюсь продолжать далее об этом, так как едва ли удобно говорить обо всем при жизни о. Андриевского, тем более, что могу отклониться далеко в сторону…

Так обр., подводя итоги всему сказанному, следует сделать такой вывод относительно проповеди: проповедь ценна не своей художественностью, а главным образом своим особенным содержанием. Она по существу своему должна быть проповедью о том, что составляет самое важное для человека – проповедью о спасении. Это – основное содержание проповеди, и в этом оригинальность и самобытность церковного слова, ставящая его неизмеримо выше обыкновенных речей. Благодаря этому своему содержанию, проповедь, произнесенная с церковной кафедры, носит строго церковный характер, так как содержание свое получает не из каких-либо посторонних источников, вроде произведений светской художественной литературы или философских сочинений, а исключительно из творений церковных. Посторонние источники могут быть привлекаемы проповедником, но с осторожностью и лишь в некоторых проповедях. Думается, что только в тех, которые произносятся перед слушателями развитыми, и после того, как последние уже получат некоторые сведения на счет сущности веры. Притом, и в этих случаях никогда не нужно забывать главного содержания проповеди, которое должно быть строго церковным. Положим, проповедник хочет раскрыть в своей проповеди мысль о необходимости благодати Божией. Чтобы проповедь его имела жизненный интерес, он, конечно, должен отправляться от фактов жизни, а не ссылаться в данном случае на текст св. Писания, как это часто делается проповедниками. Тексты часто ничего не говорят ни уму, ни чувству слушателя. А вот если взять какой-нибудь жизненный факт, да показать на этом факте необходимость обращения к благодати Божией, – тогда будет дело другое. Тогда слушатель сразу поймет, в чем дело. Тут-то вот, но только пред интеллигентной публикой, и можно привести пример из художественной литературы, если кому захочется. Можно, напр., взять разные типы «падших» людей, выведенных в литературе, и на них показать всю недостаточность естественных сил и необходимость силы Божественной для спасения и восстановления человека. Или пусть проповедник говорит о значении веры для человека и о плодотворных действиях ее на всю его жизнь. Опять-таки и здесь он может с удобством воспользоваться литературными примерами действия веры на человека, но эти примеры должны быть только иллюстрациями, а не занимать всего содержания проповеди.

Думается, что теперь понятно, какова должна быть проповедь, о чем в ней говорить, и что составляет самое существенное, без чего проповедь теряет свой характер проповеди и превращается во что угодно, но только не в собственно церковное слово. Думается также, что для читателя стало ясным и то, на что нужно каждому проповеднику обращать свое внимание при подготовке к своей проповеднической деятельности: он должен прежде всего самым наилучшим образом изучить то, чему он будет учить других; он должен сам отчетливейшим образом понять смысл дела Христа, значение христианства, отношение его к жизни человеческой, и усвоить себе все это не так, как это делается в школах, т. е. не заучить одни слова, фразы, даже мысли, а именно охватить домостроительство нашего спасения в его целом, углубиться в него, ощутить его, пережить его в себе и проследить на жизни. Только тогда он не будет предлагать своим слушателям общие слова и мысли, ничего не выражающие, только тогда его слово не будет кимвалом бряцающим, не находящим себе никакого отзыва, и только тогда польется из уст его животворное слово, к которому все потекут, чтобы узнать о «жизни», возвещаемой проповедником, и научиться получать эту «жизнь» у Источника жизни…

Е. Х.

«Аминь, аминь глаголю вам: аще зерно пшенично пад на земли не умрет, то едино пребывает; аще же умрет, мног плод сотворит» (Ин.12:24).

Как мало слов – как много мыслей в этой притче Христовой!

Пало зерно на землю, цела его оболочка, сокрыта в нем жизнь, а плода нет – зерно одно и одиноко. В земле разрушилась оболочка – нет прежнего зерна – появилась новая жизнь – сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе (Мк.4:38) – зерно умерло – и принесло много плода.

Сходит с небес на землю хлеб жизни – Христос (Ин.6:51).

Вокруг Него – множество народа – но, как часто среди многолюдства, Он – один и одинок!

Враги строят козни; толпа изменчива к Учителю; близкие не понимают Его.

Он схвачен врагами,

Покинут друзьями,

Отвержен толпой;

Простерт на Голгофе,

С креста бездыханный

Положен во гроб.

Но «яко живоносец, яко рая краснейший, воистину и чертога всякаго парскаго показася светлейший, Христе, гроб Твой, источник нашего воскресения»¹⁰⁴. Нетленная жизнь из гроба радует мироносиц, обновляет апостолов, оживляет вселенную.

Зерно¹⁰⁵

жизни умирает –

И приносит многий плод.

Является на Руси верный раб Божий, доблестный слуга Царский, великий сын отчизны, соименник первого из апостолов. Вокруг него – люди, дела, заботы, скорби, «и думы дня, и ночи бденья»¹⁰⁶.

Там буря страстей, точно море, ревет,

Там злоба подчас, словно ветер, все рвет¹⁰⁷.

Сколько лживых фраз, надуто либеральных,

Сколько пестрых партий, мелких вожаков,

Личных обличений, колкостей журнальных,

Маленьких торжеств и маленьких божков!

Сколько самолюбий глубоко задето,

Сколько уст клевещет, жалит и шипит,

И вокруг, как прежде, сумрак без просвета,

И как прежде, жизнь и душит, и томит¹⁰⁸.

Среди таких житейских волн

Как часто – одинока

Душа великая твоя,

Наш кормчий светлокий!

Одни кричат тебе: «Назад!

Лишь в старом – все спасенье!»

Другие: «Правь скорей вперед,

«Вперед без замедленья»!

А ты поставлен от Царя

Для их объединенья.

Не можешь ты служить одним, –

Для всех – твое правленье.

И вот раздался выстрел злой, –

Твоя сломилась сила.

Десница верная твоя

Царя перекрестила.

Ты Плоть и Кровь Христа вкусил

В надежде жизни вечной;

Орлиный взор навек смежил

Наш витязь безупречный.

И ныне – год, как Киев наш

В земле своей священной

Сокрыл чертог своей души,

Навеки незабвенный.

И смерть твоя, как Божий гром,

Россию пробудила.

Очнулась русская душа,

Раздоры позабыла.

Твой гроб и ныне нам гласит

Завет твой неизменный:

«Трудитесь, русские друзья,

На ниве обновленной.

Любите Бога, Русь, Царя.

Отныне да сияет

У вас в сердцах любви заря

И всех объединяет».

Зерно разрушилось в земле,

Но плод его обилен, –

В душах, в устах, в домах, в селе, –

Везде, где русский силен!

Примите ж, добрые друзья,

И наше наставленье:

Мы за болярина Петра

Все вознесем моленье,

Да упокоит наш Господь

В селениях блаженных

Его бессмертный дух; а нас,

Любовью озаренных.

Да вразумит, благословит,

Нам путь укажет правый,

И все языки примирит

С Российскою державой.

Да изберем в совет Царю

Мужей ума, терпенья,

Великой веры, уст златых,

Любви, труда, смиренья.

Царица неба и земли,

Пречистая Мария,

В Свой день да укрепит и нас

На все дела благие.

Христов апостол Иоанн,

Любви учитель, снова

Да возгласит святое слово:

«Да вся едино будут в Нас,

Мой Отче всесвятейший,

Да разумеют, яко Аз –

Посланник Твой сильнейший».

«Творче и создателю всяческих, Боже! дела рук наших, к славе Твоей начинаемая, Твоим благославением спешно исправи, и нас от всякаго зла избави, яко Един Всесилен и Человеколюбец¹⁰⁹. Буди, Господи, милость Твоя на нас, якоже уповахом на Тя! На тя, Господи, уповахом, да не постыдимся во веки! Аминь».

Свящ. А. Воронцов

В 54 году своего существования журнал наш будет преследовать свою всегдашнюю цель – содействие православному духовенству в разных областях его многотрудной деятельности. Для этого журнал будет давать статьи по вопросам пастырской деятельности и приходской жизни, по изъяснению Св. Писания, по истории Церкви, по апологетике, по истории и изъяснению богослужения, по обличению сектантства (главным образом, по вопросам, выдвигаемым самими сектантами в их печати), о разных отрицательных теориях и течениях наших дней; обзор периодической печати (в 1913 г. будет введен также обзор газетных статей, касающихся церковных вопросов) и новых книг богословско-религиозного содержания; сведения по пчеловодству, садоводству, сельскому хозяйству и медицине; рассказы из быта духовенства, а также (в ежемесячном приложении «Проповеди») поучения на все воскресные и праздничные дни.

Особенное внимание Редакция обратит на изложение и христианское освещение событий современной церковной и общественной жизни и на обсуждение тех вопросов, которые возникают на местах в епархиях, и выдвигаются в епархиальных ведомостях.

Кроме того, для установления более живой связи с подписчиками Редакция приглашает последних обращаться к ней за разрешением возникающих у них недоразумений и открывает в своем журнале новый отдел – ответы на вопросы подписчиков. И вообще, Редакция с полной готовностью предлагает страницы своего журнала всем пастырям, желающим поделиться своим опытом, наблюдениями и мыслями.

Годовое издание журнала будет состоять из 52 еженедельно выходящих номеров, что составит три тома; из 12 книжек «Проповедей» и из 12 выпусков «Богословского библиографического Листка».

Сверх того, в 1913 году, в качестве особого бесплатного приложения, Редакция даст подписчикам «Церковно-певческий сборник».

«Руководство для сельских пастырей» рекомендовано Святейшим Синодом духовенству и начальствующим в духовно-учебных заведениях к выписке в церковные и семинарские библиотеки (Синод. определение от 4 февраля – 20 марта 1885 г. за № 280).

Подписная цена с пересылкой во все места Российской Империи шесть рублей, за границу 8 р.

Плата за журнал по официальным требованиям, как-то: от Консисторий, Правлений семинарий и училищ, и благочинных, может быть отсрочена до сентября м. 1913 года.

За перемену адреса в течение года подписчики благоволят присылать 25 к. можно марками.

Подписка принимается только на целый год; на 1/2, 1/4 г. или на 1 м. не принимается.

С требованиями обращаться по адресу: Киев, в редакцию журнала: «Руководство для сельских пастырей».

Старообрядцы, принимающие так называемое «австрийское» или «Белокриницкое» священство, происшедшее от белого греческого митрополита Амвросия, уверенно думают, что их священство законно и правильно. В этом их стараются уверить и начетчики, и «заправилы» старообрядчества – различные купцы Сироткины, Бриллиантовы, Пуговкины, Морозовы и другие. Старообрядческие же лжеархиереи, как люди совершенно необразованные и темные, не способны разъяснить истину и отличить ложь от неправды, идут туда, куда ведет за собой их всесильное по капиталу старообрядческое купечество. К сожалению, как начетчики, так и «заправилы» раскола старательно скрывают от простого народа, что митр. Амвросий, от которого началось «австрийское – белокриницкое» священство, был запрещен в священнодействии патриархом Константинопольским Анфимом, и это запрещение вновь было подтверждено Анфимом за две недели до принятия старообрядцами-раскольниками митр. Амвросия.

Вот грамата патр. Анфима.

«Анфим, Божией милостию Архиепископ Константинопольский, Новаго Рима и Вселенский патриарх.

Святейшему Правительствующему Всероссийскому Синоду, возлюбленнейшему о Христе и вожделеннейшему Брату и Сослужителю нашей мерности о Господе радоватися.

Как мать, преклоняющаяся под бременем скорбей, воздвизается на глас царственной Своей Дщери, украшенной светлым венцем, так многострадальная духовная мать православных, Великая Христова Церковь восторглась священною радостию, получив святительское и драгоценное послание Ваше от 30-го минувшаго июня месяца… Так как предмет честнаго Вашего послания главным образом есть переезд в Буковину¹¹⁰ Архиерея Амвросия, прежде бывшаго Боснийскаго, и его соблазнительное и незаконное там пребывание, то мы предварительно доносим братской Вашей любви, что как скоро узнано было здесь о его отъезде и совершенном исчезновении, – Церковь сильно встревожилась, отчасти мыслию, не случилось ли с ним какого-нибудь несчастия, а отчасти представлением политических обстоятельств, делала тщательныя о нем изследования во многих местах, близких и отдаленных, пока, наконец, не узнали от единоплеменных нам купцов, которых спросили об этом, что он ушел в Австрию и находится близ Вены. Кажется, он недоволен был тем, что немедленно, по вступлении своем на святейший патриарший престол, мы, между прочим, узаконили, чтобы епархиальные архиереи, вопреки правилам, не предпринимали переездов, хотя бы что и случилось; равным образом, чтобы лишившиеся своих епархий во время Святейших наших предшественников, как и упомянутый Архиерей, получали приличную для содержания пенсию. Сначала Церковь смотрела на его бегство просто как на отступление от порядка и почитала его тем более виновным, что он (Амвросий) был под запрещением ему священнодействовать, но после, узнав об нем, писала от 13 октября 1846 года Святейшему Собрату нашему, Митрополиту Карловицкому, дабы он запретил ему священнодействовать¹¹¹ и убедил его возвратиться сюда. Такия же меры употреблены были с нашей стороны и в другой раз; по прошествии нескольких месяцев, именно 12 марта 1847 года, мы опять писали. Но после всего этого, не получив никакого ответа на письма, Церковь по слуху только узнала о религиозных его уклонениях, о дерзком злоупотреблении Архиерейским саном и особенно о том, что он рукополагает людей недостойных и неиспытанных в благочестии¹¹². Тогда и ему самому было написано увещание с угрозой и изложением тех правил, которыя он нарушил. Упомянуто было также и о наказаниях, которым подвергнется как он, так и рукоположенные им, если он не опомнится и не обратится к Церкви с покаянием. Кроме того, писано было в третий раз и упомянутому собрату Митрополиту Карловицкому и изложено то же самое; при чем приложено было особенное письмо от 30 августа и к самому Амвросию Боснийскому. Таковы были распоряжения Церкви касательно убежавшаго Архиерея, когда она еще не знала, что он уклонился к нашим противникам. Но теперь она не оставит без внимания действий, входящих в круг ея заботливости; она накажет низложением и его, и рукоположенных им… 1847 года, сентября 13-го, и Подпись патриарха Анфима.

(Дело Св. Синода по II отделению Секретной Экспедиции № 16 Сдаточной описи-стола, № 2650 Архивной описи. Началось 10 марта 1847 г. Кончено 31 декабря 1847 г. На сорока трех листах).

Из приведенной грамоты патриарха видно, что митр. Амвросий был запрещен в священнодействии еще до его бегства, а потом это запрещение было подтверждено 13 окт. 1846 г. за две недели до принятия Амвросия через кощунственное миропомазание в раскол. Таким образом раскольники-старообрядцы приняли уже запрещенного митрополита, а от запрещенного, как знают и сами старообрядцы, не может быть законного и спасительного для людей священства (Донские Епарх. Вед.).

Ставропольский противораскольнический епархиальный миссионер,

священник Михаил Виноградов

Практичный и дешевый способ окраски железных крыш.

Известно, как дорого обходится окраска железных крыш масляными красками. Ввиду этой дороговизны, техник Попов в «В. Курск. З.» предлагает воспользоваться для железных крыш очень дешёвой и вместе с тем вполне практичной цементной краской, которая приготовляется следующим способом. Обыкновенный портландский цемент хорошего качества растворяется в воде, в количестве 7–10 фунтов цементу на одно ведро воды. Последняя должна быть свободна от солей, для чего лучше всего брать воду дождевую. Цемент подсыпается в воду постепенно, причем раствор этот все время тщательно размешивается большой малярной щеткой. Вот и все изготовление краски. Окраску лучше всего производить после дождя, когда крыша свободна от пыли и грязи, и под вечер, или вообще не в жаркий день, т. к. иначе вода на раскаленной крыше быстро испарится и цемент не соединится с железом. Если эти условия будут соблюдены, то цемент прочно соединится с ржавчиной и железом, и получится плотный слой, отлично предохраняющий крышу от порчи. Пока цемент не засохнет, цвет крыши будет неровный, темно-серый, довольно некрасивый, но, высохнув, крыша приобретает ровный и приятный для глаз матовый светло-серый цвет. Через год или два окраску надо повторить и тогда она уже будет держаться сряду много лет. О дешевизне этой покраски можно судить по тому, что одним пудом портландского цемента, стоящем 40–50 коп., можно окрасить от 10–15 кв. сажен. Значит, окраска 1 кв. сажени обходится от 4 до 5 коп. Окрашенная таким способом крыша, по словам Попова, течи не допускает, т. к. цемент образует на железе плотную пленку (Москов. Еп. Вед. № 26).

Открытие в области богословия.

Западный католический ученый Иосиф Дальман, основываясь на найденных древнеиндийских надписях и монетах, с несомненностью установил, что в Индии в 26–60 годах по Р. Хр. царствовал Гундафар, принадлежавший к парфяно-индийской династии. Это открытие важно потому, что им подтверждается исторический характер повествования «Деяний Ап. Фомы» (см. Четьи-Минеи 6 окт.), которое полно подробностей тоже о Гундафаре, царь Индийском, принявшем христианство. Гундафар, как передают «Деяния», посылает одного купца в Сирию, чтобы там найти искусного архитектора для построения в Индии царского дворца. Купец встречается в Иерусалиме со Христом, Который и посылает в Индию Ап. Фому, как опытного архитектора. Этот апостол, прибыв в страну Гундафара, получает от него богатые средства на постройку, которые и раздает бедным, чтобы таким путем устроить царю небесный дворец. Царь, увидев во сне этот небесный дворец, принимает крещение. Таково повествование «Деяний», и нет сомнения, что открытые индийские надписи говорят о том же самом Гундафаре и таким образом подтверждают существование христианства в Индии в апостольское время. Так как Индия скоро после проповеди Ап. Фомы сделалась средоточием буддизма, то неудивительно, что последний заимствовал из христианства многие идеи и усвоил себе. Самая книга I. Дальмана, где подробно изложено его открытие, носит название: «Die Thomaslegende und die ältesten Beziehungen des Christenthums zum Fernen Osten». Издана она Гердером в Фрейбурге и стоит 3 марки – 1 руб. 40 коп.

Шайка евреев лжемонахов.

Эта шайка оперировала в разных городах России, преимущественно крупных – в Петербурге, Москве, Киеве, Одессе, Харькове и др., более трех лет. Полиция употребляла все средства к поимке ее членов, следя за ними по разным городам России и даже Европы, но все было напрасно. Главарь шайки Янкель Уманский однажды чуть было не попался в Париже, однако, успел счастливо скрыться. Мошенники разъезжали везде в качестве настоятелей монастырей или «странствующих миссионеров», посещали дома богатых купцов и разных благотворителей и собирали большие средства в пользу якобы монастырей и церквей. Смелость, апломб, обилие орденов на груди – все это подкупало доверчивых людей в пользу шарлатанов, и еще недавно, в Киеве, жертвой этой шайки оказался один богатый сахарозаводчик, пожертвовавший 200000 рублей, на вновь строящийся в Сибири монастырь, с условием вечного поминовения. Мошенники попались благодаря случайности. В одной из провинциальных газет агент полиции прочел сообщение о прибытии в Мариуполь «помощника» католикоса всех армян, следующего в Петербург. Снесясь по телеграфу с петербургской полицией, агент понял, что «помощник» католикоса – личность крайне подозрительная и принял меры к задержанию его. Но «помощник» католикоса тоже не зевал и, почуяв опасность, быстро уехал в Киев, а оттуда в ближайший дачный поселок, где и поселился. Однако тут он был арестован и вместе с ним семь человек лжемонахов, из которых пятеро оказались евреями: Маргулисом, Уманским, Зильберманом (фамилии остальных двух не установлены). При арестованных нашлись разные документы и книги, из которых видно, что шайка за время своей работы собрала более миллиона рублей путем обмана и одурачения людей. Арестованные заключены в Киевскую тюрьму (Смол. Епар. Вед. № 15.).

Б.

После всего высказанного на съезде и в литературе людьми науки и практическими деятелями о гибельном влиянии на душу и тело человека алкоголя, пред нами невольно встает великий вопрос: в чем, и где искать спасения от этого страшного яда, именуемого в просторечии зеленым змием?

Недавний противоалкогольный съезд в Москве в своих многочисленных заседаниях выработал целый ряд практических мер для борьбы с этим народным бедствием. В основу этих мер положены религиозно-нравственные начала. Ежедневный опыт жизни показывает, что ни светские попечительства о народной трезвости, лишенные религиозных устоев, ни просвещение, ни улучшение материального быта трудящихся масс – ничто само по себе не в силах избавить от пагубного пьянства: успешная борьба с алкоголизмом может быть достигнута только на началах религии Христовой. Наилучшим выражением борьбы с алкоголизмом на началах религиозно-нравственных являются, по мнению съезда, братства и общества трезвости при сельских и городских церквах и монастырях. Здесь мы достигли того пункта, на котором следует подольше остановиться. Учреждение обществ трезвости на началах религиозных составляет одно из могущественных средств для борьбы за трезвость, и потому очень желательно, чтобы эти общества учреждались при каждой церкви под председательством самого священника. Эти общества дают священнику возможность сплотить воедино членов прихода, так или иначе готовых к воздержанию от употребления спиртных напитков, создать живой пример и образ жизни трезвенный и через это привлекать сюда, и охранять здесь, предававшихся до сего спиртным возлияниям. Благодетельное значение этих обществ для алкоголиков понять нетрудно. Кто не знает, как слаб бывает сам неумеренно пьющий человек, и какому соблазну подвергается он от прежних компаньонов и товарищей по винопитию!

В сообществе, особенно таком, которое основано на религиозных началах, с друзьями трезвости легче выдержать и соблазны, и насмешки старых приятелей, и преодолеть страсть свою, так как здесь надежда не на свои только силы, а на помощь Божию. Общества эти возникли по почину духовенства в конце 50-х годов, и там, где дело ведется с усердием и уменьем, они самым делом показывают не только свою ценную плодотворность, но и полную пригодность в том отношении, что народ сам ищет и с радостью находит в них убежище от удручающей его пьяной жизни. Достойны особенного при этом внимания слова одного ученого врача (Веньямина Рюса), который говорит: «Я принужден верить, что на пьянство можно действовать только религией! Человеческие средства, как я убедился из многолетнего опыта, ни к чему не приводят» (см. Апостолы трезвости изд. Алекс.-Нев. Общ. трез. Петербург, стр. 13). Как на образцовое и наиболее широко поставленное общество трезвости, в Москве можно указать на Даниловское Общество, составляющее отделение 1-го Московского Общества, основанное на чисто религиозных началах и руководимое священником о. Лукой Любимовым.

Ввиду важности трактуемого нами вопроса, я позволю себе подробнее остановиться на трезвенной деятельности о. Луки Любимова, сделавшего на съезде обширное сообщение о постановке трезвенного дела в его Обществе.

Во главу угла своей деятельности по борьбе с винопитием о. Любимов полагает молитву. При помощи нескольких сотрудников он по всем воскресным и праздничным дням собирает своих трезвенников в чайную, где совершает всенародное молебное пение Спасителю, Божией Матери, Крестителю Господню Иоанну, Святителю Николаю, мученику Вонифатию, Сергию Радонежскому и др. Здесь все трезвенники, как один человек, едиными устами и единым сердцем с умилением славят и воспевают Триединого Бога и Его св. угодников и тем низводят на себя и свое семейство благословение и милость Божию. Это всенародное пение есть наилучший способ привлекать народ к участию в богослужении и молитве и отучать его от праздности и разгула. Каждое из этих молебных пений о. Любимов неопустительно сопровождает словом назидания, имеющим целью укрепить в трезвенниках сознание необходимости жить трезвенно, свято, как подобает христианину, и возбудить в душе их отвращение к позорному невоздержанию и пьянству. Сердечное слово пастыря как благодатная роса ложится в их сердца, вызывает в них искреннее раскаяние и твердое намерение – жить трезвенно, что многим из них по милости Божией и удается. Простой народ, видя это, с полным доверием пользуется предлагаемыми ему средствами для борьбы с пьянством и охотно записывается в число Даниловских трезвенников. Каждый день целыми толпами приходят и приезжают одержимые недугом пьянства в Даниловскую чайную и здесь, испросивши себе в молитве у Бога помощи на борьбу со своей болезнью, с радостью записываются в члены общества трезвости, давая обет безусловно воздерживаться от употребления каких бы то ни было спиртных напитков. Теперь этих Даниловских трезвенников можно встретить уже во всех концах Москвы и даже далеко за ее пределами. Вступают в число трезвенников не только лица, злоупотребляющие спиртными напитками, но даже и такие, которые или вовсе не пьют вина, или пьют его очень мало; вступают и мужчины, и женщины, вступают юноши и девицы, вступают отдельными лицами и целыми семействами.

Армия Даниловских трезвенников растет и растет: начавшись с 25-ти человек, она теперь насчитывает до 50000, обладает стотысячным капиталом, имеет школу для детей и воскресную для взрослых, читальню, библиотеку, ночлежный приют и т. под. учреждения. Еще более развита деятельность Александро-Невского Общества трезвости в Петербурге: в последнем числится до 100 тысяч, давших обет трезвости. Организация этого общества весьма широкая: им устраиваются для трезвенников беседы, чтения с туманными картинами, литературные вечера с пением, издается специальный журнал «Трезвая Жизнь», а также «Отдых Христианина» со множеством книг и брошюр против пьянства. При Обществе существуют хорошо оборудованные: библиотека, амбулатория, вечерние классы. Ежегодно Обществом совершаются паломничества с торжественными богослужениями в Александро-Невскую Лавру, Сергиеву пустынь, на Валаам и др. места. Бывший на Съезде представитель этого Общества – он же и председатель – почтенный протоиерей о. Петр Миртов в обширном докладе познакомил членов съезда с весьма полезным институтом при обществе так называемых выборных. Избираемые ежегодно, выборные по указанию руководителя несут разные труды по обществу трезвости, а именно: распространяют среди населения листки против пьянства путем бесплатной раздачи их, следят за порядком и тишиной в конторе при записи членов, посещают по возможности трезвенников своего участка и укрепляют их в трезвой жизни через чтение книг и беседы; разносят журнал и повестки по квартирам трезвенников; наводят справки о положении трезвенника в случае подачи им прошения о вспомоществовании. Выборные, как можно видеть, являются весьма деятельными сотрудниками о. руководителя Общества в распространении идей трезвости. Для надлежащей постановки трезвенного дела, в Обществах трезвости представляется весьма желательным, по мнению Съезда, заводить всюду институт выборных, причем привлекать в число их не только мужчин, но и женщин, особенно полезных для женской половины в указанных обществах.

Великим счастьем для нашего отечества было бы, если бы подобные столичным Общества трезвости раскинули свои сети во всех углах нашей родины – тогда борьба против алкоголя пошла бы ускоренным темпом и имела бы несомненный успех. Хорошими сотрудниками пастырям в борьбе против пьянства могут служить учителя приходских школ, коим вверено обучение и воспитание детей народа. На Западе учителей побуждает к этому само учебное начальство. В Соединенных Штатах и Канаде, в Швеции, Норвегии, Бельгии, Франции, Англии, Вюртемберге учащимся в школах алкоголеведение обязательно преподается вместе с наукой о гигиене. В Пруссии учебное начальство требует, чтобы ни одна школа не уклонялась от участия в борьбе с губительнейшим недугом пьянства. У нас, к сожалению, этого еще нет – все же попытки в этом роде делаются и у нас. На противоалкогольном съезде в Москве, одним из наиболее видных деятелей по борьбе со школьным алкоголизмом Г. Ф. Марковым, в блестящем изложении было доложено съезду, что антиалкогольное преподавание (наука трезвости) не может и не должно составлять отдела гигиены. Наука трезвости есть наука самостоятельная и должна занимать видное место в официальных программах всех типов школ. Г. Марковым представлены съезду и печатные «Руководства для преподавания науки трезвости» в школах – это 4 выпуска соч. Юлия Дени перев. с франц. и книга под заглавием: «Руководство науки трезвости», составленная по сочинению Лемуана Бельера. Весьма удачную попытку в борьбе со школьным алкоголизмом предпринял и известный иеромонах Павел из Сергиевой пустыни близ Петербурга. Основатель первой в России школы трезвости в Сергиевой пустыни иеромонах Павел наглядно ознакомил съезд с ведением обучения в школе науки трезвости. В живой беседе с детьми школьного возраста по Закону Божию он умело раскрыл пред ними весь вред гибельного порока пьянства. Учительница его школы А. Павлова, в присутствии всего съезда дала образцовый урок трезвости по арифметике. Наглядные уроки трезвости как иеромонаха Павла, так и его учительницы произвели самое отрадное впечатление на присутствующих членов съезда во главе с Владыкой Митрополитом Московским. Для всех стало очевидным, что дело трезвости в школе не есть нечто отвлеченно-книжное, а, напротив, живое и в высшей степени благотворное. Чувствовалось во время этих уроков, что пред нами нарождается юная трезвая Россия, чуждая алкогольных привычек своих отцов и дедов. В отношении экспонатов Сергиевская школа трезвости бесспорно занимала первое место на съезде.

В библиотечной комнате съезда можно было видеть множество фотографий, картограмм, разных описаний и учебных пособий, относящихся к школе и делу трезвости. В ряду последних заслуживает особенного внимания сочинение иеромонаха Павла – «Трезвость по Библии» (уроки трезвости в школе по библейским рассказам). К слову сказать, Сергиевская школа трезвости, для ознакомления общества с результатами своей деятельности неоднократно принимала участие на выставках в России и за границей. На всемирной выставке в Турине она получила за свои экспонаты золотую медаль.

Могучим фактором успешной борьбы с алкоголизмом съезд признал личный пример, стоящего во главе трезвенного дела в приходе, пастыря Церкви. Съезд настойчиво рекомендует пастырям абсолютное воздержание от всяких хмельных напитков, будет ли то водка, пиво или вино. По выражению одного из докладчиков на съезде (прот. П. А. Миртова – «Пастырская совесть пред вопросом о борьбе с алкоголизмом»), пастырю Церкви, по примеру первоучителей-апостолов, надо принести себя в жертву ради гибнущих, а не себе угождати». Свое пожелание абсолютной трезвости для пастырей съезд базирует как на данных науки (доклад д-ра Сажина и др.), так и на учении Слова Божия. Прочитанный на съезде протопресвитером Н. А. Любимовым обширный доклад Высокопреосвящ. митрополита Владимира на тему: «Против ли нас, абстинентов, Библия?» по поводу, недавно вышедшего в свет сочинения проф. Гарнака «Библия и алкогольные напитки» – весьма обстоятельно исследует затронутый вопрос. В Библии, по мнению Владыки, ясно различаются: перебродившее – алкогольное вино и неперебродившее – питательный виноградный сок. В то время, как св. Библия благословляла употребление вина неперебродившего (оно было за столом царей Египетских при Иосифе, о таком вине упоминает и Иосиф Флавий) – за употребление вина опьяняющего, за пьянство, она осуждает: пьяницы Словом Божиим обличаются, им угрожается наказаниями (Ис.28; Прит.20; Иез.23 и др.). Вино, запрещаемое, охмеляющее, в св. Библии называется сикера; вино, благословляемое св. Библией, называется гяоин¹¹⁴ (название повторяется 140 раз) – тирош (упомин. 40 раз) – новое вино (Иер.40; Ис.65; Мих.6 и др. места). Таким образом, в св. Библия устанавливается двоякое отношение к вину, объясняемое двоякой природой вина – неперебродившего и перебродившего: первое – дар Божий, питание, второе – яд для души и тела. О вине неперебродившем, как любимом и полезном напитке древних народов, говорят Аристотель, Плиний, блаж. Августин и Гиппократ, добавляющий, что часто этот сок для освежения разжижали водой. И теперь употребляется неперебродивший виноградный сок – так называемый Страсбургский штрафель. «Пусть употребляется христианами, – говорится в докладе Владыки, – только сок лозы виноградной, как продукт драгоценный для здравия. Полное воздержание от спиртных напитков дает господство духа над телом и силу расти для Бога самому, возращать и других; любовь христианская обязывает каждого все делать полезное и спасительное не только для себя, но и для другого, – особенно в силу своего пастырского дела – вести всех к Богу, обязаны к этому полному воздержанию от вина пастыри Церкви, – обязаны во имя любви, а любовь – исполнение долга. Пора и всем бросить отравлять себя ядом, в корне деморализующим человека!» –закончил свой глубоко интересный доклад Владыка Митрополит.

На основании всего вышеизложенного, и в связи с выработанными на противоалкогольном съезде в Москве резолюциями, весьма желательными представляются следующие меры отрезвления народа.

1) Проведение в жизнь принципа полного, абсолютного воздержания от употребления спиртных напитков, как такого фактора, который является единственно надежным ручательством успеха противоалкогольной борьбы.

2) Заведение повсюду в приходах обществ или братств трезвости, которые наилучшим образом могут способствовать желанному отрезвлению родины. До выработки нормального устава приходских и епархиальных братств трезвости С.-Петербургским Александро-Невским Обществом трезвости, что последнему поручено съездом, – можно пользоваться для открытия обществ трезвости образцом Устава церковно-приходского Общества трезвости, напечатанного в «Календаре трезвенника» на 1912-й год (бесплатное приложение к журналу «Трезвые всходы» за 1911 г. С.-Петерб. Петерб. сторона, Б.-Спасская, 26).

3) Служение молебнов для будущих трезвенников, пастырское увещание и обет трезвости. Обет – это не клятва, но и не форма, – это акт, обязательство служить Богу и ближнему, связывающее волю, – это жертва Богу. Обетную грамоту можно найти в том же календаре трезвенника на 1912-й г. (стр. 152).

4) Устройство внебогослужебных чтений с туманными картинами, собеседований и торжественных праздников с общенародным пением и крестными ходами, паломничества и возможно частая проповедь трезвости как в церкви, так и вне ее.

5) Устройство библиотек с противоалкогольной литературой и выпиской журналов: «Трезвая жизнь», ежем. журн., Ц. 1 р., Спб., Обводный, 116. Изд. прот. П. А. Миртов, – «Трезвые Всходы», ежем. журн. Ц. 3 р., Спб., Б.-Спасская, 26, изд. Свящ. М. В. Галкин, – «Вестник Трезвости», ежем. журн. Ц. 1 р., Спб., Гороховая, 32. Изд. д-р Григорьев, – «Всероссийский Вестник Трезвости» 2-х недельн. журнал, ц. 3 р. Спб., Измайловский пр., 5. Изд. Д. Г. Булгаковский, – «В борьбе за трезвость», ц. 2 р., Москва, Ляхов пер. Епарх. дом.

Противоалкогольная литература с приложением карт может быть приобретена по недорогой цене в С.-Петербургском Александро-Невском Обществе трезвости и Московском Епархиальном Обществе.

6) Введение в ц.-прих. школах преподавания науки трезвости путем вкрапливания элементов ее во все предметы школьного курса и (для старших классов) в систематическом виде на отдельных и специальных уроках.

7) Деятельное сотрудничество по насаждению трезвости в школах учителей ц.-приходских школ через преподавание ими науки трезвости детям по руководствам Г. Ф. Маркова (4 вып. по 15 коп. выпуск, а книга в 75 коп.) и иеромонаха Сергиевской пустыни Павла («Трезвость по Библии»).

8) Введение в семинариях науки трезвости на уроках медицины и школьной гигиены. Весьма важно, чтобы будущие работники по отрезвлению народа получали практическую подготовку в деятельности трезвенных городских организаций.

9) Устройство специальных курсов и лекций по науке трезвости, а также публичных чтений и бесед – особенно при помощи передвижных выставок противоалкогольного характера.

В заключение скажем словами Архипастыря Московского: «Борьба с алкоголизмом – это крестовый поход, священная война. Ибо она имеет в виду освободить народ наш от того исконного врага, который взял в плен его тело и душу. Вот почему из глубины души взываем ко всем вам, боголюбивые отцы: помогайте этому в высокой степени благому делу, становитесь в ряды борцов с этим опасным врагом, принимайте живое участие в этой войне! Этим вы сделаете поистине патриотическое дело, великое дело христианской миссии!»

Прот. М. Е.

«Или не имеем власти иметь спутницею сестру жену, как и прочие апостолы?» (1Кор.9:5).

«Спутницы», «сестры». Не иначе, как с иронической усмешкой прочтут эти слова некоторые из наших читателей. Для лиц же с противоположным настроением, от этих апостольских слов веет чем-то таким чистым, успокоительным и отрадным… И невольно рисуется в уме путь пастыря… путь тесный, тернистый и скорбный. Кругом сумрак. Безлюдье. Злится вьюга. Усталые ноги вязнут в сугробе. Холодно. Утомленный взор тщетно устремляется в темную даль: не видеть ни одного огонька, а до свету еще далеко… И уныние закрадывается в сердце путника… Ноги подкашиваются у него, и вот-вот он упадет и не найдет уже более сил встать, чтобы продолжать путь. И он, расслабленный, изнеможенный и потерявший всякое желание идти вперед, готов сам опуститься на дорогу, чтобы навеки заснуть…

– О, друг мой! не делай этого: иначе ты погибнешь, – слышит он в эту минуту ласковый голос сзади себя, и в то же время чья-то заботливая рука берет его руку. Тут он вспоминает, что он не один, что у него есть верная спутница, которая все время шла по его стопам.

– Ободрись, брат мой, – продолжает между тем голос, – обопрись на плечо мое: ты все время шел впереди, ты грудью своей боролся с ветром и оттого так сильно устал; я же шла по твоим следам, по проложенной тобой дороге, и ты защищал меня от холодного ветра; поэтому я утомилась несильно, и теперь могу поддержать тебя. Не бойся! Я не упаду… Огни близко! вон, вон сверкают они! Отдохнем немного и потом скоро дойдем до них. А там близко будет и рассвет…

Целительным бальзамом вливаются эти бодрящие слова в сердце путника. – Это – свежая вода для жаждущих уст. И безлюдная холодная темь становится не страшной ему. Он чувствует возле себя верного и любящего друга-спутницу, и этого для него достаточно. Стан его вновь выпрямляется, он снова со смелой надеждой готов идти вперед…

– Но ведь это фантазия, которая исчезает при первом же соприкосновении с действительностью, как сон при пробуждении? – не преминут сказать иные.

Да, фантазия, скажу и я, но не только фантазия. Прежде всего – это идея служения жены пастыря. А во-вторых, до некоторой степени, это и факт, реальность. В отношении некоторых священнических жен это очень близко к реальности. А в отношении апостольских жен это есть несомненная реальность…

Священную хвалу воздает Церковь апостолам за их самоотверженные труды и проповедание глаголов жизни. Но кто с благоговейным уважением не преклонится и пред подвигом святых жен, сопутствовавших им и разделявших с ними все скорби и лишения? Бесспорно, высока и неизменно свята идея пастырского служения. Но столь же неизменным должно быть и наше благоговейное уважение к подвигу тех священнических жен, которые являются истинными спутниками пастыря.

К сожалению, очень немногие священнические жены сознают свой долг сопутствия пастырю. Большинство не понимают, да и не стараются понять идею своего служения. Весьма многие из них никогда об этом и не думают. Впрочем, в этом виноваты не они одни, но их мужья, которые об этом никогда им не говорили.

Всех современных священнических жен можно разделить на пять главных категорий.

Первый тип священнической жены можно охарактеризовать такими чертами. Внешность – дородная. Деятельность: распоряжение стряпками и ругание их, сбор осенок, петровских и др., кушанье и спанье. Интересы: здоровье детей, нажива, сплетни и пересуды с кумушками, почетное место в углу на именинах, свадьбах и др. деревенских вечеринках. Это – тип вымирающий. Не будем жалеть его. В нем нет и малой доли сопутствия пастырю.

Второй тип в другом роде. Это тип скромной смиренной женщины, трудолюбивой хозяйки и заботливой матери. Она вечно на кухне или в столовой и спальной. От печки до стола и от стола до зыбки – вот ее деятельность. Она заботится угодить мужу: в гости ходит редко и почетом особенным среди прихожан не пользуется. В праздники, когда позволяет время, ходит в церковь, но воодушевление ей незнакомо. Книгами и делами мужа не интересуется. Если случатся житейские огорчения – вроде детей, обиды от мужа и т. п., она переносит их, но переносит пассивно, с некоторой тупой безнадежностью. Ничего лучшего впереди она не ждет, но и отчаяния не имеет. Короче сказать – это тип простой, доброй и честной, но не развитой во всех отношениях женщины. Труд и огорчения часто видит она в жизни, но радости и утешения мало. Пожалеем ее, но не пожелаем распространения такому типу священнической жены, ибо и в этом типе нет сознания общественного долга.

Свящ. Владимир Кузьмин

(Окончание следует).

В 54 году своего существования журнал наш будет преследовать свою всегдашнюю цель – содействие православному духовенству в разных областях его многотрудной деятельности. Для этого журнал будет давать статьи по вопросам пастырской деятельности и приходской жизни, по изъяснению Св. Писания, по истории Церкви, по апологетике, по истории и изъяснению богослужения, по обличению сектантства (главным образом, по вопросам, выдвигаемым самими сектантами в их печати), о разных отрицательных теориях и течениях наших дней, обзор периодической печати (в 1913 г. будет введен также обзор газетных статей, касающихся церковных вопросов) и новых книг богословско-религиозного содержания; сведения по пчеловодству, садоводству, сельскому хозяйству и медицине; рассказы из быта духовенства, а также (в ежемесячном приложении «Проповеди») поучения на все воскресные и праздничные дни.

Особенное внимание Редакция обратит на изложение и христианское освещение событий современной церковной и общественной жизни и на обсуждение тех вопросов, которые возникают на местах, в епархиях, и выдвигаются в епархиальных ведомостях.

Кроме того, для установления более живой связи с подписчиками Редакция приглашает последних обращаться к ней за разрешением возникающих у них недоразумений и открывает в своем журнале новый отдел – ответы на вопросы подписчиков. И вообще, Редакция с полной готовностью предлагает страницы своего журнала всем пастырям, желающим поделиться своим опытом, наблюдениями и мыслями.

Годовое издание журнала будет состоять из 52 еженедельно выходящих номеров, что составит 3 тома; из 12 книжек «Проповедей» и из 12 выпусков «Богословского библиографического Листка».

Сверх того, в 1913 году, в качестве особого бесплатного приложения, Редакция даст подписчикам «Церковно-певческий сборник».

Кроме того, подписчикам продается «Толковый Типикон» с уступкой.

«Руководство для сельских пастырей» рекомендовано Святейшим Синодом духовенству и начальствующим в духовно-учебных заведениях к выписке в церковные и семинарские библиотеки (Синод. определение от 4 февраля – 20 марта 1885 г. за № 280).

Подписная цена с пересылкой во все места Российской Империи 6 рублей, за границу 8 руб.

Плата за журнал по официальным требованиям, как-то: от Консисторий, Правлений семинарий и училищ, и благочинных может быть отсрочена до сентября м. 1913 г.

За перемену адреса в течение года подписчики благоволят присылать 25 к.; можно марками.

Подписка принимается только на целый год, на 1/2 г. или на 1 м. не принимается.

Допускается рассрочка: при подписке 3 р., в сентябре 3 р.

С требованиями обращаться по адресу: Киев, в Редакцию журнала «Руководство для сельских пастырей».

В Редакции имеются для продажи экземпляры журнала и «Проповеди» за прежние годы по удешевленной цене.

Именно:

I) Полные экземпляры журнала за 1888, 1889, 1891, 1894 и 1895 годы с приложениями – по 3 руб. за 1892, 1896, 1897 и 1898 годы с приложениями по 4 руб.; за 1879, 1880, 1881; 1882, 1883, 1899, 1900, 1902, 1904, 1905, 1906, 1907, 1908, 1909, 1910 и 1911 годы с приложениями – по 5 руб.

II) Приложения к журналу – «Проповеди» 1888, 1889, 1890, 1891, 1894, 1895, 1896, 1897 и 1898 гг. – по 1 руб. 50 коп.; 1886, 1892, 1899, 1900, 1901, 1902, 1904, 1905, 1906, 1907, 1908, 1909 1910, 1911 и 1912 годы – по 2 руб. за каждый отд. вып.

III) Следующие отдельные издания:

1) Избранные слова и беседы высокопреосв. Платона, митр. Киевского и Галицкого, говоренные в разные годы на дни воскр. и пр. Ц. 1 р. 20 к.

2) Сборник поучений по случаю неурожая. Цена 1 руб.

3) Катехизические беседы к сельским прихожанам, или весь Православный Катехизис в беседах. Свящ. И. Скарданицкого. Изд. 2-е, исправленное и значительно дополненное. Цена 1 руб.

4) Краткая история и обличение новых рационалистических сент. Н. Гумилевского. Ц. 1 р. 20 к.

5) Практические советы священникам при производстве следствий по поступкам и преступлениям священно- и церковнослужителей. Ц. 60 к.

6) Практические наставления митрополита Григория пастырям по предмету спасительного действия на раскольников. Цена 60 коп.

7) Торжествуй, наша обитель. Гимн для хора при встрече преосвященных. Партитура и слова. Цена для 2-х теноров и 2-х басов 75 коп., для 4-х женских голосов. Цена 60 коп.

8) Руководство к изъяснительному чтению Четвероевангелия и Деяний Апостольских. Составил А. Иванов. Цена 2 руб.

9) О церковном пении Православной Греко-Российской Церкви. И. В. Вознесенского. Цена 1 руб. 50 коп.

10) Толковое Евангелие от Иоанна. Евфимия Зигабена. Цена 1 руб. 50 коп.

11) Толкование для пастырей пастырских посланий ап. Павла к Тимофею и Титу. Цена 1 руб.

12) Пастырские послания ап. Павла в толковании Икумения. Перевод с греческого. Цена 50 коп.

13) Православная догматика для народа. Катехизические поучения на 10 заповедей закона Божия. Свящ. В. Гридина. Цена 60 коп.

14) Поучения, речи. Арх. Иоанникия. Цена 1 руб. 50 коп.

15) А. Юрьевский. Гомилетика, или наука о пастырском проповедании Слова Божия. Цена 2 руб.

16) Из бесед о проповеди американского проповедника Филиппа Брукса. С французского. Пересказ В. И. Петрушевского. Киев, 1898 г. Цена 85 коп.

17) Сборник главнейших песнопений Божественной литургии Киевского распева. Перел. на три голоса В. Г. Петрушевского. Цена 60 коп.

18) Главнейшие песнопения Всенощного бдения Киевского распева в общедоступном переложении на три голоса. В. Г. Петрушевский. Цена 60 коп.

19) Сборник духовно-музыкальных произведений. Состав. В. Г. Петрушевский. Цена 75 коп.

20) Сборник решений недоуменных вопросов из пастырской практики. Вып. I. Службы круга суточного, седмичного и годичного. Цена 75 коп.

21) Сборник решений недоуменных вопросов из пастырской практики. Вып. II. Чинопоследования по требнику. Цена 75 коп.

22) Божественная литургия св. Иоанна Златоуста (параллельно славянский и русский текст церковн. молитвослов. и песноп. с общедост. объяснен.). Цена 75 коп.

23) Церковные песнопения для хорового исполнения. Вып. I. Ц. 70 коп.

24) Церковные песнопения для хорового исполнения. Вып. II. Ц. 80 к.

25) Указатель к ж. «Руковод. для с. п.» с 1860–1869 г. Ц. 30 к.

26) Проф. Ф. И. Титов. Русская Православная Церковь в польско-литовском государстве в XVII–XVIII вв. т. II. Цена 3 р.

27) Н. Маккавейский. Педагогика древних Отцов и Учителей Церкви. Ц. 50 к.

28) Противосектантские беседы с детьми школьниками о важнейших истинах православной веры. (Применительно к программе Закона Божия в церковно-приходских школах). Свящ. Д. Слюсарева. Ц. 40 к.

29) Откуда пошла Русская Земля, и как она стала православной. Ц. 15 коп.

30) Толковый Типикон. Вып. I-й. Ц. 2 р. 50 к.

31) Избранные Духовно-музыкальные сочинения А. Л. Веделя, вып. I и II. Ц. 1 р. 50 коп.

Хутора и хуторское хозяйство, настойчиво проводимые в последнее время в жизнь нашей деревни, представляют новый и весьма важный фактор бытового устройства многомиллионной сермяжной России – главной нашей кормилицы. Законом о хуторах и отрубах в корне подрублен вековой уклад крестьянского хозяйственного быта. Определенного общепризнанного взгляда на тот результат, какой принесет новый закон о крестьянском землепользовании, пока еще нет, так как закон еще не проведен в жизнь во всю его ширь. В то время, как одни ожидают от нового закона блестящих результатов – быстрого экономического развития России, культурного подъема, другие смотрят на новый закон скептически, называют его «ставкой на сильных» и утверждают, что он будет полезен только для более предприимчивых крестьян, и сильных, а более слабых приведет к обезземеленью и нищенству. Быстрое увеличение кадров деревенского пролетариата – вот первый результат, какого ожидают скептики от нового закона.

Отзывалось довольно разнообразно на новый закон и православное духовенство. В ряду статей по этому вопросу, принадлежащих представителям духовенства, обращает внимание статья священника П. Локтина, помещенная в «Вятских епарх. ведомостях», озаглавленная «На хутора!» Написанная с воодушевлением, она представляет горячий призыв к новому устройству жизни деревни, но, к сожалению, увлекаясь в одну сторону, о. Локтин огульно осуждает прежний уклад деревенской жизни, не видит в общинном устройстве ни одной светлой черты. Думаем, что в этом отношении о. Локтин хватил через край и отнесся несправедливо к тому учреждению, от которого Церковь русская на протяжении долгих годов видела немало добра. Приход и община во многих местах России почти совпадают; существуя рядом долгие года, они взаимно влияли друг на друга; некоторые стороны церковной жизни в значительной степени зависели от общины, и все то, что делала община для Церкви, не следует ни забывать, ни тем более осуждать. Каковы же обвинения, выставленные против общины о. Локтиным?

«Проповедь современного православного духовенства среди крестьянства, – пишет он, – в большинстве случаев не имеет решительно никакого успеха. Деревня в нравственном отношении дичает. Пьянство, разврат, буйство, своеволие, непочтение к старшим охватывают деревню за деревней все сильнее и прочнее». Причину неуспеха проповеди о. Локтин видит отчасти и в самом духовенстве, – в его разобщенности, в отсутствии системы и плана пастырства, но «главная причина все же заключается в общинном чересполосном владении крестьянами землей». О вековой уклад деревенской жизни, который держится общиной, по мнению о. Локтина – разбиваются все идейные попытки православного духовенства. Благодаря общине, нет никакой возможности подступиться к этому укладу, повернуть, улучшить, обновить его. Тесно связанные, благодаря чересполосице, друг с другом, крестьяне должны и по привычкам, и по всей своей жизни походить друг на друга, как две капли воды. «Живи так, как отцы, как деды жили. Вот основной мотив, догмат общины. Все деревенские порядки, обычаи, приметы, суеверия, обряды свято охраняются общиной, как что-то самое важное, нужное и самое лучшее… Община настолько цепко и прочно держит каждого своего члена на уровне и в курсе общих своих понятий и интересов, что каждый член общины без всякого преувеличения является олицетворением этой общины. Один, как все, и все как один». Бесплодной оказывается здесь всякая проповедь; она может подействовать в лучшем случае на единицы, но «когда эти единицы остаются в деревне, среди десятков и сотен неубежденных, то вся их убежденность живо растает, «яко воск от лица огня».

Даже исповедь – это могущественнейшее средство воспитания душ человеческих, особенно на Западе, в католичестве, – по мнению о. Локтина, у нас является «формальным отбыванием повинности, ни к чему не обязывающим, ни на что не влияющим и бесследно исчезающим из памяти...» Причина такого печального явления заключается в том, что в народе «нет личной совести, – она заглушена, забита, почти атрофирована. Она заменилась привычкой жить по указке общества и из года в год повторять машинально на исповеди свои слова и поступки...»

Приводя примеры религиозного невежества в народе, указывая на существование многочисленных анекдотов из этой области, о. Локтин причину этого невежества отчасти находит и в самом духовенстве, но главная – это стальная броня общины: она обезличивает, обезволивает и мужика, убивает в нем сознание собственной индивидуальности, – сознание, что он есть отдельная особь, способная самостоятельно развиваться и самостоятельно же ответственная за свои поступки.

Община и на пастыря создает свой особый взгляд, священник – это не пастырь душ, а почетный гость и добрый сосед. И как таковой, обязан пить и есть все, что ему предлагают, обязан и сам в свою очередь угощать прихожан.

«Община – это стадо. Оно руководится не здравым рассудком, а чувством стадности. В ней особенно благоприятную почву находят себе именно стадные низменные инстинкты. Вы никогда не подвигните деревню на какое-нибудь предприятие призывом во имя долга, блага ближнего, общественной пользы, даже личной выгоды, – но пообещайте ведро или два водки, деревня пойдет в огонь и воду, сделает добро и зло – все что хотите».

Община, по мнению о. Локтина, способна развивать только низменные качества, «донные» достоинства. Никто другой, как община, по его мнению, виновата в том, что вымирает русская песня, заменяясь фабричной частушкой, что полные красоты и грации хороводы заменяются диким пьяным разгулом, что невинные отношения молодежи сменяются бойкой разнузданностью, что патриархальность семейных отношений сменяется эгоистической расчетливостью».

Оканчивает о. Локтин свою статью горячим призывом к духовенству – вооружиться против общины всеми силами, потому что она есть главный враг пастырства, и принять самое энергичное участие в расселении крестьян на хутора. «Правда, при расселении крестьян на хутора дела у духовенства прибавится, но дела внешнего, декоративного. Существо же дела от этого только выиграет. Тогда мимолетное случайное слово вразумления будет иметь гораздо больший успех, (?!) чем теперь продолжительные пламенные филиппики, отскакивающие от общины, как горох от стены».

Таковы обвинения о. Локтина против общины. К сожалению, горячее его слово, привлекающее своей искренностью, едва ли может быть принято целиком, без значительных оговорок, и обвинения его, горячие и искренние, по нашему мнению, далеко не во всем справедливы.

Посмотрим на дело прежде всего с принципиальной точки зрения. Община – общество, т. е. союз лиц, объединенных юридически, имущественно и, всего чаще, религиозно, по крайней мере там, где община состоит исключительно из одних православных. Объединяя людей в существенных сторонах жизни, а не в одной какой-нибудь, община представляет огромную силу, а вместе с тем, создает и огромные удобства для совместной жизни, для совместной работы. Вместе с тем, она создает величайшие удобства для влияния на общину, и, думаем, – не вина общины в том, что влияние на нее порой было слабое, порой даже отрицательное. Принцип общественности, единения людей, не есть нечто отрицательное по самой своей природе. Этот принцип так близок Церкви православной; на свободном единении людей одинаково верующих должна строиться и церковная, и приходская жизнь: с внешней стороны церковь и община у нас на Руси отчасти похожи и сродни друг другу.

Община, – говорит о. Локтин, – это стадо. Она руководится чувством стадности, но ведь и Церковь Свою Господь называет стадом, а Себя добрым Пастырем; неужели же устройство стада, психика стада не создает никакого удобства для пастыря, не имеет в себе ничего положительного? Общину о. Локтин считает главным врагом пастырства, подавлявшим личную совесть, низведшим даже исполнение святого дела исповеди на степень отбывания формальной повинности.

Решительно не можем понять, каким образом в исповеди священник действует на личность; тайна исповеди хранится свято в народе, наконец, общине, сельским и волостным сходам законом воспрещено вмешиваться в вопросы чисто церковного и религиозного характера. Результаты пастырского влияния прежде всего должны сказываться в жизни личности, в сокровенном от взора людей сердце человеческом, до которого никакой общине нет дела. Не беремся судить о той среде, вероятно весьма неблагоприятной, в какой приходилось работать о. Локтину, но опытом многочисленных пастырей, засвидетельствованным и литературой, утверждаем, что личная совесть в народе не подавлена, что работа энергичных пастырей не всегда гибнет на каменистой почве и терниях, что она приносит плод, что, наконец, община, «мир», не мешали народу хранить в своем сердце образ Христа, что признавали за нашим народом такие знатоки сердца человеческого, как Достоевский, Толстой.

В общине есть одно великое качество – единение, а в единении, говорят, сила. И мы видим, что люди, преследующие самые разнообразные цели, первое, что делают, это объединяют единомыслящих людей в общества, союзы, содружества, братства и т. д. Все такие организации, с самыми разнообразными задачами, суть те же общины с своим уставом, с известной дисциплиной, которой все члены подчиняются. Очевидно, в общине, в общественных организациях люди находят что-то для дела весьма полезное, чего ничем другим заменить нельзя. То же можно сказать и о деревенской общине.

Пессимистические выводы и обвинения о. Локтина против общины опровергаются и на основании его же собственных ссылок на современную жизнь. Пусть все печальные наблюдения о. Локтина о развращении деревни, пьянстве и т. д. вполне справедливы, но разложение деревни – crescendo пошло в последние лишь годы, а община есть учреждение давнее. В патриархальной простоте нравов о. Локтин признает нечто ценное, но ведь прежде община ни простоты нравов, ни народной поэзии не разрушала. Существовало в науке даже мнение, признававшее старинные народные произведения народным (а не индивидуальным) творением, а творцом весь народ. Немало есть произведений, в которых воспевается сила народа, значение общины, «мира» крестьянского. Община не только не разрушила народной поэзии, но охраняла ее и обогащала; и если мы видим на месте народной песни похабную частушку, на месте патриархальных нравов порчу и развращение, то здесь не община виновата, а, напротив, те новые факторы жизни, что разрушают общину: прежде всего, необычайный рост городов и развитие фабричного дела, отрывающего людей от земли и от общины. Образованные классы наши – интеллигенты, никакого общинного устройства не знают, но кто же скажет, что в нравственном отношении они выше народа, и что те пороки и недостатки, какие о. Локтин усвояет народу и объясняет их происхождение действием общинного устройства, здесь не имеют места? Напротив, даже в больших еще размерах: порнография и всякие пакости во вкусе Вербицких, Гиппиус, Арцыбашевых до народа еще, слава Богу, не дошли.

Деревенская община немало делала добра для Церкви, которого во всяком случае ни отрицать, ни забывать нельзя: одних храмов Божиих и школ на Руси крестьянскими общинами построены тысячи, и на всякую нужду церковную и приходскую в очень многих местах деревенские общины отзывались и отзываются с полным сочувствием. Не так давно нам пришлось присутствовать на освящении храма, построенного исключительно общиной. Задумали крестьяне строить храм, – отвели для этого из общинной земли 50 десятин пахоти; миром или «опчеством» засевали и убирали хлеб, «миром» устроили маленький кирпичный завод, нигде и ни у кого не просили помощи. А когда епархиальное начальство потребовало от крестьян обеспечить вновь назначаемый причт землей, и тут община помогла, сократила душевой надел на несколько квадратных сажен и образовала таким образом 33 десятины для причта. Таких случаев – сотни и тысячи; так строились многие храмы на Руси. Спрашивается, что же заменит общину во всех подобных случаях? Едва ли крестьянин-индивидуалист, крепенький мужичок собственник окажется щедрее, чем крестьянин общинник.

В крестьянской общине нередко сказывалось нравственное начало, стремление бороться за правду, за совесть, за веру православную. Нередко община выступала на защиту обиженных, старалась оградить себя (например, выселением) от порочных элементов, не раз выступала против сектантства. Нередко такие действия, – без руководства, совета и наставления, – принимали неправильную форму, шли ложным путем (например, путем насилия, которых мы, разумеется, не думаем одобрять); для нас важно доказать присутствие в общине добрых мотивов и добрых начал.

Что и говорить, – пьянствует русский народ и в одиночку, и «миром». Но оторванный от деревни и общины, крестьянин пьет больше и опускается так, как в деревне люди опускаются очень редко. Самый ледащий деревенский мужичонко-питух во сто крат лучше городского босяка. Община нередко сознает своего врага в вине, делает приговоры о закрытии лавок казенных, но редко эти благие порывы осуществляются; а когда народу в этом деле будут развязаны руки, несомненно, община больше сделает и в борьбе со своим вековым врагом. Если самые пьяные деревни, по исследованию статистиков, пропивают иногда 30–40% своего заработка, то на заводах и фабриках, как недавно было сообщено в газетах, процент этот поднимается до 80%.

Ломку, какую произведет хуторское хозяйство в религиозной жизни народа, о. Локтин представляет легкой, «при расселении на хутора, – пишет он, – у духовенства дела прибавится, но дела внешнего, декоративного». Едва ли можно смотреть на дело так просто. Теперь духовенство имеет аудиторию более или менее усердных и внимательных слушателей (другой вопрос – как мы ею пользовались). При расселении крестьян на хутора, аудитория наша несомненно распылится; переполнение храмов теперь обычное явление не только по большим праздникам, но и по воскресеньям, станет редким явлением, особенно там, где хутора растянутся на десятки верст. Ослабеет несомненно влияние храма и богослужения, ослабеет и влияние народной школы, так как за дальностью расстояния у многих может не оказаться ни времени, ни физической возможности посылать детей в школы.

Суеверия, сектантство, при развале общины и росте хуторов, тоже могут увеличиваться, так как ослабеет связь православного населения, взаимное влияние людей друг на друга, которые оберегают не только одно худое, но и многое хорошее в деревенской жизни.

Для духовенства при хуторах прибавится не «декоративной» работы, а ненужной бесполезной траты сил и времени на разъезды по разным концам, разбросанного иногда на десятки верст прихода, и такая работа будет тяжело и вредно отзываться на всей пастырской работе.

От души хотелось бы верить, вместе с о. Локтиным, что светлые надежды, возлагаемые на хутора, оправдаются в действительности, и хуторское устройство крестьянской жизни принесет одни благие результаты, но все же думаем, что не следует закрывать глаза и на некоторые неудобные стороны хуторской жизни; необходимо заблаговременно учесть их и принять меры против того вреда и расстройства, какой они могут принести.

Священник В. Пестряков

В 1895 году Вятское Губернское Земство, желая узнать, соответствует ли своему назначению, издававшийся им в течении 1894 года народный орган – «Вятская сельскохозяйственная и кустарно-промышленная газета», разослало во все школы губернии свыше 1000 вопросных бланков, на которые было получено свыше 500 ответов. В ряду ответов на вопрос – «удовлетворяются ли крестьяне выбором и содержанием статей?» мы встречаем между прочим такие: – «Крестьяне читают в газете все и не потому, чтобы интересно, а только потому, что хочется ему что-нибудь читать»¹¹⁶. «Крестьяне, – пишет одна учительница, – довольны всем, что предлагается им для чтения». «Большинство, – отвечает учитель из Котельнического уезда, – с жадностью читает первую попавшуюся книгу»¹¹⁷, «Крестьянину, – как справедливо замечает г. Арефьев, автор статьи «Читатель народной газеты», из которой мы заимствуем и вышеприведенные ответы, – доставляет удовольствие самый механизм чтения».

То было в 1895 году – 17 лет тому назад... когда бурная волна революции не врывалась в русское море, когда тихо и мирно бился пульс русской народной жизни. Но не переменилось и за эти годы отношение русского крестьянина к книге. Не удовлетворилась эта жажда просыпающегося интеллекта. Те же самые ответы, что и 17 лет назад, только в более настойчивой форме, мы услышали бы и теперь из народной среды, если бы пожелали спросить у нее о ее настроении. Ту же жажду чтения, каждую книгу мы увидели бы и теперь, если бы поближе взглянули на наши, мирно покоящиеся под пушистым снежным покровом деревни, если бы повнимательнее заглянули под нависшие под овчинной шапкой густые брови ее обитателя...

И кому же, как не сельскому приходскому священнику, кому, как не ему – пастырю душ, духовному «кормилицу», «отцу» нашего крестьянства, больше других видна эта жажда духовная его великой семьи, кому, как не ему, она и особенно близка, и чувствительна, кому же, как не ему, больше и прежде всего и стремиться удовлетворить ее, удовлетворить не грязным зараженным питьем, но здоровым свежим напитком, здоровым чтением, и удовлетворить как можно скорее… сейчас же… не теряя времени… не медля даже и минуты? К этому побуждает и естественное влечение сердца, и настроения современности, в которых слышатся, чувствуются еще отголоски, окруженных кровавым нимбом 1905 и 1906 годов, слышатся как в среде интеллигенции, так и в среде простого народа. Туда, в народную среду устремлено особенное внимание создателей кровавого ореола вокруг этих годов. Здесь, в народной среде их взор не мог не заметить этой жажды чтения, не мог пройти мимо ее… Они хорошо понимали, что в этом заключен залог их успеха, они прекрасно видели, что в этом их главная поддержка.

И вот, нам пришлось быть, к сожалению, и позору нашему, почти молчаливыми свидетелями того, как к нашему же, жаждущему духовно простому народу, со всех сторон протягивались дрожащие руки, подающие мелкие книжки, а пересохшие губы шептали – «возьми и читай! Нет денег – возьми даром, только возьми и читай! Заплати грош, сколько можешь, и читай, только читай!..» Как наши книжные рынки были буквально завалены бесчисленным количеством дешевых изданий вроде «Народной воли», «Донской речи» и им подобных, глядя на которые хотелось сказать с Псалмопевцем – «сие море великое и пространное, тамо гади, их же несть числа...» (Пс.103:25). Как русский крестьянин с жадностью припал к этому зараженному источнику и пил из него, пил до опьянения, пил до одурманивания, пил, не сознавая что… Как вместе с этим зараженным питьем по его здоровому организму расходилась отрава, по его крепкому телу разливался злой яд.

А теперь нам приходится быть свидетелями того, как этот яд входит вовнутрь организма народного, входит с каждой минутой все глубже и глубже, силится проникнуть в кровеносные жилы, заразить кровь, – стать народной стихией.

И неужели мы снова, к нашему позору, останемся лишь молчаливыми свидетелями этой незримой обычными глазами, пагубной работы, разрушающей крепкие организмы тех, кто наши меньшие братья и духовные дети?! Нам думается, что в борьбе с этой разрушительной работой злого яда мы должны не только показать себя стойкими, сильными, верящими в торжество добра и света над тьмою и злом, но мы должны смыть своим трудовым потом позор нашей первой бездеятельности, позор нашего первого молчания…

Мы должны дать народному организму силу побороть гибельное действие яда, мы должны ему помочь в этой трудной работе, мы должны заставить его сопротивляться, если он примирился с разрушением, если стихия отравы стала для него своей стихией… мы должны привить ему противоядие, должны доставить здоровую пищу, должны окружить его чистой атмосферой. Все это мы должны сделать как можно скорее, не пропуская времени, так как с каждой минутой эта борьба будет труднее и трудней. Мы это должны сделать именно теперь потому, что теперь для этого создалось особенно удобное положение, особенно удобный момент.

С одной стороны, прошли годы революционного пыла, боевого увлечения, а вместе с этим отхлынула и волна книжного прилива от народной среды, сократился подвоз нового яда, новой отравы, а жажда чтения в народной среде не улеглась, но возросла и возрастает. С другой стороны, и общая атмосфера современности, наиболее подходяща для работы в пользу религии. Современная мысль имеет ясный наклон в религиозную сторону.

Все это вместе с потребностью любящего сердца – с каждым днем все настойчивее и настойчивее ставит вопрос о народной литературе, об удовлетворении духовной жажды нашего крестьянства… Все это решительнее и решительнее говорит о необходимости того или иного, но во всяком случае немедленного, его разрешения.

Но особенно настойчиво встает он, особенно решительно заявляет о себе, когда проходит к западу солнце старого года, когда серебром седин начинает покрываться его голова… когда среди мыслей, длинной вереницей встающих в людских головах, мыслей быстро сменяющих друг друга, мыслей о новом… мыслей о счастье, о лучшем, о святом и радостном, встает неизменно из года в год все одна и та же мысль, мысль об издании и выписке книг и журналов; когда вопрос – что издавать? что выписывать? не идет с уст человеческих, когда он становится благодарной темой для разговоров и в роскошных салонах богачей и в скромных домах священников.

Слушая эти бесконечные разговоры, невольно вспоминаешь о том, что эти высшие волнения, волнения интеллектуальные идут выше большей части России, России трудовой, России крестьянской, – и краска стыда выступает на лице. Ты, как Евангельский богач, сидишь ежедневно за роскошной духовной трапезой, ты со всех сторон окружен целыми горами книг, ты выбираешь из них самое лучшее, самое приятное и вкусное для себя – как самый тонкий гастроном, а здесь же, у твоих ворот, у дверей твоего наполненного книгами дома, лежит твой меньший брат, изнемогающий от духовной жажды, питающийся отравленной пищей и в лучшем случае жалкими крошками, падающими от твоей роскошной трапезы, крошками часто неудобоваримыми для непривычного желудка.

И хочется сказать, сказать самому себе, своему черствому сердцу, – «отдай, хоть десятину твоей трапезы, отдай, хоть остаток, отдай это-то жаждущему и алчущему твоему меньшему брату, отдай, хоть крошки с твоей трапезы, но крошки, удобоваримые для его простого организма…»

Итак, все говорит за то, что все мы, вкусившие сладкого плода образования, и прежде всего, пастыри Церкви – мы, должны реагировать на ясный для всех, всем известный факт стремления нашего народа к чтению, жажды книги, должны реагировать немедленно, именно теперь, потому что для этого «ныне время благоприятно», потому что «ныне день спасения», легчайшего спасения нашего крестьянства от того разрушительного яда, что влили в него годы революционных движений; все призывает к великой работе. Но вместе с этим, все заставляет нас остановиться на естественном и важном для существа дела вопросе: как реагировать на эту жажду, – чем и как удовлетворять народное стремление к книге, к чтению?

Этот вопрос настолько важен, что всякую попытку его решения можно только всячески приветствовать, тем более, что вопрос этот уже имеет если не многочисленную, то довольно определенную литературу, мало, если не сказать большего, использованную. И мы, конечно, отнюдь не претендуем на какую-либо полноту решения этого вопроса или использования материала, доставленного нам упомянутой литературой. Мы отводим себе скромную задачу высказать свои думы насчет этого важного вопроса вслух образованного мира и прежде всего того мира, который волей-неволей самым своим положением должен сталкиваться с поставленным нами вопросом.

Александр Аболенский

(Продолжение следует).

Третий тип – это тип щеголеватой легкомысленной женщины с чисто будничными интересами в жизни. Детьми своими она тяготится, хотя иногда и наряжает их по-барски, но о христианском воспитании их совершенно не заботится. Она любит вечера, моды, общества кавалеров. Участвует в спектаклях. В отношении религии у ней самые жалкие обрывки: так, кое-когда небрежно перекрестится, да очень редко забежит к концу обедни в церковь.

Это отвратительный тип. В крайних своих выражениях он встречается редко. Но немало есть священнических жен, которые пошли бы по этому пути, если бы позволяли средства и вообще благоприятствовали условия жизни; к счастью, недостаток средств и самые условия быта духовенства не дают развиться пошлым буржуазным наклонностям некоторых матушек.

Совсем не похож на предыдущие типы четвертый тип священнической жены. Это – развитая, начитанная и серьезная женщина. Но односторонне развитая. Она много читает, но исключительно «светскую» литературу – беллетристику новых писателей, толстые периодические издания, газеты. Религиозными вопросами она не интересуется. Над житиями святых и прологами, пожалуй, улыбнется. Богословие для нее мертво и скучно. Да она и не пробовала его читать. В церковь ходит только по надобности. Она с охотой берется за учительство в школе, фельдшерство и т. п. Вообще ей очень хочется иметь независимое положение от мужа и в этом отношении она до болезненности чувствительна. Однако, имея отдельную службу, она, хотя и несет ее с полной добросовестностью и даже уменьем, и с успехом, но воодушевления и самоотверженности в служении не имеет. Одевается довольно изысканно. Живого общения с простонародьем не имеет и в последнем видит главным образом невежество и грубость. К служению мужа относится безразлично. Положение ее в семье священника фальшиво. И она, конечно, совсем не спутница мужа в его пастырском служении. Она ничего не имела бы против того, если бы муж ее совсем снял рясу и сделался бы акцизным надзирателем, начальником железнодорожной станции или чем угодно. Если муж такой жены – священник убежденный и человек с твердым характером, то отрицательные стороны этого типа несколько сглаживаются. При других же условиях муж вполне подчиняется антицерковному влиянию жены, из него получается уродливый тип священника без всяких устоев, без уважения к уставам той церкви, которой служит, и без веры в то священство, которое на себе носит.

Пятый тип священнической жены лучше всего характеризуется апостольским словом: спутница. Это, истинно, спутница мужа в его пастырском служении. Она всюду следует по его стопам и в минуты его борения и изнеможения всегда готова утешить его и подкрепить. Прежде всего, она спутница мужу в вере. Нередко, хорошо знакомая со светской литературой и получившая вообще так называемое «светское» образование, она с благоговейным вниманием углубляется и в чтение святоотеческой литературы, прологов и житий. Она вместе с мужем изучает их, а также и самое Слово Божие. Она молится вместе с мужем и дома, и в церкви, и в избах прихожан. Во время отлучек мужа молитвенно сопутствует ему. Чуждая того, что называется ханжеством, она в то же время с уважением относится к установлениям церкви относительно поста и вообще внешнего уклада жизни. Она не пустится в танцы и вообще не будет увлекаться другими мирскими «развлечениями» и не станет этого делать не только из любви к мужу и уважения к его служению, но и просто потому, что ей это совершенно не интересно, да и некогда об этом думать. У ней так много священных забот и высоких интересов, что мысль о танцах, вечерах и тому подобное даже и в малой степени не привлекает ее. Ведь она спутница пастыря, спутница того, кто должен возвещать людям Евангелие, кто должен вразумлять заблудших, кто должен насыщать алчущих, утешать страдальцев, защищать обиженных… Она спутница того, кто должен бороться с царствующим в мире злом, кто обязан вслух всех громко возвещать: «Горе вам, богатые! ибо вы уже получили свое утешение. Горе вам, пресыщенные ныне! ибо взалчете. Горе вам, смеющиеся ныне! ибо восплачете и возрыдаете» (Лк.6:24–55). До танцев ли, нарядов и развлечений верной спутнице того, кто провозглашает людям эти слова Христовы?

О, нет! даже мимолетно сердце ее не ищет таких радостей. Сердце ее влечет ее в жилище несчастных, голодных, заброшенных, забытых. Тут ее мысли, ее заботы, ее интересы. Она горячо желает помочь всем. И ей все кажется, что она мало делает добра людям, что она эгоистка и думает только о себе. Смирение всегда бывает спутником истинной добродетели. В таком же духе она воспитывает и детей своих. Она стремится вложить в них навыки деятельной христианской любви и искреннего благочестия. Ничто так не огорчает ее в их поведении, как случаи неблагодарности и холодности их к Богу, и грубости в отношении к людям. В так называемом «обществе» она бывает очень редко: в гости к людям привилегированного положения ей ходить некогда, да и в большинстве случаев с ними у ней нет почти ничего общего. Но когда случается ей в обществе таких людей бывать, она держит себя с свойственной ей скромностью и без тени какого-либо пренебрежения или высокомерия. Эти чувства совершенно не свойственны ее натуре. Много делающая, много читающая и думающая, она, однако, никогда не стремится поставить на вид свою деятельность, свое развитие или начитанность. Напротив, она искренно считает себя малодеятельной и малосведущей.

В среде простого народа она, наоборот, бывает очень часто. Здесь она чувствует себя в родной атмосфере. Она постоянно посещает с мужем дома простолюдинов и с воодушевлением принимает активное участие в тех беседах и собраниях, которые муж ее устраивает с народом как в храме, в школе или ином помещении, так и в домах самих прихожан, по приглашению последних. О, как много отрадных и святых чувств почерпает она в живом общении с народом, в этой мирной беседе в маленькой горнице, переполненной народом за невзыскательной и общей с простыми людьми трапезой на самодельной скатерти, в беседе, прерываемой хотя и не музыкальным, но воодушевленным общим пением молитв и священных стихов! В свою очередь, и дома она принимает своих прихожан с полным радушием. И они идут к ней, как к своему человеку, и чувствуют себя у нее, как дома. Здесь, в доме священника, никто и ничто их не третирует, а также и они нисколько не шокируют хозяев.

Она, при случае, не сторонится и занятий в школе, фельдшерства и т. п. Она берется за эти дела даже с большой охотой и увлечением. Но при этом у нее нет никаких корыстолюбивых видов или жажды независимости, а одно горячее желание принести людям пользу.

Во всех добрых начинаниях она стремится поддержать мужа. Если же видит его унывающим при неудачах или готовым опустить руки при видимой бесплодности некоторых стремлений его, то спешит утешить его, подкрепить. Она напоминает ему о Христе, о Его подвиге. Она с любовью указывает мужу на собственные его ошибки или неверный шаг, она молится за него и просит у Бога для него помощи и подкрепления. Одним словом, она во всем, как верная спутница, как добрая и любящая сестра во Христе. Вот положительный тип жены священника! Но воплощается ли такой тип в действительности? Среди современных священнических жен есть ли такие верные спутницы пастыря.

Немного, но есть. Их мало, но они истинно народные матушки. Смиренны, скромны они. Но задача их, поистине, высока и свята. Немного о них сказано в прошлом. Но славное будущее принадлежит им.

Рисуя разные типы матушек, мы, конечно, не думаем этим сказать, что все существующие матушки подходят под эти пять категорий. Нет, жизнь слишком разнообразна, да и имели намерение набросать только схемы характеров лишь типичных, по нашему мнению, матушек. Наша цель – путем сравнения разных характерных типов, показать, какое огромное значение в пастырском деле имеет то или иное направление священнической жены, как много значит для пастыря спутница его жизни.

И не ради осуждения или насмешки мы нарисовали выше некоторые отрицательные, по нашему мнению, типы матушек. Нет, да не будет сего! Мы, современные пастыри, более достойны осуждения и насмешки, чем наши спутницы. В большинстве случаев они лишь подчиняются тем условиям, создание которых главным образом зависит от нас.

Несомненно, и среди современных священнических жен найдется немало людей с отзывчивым на добро сердцем, готовых стать в ряды воинства Христова и взяться за работу на ниве Христовой. Пусть будет этот вопрос одним из тех, которые требуют неотложного разрешения. («Ен. Е. В.»).

Священ. Владимир Кузьмин

Легенда об основании Константинополя говорит, что, когда, по повелению императора Константина, землемеры и строители приступили к постройке города, из одной норы выполз большой змей. Вдруг, в воздухе показался орел. Он опустился на змея, схватил его когтями и поднялся с ним высоко. Змей обвился вокруг орла и завязалась страшная борьба. Но потом оба упали на землю. Змей душил орла, но кинулись люди, убили змея, а орел улетел ввысь.

Император Константин Великий при этом присутствовал, созвал мудрецов и просил их истолковать, что значит это предвещание? Мудрецы отвечали: «Орел есть знамение христианства, а змей – знамение бусурманства (язычества). Как змей одолел орла, так басурмане одолеют христиан; и как ныне христиане убили змия и освободили орла, так в поздние века христиане одолеют бусурман, отнимут у них Седмихолмый и воцарятся в нем».

Построенный, как и Рим, на семи холмах, он имел вид треугольника во славу Св. Троицы, каждая сторона – семь верст. В стене 52 башни – по числу недель, 24 ворот – по числу часов в сутки, 12 улиц – по числу месяцев, 365 переулков – по числу дней в году.

Город имел семь названий: Византия, Константиноград, Царьград, Новый Рим, Седмихолмый, Константинополь и Стамбул.

При императоре Юстиниане был построен храм св. Софии. Строили его 100 архитекторов, у каждого было 500 мастеров, 5000 человек работали на правой стороне и столько же на левой. Император сам во все время постройки ежедневно после обеда осматривал работы.

Стены храма сложены из драгоценного мрамора белого, розового, зеленого и голубого цвета, 107 колонн поддерживали главный купол.

Престол был слит из драгоценного сплава: верхняя доска его сплавлена из золота и серебра с мелкими и драгоценными камнями и алмазами.

По преданию, при освящении храма, император Юстиниан воскликнул: «О Соломон, я превзошел тебя!»

Легенды говорят, что за неделю до взятия Константинополя турками 21 мая 1453 г., в день св. царя Константина и матери его Елены, ночью город осветился необыкновенно ярким заревом. Пламя выходило из верхних окон Софийского собора и охватило весь купол и постепенно стало подниматься к небу. Небеса как бы разверзлись, поглотили его, и в городе стало темно. Все это приняли за знамение, что благодать Божия ушла из храма и самому царству наступил конец.

29 мая турки начали последний штурм Константинополя. Император пришел в Софийский собор, исповедался, причастился, простился с патриархом, императрицей, поклонился до земли на все четыре стороны, затем сел на коня и поехал в битву.

Когда город был взят, Магомет верхом на коне въехал в храм св. Софии. По преданию, престарелый священник выносил в это время к народу чашу. Увидев врывавшихся турок и желая спасти святую чашу от поругания неверных, старец бросился к стене, и каменная стена разверзлась пред ним и поглотила его. Литургия осталась незаконченной. Она будет закончена только при взятии Константинополя христианами. Тогда, по легенде, каменная стена снова раскроется, и отсюда выйдет престарелый священник с св. чашей и кончит литургию, прерванную в 1453 г. – (Тамб. е. вед.).

В каждом Волостном Правлении, у Мирового Посредника и в Уездной Землеустроительной Комиссии можно бесплатно получать справочную книжку о переселении на казенные земли Сибири.

Ходаческие свидетельства и льготный тариф для проезда в Сибирь выдаются Мировыми Посредниками всем крестьянам и мещанам-землепашцам беспрепятственно.

В 54 году своего существования журнал наш будет преследовать свою всегдашнюю цель – содействие православному духовенству в разных областях его многотрудной деятельности. Для этого журнал будет давать статьи по вопросам пастырской деятельности и приходской жизни, по изъяснению Св. Писания, по истории Церкви, по апологетике, по истории и изъяснению богослужения, по обличению сектантства (главным образом, по вопросам, выдвигаемым самими сектантами в их печати), о разных отрицательных теориях и течениях наших дней; обзор периодической печати (в 1913 г. будет введен также обзор газетных статей, касающихся церковных вопросов) и новых книг богословско-религиозного содержания; сведения по пчеловодству, садоводству, сельскому хозяйству и медицине; рассказы из быта духовенства, а также (в ежемесячном приложении «Проповеди») поучения на все воскресные и праздничные дни.

Особенное внимание Редакция обратит на изложение и христианское освещение событий современной церковной и общественной жизни и на обсуждение тех вопросов, которые возникают на местах, в епархиях, и выдвигаются в епархиальных ведомостях.

Кроме того, для установления более живой связи с подписчиками Редакция приглашает последних обращаться к ней за разрешением возникающих у них недоразумений и открывает в своем журнале новый отдел – ответы на вопросы подписчиков. И вообще, Редакция с полной готовностью предлагает страницы своего журнала всем пастырям, желающим поделиться своим опытом, наблюдениями и мыслями.

Годовое издание журнала будет состоять из 52 еженедельно выходящих номеров, что составит три тома; из 12 книжек «Проповедей» и из 12 выпусков «Богословского библиографического Листка».

Сверх того, в 1913 году, в качестве особого бесплатного приложения, Редакция дает подписчикам «Церковно-певческий сборник».

Подписчики могут покупать «Толковый Типикон» по уменьшенной цене, вместо 2 р. 50 к. по 2 р.

«Руководство для сельских пастырей» рекомендовано Святейшим Синодом духовенству и начальствующим в духовно-учебных заведениях к выписке в церковные и семинарские библиотеки (Синод. определение от 4 февраля – 20 марта 1885 г. за №280).

Подписная цена с пересылкой во все места Российской Империи 6 рублей, за границу 8 р.

Плата за журнал по официальным требованиям, как-то: от Консистории, Правлений семинарий и училищ, и благочинных, может быть отсрочена до сентября м. 1913 года.

За перемену адреса в течение года подписчики благоволят присылать 25 к.; можно марками.

Подписка принимается только на целый год; на 1/2 г. или на 1 м. не принимается; рассрочка платы допускается.

С требованиями обращаться по адресу: Киев, в редакцию журнала: «Руководство для сельских пастырей».

Как известно, в последнее время (поистине дни лукавые) книжный рынок буквально наводняется массой сочинений противорелигиозного и противонравственного содержания. Поэтому ощущается необходимость в широком распространении литературы противоположного характера, и всякое религиозно-нравственное издание заслуживает поддержки. Но чтобы быть действительно полезными, религиозно-нравственные издания должны содержать чистую истину без всякой посторонней примеси, так как подобная примесь в издании, которое считается выразителем подлинного церковного учения, может быть гораздо более соблазнительной, чем в книге, заведомо противохристианской.

К сожалению, попадаются статьи в некоторых из наших религиозно-нравственных изданий, без достаточной осмотрительности помещенные в них. Так, в «Светоче» (1912 г., кн. 11), приложении к известному популярно-назидательному журналу «Русский Паломник», находим легенду польского писателя Г. Даниловского «Голуби Святого Младенца». В этой легенде детство Христа представляется наполненным чудесами, которые с подлинными евангельскими чудесами ничего общего не имеют, а скорее напоминают буддийские или мусульманские сказания; таковы, напр., – превращение детей в козлят, оживление глиняных фигур, поправка без клея сломанных игрушек и т. п. При этом автор употребляет выражения, совершенно недопустимые в применении к Лицу Спасителя, напр., «недостатка в изобретательности в Его играх не было»; «сила Его чудес проявлялась в детских шалостях и играх». А далее допускается фраза, содержащая в себе мысль будто бы Христу, не было с самого начала присуще сознание Своей Божественности: «Он стал раздумывать над строгостью ветхозаветного закона, карающего, грозного Бога и скоро почувствовал, что станет Пророком, Учителем и Мучеником Нового Завета – Завета любви».

Последним детским чудом Спасителя представляется оживление глиняных голубей, которые будто бы потом всюду следовали за Ним. Повествования легенды об этих голубях явно противоречат Слову Божию. После погребения Христа, они будто бы «пребывали с Ним в пещере, и их распростертые крылья и взъерошенные перья показались обезумевшей от горя Марии Магдалине светлыми ангелами, спросившими, ее: «жено, о чем ты плачешь?..» Когда ученики Его собрались, спустя пятьдесят дней, – «подобно буре, с высоты неба в быстром шуме слетели к ним те же самые голуби. Светящимися крыльями, как будто раздвоенным пламенем, коснулся каждый из них голов апостола, и в виде этих гонцов Иисуса сошел на них Дух Святой, горячая вера в ожидавшее их апостольство, которому они и предались единодушно». Здесь очевиден тот прием фантастического перетолкования Слова Божия, который обычно употребляется противохристианскими рационалистическими писателями. Какое назидание может вынести для себя благочестивый читатель из подобных легенд?

В той же книжке «Светоча», в отделе «смеси», при перечислении сказаний разных народов о том, как создана женщина, между прочим, сказано: «Ассирия, Вавилон, Египет, а за ними и Иудея сохранили самую непоэтическую легенду о происхождении женщины… из ребра мужчины!» Помимо неуважительного отношения к библейскому сказанию (названному притом легендой), здесь ясно проглядывает мысль, что еврейское повествование о сотворении Евы имеет своим источником не Божественное откровение, а ассирийские, вавилонские и египетские сказания.

Несомненно, все указанные, совершенно недопустимые в православном духовном журнале выражения, попали в «Светоч», вследствие недостаточной внимательности, по неосмотрительности. Но это только подтверждает мысль, с какой осторожностью должны производить выбор своего материала издатели, задавшиеся целью дать народу религиозно-нравственное чтение.

Н. Гумилевский

Прости, Владыко, сокровище веры, источник любви, носитель огненной ревности, пастырь вселенной! Ты покинул нас, христиан всего мира, как великий Моисей пред вступлением своего народа в Землю Обетованную.

Светлый рай принял тебя под свои священные кущи раньше, чем Христов крест воссиял на Софии, раньше, чем угасло полувековое разделение с православно-верующими болгарами, раньше, чем осуществилась твоя молитва и твоя проповедь о созвании вселенского собора православных христиан. – Уже не на дальний Афон и не на 18 лет уединился ты от своей паствы и от руководства вселенской церковью, но переселился духом на небо и пребудешь там до всеобщего воскресения.

Не увижу тебя я на земле сей, к чему стремился уже много лет! Не на ком будет успокоиться взору христианина, скорбящего об ослаблении современной жизни церковной и о глубоком упадке правоверия! Тебя нет среди нас, великий оплот православия! Тебя нет, и сердца верных погружены в глубокую печаль. Сокрушенный скорбями и болезнями 80-летний старец, ты не только был сильнее всех своим апостольским духом, но твое слово или послание вливало силу в душу всякого, к кому оно обращалось. Сияние Божественной славы блистало на твоем челе; благодатная сила соединена была с твоим словом; твоя молитва, длившаяся беспрерывно более половины суток, «посреде Церкве», одушевляла предстоящую братию и народ, и сон далеко бежал от их очей, когда они видели, как твои очи постоянно наполняются слезами молитвенного умиления. – Так пребывал ты учителем вселенной и на патриаршем престоле, и в Афонской пустыне, куда почти каждую седмицу приходил ты в качестве пешего богомольца на престольные праздники иноческих обителей всех народностей, и был всеми встречаем с одинаковым восторгом, как отец, учитель и друг всех народов.

Будучи отцом всех верных человеков, ты теперь будешь наречен сыном Божиим, как великий миротворец церквей и племен. Твоим святительским посредством возвращено было церковное общение Антиохийской патриархии с прочими церквами Востока; твоим авторитетом была успокоена распря среди Иерусалимской иерархии, возникшая на племенной вражде, а последние два года твоей праведной жизни ты посвятил великому делу примирения с Церковью шестимиллионного болгарского народа и его епископов. Поистине, ты был для православной вселенной вторым Моисеем, примиряя церкви и народы между собою и всех примиряя с Богом. – Впрочем, Архангелу Михаилу не нужно будет спорить с сатаной о твоей праведной душе, как он спорил о теле Моисея, ибо Моисей восприял смерть до вступления в Обетованную Землю за то, что однажды прогневил Бога малым сомнением, а тебя отнял Бог от верующей вселенной не за твои, а за наши грехи, за то, что, будучи теплохладны, мы, епископы всех стран, слишком вяло отзывались на пророческие призывы в твоих Окружных Посланиях, вместо того, чтобы радостно спешить на твой голос. Десять лет почти прошло с тех пор, как ты призывал церкви к собранию Вселенского Собора, но, увы, мы уподобились недостойным гостям, званным на евангельскую вечерю! И вот, заключился чертог твоей благодатной души: она перенеслась от нас в светлый чертог небесный. Она там встретит более присные ей души праведных. Она узрит там умиротворителя церквей – Великого Василия, будет беседовать с изгнанником за правду – Афанасием Великим, утешаться слышанием глаголов ревности святого Златоуста. – «Блажен путь, в он же днесь идеши душе, яко уготовася тебе место упокоения».

Твой путь блажен, но печально пребывание овец, оставшихся без пастыря, пред дверми церковного единения, пред освобождением царствующего града от рук неверных. Кто соберет теперь, встретившиеся там народы, «якоже кокош собирает птенцы своя под крыле своя» (Мф.23:37). Кто удалит от них распрю о первенстве, и подобно Спасителю вопросит их: «кто болий: возлежай ли или служай? не возлежай ли? Аз же посреде вас есмь, яко служай» (Лк.22:27).

Да! осиротели православные народы, подошедшие с оружием и с приговором смерти за веру к столице султанов! Осиротела тем паче великая народность эллинов, которую ты удерживал от обращения ее сердца к древне-языческим предкам и возносил их дух, их чувство и память к их отцам по вере, к великим строителям Церкви, к святым апостолам и богоносным отцам. Осиротело и одно древнерусское племя, двести лет тому назад вовлеченное насилием и обманом во власть латинской ереси, но в последние годы пытающееся сорвать с себя ее погибельные оковы и сделаться твоею богоспасаемою паствою. Их иереи с греческими антиминсами томятся там в немецких тюрьмах, а бедный народ простирает к священному Востоку свои умоляющие руки, прося православного крещения детям и православного погребения умершим, в чем им отказывают мирские власти, злые мучители, носящие личину гражданской свободы.

Вот, скольких сирот по разным странам мира оставляешь ты, «всемирный отче», как именовала Церковь некоторых святых. – Плачьте же, христиане всего мира! Вы лишились пастыря, который один из немногих носил в душе своей тот залог животворящей силы, коим должны бы обладать все: он один из немногих более всего во всем мире любил Христову Церковь, любил общее спасение; для него трудился, для него жил, для него подвизался в посте и молитве, для него терпел изгнания, за него терпел оскорбления, для него переносил «беды от единоплеменников, беды от язык, беды во граде, беды в пустыни, беды на мори, беды от лжебратии» (2Кор.11:26).

Не достало бы нам слов, если бы мы пожелали припомнить все черты духа усопшего святителя, уподоблявшие его святым апостолам и древним великим отцам. Иоанн Третий не был человеком двадцатого века: ни эпоха, ни место рождения не определили собою его духовного облика. Такие люди, такие служители Христа, стоят выше и вне истории, и народности: еще на земле принадлежат они вечности, еще во плоти они граждане и отцы вселенной. Во времена древние таких святителей и монахов бывало немало. Блаженно и наше время, что оно имело хотя одного такого избранника. Блаженны очи тех, которые видели его, блаженны уши тех, которые его слышали!

Соединим же, христиане, нашу скорбь с нашим благодарением Богу! Утрем наши слезы цветами благодарственного прославления верного Божия раба! Вознесем молитву, чтобы Господь открыл его душе беспреткновенный путь к Своему престолу, дабы и он поверг пред Ним свое ходатайство о благосостоянии святых Божиих Церквей!

А мы, здесь, оставшиеся на земле предводители церковного воинства, оплакав потерю патриарха Иоакима Третьего, скажем себе и Богу то, что сказали иудеи, потеряв третьего полководца Маккавея – Ионафана: «теперь нет у нас начальника и поборника; итак, будем теперь воевать против них (безбожников) и истребим из среды людей память их» (1Мак.12:53). Так и мы: станем за святую Церковь Христову, за вселенское единение, за чистоту нравов, за охранение священных канонов, на борьбу с неверием, с ересями, с язычеством древним и новым! Станем за великие заветы Иоакима Третьего, во славу Божию и за упокой его праведной души.

Архиепископ Антоний

Смирение победило.

Следующее интересное сообщение о. Козубовского находим в журнале «Приходский священник». Слобода Темная давно уже известна была как гнездо штундизма, вследствие чего, трудно в ней было жить пастырям православным, из которых ни один долго не мог удержаться здесь. Все средства были приняты, чтобы ослабить штундизм, но ничто не помогало: ни кружки ревнителей православия, ни миссионерские курсы, ни увещания и народные чтения, и секта все росла, и росла. Наконец, местный преосвященный решил испробовать такую меру против штунды. Зная хорошо своих священников, он особенно ценил тех из них, которые были незаметны, не стремились к служебной карьере, но кротко, тихо и усердно пасли свое стадо, где-нибудь в глуши, большей частью в бедных приходах. Вот одного из таких смиренных тружеников он и призывает к себе и предлагает перейти в слободу Темную. «Я желаю дать тебе, отче, лучший приход, но штундистский. Согласен?» «Ваше преосвященство, – отвечал смиренный пастырь, – я вполне доволен своим положением, и, хотя иногда нуждаюсь, но не ропщу: на все воля Божия. Не хотелось бы мне бросать насиженного места. Но если угодно Вашему преосвященству, то я согласен идти и ко врагам Церкви Божией. Смиреннейше прошу святительского благословения и молитв обо мне грешном». Итак, волей Бога и владыки, о. Алексей (так звали смиренного священника) оказался на новом приходе. После первого же богослужения он созвал своих прихожан к себе на братскую трапезу, а затем, выбрав из них десятка два самых преданных православию, часто посещал их на дому и приглашал к себе на «братский чаёк». Во время этих свиданий о. Алексей читал им жития святых, религиозно-нравств. листки, творения святителя Тихона Задонского и пел с ними псалмы. Простота, доступность и любовное отношение ко всем привлекали к о. Алексею всех его прихожан. Со штундистами он не вступал в пререкания и не позволял это делать и своим пасомым. А когда сектанты уж сильно нападали на православных, то смиренный пастырь говорил обидчикам: «Зачем вы, люди добрые, раздираете св. хитон Христов, Церковь Его святую, когда на это не дерзнули распинатели Господа? Разве мы не веруем в Господа Иисуса Христа? Разве мы не читаем Его Св. Евангелие? Зачем же нам ваше «новое благовествование», когда мы в своей Церкви православной имеем все, яже потребно нам к животу и благочестию? Вы все порываетесь на ссоры и свары с нами, а мы, как верные рабы Господни, поклоняющиеся Ему в духе и истине, наоборот, ищем благодатного мира и согласия со всеми… Оставьте же нас в покое, люди добрые. Мы вам не мешаем веровать по-своему. Не мешайте же и нам в этом». Сам будучи беден, добрый пастырь находил возможным благотворить из своих скудных средств беднякам прихода. Зато и любовь к нему возросла среди прихожан до самой высокой степени, а штунда заколебалась и потеряла свою обаятельность для жителей слободы. «Штунда выросла из духа гордыни и озлобления, – говорил обыкновенно о. Алексей, – и ее потому надо врачевать смирением, примером любви и кротости». «Вот какой смиренник нашелся, – рассуждали в свою очередь озлобленные штундисты. – Постой, мы выведем твое смирение на чистую воду и покажем, что ты гордец первостепенный». И попытались показать, но осеклись. Издавна в с. Темной был заведен обычай, чтобы все хозяева пасли мирское стадо по очереди. Штундисты потребовали на сходе, чтобы свою очередь выполнял и священник, потому что и его скот ходит в общем стаде. «Если ваш батюшка – смиренный апостол Христов, пусть и он пасет стадо». Узнал об этом о. Алексей и с радостью согласился соблюдать свою очередь пастуха. Чуть свет он тогда подымался на ноги, смиренно гнал стадо на поле и только поздним вечером возвращался со стадом домой. Крестьяне были поражены и, вместе с тем, скоро сознали свою виновность пред батюшкой. Они сами решили, что пастырю всегда надо быть «во служении слова», а не мирским делом заниматься, и со слезами просили прощения у о. Алексея. Посрамлены были и штундисты, и скоро их совсем не стало в слободе. (Вол. Еп. Ведом. № 42.)

Истинные цели «Всемирного евхаристического конгресса».

Всем известна та шумиха, которую подняли газеты по случаю «Всемирного евхаристического конгресса», бывшего недавно в Вене. Подробно описывались торжественные процессии, в которых участвовали император Франц-Иосиф и его наследник, великолепные украшения города и храма, приезд и встреча папского легата; насчитывались десятки тысяч благочестивых католиков и клерикалов, прибывших на конгресс и т. д. Что побудило католическую церковь устроить эту церемонию? Думаете – поднятие благочестия среди католиков, укрепление их в евангельских великих заветах веры и любви? Как бы не так! Католицизм, никогда особенно не преследовавший таких целей, а больше всего заявивший себя политикой и стремлением подчинить папе другие христианские вероисповедания, и на этот раз остался верен себе. Уже на предыдущих подобных конгрессах выступала со всей ясностью чисто политическая окраска их. Так, бывший несколько лет тому назад конгресс в Меце, принял резолюцию: распространять всеми силами католицизм среди других христианских вероисповеданий и укреплять народ в сознании превосходства папской власти над светской. Следующий затем конгресс, собравшийся в 1903 году в Иерусалиме, был откровенно охарактеризован профессором-католиком Эргардом, как средство к подчинению православия папе. Это было «торжественное приглашение со стороны Запада Восточной церкви», чтобы она оставила вражду и покорилась святому отцу. Съезд в Лондоне открыто выражал стремление возвратить в лоно католицизма английскую церковь. Но ни один из прошлых конгрессов не принимал, кажется, столь демонстративного характера против других вероисповеданий и к возвеличению католицизма, как конгресс, недавно закончившийся в Вене. В статье «Триумфальное евхаристическое шествие», напечатанной в официозе съезда, находим откровенное приглашение от имени конгресса ко всем народам Европы вступить в ряды католиков, и по примеру «католического императора Европы» (Франца-Иосифа) смиренно преклониться пред святынями Рима. Приводим буквально отрывок из этой знаменательной статьи: «Когда великое, древнее, священное царство рушилось, имперская корона Габсбургов пережила империю, погибшую в водовороте столетий. Блеск династии, находившейся в руке Божией, пережил судьбы народов. О стены Вены разбились не только полчища полумесяца, но и внутренние раздоры христианства тщетно потрясали католический дух австрийских земель. Преклонение графа-охотника (Рудольфа Габсбургского) возобновляет теперь католический император Европы. Поднимайтесь, народы континента, мы приглашаем вас к этому празднику преклонения. Пусть Европа всегда помнит этот евхаристический конгресс, и пусть участники его пронесут весть о нем во все монархии старого света! Где найдется царский род столь древний, как Габсбургский, столь богатый, как Габсбургский, столь счастливый, как Габсбургский! Смотри, это династия евхаристии. Здесь осуществилась, как некогда, великая картина Игнатия (Лойолы), которая разделяет мир на два могущественные лагеря, заставляет две армии готовиться к бою, два знамени видеть, развевающимися над человечеством. И народ бесчисленной массой окружает мирского царя славы и восторженно приветствует его тем же, чем приветствовал его любимейшего полководца: «в твоем лагере Австрия!» Конечно, далеко императору Австрии до католического императора всей Европы; далеко и до угнетения католицизмом протестантов Австрии, т. к. последней невыгодно ссориться с протестантской Германией; но что православным галичанам после этого конгресса придется хуже, то это, несомненно. Нафанатизированные конгрессом поляки, начнут теперь обращать к «святой вере» православных, положение которых там и без того хуже всех вообще христиан в Турции. (Минск. Еп. Вед. № 19).

Ходатайство о передаче Галицкой церкви в ведение Св. Синода.

По словам «Нового Времени», недавно, русские епископы во главе с архиепископами Антонием Волынским и Евлогием Холмским обсуждали вопрос о положении православия в Галиции. Обсуждение это вызвано теми притеснениями, преследованиями, гонениями, какие начались там на православие со стороны австрийских властей и католиков. Галиция входит в область Константинопольского патриархата, хотя священников сюда обыкновенно рукополагают русские епископы. Ввиду печального положения православных галичан, предположено войти в переговоры с константинопольским патриархом о передаче Галицкой церкви в ведение русского св. Синода, чтобы последний мог de jure выступать на защиту преследуемых православных наших братьев, австрийских подданных. Едва ли только австрийское правительство согласится на такую передачу. Всесильные зарубежные поляки употребят все влияние свое, чтобы не лишиться возможности угнетать несчастных православных галичан, чтобы таким образом, хоть чем-нибудь отомстить и насолить ненавистным «москалям» (Минск. Епар. Вед. № 19).

Б.

Чем же наполнять нам те кубки, что мы должны поднести к устам жаждущего народа, чем мы должны удовлетворять его жажду чтения?

Для пастыря Церкви, да и для всякого верующего сознания, ответ на этот вопрос готов сам собою. Естественное чувство любви, братской расположенности побуждает поднести нашему брату самое ценное, самое полезное из имеющихся в нашем распоряжении напитков.

Но что может быть ценнее для верующего сознания, бесценного блага религии?! Что заменит ему красоту Христова Евангелия?! Что сравнит он с восторгами религиозного подъема?! И что, как не бесценное благо, естественно прежде и больше всего поднести своему меньшему брату, чем, как не этим чисто духовным питьем наполнить ему кубок?!

Так, вполне естественно решается для пастыря и для всякого верующего вопрос о том, чем следует утолять народную жажду чтения.

Насколько естествен этот ответ, что можно бы было вполне законно спросить: так для чего же было и ставить такой вопрос? – если бы только мы не имели в виду нечто другое, если бы не были намерены, вытекающую из содержания нашего верующего сознания необходимость, попытаться насколько возможно сочетать с свободой других.

Ведь то, что для нас естественно и необходимо, то для других может не быть таким, быть далеко необязательным; то, что для одних кажется ясным, – для других может казаться совершенно темным и непонятным. И если так бывает в обычных вопросах, то это особенно возможно в вопросах религиозных. Здесь приходится иметь в виду, что сознание часто, хотя и к прискорбию нашему, бывает безрелигиозным и, следовательно, никоим образом не может прийти к тому выводу, который получен нами. Люди сходятся в том, что надо давать самое лучшее, но они сейчас же расходятся, как только поднимется вопрос о том, что же представляет собой это лучшее. Поднимается бесконечный спор, бесконечное стремление отстоять во что бы то ни стало свои позиции. И конечно, не с этим явлением нам нужно считаться, не с этим обнаружением свободы, так как тогда нам пришлось бы уходить от своей прямой задачи далеко-далеко на сторону, пришлось бы блуждать без надежды, когда-нибудь достигнуть конца. Ведь человеческая воля, раз утвердившись в том или ином направлении, чего только не заставит предпринимать разум, только чтобы подыскать основание для своего направления. Это, поистине, дорога без конца! И становиться на нее, даже когда того требует специальный предмет исследования, весьма опасно, тем более это неуместно теперь… И не об этой свободе, лежащей вне религиозного сознания, мы должны говорить, не с нею хотели мы пытаться согласовать свой ответ на поставленный вопрос, но с иной свободой, с той, с которой мы действительно сталкиваемся, в область которой действительно простираем свою руку, произнося то или иное суждение по поводу поставленного вопроса. Это свобода тех, о ком мы говорим, свобода, не чуждая религиозного сознания, свобода нашего простеца-народа. С этой-то вот свободой мы и хотим попытаться сочетать, необходимо вытекающий из содержания нашего сознания ответ, о предмете народного чтения. У этой-то свободы мы и хотим спросить, как она относится к содержанию того духовного питья, которого ищет?

В самом деле, не свидетельствует ли сам народный голос о том, что нужно для удовлетворения его духовной жажды?

Нам думается, что всякий, кому приходилось вращаться в народной среде, ответит на этот вопрос утвердительно. Нужно быть слепым, чтобы не увидеть этого наклона, нужно быть глухим, чтобы не услышать этого свидетельства.

Нам думается также, что всякий добросовестный, беспристрастный наблюдатель ответит, что этот наклон преобладает именно в религиозную сторону.

Этим мы отнюдь не хотим сказать того, что в народной среде нет жажды иного чтения, кроме чтения религиозного; преобладание же симпатий к этому чтению несомненно имеется. Этого наклона не мог уничтожить и наплыв книг с весьма определенной окраской, книг безрелигиозных, говорящих исключительно о земле и земном, и отвергающих, в лучшем случае замалчивающих, о небесном, которыми так охотно и обильно снабжали народ создатели революционного пожара 1905–1906 годов.

Правда, у некоторых это стремление к духовному религиозно-нравственному чтению замаскировывается теперь или из-за ложного стыда, боязни прослыть необразованным, или заглушается, покрывается толстым слоем земной пыли, земных забот и томлений, но оно есть, оно заложено слишком глубоко, чтобы быть вытравленным, оно коренится в самой душе человека, по природе своей религиозной, оно по временам несомненно встает или, в виде неясно сознанного искания, желания чего-то более светлого, более лучшего, чем окружающая земная действительность, или в виде непреодолимого влечения к образам духовного подвига, к высотам верующего духа. Только не все и не всегда умеют правильно понять эти искания и томления, удовлетворить это влечение… и нередко они постепенно чахнут.

Чтобы не быть голословными в своих утверждениях, постараемся обратиться к показаниям действительной жизни. Чтобы кто не заподозрил нас в пристрастном решении вопроса, обратимся именно к таким источникам, которые можно скорее заподозрить в нерасположенности к религии, чем в пристрастии в ее пользу.

Чуть ли не все авторы, писавшие об отношении народа к книге, отмечают благоговейное отношение крестьянина к божественной книге¹²⁰.

«Божественная книга, – пишет Н. А. Рубакин, – в глазах деревенского читателя окружена как бы ореолом». «Раз ты приобрел, – пишет один грамотей (Петерб. губ. Петергоф. уезд.), – духовную книжку на собственные средства, ты совершил цель добродетели навсегда, не только для себя, но и для ближнего своего». Духовные книжки хранятся у образов»¹²¹.

«В моей личной практике, – пишет, скромно скрывшийся под подписью С. Ан-ский, автор обстоятельной статьи «Народ и книга»¹²², излагающей его наблюдения над народными чтениями, которые он стремился поставить прототипами самостоятельных народных чтений, личное участие автора в которых ограничено до крайнего minimum’a, – мне не часто приходилось читать такие религиозные книжки, которые заранее были бы знакомы слушателям, как «божественные». Это, однако, не помешало мне заметить, что к книжкам этой категории слушатели относились с глубоким благоговением, положительно как к святыне… Если мне редко случалось самому предлагать слушателям чтение божественных книжек, то иногда случалось, что чтение какого-нибудь светского рассказа, даже очень интересного, вдруг прерывалось просьбой:

– А ты бы лучше почитал нам, какую ни на есть божественную… «нашу» бы нам почитал!..

И при этом мне обыкновенно протягивалась засаленная истрепанная книжка, большей частью «житие святого», издание какой-нибудь «обители». И когда я начинал читать эту, в большинстве случаев безграмотную, варварским языком написанную книжку, слушатели следили за моим чтением с благоговением, с восторженной любовью, с широко раскрытыми глазами и, по-видимому, с такою же широко раскрытою душой»¹²³.

«Средний народный читатель находит в «божественном чтении» особенное эстетическое удовольствие. Слушая чужое или собственное заунывно-монотонное чтение, смутно улавливая значение полупонятных, но несомненно прекрасных слов, измученный трудом и заботами, темный и бедный человек проникается каким-то особенным возвышенным настроением. Божественное чтение превращается в музыку, ласкающую слух, успокаивающую душу»¹²⁴.

Вот и непосредственное свидетельство самого крестьянства, переданное нам тем же автором: «При чтении рассказа «Иоанн Воин», из жизни первых христиан, один крестьянин воскликнул:

– Вот такую нам книжку и надо! Послушаем – и сами надумаем так делать, как этот Иван...»¹²⁵

А сколько подобных свидетельств разбросано в капитальном двухтомном труде учительниц Харьковской частной воскресной школы, составленном по инициативе и под руководством известной деятельницы по народному образованию Х. Д. Алчевской, под заглавием «Что читать народу?», явившемся у нас первой серьезной попыткой непосредственного изучения народного читателя, уровня его развития, его запросов и отношения к печатному слову!¹²⁶

Мы не будем обременять читателя приведением многочисленных интересных для настоящего положения выписок в надежде, что он сам даст себе труд хоть полистать эту, во многих отношениях полезную для него книгу, а перейдем теперь к обоснованию нашего положения такими, считающимися у нас обычно неопровержимыми доказательствами, как показания статистики.

В отчете о работе воронежских статистиков по вопросу о народном образовании читаем: «в составе обращающихся в мелких селениях книг приходится на церковные 24,1 проц., духовно-нравственные 23,6 проц., жития святых 21,6 проц.¹²⁷), разные светские 12,7, учебники 11,3, сказки 2,8, научно-популяр. 2,1, известных авторов 1,8».

И еще: «из общего числа 28728 зарегистрированных книг приходится на долю «житий» – 33,7 проц., разных светских 11,7 проц., духовно-нравственных – 10,3 проц., исторических и географических – 8,9 проц., сказок – 7,6 проц., произведений известных авторов – 7,3 проц., церковных – 6,5 проц., календарей – 3,2 проц.» и т. д.¹²⁸)

Если подвести итог всем разновидностям перечисленных здесь религиозно-нравственных книг, то получим в первом случае – 71,3 проц., а во втором 50,5; процент весьма значительный.

То же самое говорят нам и данные о книгах, вращающихся в народной среде уездов Вятской губернии.

«У крестьян Орловского уезда оказалось 14½ тысяч книг религиозного и 2588 книг – светского содержания»¹²⁹, т. е. религиозных книг было 82%.

По Нолинскому уезду числится всего 34934 книги, из них религиозного содержания 30845, светских – 4289¹³⁰.

Вообще же, о статистических данных говорят, что «самое большое, что можно ожидать от них, это то, что они установят, только и без этого всем известное предпочтение, отдаваемое взрослым крестьянским населением религиозному чтению перед светским»¹³¹.

Такие свидетели встают в нашу пользу из той среды, которая, в лучшем случае, в своем отношении к религии безразлична.

После этого, конечно, нечего много говорить о тех людях, в сердцах которых горит огонь св. веры, освещая их путь, нечего много говорить о тех, кто служит в народе великому делу Христову. Их бесчисленные голоса согласно свидетельствуют, что воля народа, жаждущего чтения, склоняется больше всего под кров религии. Из этого сонма свидетелей мы остановимся на голосе, умудренного опытом священника А. А. Боброва, свыше 25 лет занимавшегося книжной торговлей среди простого народа, несшего великую миссию просвещения деревни.

Вот что пишет этот почтенный пастырь в своей брошюре «Крестьянин и книга»¹³², в которой он подводит итог своим личным наблюдениям за двадцать пять лет труда на пользу грамотного крестьянства.

«Только при таком занятии, как продажа духовно-нравственных книг, вы поймете, какая сильная жажда у нашего простолюдина до книжной мудрости, и исключительно той мудрости, которая истекает из божественного источника…»¹³³. Судя по отзывам и спросу книг, которые доселе остаются в среде крестьян излюбленными, нельзя не убедиться, что наш темный народ ищет выхода из своего умственного мрака исключительно лишь в прояснении для себя истин Богооткровенных, путем строгого религиозного обучения...»¹³⁴

Таков голос авторитетного пастыря, который за «двадцать пять лет самых непринужденных бесед и взаимного обмена мыслей со своими покупателями настолько ознакомился с нашим простолюдином со стороны его запросов на тот или другой род чтения, что имел достаточно времени приобрести, так сказать, самый наглядный опыт насчет того, к каким книгам, если не исключительно, то всего охотнее обращается наш русский простец в своем желании найти для себя существенную пользу; из какого источника он желал бы прежде всего утолять свою духовную жажду»¹³⁵.

После всего сказанного, мы можем смело утверждать, что, сказавши в ответ на поставленный вопрос, что жажду в народе чтения мы должны удовлетворять чтением религиозно-нравственным, зовущим душу человека к подвигам духа, ведущим его стезей веры на высочайшую гору вечного упокоения в Боге, мы сочетали истину и необходимость, вытекающую из содержания нашего верующего сознания, со свободным наклоном воли нашего русского крестьянства.

Александр Аболенский

(Продолжение следует).

a) Христианское воспитание детей в школе.

«Только что с урока, – писал духовный сотрудник одного из епарх. журналов, – беседовал с детьми о милосердии к ближним, рассказал простым и ясным языком Евангелия притчу о милосердом самарянине, разъяснил, какие дела милосердия заповеданы Христом (Мф.25:36), и перешел к рассмотрению нашей жизни. Приведенные рассказы так подействовали на детей, что они не могли удержаться от слез. Умиленный их отзывчивостью к людскому горю, я сказал: «Помните, детки, что, по слову Христа, «блажени милостивии, яко тии помиловани будут» (Мф.5:7). Не успел я дописать этот стих Евангелия на классной доске, как вдруг входит в класс старушка-нищенка. На дворе мороз (был декабрь). Дрожавшая и вся посиневшая от стужи, несчастная нищенка удивленно смотрела на непривычную обстановку школы и затем старческим дребезжащим голосом протянула: «подайте милостыньку Христа ради»! Молча, как один, встали дети и, захватив из парт свои кусочки хлеба, взятые из дому, потянулись к старушке, которая еле успевала принимать детскую милостыню».

Детское сердце мягко как воск. Если бы у нас – у всех пастырей Церкви – было горячее желание потрудиться над воспитанием школьных подростков, если бы мы научили и прихожан воспитывать детей в духе христианской любви, – какая была бы тогда чудная жизнь! Но наша деятельность и в школьном, и в церковном отношении идет ложным путем. Школа учит читать, писать, считать, но не воспитывает, не учит жить. Знает ребенок, какого роста был Голиаф, а не знает, до какой меры совершенного возраста он должен дойти в своей нравственно-духовной жизни. Знает, что заповедей Моисея 10, а заповедей Христа – 9, но ни одной из них не умеет приложить к своей жизни.

Кто уверен, что воспитание сердца и воли так же (если не более) необходимо для подрастающего поколения, как и развитие ума, тот должен признать, что наилучшим средством такого воспитания могут служить именно уроки Закона Божия. Если законоучитель любит свое дело, «Божие дело», и если слово Господне есть для него святыня, то он внесет в преподавание и ту живость, и увлекательность, которые требуются педагогикой (Церк. Вестн.).

В 54 году своего существования журнал наш будет преследовать свою всегдашнюю цель – содействие православному духовенству в разных областях его многотрудной деятельности. Для этого журнал будет давать статьи по вопросам пастырской деятельности и приходской жизни, по изъяснению Св. Писания, по истории Церкви, по апологетике, по истории и изъяснению богослужения, по обличению сектантства (главным образом, по вопросам, выдвигаемым самими сектантами в их печати), о разных отрицательных теориях и течениях наших дней; обзор периодической печати (в 1913 г. будет введен также обзор газетных статей, касающихся церковных вопросов) и новых книг богословско-религиозного содержания; сведения по пчеловодству, садоводству, сельскому хозяйству и медицине; рассказы из быта духовенства, а также (в ежемесячном приложении «Проповеди») поучения на все воскресные и праздничные дни.

Особенное внимание Редакция обратит на изложение и христианское освещение событий современной церковной и общественной жизни и на обсуждение тех вопросов, которые возникают на местах, в епархиях, и выдвигаются в епархиальных ведомостях.

Кроме того, для установления более живой связи с подписчиками, Редакция приглашает последних обращаться к ней за разрешением, возникающих у них недоразумений и открывает в своем журнале новый отдел – ответы на вопросы подписчиков. И вообще, Редакция с полной готовностью предлагает страницы своего журнала всем пастырям, желающим поделиться своим опытом, наблюдениями и мыслями.

Годовое издание журнала будет состоять из 52 еженедельно выходящих номеров, что составит три тома; из 12 книжек «Проповедей» и из 12 выпусков «Богословского библиографического Листка».

Сверх того, в 1913 году, в качестве особого бесплатного приложения, Редакция даст подписчикам «Церковно-певческий сборник».

Подписчики могут покупать «Толковый Типикон» по уменьшенной цене, вместо 2 р. 50 к. по 2 р.

«Руководство для сельских пастырей» рекомендовано Святейшим Синодом духовенству и начальствующим в духовно-учебных заведениях к выписке в церковные и семинарские библиотеки (Синод. определение от 4 февраля – 20 марта 1885 г. за № 280).

Подписная цена с пересылкой во все места Российской Империи шесть рублей, за границу 8 р.

Плата за журнал по официальным требованиям, как-то: от Консистории, Правлений семинарий и училищ, и благочинных, может быть отсрочена до сентября м. 1913 года.

За перемену адреса в течение года подписчики благоволят присылать 25 к.; можно марками.

Подписка принимается только на целый год; на 1/4 г. или на 1 м. не принимается; рассрочка платы допускается.

С требованиями обращаться по адресу: Киев, в редакцию журнала: «Руководство для сельских пастырей».

***

При сем №-ре рассылается всем подписчикам бесплатное приложение к журналу «Руководство для сельских пастырей» Избранные Богословские сочинения А. С. Хомякова.

Небольшая доза внимания и наблюдения над нашим правовым положением неизбежно приводит к тому убеждению, что православное духовенство по своим гражданским правам принадлежит к неполноправным гражданам России, что в некоторых отношениях оно стоит на одной доске с иностранцами, и, хотя эти ограничения не касаются существенных сторон правового бытия, но все же нельзя не признать их обидными и устарелыми, требующими отмены. Не претендуя на широту и новизну, укажем на некоторые из этих ограничений.

Общественное самоуправление, осуществляемое в городах в виде городских дум, в уездах – в виде земств, все более пускает корни в нашу русскую жизнь, ширится, становится потребностью общества; к благам общественного самоуправления постепенно приобщаются все новые области русской земли. Но увы, духовенство лишено права участия в общественном самоуправлении и в выборах в него. Лишение, скажут, небольшое. Пусть так, но лишение вредно не столько для духовенства, как сословия, сколько для того дела, какому мы служим, и по существу – несправедливо. Органы общественного самоуправления обслуживают не только материальные нужды населения, но и духовные; от них зависит в значительной степени направление народного просвещения, так близкого Церкви и духовенству. Обладая избирательными правами, хотя бы по личному имуществу, духовенство больше могло бы влиять на общественную жизнь, да и отношение к нему общегородских и земских учреждений было бы несколько другое, чем теперь. Существующие теперь, так называемые депутаты от духовенства, в огромном большинстве случаев никакого значения в городских и земских собраниях не имеют. Назначаемые из центра, независимо от личного опыта и интереса к общественным делам, такие депутаты являются только декорацией, хронического отсутствия которых вовсе не замечают. На наших депутатов смотрят как на что-то лишнее, навязанное со стороны, без чего вполне возможно обойтись. Самые права таких депутатов понимаются разно: одни допускают для них право голосования и обсуждения по всем вопросам, другие – только по вопросам церковным (напр., о церковно-приходских школах).

Раз другие сословия пользуются правом голоса в городских и земских учреждениях, раз духовенство не лишено право приобретать в собственность имущество, дающее право участия в указанных учреждениях, то ясно, что ограничение, указанное нами, есть несправедливость, и она должна быть отменена. Частичную отмену мы и видим в допущении духовенства к участию в земстве юго-западного края. И не может не казаться странным, что духовенство, например, киевской губернии участвует в земских выборах, а соседнее черниговское, отделенное от первого верстой-двумя, этого права не имеет. Право участия в земских выборах несомненно выдвинуло бы для земской работы хотя отдельные единицы из духовенства, которые сумели бы внести в общеземскую и городскую работу долю своего знания и опыта и тем содействовали бы сближению общественных элементов с духовенством и поднятию нашего престижа.

Всевозможные организации самых разнообразнейших направлений, с различными задачами и целями, растут у нас в последние годы, как грибы. В уставах большей части их есть непременно один пункт: «право приобретать недвижимую собственность». И приобретают, раз есть средства и желание, легко и без затруднений. А тысячелетняя организация, воспитавшая русский народ – Церковь православная, в этом праве стеснена и если может приобретать недвижимость, то лишь со всякими препятствиями, пройдя немало инстанций. В древности, когда пожертвования широкой рекой лились в Церковь, ограничения и стеснения в этой области имели еще свой смысл, предупреждая скопление больших земельных имуществ в руках монастырей и церквей. Теперь с этой стороны «опасности» никакой конечно нет: куда уж нам думать о расширении церковной собственности, когда многим монастырям и храмам трудно свести концы с концами, когда средств, получаемых от восковой свечки и жертвы в кошелек, порой не хватает на удовлетворение консисторских налогов и текущих насущных нужд в поддержании благоприличия в храмах?..

Кредит – это жизненный нерв современной экономической жизни; кредитом пользуются все: и богатые и бедные. Приходится прибегать (и еще как часто!) к кредиту и духовенству; к сожалению, выдавать то, что обеспечивает кредит – векселя – духовенству соответствующей статьей Свода Законов воспрещено. Через это духовенству совершенно закрыт ход во многие кредитные общества, где есть дешевый кредит, но основанный исключительно на векселях (общества взаимного кредита). Жизнь, конечно, создает обходы закона. В крайнем случае, священник может перехватить и под простую расписку, но за это с него всякий кулак сдерет лишнее: расписка не вексель, учесть и в оборот ее пустить нельзя, и потому – платите лишнее.

То же и относительно купли и промышленных заведений. Хорошо бы точно и ясно указать, конечно, в согласии с канонами, что можно, и чего нельзя, что к лицу, и что не к лицу духовенству, так как духовенству по местам приходится возвращаться к первобытным временам и питаться от рук своих.

Указанные нами примеры – мелочи в нашей жизни, но таких мелочей можно было бы набрать много. Искреннюю благодарность сословия заслужили бы наши представители в Государственной Думе, если бы они задались целью пересмотреть наше правовое положение в государстве и в порядке думской инициативы (к сожалению, в трех прошлых думах инициативы со стороны духовенства ни в чем проявлено не было) подняли бы вопрос об отмене в этой области всего устарелого и ненужного.

Свящ. В. П.

Явление звезды на востоке было одним из поразительных и таинственных событий, которыми сопровождалось пришествие в мир Спасителя. Эта звезда, возвестившая миру о рождении Царя иудейского, в силу своего великого значения занимает подобающее место в церковном рождественском богослужении. В тропаре Рождеству Христову говорится только о звезде волхвов. Но в тропаре всегда выражается вся суть празднуемого события, весь смысл, цель и значение, главная, средоточная сторона всего церковного воспоминания. Вместе с тем, известно, что тропари и кондаки наиболее древние из праздничных песнопений, откуда следует, что по древнецерковному воззрению наиболее характерный эпизод Рождества Христова составляет именно появление звезды Новорожденного¹³⁶. Как наиболее выразительный символ Рождества Христова, Вифлеемская звезда оставила многочисленные следы в рождественских обычаях, рассказах и преданиях всех христианских народов: повсюду устраиваются елки со звездой, или ангелом, держащим звезду наверху; со звездой ходят по домам славить Христа. В сочельник сохранился прекрасный обычай не есть до появления на небе первой звезды. Бесчисленное множество картин и поэтических произведений воспроизводят явление звезды при рождении Спасителя.

Чрезвычайная краткость евангельских указаний относительно Вифлеемской звезды давно уже возбуждала стремление богословской и научной мысли – проникнуть в тайну этого загадочного явления, договорить то, что не было досказано в Евангелии. Русская богословская литература недавно обогатилась ценным комментарием на Ев. от Матфея, принадлежащим священнику М. Фивейскому¹³⁷, где содержится свод мнений новейших исследователей по этому вопросу. Кроме того, совсем недавно вышел очерк Д. Святского под заглавием «Вифлеемская загадка»¹³⁸, где автор дает несколько ценных критических замечаний по поводу прежних теорий и предлагает свою собственную, совершенно неудовлетворительную гипотезу. Появление этих двух книг и побудило нас рассмотреть мнения, которые были высказаны о звезде волхвов до нашего времени.

Древние отцы и церковные писатели полагали, что звезда волхвов была сотворена нарочито Богом перед рождением Спасителя. По мнению св. Иоанна Златоуста, это была «некая невидимая сила» в образе звезды (Бес. на Мф.6) или ангел. Мнения, что звезда волхвов была чудесной звездой, держатся и теперь многие исследователи, но, как увидим ниже, евангельский текст позволяет принять это мнение с большими ограничениями. Вообще же, древние толкователи большею частью просто поникали в благоговейном молчании перед этим явлением¹³⁹. У позднейших толкователей замечается стремление – допустить участие и естественного элемента в вифлеемском явлении. Уже в «Точном изложении православной веры» св. Иоанна Дамаскина находится мнение о кометах, по которому они «составляются Богом в знамения некая», причем к кометам причисляется и звезда волхвов: «понеже и в Господне нас ради по плоти человеколюбное и спасительное Рождество являвшаяся волхвом звезда овогда от восток на запад творяше течение, а овогода от севера на юг, и овогода сокрывашеся, овогода же паки являшеся, еже ни с чином, ни с естеством звезд не сходствует». Движение звезды волхвов, напоминающее своеобразное движение комет, дало повод отожествить эту звезду с кометой. В средние века это мнение было довольно широко распространено, имелись даже рисунки звезды волхвов в виде кометы. Против этой теории выставляются критикой два сильных возражения. Во 1-х, кометы, по воззрениям древней астрологии, всегда предвещали несчастья и смерть великих людей. По словам Светония, около времени смерти Цезаря косматая звезда или комета светила постоянно в течении 7 дней. Стоит лишь развернуть старинные хроники, чтобы встретиться там с описаниями страшной паники, которая охватывала целые страны при появлении на небе кометы. Звезда же волхвов, наоборот, знаменовала собой рождение Христа, – «на земле мир и в человецех благоволение». Во-вторых, история астрономии не знает ни одной кометы, более или менее подходящей ко времени начала нашей эры¹⁴⁰. Большого внимания заслуживают неоднократные попытки ученых установить, что звезда волхвов периодически появляется на небе через определенные промежутки времени. Первая гипотеза подобного рода была предложена знаменитым математиком XVI в. Карданом. В 1572 г. астроному Тихо де Браге удалось заметить в созвездии Кассиопеи блестящую звезду невиданной величины, причем она мерцала сильнее всех звезд 1-й величины. Ее блеск превосходил блеск Сириуса, Лиры и Юпитера. Можно было сравнить его только с блеском Венеры в ближайшем ее расстоянии от земли. Люди, одаренные острым зрением, узнавали новую звезду днем, даже в полуденные часы. Звезда эта была совершенно неподвижна. В декабре 1572 года блеск ее стал уменьшаться, от силы света звезд 1-й величины она постепенно стала приближаться к звездам 2, 3, 4, 5, 6 величины, а в марте 1574 года сделалась совершенно невидимой¹⁴¹. Была ли эта звезда совершенно новой, или же она принадлежала к числу периодических звезд? Кардан отыскал в одном старом астрономическом сочинении летописное известие о том, что новая звезда появлялась еще в 945 г. по Р. Хр., при императоре Оттоне Великом, и в 1264 г. В обоих случаях новая звезда помещалась между созвездиями Цефея и Кассиопеи, как раз в том месте, близком к зениту и Млечному Пути, где явилась в 1572 г. звезда Тихо де Браге. Если допустить, что в 945, 1264 и 1572 гг. являлась одна и та же звезда, то она являлась через промежутки времени в 319 и 308 лет. До 945 г. со времени Рождества Христова прошло почти три таких периода. Поэтому звезда эта могла появиться и во время Рождества Христова. С большей точностью установить год тогдашнего появления звезды невозможно, потому что годы явления переменных звезд часто подвержены колебаниям, как указывают неодинаковые промежутки времени в 319 и 308 лет. Критика справедливо указывает на то, что ни одно из появлений звезды Тихо де Браге никогда не было зарегистрировано, кроме указанных 945, 1264 и 1572 гг., и в ни 1880 году, ни в 1891 г., когда должно было бы, по тому же расчету, повториться это явление, звезда не появилась на небе¹⁴². Вследствие этого, становится чрезвычайно гипотетичным утверждение Кардана, что звезды, указанных 945 и 1264 гг., тождественны со звездой 1572 г. Неустойчивость периодов появления звезды Тихо де Браге, которая то спешит, то запаздывает на десятки лет, лишают нас возможности делать какие бы то ни было сближения ее со звездой волхвов. Мы уже не говорим о тех текстуальных затруднениях, с которыми соединяется принятие гипотезы Кардана.

Не так давно Визелер открыл старинный китайский документ, в котором говорится о необыкновенно яркой звездочке, блиставшей на китайском небе в 4 году до начала нашей эры. Несмотря на авторитет А. Гумбольдта, признававшего китайский документ достоверным, все же ученые с большими основаниями заподазривают его достоверность¹⁴³.

Знаменитый астроном Иоганн Кеплер (1571–1630 г.), установивший законы планетных движений, за что получил громкое имя «законодателя неба», превосходно знакомый с астрологией и сам составлявший гороскопы, предложил важную гипотезу, окончательно, по-видимому, решившую вопрос о звезде волхвов. В 1603 г. он заметил соединение планет Юпитера и Сатурна в созвездии Рыб, причем обе эти яркие планеты подошли так близко одна к другой, что могли быть приняты земным наблюдателем за одну новую звезду необыкновенной яркости. Это явление началось 17 декабря 1603 года. Весной следующего года к этим двум планетам присоединился Марс, увеличив объем и яркость планетного соединения. Красота нового небесного явления увеличилась еще более, когда 10 октября 1604 г. недалеко от Юпитера и Сатурна зажглась новая звезда в восточной ноге созвездия Змееносец, горевшая ярче всех звезд 1-й величины. «Подобно алмазу многогранному, который, будучи поворачиваем на солнце перед глазами зрителя, играет разноцветным блеском, она, непрерывно играя, последовательно отражала цвета радуги»¹⁴⁴ и напоминала этим описание у св. Игнатия Богоносца звезды волхвов, которая, по его словам, «искрилась, подобно бриллианту, больше всех других звезд» (Еф.19). Просветив ярко около года, а затем постепенно теряя свой блеск, новая звезда исчезла в марте 1606 года¹⁴⁵.

По вычислениям Кеплера, виденное им в 1603–6 гг. соединение небесных светил должно повторяться через каждые 800 лет. Если оно случилось в 1604 г., то, отложив назад 800 л. и еще 800 л., найдем, что такое небесное явление произошло как раз во время Рождества Христова, потому что общепринятая христианская эра, введенная римским аббатом Дионисием младшим, как твердо установлено, делает ошибку на 4 года, которых как раз не доставало Кеплеру, чтобы, наблюдавшееся им явление совпало со временем Рождества Христова. Результат, по-видимому, получился поразительный, казалось, темный вопрос был решен раз навсегда. Но, как оказалось впоследствии, заключения Кеплера были сделаны слишком поспешно. Мы не будем подробно останавливаться на взглядах самого Кеплера, потому что они никем не разделяются в том виде, как они были формулированы им самим. Заметим только, что, по словам Кеплера, открытое им планетное соединение возвращается в эпохи поворотные в истории человечества. Откладывая от 1604 г. назад по 800 л., Кеплер нашел, что это явление происходило в эпохи: Адама, Еноха, потопа, Моисея, Исаии (начало вавилонской, греческой и римской эры), Христа, Карла Великого, реформации¹⁴⁶. В вычисления Кеплера впоследствии внесена была чрезвычайно важная поправка, значение которой как-то мало оценивается исследователями, разделяющими теорию Кеплера в исправленном виде (напр., свящ. М. Фивейским). Было найдено, что периодическое возвращение соединения планет Юпитера и Сатурна совершается не через 800 л., а через 794 г. 4 м. 12 дн. Кеплер таким образом может быть невольно округлил цифру, которая при этом только условии как раз содержится два раза в 1600 л.,¹⁴⁷ прошедших до того времени, когда Кеплер наблюдал соединение планет от Р. Хр. Если от 1604 г. тем же порядком отложить назад дважды по 794 г., то окажется, что соединение планет, даже если принять во внимание ошибку в летоисчислении, все же могло произойти более, чем через 10 лет после Рождества Христова, что уже, конечно, не подходит к делу. Кроме того, ни одного подобного явления не было зарегистрировано в летописях астрономии ни около времени Рождества Христова, ни в 800-х годах нашей эры, когда оно должно было произойти. Самое это явление, особенно в описании Кеплера, слишком сложно для звезды волхвов. Поправки гипотезы Кеплера на этом не остановились. Иделер и др. исследователи нашли, что соединение Юпитера и Сатурна должно было произойти, как показали новые вычисления, в 7 году до Рождества Христова. При этом соединение было троекратным в один год. Первое соединение планет было 20 мая. Юпитер и Сатурн подошли друг к другу всего на расстояние 1° и были видны в Персии и Месопотамии на восточной стороне неба перед восходом солнца. Затем планеты разошлись и соединились только 27 октября в том же знаке Рыб, и могли быть уже видимы на южной стороне неба. Затем опять последовало расхождение планет, после чего они снова сошлись 12 ноября¹⁴⁸. «Различные комбинации этих планет, имевшие место в течение некоторого времени, могли казаться движением необычайной звезды, и именно с востока на юг, т. е. по тому самому направлению, по которому пришли в Иерусалим восточные мудрецы»¹⁴⁹. А так как раввин Абарбанель (1437–1508 г.) передает, по-видимому, древнее предание о том, что сближение Юпитера и Сатурна предвещает вообще великие события, соединение же их в знаке Рыб, по мнению евреев, созвездия Израиля, предвещало свершение этого события именно в еврейском народе (оно было, напр., за 3 года до рождения Моисея)¹⁵⁰, то становится более понятным, почему у волхвов явилась мысль о рождении именно Царя иудейского. Астроном Гольдшмидт далее устанавливает, что такое небесное явление могло быть видимо людям, оставившим Иерусалим, и что оно могло указывать им путь, почти идти пред ними по направлению к Вифлеему и остановиться над ним¹⁵¹. Даже и эта поправка не делает гипотезу Кеплера более приемлемой. Против нее решительно говорит уже то, что это соединение Юпитера и Сатурна могло произойти только за 7 лет до Рождества Христова, а потому, в лучшем случае, могло дать волхвам только мысль о грядущем великом событии. Вот почему чрезвычайно странны суждения Иделера и др., которые, признав, что соединение Юпитера и Сатурна произошло 20 мая 7 года до Рождества Христова, тут же указывают, что после этого волхвы могли отправиться на поклонение родившемуся Царю в Иерусалим, прибыть туда к осени, 27 октября вновь увидеть это соединение, которое и остановилось над храминой, «идеже бе отроче»¹⁵², за 7 лет до Его рождения. Кроме того, против изложенной гипотезы, критика весьма основательно замечает, что соединение Юпитера и Сатурна едва ли могло быть принято за новую звезду. Планеты находились между собой на расстоянии 1 градуса, а это расстояние приблизительно равно двум диаметрам полной луны и слишком велико для того, чтобы сблизившиеся планеты могли казаться одной новой звездой. 3 августа 1911 г. наблюдалось замечательное соединение Марса с Сатурном, причем между планетами оставалось расстояние всего в 21 минуту, но даже это расстояние было слишком велико, чтобы для глаза обе планеты могли слиться в одну¹⁵³.

В. Афонский

(Окончание следует).

Православные христиане из любви и из уважения к своим духовным пастырям называют их не иначе, как отцами, наставниками, священниками, учителями и другими тому подобными именами.

Сектантам же не нравится такое почтительное отношение наших верующих к своим руководителям, и они пытаются доказать, что св. Писание – против величания духовенства такими именами.

На какие же места из св. Писания ссылаются сектанты в доказательство своих мыслей?

Сектанты так отвечают на данный вопрос:

«Вы называете своих пастырей учителями, а между тем, Христос Спаситель говорил Своим ученикам: «вы не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель, Христос; все же вы братия» (Мф.23:8). Затем, вы величаете их отцами, но и этого не одобряет Спаситель. Он говорит: «И отцом себе не называйте никого на земле: ибо один у вас Отец, который на небесах» (Мф.23:9). Называете наставниками, но это также запретил Иисус Христос: «и не называйтесь наставниками, – говорил Он, – ибо один у вас Наставник – Христос» (Мф.23:10). Наконец, зовете их священниками, но апостол Павел пишет, что священник один – Христос, который «имеет священство непреходящее. Посему и может всегда спасать приходящих через Него к Богу, будучи всегда жив, чтобы ходатайствовать за них» (Евр.7:24–25).

Таким образом, – заключают сектанты, – православные пастыри незаконно присвоили себе название отцов, учителей, наставников и священников, через что и нарушили Заповедь Христа и учение Апостола».

Посмотрим, насколько основательно обвинение наших сектантов.

«Вы же не называйтесь учителями».

Да, Спаситель сказал это, но приложимы ли эти слова к православным пастырям?

Совсем нет. Настоящие слова Христа направлены были главным образом против книжников и фарисеев, которые, не будучи священниками и не происходя из левитского колена, «сели на Моисеевом седалище», т. е. самовольно присвоили себе звание народных учителей и требовали, чтобы люди звали их: «учитель, учитель!» (Мф.23:6–7). Этих-то самозваных учителей и обличает Христос в вышеприведенных словах, тем самым давая знать Своим ученикам, чтобы они не подражали книжникам и фарисеям, не назывались самовольно учителями, но, чтобы получали оное звание по Господню установлению. Что именно в таком смысле следует понимать объясняемые нами слова, видно из того, что слово «учитель» употреблялось нередко самими апостолами, что говорит за то, что законное употребление имени «учитель» не возбранено было Христом. Так, апостол Павел сам себя называл учителем: «таково было в свое время свидетельство, – писал он, – для которого я поставлен проповедником и апостолом, учителем язычников в вере и истине» (1Тим.2:6–7). Затем, не только себя, но и других апостолов Павел называл учителями: «имеешь ли служение, пребывай в служении; учитель ли, – в учении» (Рим.12:7). «и иных поставил Бог в Церкви, во-первых, апостолами, во-вторых – пророками, в-третьих – учителями» (1Кор.12:28); «и Он поставил одних апостолами, других пророками, иных евангелистами, иных пастырями и учителями» (Еф.4:11). Далее, апостол Иаков говорит верующим христианам из иудеев: «не многие делайтесь учителями» (Иак.3:1). Апостол не сказал «совсем не называйтесь и не бывайте учителями», но только: «не многие».

Когда же апостолы не только себя, но и других называют учителями, и, когда, по их словам, Сам Христос поставил некоторых в церкви учителями, то ясно, что выражение Христа: «вы же не называйтесь учителями» нельзя понимать так, как понимают сектанты, будто совсем запрещено было Господом именоваться учителем; в противном случае, апостолы никогда не допустили бы ни себя, ни других называть таким именем. Если Христос и называет Себя единым Учителем, то только в том смысле, что Он Один по праву может быть назван учителем жизни. Все же православные пастыри суть проповедники не своего учения, а учения Христа. Они учат людей тому, чему учил и Христос. А когда учат, то значит… учители.

«И отцем себе не называйте никого на земле».

Опять-таки и эти слова не возбраняют духовным пастырям именоваться «отцами». Данное выражение нельзя понимать в таком узком одностороннем смысле, в каком понимают его сектанты. Ведь апостолы, без сомнения, лучше понимали учение Христа, чем сектанты, однако, они и себя, и других именовали «отцами». Значит и законное употребление имени «отец» тоже не возбранено Христом. Например, апостол Павел называет Тимофея своим «возлюбленным и верным в Господе сыном» (1Кор.4:17), а себя, значит, отцом. О коринфянах тот же апостол так отзывался: «не к постыжению вашему пишу сие, но вразумляю вас как возлюбленных детей моих. Ибо, хотя у вас тысячи наставников во Христе, но немного отцов; я родил вас во Христе Иисусе благовествованием». (1Кор.4:14–15). Апостол Иоанн одних христиан называет детьми (1Ин.2:1, 18; 3Ин.7:18, 3Ин.4), а других отцами: «пишу вам отцы, потому что вы познали сущего от начала» (Ин.2:13). Раз в апостольское время были лица, называвшиеся отцами, то почему предосудительно называться этим именем нашим духовным пастырям? Если пастырям древнего апостольского времени разбираемые слова Спасителя не мешали называться отцами, то они не мешают и пастырям нашего времени называться подобным именем. Если Христос и называет Единым Отцом Бога Отца, то лишь в том смысле, что Он дает людям жизнь и плотскую, и духовную: «Им мы живем и движемся, и существуем» (Деян.17:28). Телесно и духовно тоже никто не может возродить человека, кроме Бога Отца. Он Один возрождает. Его силой возрождают людей пастыри церкви. Посему, в собственном смысле Бог Отец – Отец Един.

Наконец, если ап. Павел называет Христа Единым Священником, то это в том смысле, что Он Один принес Себя Самого в жертву за грехи всего мира. Что касается наших священников, то они не сами виновники своего священства в церкви, а суть только носители тех благодатных даров и прав, которые предоставлены им от Единого священника Христа. Благодатная сила, которая проявляется через земных священников в их священнодействиях есть не их личная сила, а сила Единого Священника Христа. А как носители… они могут называться конечно не в собственном смысле, как Христос, священниками. Сектанты больше всего упирают на то, что таким именем, свойственным только Христу, неудобно и недостойно называться. Но если ап. Иоанн и ап. Петр всех христиан называют в духовно-нравственном смысле священниками (Откр.1:6, 5:10; 1Пет.2:9), то тем более наши православные пастыри могут и даже должны называться священниками, как совершители бескровной жертвы Иисуса Христа.

Принимая во внимание все вышесказанное, мы приходим к такому заключению, что сектанты совершенно не правы, отрицая законность таких наименований наших пастырей, как, например, – отец, наставник, учитель, священник.

Сами апостолы пользовались такими именами. Так неужели и они незаконно присвоили себе такие наименования?

Законоучитель Одесской 2-й мужской гимназии,

свящ. Александр Введенский

2

Установив положение, что жажду народа к чтению должно удовлетворять чтением религиозно-нравственным, что это согласно с требованиями и самого народа, мы сделали лишь одну меньшую часть своего дела. Теперь перед нами другая, большая его часть, перед нами вопрос – как этим питьем удовлетворять жажду, как его подносить к устам жаждущего – 1) в какой форме и 2) каким способом…

1) Можно различать две основных формы печатной передачи того или иного идейного содержания – форму материальную, форму внешнюю в собственном смысле этого слова, и форму литературную. Это естественно делит частный вопрос о форме, в которой следует подносить народу религиозное содержание, на два, более частных вопроса: α) в какой материальной форме его подносить и β) в какой форме литературной, в каком изложении?..

α) Основных материальных форм, в которых распространяется всякое произведение пера независимо от его идейного содержания, нам известно две – это печать периодическая и не периодическая. В свою очередь, эти основные формы распадаются на более частные – периодическая – на газеты и журналы, не периодическая – на листки, мелкие брошюры и книги.

Какую же из этих форм печати следует избрать? Существо и важность религиозного образования и воспитания заставляют нас ответить, что ни одна из этих форм, взятая в отдельности, не может быть признана пригодной для этой цели, но только все они в своей совокупности.

Великому делу должны служить все виды печатного слова, все должны содействовать славе Творца, как всякая былинка полевая и травка, неустанно говорящая о Нем человеческому сердцу!

Из всех источников печатного слова в мир трудовой должен вливаться живительный свет, должен входить могучий поток религии. Только тогда и возможно будет полное удовлетворение жаждущей души «благочестия водами». – Каждый из видов печатного слова в своем месте, в своей сфере окажет могучее влияние, а в общем получится один громадный поток, обильный водами, поток, из которого можно будет жаждущим пить всем и всегда!

Правда, можно говорить о превосходстве одних форм печати над другими, но о превосходстве лишь в известном каком-либо отношении, о превосходстве относительном. В существе же все виды печати не больше не меньше, как части целого организма, и как в человеческом теле рука не может сказать уху – я нужнее тебя, так и здесь мелкий летучий листок не может сказать журналу: «ты мне не нужен, я без тебя обойдусь, сделаю свое дело», и наоборот.

Среди современных настроений можно заметить наклон в пользу дешевого мелкого листка, но этот наклон никак нельзя понимать в смысле безусловной достаточности его в деле удовлетворения умственных запросов простого народа, это – достаточность относительная...

То справедливо, что листок дешев, что «листок можно, – как совершенно справедливо замечает почтенный редактор «Православно-народного листка»¹⁵⁵, – оставить у простолюдина навсегда, ничуть не лишая этим самым других, возможности пользоваться другими экземплярами этого же листка», но нельзя не отдать справедливости и тому обстоятельству, что и книга имеет перед листком много преимуществ действительных, бесспорных, что доказывает хотя бы такой факт, как существование в издательствах листков – листков двойных, имеющих не 4, как обычно, но 8 страниц. Ведь это, собственно говоря, уже не листок, а нечто вроде брошюры; уменьшите формат, перегните листок пополам, и у вас получится уже приличная брошюра более чем в 16 страниц и притом весьма убористой печати. Слегка пораздвиньте шрифт, увеличьте поля, – как это обычно делается у нас в брошюрах, и это число еще значительно возрастет… Нельзя не согласиться и с тем, что в изложении листка необходима необыкновенная сжатость, обычно предполагающая в читателе уже некоторую (у простого народа отсутствующую) подготовленность, образование, привычку к кратким литературным выражениям… Наконец, нельзя не обратить внимания и на тот, отчасти справедливо подмеченный о. Бобровым факт, что «при всей своей убогой скудости, как в материальном, так и в умственном отношении, наш крестьянин не любит мелкой и дешевой книги. На предложение купить какую-либо брошюру, он обыкновенно выражается так: «много ли из нея займешься? Листок – он листок и есть, и читанья-то в нем всего на полчаса. Нет, уже коли покупать книгу, так чтобы она была настоящая, дополнительная, – за ту и денег не жаль, а это одна ребячья забава»¹⁵⁶. Наблюдение это – справедливо именно лишь отчасти. Это скрытно, но определенно признает и сам автор – о. Бобров, если только не думает впадать в противоречие с самим собой. Не дальше, как на следующей странице, он говорит, что «единственное исключение в данном случае составляют «Троицкие Листки», которые всегда покупаются простонародьем с особенной охотой и расходятся всюду в громадном количестве»¹⁵⁷. Не ясно ли, что крестьяне отвергают не форму листка, но собственно его содержание. И мы, говоря все это, отнюдь не думаем отвергать формы листка, мы не хотим также и ставить книги выше листка, мы хотим лишь подчеркнуть равноправность существования как их, так и всех остальных видов печатного слова.

Обращаясь к действительности, мы видим, что у нас почти что так и есть. К служению религиозному просвещению простого народа у нас привлекается одинаково и толстая книга, и тощая брошюра, и летучий листок. Конечно, многое нужно было бы пожелать существующему у нас народному религиозному издательству, многое и в отношении содержания, и литературной формы, и особенно многое в отношении интенсивности этого дела… Но взор наш теперь устремляется к тому виду распространения печатного слова, к той его форме, что особенно важна и могуча, что завоевала под свою власть весь культурный мир, и что известна с именем газеты.

В то время как другие формы печатного слова у нас используются в целях распространения религиозного просвещения среди народа, правда, далеко не всегда, и не всеми как должно, эта форма совершенно игнорируется. Да и не так давно, и не так уж широко она стала использоваться, как средство религиозного воздействия и для интеллигентного общества. Ведь всего каких-нибудь 10 лет тому назад народилась, и доселе остающаяся одинокой, церковная газета «Колокол»!

Кажется, уже четвертый год издается в Москве церковно-народная еженедельная газета «Церковность». Но ее нельзя назвать газетой в собственном смысле этого слова, органом, держащим читателя в курсе общественной жизни, в курсе текущих, близких ему, событий и интересов, так как всего этого она касается как бы мимоходом, все это входит в ее столбцы как бы случайно. Это скорее еженедельный листок, наполненный мелкими рассказами религиозно-нравственного содержания, бессильный заполнить, существующий в нашей народной литературе пробел отсутствия церковной газеты.

Нельзя от души не пожалеть того, что такое могучее средство удовлетворения жажды к чтению и воздействия на волю народную у нас в полном забытьи, совершенно не использовано!

А ведь какая великая это сила – газета, этот, по-видимому жалкий листок обычно неважной бумаги, напечатанный наскоро, который обычно свертывается как придется, бросается куда попало, жизнь которого на свете продолжается, подобно жизни прекрасного мотылька, нередко не более нескольких часов и лишь в лучшем случае – двух-трех суток, а далее протекает где-нибудь в темном углу, за диваном и оканчивается на поле самоотверженной защиты каких-либо житейских, полных животной прозы предметов!

А между тем, какое громадное влияние в нем сокрыто!

«Если спросить о средствах, при помощи которых образуется громадная ткань духовных и материальных взаимодействий, – пишет историк происхождения газеты Карл Бюхер¹⁵⁸, – собирающая современное человечество во единое общество, никто не задумается назвать на первом месте, рядом с почтой, железной дорогой и телеграфом, газету».

«Газета, – читаем мы в другом месте, – стала теперь постоянным учителем, другом, советником, вождем. Изо дня в день непрерывным потоком впечатлений и внушений она влияет на разум и волю читающего, помимо сознания его самого, направляя их в ту или другую сторону. Печать внушает симпатии и антипатии, создает общественное мнение, влияет на политические выборы и на самую политику государственных деятелей, а через это и на судьбу народов. Благодаря тому, что и телеграф, и телефон состоят на службе у нее, она в несколько часов может сообщить населению все, что делается в отдаленных уголках земного шара. Печать является самой большой, всемирной кафедрой». «Это изобретение, – пишет один немецкий ученый, – дало всем, умеющим читать, еще третий глаз, которым они могут обозреть весь мир, прибавило к двум еще одно ухо, которым они могут слышать сказания прошлого и предсказания о будущем, прибавило язык, голос которого слышен и через океаны, и через вершины Гималайских гор...»¹⁵⁹

И в самом деле, в обычной жизни, на самих себе, на своих близких, друзьях и знакомых можно наглядно видеть могущество газеты. Разве не знаком нам тот факт, что по рассуждениям можно бывает нередко сказать, какую газету читает человек, и наоборот – зная газету, можно предугадывать суждения человека по тому или иному вопросу. И нужно сознаться, что это господство газеты, эта тяжелая власть ее мыслей и рассуждений всегда обратно пропорциональна силе ума и степени образованности человека, хотя возможны и здесь, как и везде, исключения и в том, и в другом направлении. Для гордого и свободолюбивого ума и сознания тяжело и неприятно, когда ему говорят об этой власти листа бумаги… но положение дела от этого нисколько не изменяется!

И эта-то могучая сила остается неиспользованной ни кем-либо, как только одними служителями религии, проповедниками света Христа, вождями религиозной жизни русского народа!

Вожди же сельские хорошо и давно сознали важность и мощность этой формы печатного слова и постарались использовать и его в своих интересах, далеко, конечно, не совпадающих с интересами религии. Такими органами, как «Трудовая Копейка», изо дня в день, вот уже четвертый год, они действуют на волю и ум простого народа, толкают его в желательном для них направлении.

– Грошовая цена (1 коп. за номер, 3 месяца – 1 рубль), а газета порядочная, много сообщений, не запоздалых, своевременных. Правда, в большинстве случаев, тенденциозно подобранных и односторонне освещенных! И для простого человека хорошо, а еще лучше для издателей и авторов, незаметно, но неуклонно этим путем подготовляющих опору для своего дела, становящихся незаметно хозяевами положения.

А ведь настоящая-то хозяйка человеческих душ и сердец есть религия, есть церковь и хозяевами-то положения должны быть служители религии и церкви!

Ведь религия научила русский народ грамоте, ведь она приохотила его к книге, дав ему в руки часослов и псалтирь! Ведь духовенство, выведши его из мрака язычества, пробудило его и от умственной спячки, и поставило на дорогу к свету образования… а теперь эти фактические хозяева очень часто только смотрят, как чужие распоряжаются их владением, как чужие засевают семенами терний, возделанную ими трудовую ниву, возделанную для посева добрых семян. Теперь от этого своего духовно рожденного сына нередко приходится им слышать лишь насмешки да упреки в малообразованности и мракобесии…

И хозяева все это смиренно выслушивают, как будто бы это всё, так и должно быть. Пора бы проснуться им, пора стряхнуть с себя покров ложного смирения! Пора! А то не стало бы поздно, как бы не упустить времени! Не взошли бы на возделанной ниве терния, тогда с ними будет трудно бороться! Да и нива-то сама не отвыкла бы от питания добрых корней! Пора бы создать нам церковную – именно народную газету, которая работала бы буквально в народной среде, в среде простонародья…

И нам кажется, что это не пустая мечта, но наиболее близкая к действительности. – Она возможна со стороны наличности у нас и нужных для ее осуществления сил и со стороны материальных средств.

Разве нет у нас лиц, близко знающих народную душу, знающих не по книгам, но в действительной жизни!? Разве нет тех, кто понимает ее запросы и стремления, кто мог бы поговорить с нею знакомым, понятным ей языком, об интересующих ее событиях мировой жизни!? Разве нет тех, кто рассказал бы ей попросту, без лжи и прикрас, что творится на белом свете, который для крестьянина давно уже разросся не только за пределы губернии, но и за пределы государства русского!? Мы не смеем даже и сомневаться в этом, мы вполне верим в духовную близость к народу тех, кто всегда с ним соприкасается, кто всегда делит с ним радости и горести. Мы верим также и в то, что их авторитетный пастырский голос будет первым откликом на призыв к работе на благо народа, на дело его просвещения, что их камень будет первым краеугольным камнем в деле создания той великой религиозной твердыни и опоры русского народа, каким является церковная простонародная газета.

По нашему мнению, гораздо больше затруднений встретит в деле издания простонародной церковной газеты другая сторона всякого издательского дела, сторона материальная.

Народная газета должна быть очень дешева. Она должна прежде всего конкурировать, с названной нами «Трудовой копейкой», стоящей в 3 месяца – 1 рубль, а на месяц 35 коп., – следовательно, в самом крайнем случае она должна стоить столько же, в лучшем же случае – меньше ее.

При таких условиях о доходности издания можно говорить лишь при допущении весьма широкой организации дела, когда издательство будет поддерживаться не одним только изданием газеты, а и чем-нибудь другим, или же при весьма широкой распространенности самой газеты. Но говорить, как о первом, так и о втором, на первых порах нет возможности. – Всякое дело начинается с очень немногого, с зерна горчичного. Популярность же, и при отсутствии конкуренции, и сложившихся привычек, и то приобретается не сразу, тем более она требует времени, когда есть тяготение в противоположную сторону.

Несмотря на все это, нам кажется, что дело это вполне осуществимо. Важно только, чтобы была сознана его важность, его необходимость, его потребность в пастырской деятельности русского духовенства, важно, чтобы сознали, что отсутствие церковного воздействия на простой, всему верящий народ через газеты составляет крупную брешь, через которую смело входят неприятельские силы и ослабляется, расточается внутренняя сила нашего верующего крестьянства…

Конечно, о личной инициативе в обычных условиях здесь может быть речь меньше всего. Для личной инициативы дело это, нужно сознаться, мало возможное. Здесь нужны сочетания качеств, почти не встречающихся одновременно в человеке, сочетания, с одной стороны, сознания важности этого дела, желания, готовности жертвовать ради него всем и, с другой стороны – наличность материальных средств, необходимых для реализации намерения.

Правда, возможно соединение двух или даже нескольких лиц, с различными качествами, в своей совокупности удовлетворяющих нужным требованиям… но это можно только желать, этого можно только ожидать, а быть может даже об этом можно только мечтать! А в область желаний и ожиданий, в область мечты относить важное, неотложное дело – греховно. Так поступать вдвойне греховно, когда есть верные пути к его осуществлению.

Нам предносится сейчас целый ряд возможностей осуществления этого великого дела. – Разве мало у нас на святой Руси монастырей, где могут быть и даровые руки, и свои типографии, где все потому может стоить очень дешево?! Знаменитые Троицкая, Киево-Печерская, Александро-Невская лавры и другие рассадники света Христова – разве не могут, не в силах они начать и утвердить этого дела?!

Разве не найдется в св. Синоде нескольких тысяч, которые можно бы было израсходовать на начало этого великого дела?!

Или разве нельзя, хотя бы на первое время, поддержать это предприятие обязательной подпиской для всех церквей Империи, как обязывают подпиской на Епархиальные Ведомости, в которых редко дают даже порядочную бумагу, а не только что порядочное содержание?!

Да, наконец, разве нельзя субсидировать на первое время книгоиздательство В. М. Скворцова с тем, чтобы оно выпускало 2-е, собственно простонародное, издание «Колокола»?!

Мы знаем, конечно, что хорошо говорить и трудно делать, что легче указывать, чем осуществлять указания, но тем не менее, должен же быть где-нибудь положен предел этому неудержимому бесконечному стремлению человека к легкости, должна же где-нибудь существовать его предельная линия!?..

А ведь если к наличным, к существующим у нас формам распространения религиозно-нравственного просвещения, даже в их современном состоянии, даже с их многими недостатками, прибавить могучую форму – газету, то мы будем иметь на всех пунктах, правда, не всегда вполне надежных, но все же защитников интересов религии, проводников, проповедников ее, будем везде иметь те колодцы, из которых наш русский простой человек может пить, сколько ему будет угодно, и когда угодно, здоровую сродную ему воду живую, воду Христа учения.

(Окончание следует).

Александр Аболенский

С 1-го декабря текущего года вступает в силу новый Высочайше утвержденный Закон о воинской повинности, напечатанный в № 31-м Церковных Ведомостей за сей 1912-й год.

При написании Метрических выписей на лиц, подлежащих к призыву в 1913-м году к исполнению воинской повинности, духовенству необходимо знать некоторые статьи сего закона, которые и считаем нелишним привести в настоящей заметке в подлиннике с небольшим от себя пояснением.

Так, 2 ст. гласит: «К исполнению воинской повинности призывается ежегодно один только возраст населения, именно – молодые люди, которым исполнилось двадцать лет от роду к 1-му января того года, когда производится призыв».

Следующий призыв будет производиться в 1913-м году. На основании 2-й статьи нового Устава, в следующем 1913-м году будут призываться к исполнению воинской повинности молодые люди, которым исполнилось двадцать лет от роду к 1-му января 1913 года. То же самое говорит и ст. 66-я Высочайше утвержденного Закона:

«В призывные списки вносятся все, достигшие двадцати лет к 1 января того года, когда производится призыв».

В текущем 1912 году производится с 15 октября рекрутский набор к исполнению воинской повинности молодых людей 21 года, родившихся с 1 октября 1890 года по 30 сентября 1891 года.

Согласно 2-й и 66-й статьи нового Высочайше утвержденного Закона о воинской повинности, в следующем 1913 году подлежат призыву к исполнению воинской повинности молодые люди, родившиеся с 1 октября 1891 года, и все родившиеся муж. пола в 1892 году, коим и исполнится 20 лет к 1 января будущего 1913 года, кои и должны быть немедленно внесены в метрические выписи для составления призывных списков к исполнению воинской повинности в следующем 1913 году.

Если внести в метрич. выписи только лиц, которые к 1-у января, текущего 1912 года достигнут 20 лет, то пришлось бы внести в выписи только родившихся муж. пола за три (3) месяца: (за октябрь, ноябрь, и декабрь) 1891 года, что несогласно со 2-й и 66-й ст. нового Устава о воинской повинности.

Ст. 69 «Метрические выписи должны быть доставлены учреждениям, составляющим призывные списки, не позднее 1 декабря года, предшествующего призыву означенных в сих выписях лиц к исполнению воинской повинности».

Примечание. Настоящая краткая заметка написана по поводу определения Св. Синода от 3 октября сего 1912 года за № 8772-м, напечатанного в № 41-м Церковных Ведомостей (стр. 383-я).

Церкви Серебрянского завода

священник Александр Ласин

***

При сем №-ре рассылается объявление от редакции журнал «Русский Паломник» о подписке на 1913 год.

Этими словами св. Церковь призывает всех нас, в наступающие священные дни, к прославлению Новорожденного Младенца – Христа. На светлом таинственном востоке и на далеком темном западе, под чудным небом прекрасного, как мечта, и погруженного в негу юга, и среди угрюмых, скованных льдом, скал сурового севера, на самых разнообразных наречиях и среди многочисленных народов торжественно звучит и несется этот священный призыв церковный: «Христос рождается, славите!» Какая душа останется безответной на этот призыв? Чье сердце не забьется сильнее в ответ на эти радостные слова, призывающие людей забыть, хотя на несколько часов, все земное и вместе со святыми ангелами на небе воспеть хвалу, сошедшему на землю Христу-Спасителю!

В домах богачей, около сияющей огнями и разукрашенной елки, и в убогих хижинах и подвалах бедняков в эти священные вечера ведутся тихие и мирные беседы о родившемся в Вифлееме Божественном Младенце. Мысли и чувства всех уносятся на много веков назад в далекую Палестину к скромным яслям, в которые по бесконечной любви к человечеству был положен Тот, Кого не может вместить в себя весь мир, пред Кем трепещут небо и земля, Кого непрестанно восхваляют херувимы и серафимы.

С благоговением люди вспоминают эту дивную, святую, божественную ночь!

Вот она далеко раскинула свой покров под небом Палестины. Темно кругом. Величественное, устланное миллионами звезд бесконечное небо таинственно смотрит на землю. Наполняющие небесную бездну светила, совершая свой воздушный путь, тихим светом озарили земную поверхность и, казалось, неуловимо шептали о какой-то неразгаданной тайне. Мир уснул, отягощенный грехом и преступлением. Затихла дневная суета и борьба. Утомленные дневными заботами и враждой люди, забылись тихим сном. Не спали только пастухи, наблюдавшие за стадом в окрестностях Вифлеема. Они, восхищенные красотой этой ночи, благодатной ночи, сидели и тихо беседовали. Да и было, о чем побеседовать: за последние дни в Вифлееме по указу римского кесаря Августа со всех концов великой империи съехалось для записи множество народа. Вифлеем никогда еще не был так оживлен, как в эти дни. Сюда приехали все потомки царя Давида, знаменитые иудейские вельможи и много простых людей. Для всех недоставало даже помещения, и потому многие спали под открытым небом.

Да, много мыслей тогда мог пробуждать этот спящий город. При взгляде на него и многочисленных пришельцев его невольно уносилась мысль в те далекие края, откуда пришли все эти люди, и пред умственным взором невольно представлялась картина жизни и состояния тогдашнего человечества. Безотрадна, печальна была эта картина: мир изнемогал от людской злобы и коварства. Кругом лилась человеческая кровь. Для забавы необузданной и развращенной толпы люди на аренах цирков безжалостно убивали друг друга. Одни не находили себе душевного мира от всевозможных излишеств, томились от бездонной пустоты в душе, отравляли жизнь своим ближним и грешили, а другие стонали, озлобленные, забытые, обездоленные и погруженные в беспросветную моральную тьму. Люди потеряли способность отличать добро от зла, и ученые философы не надеялись уже найти когда-нибудь ответ на вопрос: «что есть истина?»

Чужды были терзаний из-за нерешенных вопросов простые, но благочестивые души Вифлеемских пастухов; ложь человеческой жизни, очевидно, не загрязнила их чистых сердец. Вспоминая слова ветхозаветных пророков, они утешали себя надеждой, что скоро уже должен появиться на земле, обещанный Богом и ожидаемый людьми Мессия, Который снимет проклятие с человечества и укажет людям истинный путь жизни.

Когда пастухи мирно беседовали между собой о Небесном Искупителе, неожиданно явился им ангел, а за ним – бесчисленные толпы светлых ангелов как бы спустились с небесной высоты, и среди ночной тишины землю огласила их святая небесная песнь – та самая песнь, слова которой люди так часто повторяют в эти святые рождественские дни: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение!»

Не только грешная земля как бы замерла в немом восторге от этой дивной песни, но, выражаясь словами поэта, «и месяц, и звезды, и тучи толпой внимали той песне святой!..»

Совершилось величайшее из чудес: Сам Господь принял на себя тело смиренного человека, возлег в яслях Невместимый Христос – Бог. Совершилось то, чего с таким нетерпением ожидали на протяжении многих веков святые патриархи, вдохновенные пророки и все ветхозаветные праведники. Небо примирилось с землей, и люди опять получили право называть Бога своим Небесным Отцом. Среди людей, по бесконечной любви к ним, воплотился Агнец Божий, взявший на Себя грехи мира.

Совершилась великая мировая победа добра над злом. Теперь страдания на земле не страшны для людей.

Впереди себя теперь каждый верующий христианин видит Христа Спасителя. Житейское море теперь бессильно затерять нас навеки в своих бурных и полных ужаса волнах: там, на другом берегу этого моря, там – на границе нашей жизни с вечностью, стоит любящий Христос Спаситель; Он всегда протянет Свою руку погибающему… Обо всем этом и еще о многом таинственном, великом и непонятном для людей пели ангелы в эту святую Вифлеемскую ночь!..

Но вот, пение ангелов замолкло. Небо, ад и все мироздание содрогнулось, а люди на земле в эту святую ночь беспечно спали!

С тех пор прошли года. Века за веками уходили в вечность. Исчезли царства и целые народы; забылись деяния царей; в ничто обратились сильные; как призрак растаяли слава и богатство земное. Все прошло, все миновало. Осталось же только вечное и неизменное. Остался в душах людей тот мир, который был принесен на землю Младенцем-Христом. Этот мир когда-то озарял лицо Спасителя, распятого на Голгофе. С этим миром Его Божественные уста произнесли великое всепрощение людям, которые пригвоздили Его ко кресту: «Отче, прости им, не ведают бо, что творят!» Во имя этого мира св. апостолы и бесчисленные сонмы мучеников шли на смерть за Христа. Этот святой мир и теперь царит в душах страдальцев-христиан, безропотно переносящих свою горькую жизненную долю.

Приступим же и мы с этим миром в душах к Божественному Младенцу. Откроем пред Ним не убогие ясли, а наши, хотя и недостойные, но проникнутые любовью к Нему сердца. Ведь только там, где Христос, принесенный Им на землю мир будет прочен и «плод мног сотворит». Поэтому стряхнем с себя тот тяжелый гнетущий сон, в который погружено современное нам человечество; сон, исполненный кошмарных призраков взаимной ненависти и вражды, бесцельности жизни, вечной тоски, бесплодных исканий и духовного одиночества. Очнемся под благодатным влиянием чудной симфонии слов и звуков небесной песни и пойдем к Нему, пойдем навстречу, идущему к нам Христу!

Юные и старцы, веселящиеся и печальные, богатые и бедные, повелители и подчиненные, благочестивые и великие грешники, все поклонимся Новорожденному Младенцу-Спасителю; все, с обновленными душами и в простоте сердца воспоем Ему ангельскую песнь мира и любви! Только в Нем Одном мы найдем истинное счастье, небесную радость и вечное блаженство!

В. С.

Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение!

С тех пор, как сияние необычайной звезды привело к колыбели родившегося Спасителя мира с востока первых поклонников, твердо веровавших в будущее всемирное значение «родившегося Царя Иудейского», рождественская звезда сделалась наиболее понятным и близким сердцу символом этого праздника. Но понимая всю высокую поэзию этого символа, и всю прелесть исторического предания о звезде волхвов, к сожалению, весьма редко задумываются над действительным смыслом этого образа. Между Вифлеемской звездой и тем, что принес на землю родившийся Христос, сходство не внешнего только подобия, а глубокого внутреннего сродства. Евангелие и все то, что явил людям Христос, стало для человечества яркой, незаходимой звездой, сияющей над миром тихим и отрадным светом. Но где же этот свет? Видимо ли, ощутимо ли человеческому сердцу его благодатное веяние за те 19 веков, которые истекли с того времени, когда засияла яркая Вифлеемская звезда?

Есть скептики, которые и теперь готовы ответить на этот вопрос известными словами Екклесиаста: «нет ничего нового под солнцем!» Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое; но это было уже, в веках минувших». Но не такова была все же звезда Вифлеемская, на поклонение которой за тысячу верст пришли мудрые халдейские звездочеты.

Настроение людей изменчиво, люди, утомленные жизнью, люди нетерпеливые, желающие в одно мгновение перестроить весь мир, всегда будут жаловаться на то, что нравы испортились, и все святое попрано, когда наше поколение состарится и увидит другие порядки, то непременно и мы будем хвалить наше нынешнее время и порицать поколение потомков. Настроение, конечно, настроением, но беспристрастная история дает иной, более отрадный ответ. Она говорит нам о том, что «мир» человеческой совести и умиротворение земли, о котором пели в ночь Рождества ангелы, есть светлый луч, брошенный вглубь человеческого сердца и постепенно его преобразующий. Это тихий свет яркой звезды, освещающий в течение 19 веков тьму человеческого неведения лучом истины, и это не «пустая мечта» о «золотом веке», а нечто, постепенно осуществляющееся в мировой истории.

Возьмем красу и гордость античной цивилизации – Рим времен Августа, или, что то же, времен Рождества Христова, и сравним его с Византией времен Юстиниана. В верхах византийского общества в V и VI веках еще продолжали царить языческие традиции, да и самое правительство сплошь и рядом прибегало к нехристианским по духу мерам и средствам борьбы.

Законодательство Византии этого времени еще только подводит итог римской, языческой по духу юриспруденции, культура начинает падать и понижаться под гнетущими варварскими влияниями, шедшими со всех сторон. Но посмотрите, однако же, сколько нового уже внесло христианство в крепкие как сталь римские традиции.

Не только «гладиаторы» и «римский цирк» – этот позор античной цивилизации, но и пятнавшее ее рабство отходят в область преданий; дети, жизнь и смерть которых зависели от каприза отца, получают самостоятельные права; женщина из полузакрепленной за мужем рабы выросла в друга и помощника мужа, наделенного определенными правами. Прежде, людей, здоровых и способных к труду, бросали в пищу откармливаемым рыбам, теперь столицы и большие города усеяны больницами и странноприимными домами, в которых находят приют, лечение и уход больные, отверженные миром, и спустившиеся до нищеты. Перемена, конечно, слишком велика, что бы кому-либо пришло в голову приложить сюда слова: «это было уже в веках, бывших прежде нас». Нет, здесь, пять, протекших со времени рождения Спасителя веков, изменили лице земли, и тихий свет яркой Вифлеемской звезды, сверкающей над миром, постепенно пронизывает потемки души и смягчает во многом жесткое сердце человека.

Пять веков, конечно, большой срок, но ведь уже в третьем веке по Р. Х., лишь только языческая культура успела присмотреться к христианам, заметить и отличить их от ненавидимых всюду иудеев, язычество начинает невольно, еще враждуя и понося христиан, привлекаться в сторону христианства. Целый ряд сродных мистических и моральных течений, которые обнаружились в греко-римской империи с особенной силой в век Северов, начиная с культа Митры, повторившего христианские таинства, и кончая своеобразным культом святых, – был только завершением этого процесса – постепенного приближения к христианству язычества. Это было невольное отражение язычеством, сиявшего на весь мир света евангельского.

Уже с тех пор язычество стало приближаться к тому, что могло дать отраду, истомленной царством жестокости и зла человеческой душе, – к твердой вере во Единого Бога, стоявшего выше мира и всех человеческих страстей, но готового снизойти отечески к павшему и томящемуся под ярмом греха человечеству. Это вера, когда к ней присоединилось благовестие о совершенном спасении человечества Сыном Божиим, только и могла создать действительный и прочный мир человечеству, которому не стала страшна ни горесть жизни, ни самая мука смерти.

Ветхозаветный иудей, искавший внешнего приближения царствия Божия, чудесного избавления от горестей жизни, обрел теперь это царство, эту радость, скрытую в собственном сердце, как некоторую «драгоценную жемчужину». И лично каждый из нас в вере во Христа, родившегося от Пречистой Девы Марии в Вифлееме, может найти мир и радость душе, независимо от внешних благ, несмотря ни на какие горести и лишения. Но это будут все же избранники, – когда же наступит мир для всех?

Это зависит от самих людей, от их воли. Свободный, только путем свободного развития может достигнуть своего блаженства, и пока в сердце его не загорится огонь живой любви Христовой, даже всемогущество и благость Божия не могут сделать его участником той светлой радости, в которой состоит возвышенное ангелами наступление царствия Божия. Но, призываемое благодатию Божьей человечество, все же идет, хотя и постепенно, к этому миру.

Христос предупреждал, что царство небесное не наступит приметным образом, – оно будет подобно закваске, которая постепенно заквасит все тесто; это царство уподобится зерну горчичному, которое меньше всех семян земных, но, однако, из него вырастает дерево, под сенью которого укроются все птицы небесные. Да, действительно, христианство в истории является не готовым законом, не определенной юридической системой, не культурой даже или культурной средой, а именно закваской, дрожжами, или семенем, которое постепенно растет, постепенно проникает во всякую окружающую среду.

Как у нас над головами в беспредельном воздушном пространстве, на смену угасшим, отжившим солнцам, возникают, загораются новые миры, так и в сокровеннейших тайниках человеческого сердца на смену устарелым осуществленным целям выясняются, зарождаются новые идеалы. Мелкие личные стремления людей сменяются быстро, напоминают причудливую пестроту калейдоскопа; но поверх этих частных злободневных нужд и забот у человечества в каждую отдельную эпоху есть особые общие цели, стремление к которым держит духовные силы общества в напряженном состоянии, и чем более веков проносятся над головой человека, тем эти общие цели, верховные идеалы его, становятся шире, гуманнее и возвышеннее. – Все это началось и развивается с момента рождения Вифлеемского Младенца.

С этого времени начало любви получило перевес в общей сумме тех принципов, которыми руководятся люди в своих взаимных отношениях. Варварство и зверство стало понемногу отходить в пределах влияния христианства в область преданий далекого прошлого. Хотим или не хотим мы признать это, но все, что есть высокого и святого в нашей культуре мы почерпнули из благовестия галилейских рыбаков. Равенство, братство, свобода, любовь – все великие идеи, за которые так жадно хватается наш век, – во всем этом слышатся ясные отзвуки заветов галилейского Учителя, а то новое, что попытались влить в понимание этих евангельских начал жизни мы сами, только затемнило их светлые и высокие черты.

Нынче среди нашей интеллигенции христианство не в моде, она всеми силами стремится оттолкнуться от христианства и, несмотря на это, как древнее язычество в эпоху Северов, всецело дышит атмосферой христианских идей: ими только живет и движется вперед. Все языческие движения, все противорелигиозные тенденции – только наносные тучи на ясном горизонте христианской культуры, которая теперь светит на весь мир. Но пусть тучи закрывают солнце, дневной свет, окружающий нас, все же не самобытен, а только результат сокрытого от нас светила. Тучи пройдут, рассеются, а святое зерно, посеянное на грешной земле в ту ночь, когда воссияла Вифлеемская звезда, будет расти, пока земля не насладится общим миром.

Кир. Тихомиров

Решительная безуспешность попыток подойти к решению вопроса астрономическим путём навела некоторых современных писателей на мысль истолковать всё сказанное в Евангелии о Рождестве Христовом в астрально-мифологическом смысле. По словам Н. Морозова, весь евангельский рассказ вместе с магами и яслями нужно понимать астрально.¹⁶¹ Мы не будем здесь говорить подробно об астрально-мифологическом методе толкования библейских повествований – об этом надеемся поговорить особо – а прямо перейдем к разбору очерка Д. Святского «Вифлеемская загадка», который нас теперь интересует. Нужно сказать, что мысль указанного очерка не принадлежит всецело Д. Святскому – впервые она была высказана уже давно французским ученым Дюпюи, и подробно развита недавно польским писателем А. Немоевским, наиболее крайним сторонником астрального метода.

«Астрономов, – говорит Д. Святский, – давно уже поражало совпадение в расположении некоторых созвездий на небе в полночь¹⁶² на 25 декабря с евангельским повествованием о рождении Христа в яслях, и волхвах. В названиях созвездий символически запечатлено событие Рождества Христова. В это время на востоке появилось созвездие Девы, говорившее о «рождении» благодетельного светила; перед восходом же Девы, на середине неба уже стояли Ясли (по мнению Д. Святского, они находятся в созвездии Рака), а впереди Яслей шли «с высоты востока» на запад три царя или волхва (созвездие Ориона)»¹⁶³. Греческое слово ἀστήρ, стоящее в Ев. Матфея, употреблялось одинаково для обозначения как звезды, так и созвездия. Поэтому, – говорит Д. Святский, – нужно еще решить вопрос, надо ли здесь разуметь действительно звезду, или какую-нибудь группу звезд, которую древняя астрология связывала с именем Христа?» А. Немоевский, а за ним и Д. Святский полагают, «что такой группой звезд было созвездие Девы с ее яркой звездой Спикой или Колосом. Появление этого созвездия на востоке в полночь на 25 декабря, когда в первые века христианства нарождалось новое солнце – Христос (в католическом гимне на Рождество еще до сих пор поется: «Sol novus oritur»), заставало ясли стоящими на меридиане¹⁶⁴. Во время же восхода солнца, «звёзды» Христа, или созвездие Девы, поднимались и проходили меридиан над тем местом, где перед этим был лежащий Младенец в яслях (Д. Святский ссылается здесь на Мф.2:7). А три царя Ориона уже зашли на западе, чтобы «отойти в страну свою иным путем» (Мф.2:12). В последнем выражении скрывается замечательная астральная аллегория. Из разных апокрифических сочинений А. Немоевский и Д. Святский извлекли указание, что волхвы происходили из царского рода магов, обитавших на горе Воус, греч. Βάος, санскр. Bhas, – т. е. гора света и победы¹⁶⁵. «Астральная аллегория» заключается в том, что «зашедшие на западе три звезды Ориона, могли возвратиться в сторону своего восхода, на гору Воус, т. е. на гору света, и одержанной им победы над зимним мраком (праздник непобедимого солнца у римлян 25 декабря – Natalis Solis Invicti), только иным путем (курсив Д. Святского), а не прежним, потому что все звезды, скрываясь на западе, проходят к востоку в другой половине звездной сферы, находящейся под нами»¹⁶⁶. Итак, Д. Святский приходит к следующему заключению о Вифлеемской звезде: «не надо видеть в ней, – говорит он, – какого-либо особенного явления, потому что мы имеем дело не с фактом, а с (астральным) мифом. Стремления прежних астрономов во что бы то ни стало отыскать в летописях астрономии, соответствующее Вифлеемской звезде астрономическое событие, вело по ложной дороге и потому-то вифлеемская загадка, несмотря на все попытки, оставалась неразгаданной. Новый же метод исследования привел к определенному результату»¹⁶⁷. Предложив этот результат вниманию читателей, мы можем остановиться и подумать над этим удивительным во многих отношениях литературным явлением. Мы не будем возражать против принципиального отношения названных писателей к библейским книгам. Исследователи, долгое время занимавшиеся мелочной и придирчивой критикой новозаветных писаний, не представили ни одного серьезного возражения против исторической достоверности их. Теория Д. Штрауса, видевшего в Евангелии выражение мифологических представлений, давно уже отошла в область прошлого. Недавно возродившаяся в сочинениях Древса и др., эта теория была без труда опровергнута еще раз. А. Немоевский и Д. Святский не хотят знать этого и полагают, что по отношению к библейским книгам возможно употреблять приемы, которые совершенно немыслимы в применении ко всяким другим книгам. Пусть же они думают, как хотят, но пусть, по крайней мере, представляют серьезные доводы в подтверждение своих теорий. Что же представляет из себя их аргументация, мы сейчас постараемся показать.

При чтении очерка Д. Святского, сразу бросается в глаза коренное заблуждение, уничтожающее всю теорию. Нам говорят, что евангельский рассказ является записью расположения созвездий на небе в полночь на 25 декабря. В самих созвездиях, конечно, нет ничего такого, что напоминало бы Рождество Христово самым отдаленным образом. Все дело в названиях созвездий, в которых (названиях) «символически запечатлено, – по словам Д. Святского, – событие Рождества Христова». Название созвездий: «Три волхва», «Ясли», «Дева», стоявших на небе в святую ночь, навеяли весь евангельский рассказ. Если бы, напр., три звезды Ориона не назывались «Тремя волхвами», то не было бы в Евангелии и повествования о поклонении волхвов и т. д. Обоим писателям – Немоевскому и Святскому – не пришло в голову, что три, рядом стоящие яркие звезды Ориона, получили свое название «Три волхва» под влиянием евангельского рассказа¹⁶⁸, а не евангельский рассказ составлен под влиянием этого названия. Раньше же эти звезды не выделялись какими-нибудь особыми названиями из среды остальных звезд Ориона. Таким образом, суждение названных писателей представляет превосходный образец того, как нужно переворачивать важные вопросы вверх ногами. Что касается названия созвездия Рака Яслями, то, по-видимому, оно специально придумано к настоящему случаю, или же встречается крайне редко; по крайней мере, в таких известных книгах, как «Астрономические вечера» Клейна (С.-Пб., 1900 г., 3-е изд. «Знания») и Фламмариона «Популярная астрономия», данное созвездие так и называется созвездием Рака, притом это созвездие состоит из еле заметных звезд. В том же обстоятельстве, что созвездие Девы было видно 25 декабря на небе, ничего удивительного нет, потому что это созвездие можно наблюдать в очень многие дни года. После сказанного, собственно, можно было бы не говорить более о «теории» Немоевского и Святского, но все же не мешает отметить и другие перлы нового решения вифлеемской загадки. Совершенно неосновательно, разумеется, явление звезды и поклонение волхвов относятся названными писателями к 25 декабря, дню рождения Христа. Евангелие, как увидим ниже, смотрит на эти явления, как на разновременные. Далее, какое созвездие или звезда соответствует, по представлению авторов, родившемуся Христу? По словам Д. Святского, А. Немоевский думает, что «такой группой звезд было созвездие Девы с ее яркой звездой Спикой или Колосом». Но почему же, на каком основании г. Немоевский так думает? Может быть, потому, что это созвездие предшествовало солнцу, нарождающемуся 25 декабря? Но в таком смысле ему «предшествовали» все звезды, бывшие в светлую ночь на небе. Еще интереснее объяснение, которое дает А. Немоевский слову «Вифлеем». «Самое слово Вифлеем, – говорит он, – по своему филологическому смыслу, означает «дом хлеба» (Bet-lachem) или созвездие Девы с хлебным колосом в руке». Это или прямо превосходно. «Потому, – продолжает А. Немоевский, – вполне понятен и смысл астрологического ответа книжников на вопрос Ирода – «где должно родиться Христу?» – «в Вифлееме Иудейском», т. е. именно, потому в Вифлееме, что звезда Его соответствует «дому хлеба», т. е. созвездию Девы»¹⁶⁹. До таких Геркулесовых столбов редко доходит самая тенденциозная критика. Мы можем еще смело отбросить апокрифические фантазии, которым Д. Святский вполне и безусловно доверяет, о происхождении волхвов от горы Воус и т. д.; должен же он, наконец, знать, что апокрифы существуют именно для того, чтобы фантазировать о не вполне раскрытом в Св. Писании, а не Св. Писание заимствует свое содержание из апокрифов. Отсюда становится бессмысленной его «замечательная астральная аллегория», скрывающаяся в том выражении Мф.2:12, что волхвы «иным путем» отошли в страну свою. Нет нужды касаться остальных подробностей очерка Д. Святского, заимствованных им из апокрифов: во всем очерке царит какой-то сумбур, с которым встретится всякий, желающий воспроизвести в своем воображении картину, набросанную Д. Святским и А. Немоевским. Раскрытие всех деталей завело бы нас слишком далеко.

Мы рассмотрели важнейшие попытки разрешить трудный вопрос о звезде волхвов. Большинство этих попыток предпринималось независимо от евангельского текста, таким образом, авторы их упускали из вида самое главное. Нисколько не пытаясь дать решение интересующего нас вопроса, мы считаем наиболее необходимым для всякого, приступающего к этому решению, ознакомление с текстом 2-й главы Евангелия от Матфея. Что же открывает нам эта глава о звезде Мессии?

Что звезда появилась на небе приблизительно за два года до Рождества Христова, с уверенностью можно заключать из распоряжения Ирода убить в Вифлееме всех мальчиков «от двух лет и ниже, по времени, которое выведал от волхвов» (Мф.2:16), то есть по времени появления звезды (Мф.2:7), которое ему удалось выведать у волхвов. В Евангелии сообщается дважды о том, что волхвы видели звезду «на востоке» (Мф.2:2, 9). Исследователи считают это выражение трудным для объяснения, и большей частью видят здесь указание на то, что волхвы наблюдали звезду «при восхождении» ее, в самом начале, когда она только что появилась (ἐν τῇ ἀνατολῇ)¹⁷⁰. Может быть, здесь просто указывается на то, что волхвы видели звезду у себя на родине на востоке, но не на время или место ее появления на небе. Теперь выдвигается вопрос большой важности: как узнали волхвы по звезде, что родился царь, и именно Царь Иудейский? Свящ. М. Фивейский, принимающий вместе со многими другими исследователями гипотезу Кеплера, как мы видели, совершенно неудовлетворительную, так отвечает на поставленный вопрос. «Звезда, – говорит он, – которая явилась волхвам, была замечена на небе только ими, и, может быть, немногими другими людьми, интересовавшимися небесными явлениями. В то время, как волхвы волновались, вследствие необычайного, замеченного ими небесного явления, тысячи и миллионы других людей в это время не замечали на небе ничего особенного, потому что звезда во всяком случае была не настолько велика, чтобы привлекать взоры не знающих астрологии. Даже в то время, когда астрология перешла в астрономию и сделалась наукой, звезду увидел едва ли не один только Кеплер и описал ее, а многие другие может быть отнеслись к этому явлению равнодушно. Необыкновенная звезда должна была по понятиям волхвов предвещать и необыкновенное событие. Если она явилась года за два до Рождества Христова, то волхвы могли переговариваться о ней между собой, и, может быть, сталкиваясь в это время с иудеями, рассеянными тогда по всему миру, узнали от них, что в Иерусалиме ожидают великого царя и отправились туда, чтобы поклониться ему¹⁷¹. Действительно, не только на востоке, но и вообще во всем человечестве было распространено древнее и прочное мнение, записанное между прочим у Тацита, Светония и Виргилия, будто предопределено, что, имеющие прийти из иудеев сделаются властителями мира¹⁷². Таким образом, можно предполагать, что волхвы узнали не от самой звезды о рождении Царя иудейского, и не пришли бы к Нему, если бы по всему свету не была распространена молва об Его скором пришествии. Этим, несомненно, значительно умаляется ценность их астрологических занятий самих по себе, которая иногда чрезмерно преувеличивается.

Обычное воззрение на звезду волхвов, как на путеводительницу их к Вифлеему, так выражается одним духовным писателем: «Чудесная звезда, – говорит он, – оказала (волхвам) двоякую услугу, именно, она была для них светочем, по которому они узнали явление Спасителя, и вместе с тем, проводником, который безопасно привел их к Его колыбели»¹⁷³. Первое положение этой выдержки, как мы видели, не может быть принято всецело. Что же касается второго положения, то свящ. М. Фивейский против подобных суждений возражает, что, собственно, из евангельского текста совсем не видно, чтобы звезда волхвов руководила их на пути. «Если бы, – говорит он, – путешествие волхвов совершилось под руководством звезды, то спрашивается, почему она привела их в Иерусалим, а не в Вифлеем? Не противоречит ли подобным предположениям самый вопрос волхвов о месте рождения Царя иудейского? Далее, ясно, что волхвы отправились в Вифлеем не потому, что путь туда был указан им звездой, а потому, что узнали о месте рождения Христа, хотя и не сами лично, а через посредство других, от «первосвященников и книжников»¹⁷⁴. Собственно, Ирод направил их в Вифлеем после того, как посоветовался с первосвященниками и книжниками народными (Мф.2:9, ср.4). Это разъяснение, сделанное о. М. Фивейским, чрезвычайно важно и еще более осложняет вопрос о звезде волхвов. Приняв теорию Кеплера и признав звезду волхвов естественным небесным явлением, о. М. Фивейский должен был ответить на вопрос, как объяснить, что «звезда, которую видели (волхвы) на востоке, шла перед ним, как, наконец, пришла и остановилась над местом, где был Младенец»? (Мф.2:9). «Выше было указано, – говорит он, – что волхвы направлены были в Вифлеем не звездой, а людьми. Когда они вышли из Иерусалима, то та самая звезда, которую они видели раньше, приобрела для них новое и более определенное значение и им казалось, что она идет пред ними. Другими словами, это было просто оптическое явление»¹⁷⁵. Это мнение не новое, оно уже давно было высказано Кеплером, а в новейшее время поддерживается известным экзегетом Цаном. Видный апологет Эбрард, разделявший также эту теорию, согласен с тем, что движение звезды представляло известный оптический обман, в котором каждый может убедиться ночью; при постоянном внимании к одной определенной звезде, наблюдатель может заметить, что звезда эта будет идти, когда он сам идет, и стоять, когда он остановится. Так было и с магами, при постоянном внимании их к необыкновенной звезде на пути в Вифлеем. И св. Матфей только передает впечатление магов¹⁷⁶. Необходимо отметить, что, явившаяся волхвам звезда на пути в Вифлеем, была та самая, какую они видели у себя дома, и, может быть, во время путешествия в Иерусалим. В этом нас убеждает не подлежащее перетолкованию сообщение евангелиста о звезде, которую волхвы видели на востоке: эта самая звезда шла пред ними. «Но она получила теперь для них иной смысл. Прежде они знали ее только как звезду, возвещавшую о рождении какого-то великого царя. Теперь они были уверены, что этот Царь уже родился, и именно в Вифлееме. Прибавилось новое знание о царе. Если обратить внимание на то, какая разница существует в воззрениях людей на одни и те же предметы, зависящая от просвещения и развития духа, то легко понять психологическое состояние волхвов. Им теперь казалось, что звезда идет перед ними, радуется вместе с ними, указывает им место (т. е. Вифлеем), где родился Младенец. Волхвы походили на морских путешественников, плавающих по звездам, указывающим путь. Среди волнений и бурь, какая радость видеть звезду, указывающую на тихую пристань!»¹⁷⁷ Вот почему, «увидевши звезду, они возрадовались радостью весьма великою» (Мф.2:10). Признающим звезду волхвов естественной звездой, нужно объяснить еще, каким образом волхвы нашли дом, где был Младенец. «Это, по-видимому, трудно объяснить, – говорит о. М. Фивейский, – если предположить, что звезда, которая шла перед ними, была естественной звездой. Но трудность устраняется, если мы вспомним, что о Младенце начали уже говорить в Вифлееме. Едва ли можно сомневаться, что поклонение вифлеемских пастухов совершилось раньше, чем поклонение волхвов; пастухи рассказывали о том, что им было возвещено ангелами о Младенце, по крайней мере, в Вифлееме. Подтверждение этого находим и в том обстоятельстве, что Мать и Младенец теперь помещались уже в «доме», а не в прежней гостинице или пещере¹⁷⁸. Стройная и превосходно изложенная теория о. М. Фивейского, все же, к сожалению, не во всех пунктах убедительна. Она основана на гипотезе Кеплера и должна висеть в воздухе, пока под нее не будет подведено более прочное основание. Разъяснение вопроса о том, каким образом волхвы могли узнать о рождении Царя иудейского, в значительной мере лишь гипотеза.

Против разделяемого о. Фивейским взгляда, что движение звезды было только мнимым, справедливо возражают, что принять подобное объяснение «значило бы свести звезду Мессии к самому обыкновенному физическому явлению и навязать евангелисту то, что ему вовсе несвойственно. Евангелист Матфей передает нам вовсе не то, что казалось или могло казаться магам, а то, что они действительно видели и чувствовали»¹⁷⁹. Кроме того, защищаемая о. Фивейским теория, явно расходится с текстом Мф.2:9–10. Звезда не «получила в глазах волхвов иной смысл», когда они смотрели на нее по дороге в Вифлеем, но, несомненно, тогда они увидели ее в первый раз после ее появления два года тому назад. Евангелие в двух местах (2 и 9 ст.) ясно говорит только о том, что волхвы видели звезду у себя на востоке и добавляет к этому, что они увидали ее еще раз на пути в Вифлеем. Отсюда проистекала и радость волхвов по поводу появления звезды. Они надеялись, что та же звезда, которая возвестила о рождении Царя иудейского, приведет их и к Его колыбели. Против догадки о. Фивейского относительно того, как могли волхвы найти дом Спасителя, можно указать на ясный смысл 9 стиха, откуда видно, что волхвы узнали об этом от звезды, которая «пришедши ста верху, идеже бе Отроча» (Мф.2:9). Совершенно согласно с текстом толкование св. Иоанна Златоуста, по которому без звезды «нельзя было узнать Его, так как и дом не был известен, и Мать Его не была знаменита». Догадка о. Фивейского совершенно не нужна.

Из предложенного краткого очерка, видно, что Евангелие учит о чудесности звезды волхвов, и что все попытки объяснить звезду иначе были безуспешны. Как сверхъестественное явление, звезда волхвов всегда останется не вполне разъясненной. Почему, например, звезда вела волхвов только из Иерусалима в Вифлеем, а не из Персии в Иерусалим или Вифлеем; – как узнали волхвы о рождении Царя иудейского по звезде; – по поводу всех этих и подобных вопросов можно строить лишь более или менее остроумные предположения, нисколько не раскрывающие тайны звезды волхвов, как доказано опытом многих веков.

В. Афонский

3) Чтобы писать то или иное произведение, предназначенное заранее для какого-нибудь определенного круга читателей, необходимо знать этот круг, знать не только его умственные запросы, но и особенности его умственной работы и иметь их, как путеводную звезду, во все время творчества.

Одна черта простого русского народа, одна характерная особенность склада его ума выступает особенно сильно, особенно отчетливо, – это образность его мышления.

Все, что бы ни хотел выразить русский крестьянин, у него облекается в образ. Просмотрите народные песни, пословицы, поговорки, не говорю уже о сказках, вы не найдете здесь ни одной отвлеченно выраженной мысли, ни одного отвлеченного, сухого положения. – Здесь пред вами бесконечная галерея образов, сменяющих один другой, нередко многих для одной и той же мысли, дышащих яркостью, нередко – огромной силой убедительности и необычайной глубины проникновения…

Согласно с этой основной чертой своего мышления, крестьянин выбирает и книги для чтения. Из излюбленных религиозно-нравственных книг он особенно охотно останавливает свое внимание не на общедоступных изложениях заповедей и символа веры, но на воплощениях отвлеченных положений в живых жизненных образах, на повествованиях о жизни и спасительных трудах христианских мучеников и подвижников.

У крестьян Орловского уезда Вятской губернии из общего числа 14500 книг религиозного содержания приходится больше всего на жития святых – 3074, затем на Евангелия – 2786. Первое же место житиям святых принадлежит среди религиозных книг, имевшихся у крестьян и Нолинского уезда той же губернии¹⁸¹.

«Жития», как кратко называет эти повествования крестьянин, – вот любимое чтение народа. «Житие» лучше всего отвечает особенности народного мышления – образности; житие доступнее для него всех так называемых общедоступных, но в действительности большей частью только кратких, сухих изложений жизненных христианских истин.

Вот здесь-то и указывается нам тот общий характер, то направление, в котором должно идти изложение тех или иных истин для народа, если мы хотим, чтобы они действительно были доступны его уму, чтобы они содействовали действительному воспитанию его, в желанном для Церкви и для него самого направлении.

Христианская истина, для успешного проникновения в современную нам народную среду, должна быть выражена образно.

Но сказать, что в передаче той или иной истины народу нужна образность, далеко еще не значит сказать все не только возможное, но даже и необходимое… Ведь образы в отношении своего качества могут быть и есть до бесконечности разнообразны: различна может быть отсюда и образность. Может быть образ мертвый, неестественный, уродливый, образ далекий от жизни, и может быть образ живой, естественный, здоровый, жизненный; отсюда и образность может быть неестественная, нежизненная и вполне жизненная, естественная…

Какая же из этих образностей должна лечь в основу изложения для народа?

Требования неиспорченного вкуса всегда должно быть на стороне образа жизненного, как более естественного и близкого. Ложная же образность, созданная на почве образов неестественных, далеких от жизни, образность уродливая, может быть по сердцу лишь человеку с испорченным вкусом, или пресытившемуся обычными картинами, привыкшему обращать внимание лишь на необычное для заурядной жизни, а не уму неиспорченному, находящемуся в первобытной своей неприкосновенности, каким является ум нашего крестьянина. Для него нужна образность естественная, здоровая, ему нужен близкий, привычный реализм, близкий к реализму фактическому.

Требование именно этого здорового реализма крестьянин предъявляет и сам во всех тех случаях, когда стараются прислушиваться к его голосу.

Об этом он свидетельствует всем своим отношением к рассказу книги. В читаемом он видит описание действительных событий. С героями рассказа он обращается как с действительно существующими лицами, он узнает в них даже своих знакомых, интересуется их судьбой. Любопытный разговор находим мы в 1 томе книги «Что читать народу?» После чтения рассказа «Иван Иванович и К°» Круглова, одна из слушательниц обратилась к чтице с дрожанием в голосе:

– Я слыхала, вы в Петербург едете.

– Еду, а что?

– Говорят, там все сочинители живут.

– Что же из этого?

– Нельзя ли вам с ними повидаться и спросить: жив ли Иван Иванович?¹⁸²

Соответственно этому своему основному взгляду, крестьянин предъявляет и свои требования к книге. Ему интересны все мелочи, все подробности. Больше всего его огорчает отсутствие конца, неполнота, незаконченность изображения жизни героя.

С. Ан-ский получал, например, такие ответы, что рассказ Немировича-Данченко «Махмуткины дети» не очень понравился, «потому что конца нет, не сказано, что потом стало с турком». Жизнеописание же Гусса не удовлетворило, напр., слушателей потому, что «про то не сказано: будет ли он (Гусс) иметь царствие небесное».¹⁸³

Огорчает его – отсутствие полноты даже в мелочах.¹⁸⁴ И, напротив, какой восторг, какую неподдельную радость вызывает у него описание близкой ему жизни со всеми мелочами ее обстановки и повседневного обихода. «Ой, Боже мой! Точно он на душе сидел!»¹⁸⁵ – восклицает слушатель. «И как стоял, и как говорил – все опишет! – восклицает другой. – То бы еще ничего, а он опишет и того, что молчит, будто он у тебя перед глазами!»

«При чтении в деревне бытовых книжек, – пишет С. Ан-ский, – крестьяне и не знали, как выразить свое удовольствие. Иногда они даже переглядывались с недоумением, точно вот волшебник раскрывал перед ними самые сокровенные тайники их жизни. Они всплескивали руками, переглядывались, подмигивали друг другу, нервно смеялись и восклицали: «Бач?.. Бач-бач?!»

«При чтении, – продолжает тот же наблюдатель, – рассказа «Дед Софрон», на чье-то восклицание: «Все это правильно!» – последовал горячий ответ:

– Уж и как правильно! Как читают – кажется, ну, вот мы живем!

– Все наше жительство, как есть! – подхватил еще один.

– Все действие! Все хохлатские пожитки!!»¹⁸⁶

«Ах, едят тебя мухи! – восклицал от радости конюх, слушая описание конюшни. – Все! Все как есть! И хомут, и шлея! Вот книжка! Вот чтение!»¹⁸⁷

Поэтому рассказ книжки является для крестьянина доказательством. К нему он апеллирует во всех нужных случаях.

– Вот и говорят, что не существует русалок! – восклицает одна из слушательниц после чтения «Русалки» Пушкина.

– Да и не существует, – отвечала ей другая. – Разве ж не слыхала, что это сказка?

– В книге не напишут того, что не бывает, – стояла на своем первая¹⁸⁸.

– Могла ли случиться вся эта история? – кто-то спросил после чтения сказки «Осьминог Вакуль».

– Говорят, что бывает, что в книге понапрасну не пишут, – ответил другой¹⁸⁹.

Соответственно общему своему взгляду на рассказ книги, крестьянин представляет себе и самый процесс творчества.

Основной мотив его в этом случае есть тот, что писатель описывает то, что видел и слышал.

«И настрадался же бедный солдатик!» – говорят слушатели по поводу рассказа «Четыре дня». – Ну, а потом он рассказал все это тому доктору, что его лечил, а тот взял и написал в книжку»¹⁹⁰.

Так, в своей неиспорченной душе крестьянин является сторонником того, что требует вкус художественный, требует реализма здорового, истинно художественного творчества. Это же он подтвердил своим отношением к лубочной литературе, которая с конца прошлого столетия начала проникать в народную массу. За неимением лучшего, народ принял эту литературу, но он не переоценил ее достоинства, а воздал должное, не признав ее даже книгой и оставив ей, независимо от содержания, презрительное в устах народа название – сказки, а то и прямо называя ее «побасульками», «чепухой», «дрянью».

И такое отношение к лубочной литературе мы видим не только в среде людей пожилых, но даже и в среде молодежи.

В статье П. Орлекина¹⁹¹, резюмирующей ответы бывших учеников народных школ на вопрос: какие книги они читали, и что они вынесли из этого чтения? – мы находим такие ответы представителей деревенской молодежи разных мест России: «в книгах нашел мало чего хорошего, потому что читал только сказки, а хороших книг на базаре не продается». «У «рашеванцев» мало хороших книг попадается: все больше сказки»; «у офеней такие книги, что раз прочитаешь – и бросай: ничего в ней дельного нет». «У торгашей продаются только маленькие книжки – пустяки всякие...» «Не понимаю, как цензура позволяет печатать такую дрянь», т. е. лубочную литературу; «за неимением другой прочитаешь и Бову Королевича или другую какую-нибудь чепуху...»

Итак, прислушиваясь к народной среде, мы ясно и отчетливо слышим там голос, обнаруживающий стремление к реализму здоровому, естественному, к реализму истинно художественному, к образности жизненной.

Но эта жизненная образность, этот истинно художественный реализм, единый в своем существе, имеет несколько разветвлений.

Может быть, реализм естественный, жизненный в собственном, в буквальном значении этого слова, реализм прямо, так сказать, выхваченный из жизни, когда образ, со всеми своими даже мельчайшими частичками и подробностями, буквально выдвинут самой жизнью.

Но жизнь расстилается пред нашим взором не только как безбрежное море, которое мы видим в настоящем, как настоящее, но и как безгранично великое прошедшее. Ею выдвигаются образы как в настоящем, так и в прошедшем. И, выбирая буквально жизненный образ, мы можем заглядывать не только в современную нам действительность, но и в царство прошедшего, царство, сделавшееся достоянием истории, и останавливать свой взор как на первом, так и на последнем…

Так, вид реализма жизненного распадается на два русла – на реализм жизненный в узком значении этого слова, как взятый именно из настоящей жизни, и реализм жизненный уже не в таком узком смысле – реализм жизненно-исторический.

Но может быть реализм жизненный не в буквальном значении этого слова, реализм, основывающийся на образах, не взятых буквально из жизни, а созданных творческой деятельностью воображения писателя или поэта, но не далеких от жизни, не уродливых и ненормальных, а вполне естественных, жизненных, реализм художественно-творческий, отличающийся от первого способом своего происхождения, имеющий в основе своей, как преобладающее, не наблюдение, но творчество, создание… Таков реализм наших писателей классиков. Все, созданные ими бессмертные образы, близки, сродни жизни, безусловно естественны. Но в то же время мы напрасно стали бы искать их, как индивидуумов, на распутьях жизни. Мы находим в жизни людей, близких к ним, им подобных, которых мы называем даже их именами, находим Татьян, Онегиных, Чацких, но они подобны им лишь как типам, но не как индивидуумам. В индивидуальном отношении между гоголевским Хлестаковым и Хлестаковыми, встречающимися нам в жизни, лежит громадная пропасть, хотя, как типы они безусловно сходны, безусловно родственны.

Так, перед нами выступает три подразделения, три рода образов – образы, проходящие перед нами в настоящей, современной жизни, образы, прошедшие в далеком прошлом и сохранившиеся на страницах истории, и образы, никогда не проходившие в жизни как индивидуумы, но вечно повторяющиеся как типы, образы, созданные художественным творчеством, – а отсюда и три рода образности, реализма: реализма жизненно-современного, реализма жизненно-исторического и реализма жизненно-творческого.

Все роды жизненных образов одинаково близки, понятны и дороги русскому простому сердцу; одни – близки по времени, близки непосредственно, близки как наши, как постоянно встречающиеся со всеми своими мелочами, во всех своих подробностях; другие, далекие по времени, близки нам по духу, дороги как носители, как воплотители наших стремлений и, наконец, третьи – близки, как постоянно повторяющиеся перед нами в своих существенных чертах. Потому и все виды или подразделения жизненного реализма одинаково пригодны для передачи отвлеченных положений простому народу, и нам думается, что никакого выбора среди них не может быть, никаких предпочтений мы не можем отдавать одному из них пред двумя другими. Нам думается, что как все виды печатного слова должны служить религиозному просвещению народа, так и все виды естественной, здоровой, жизненной образности, реализма должны быть привлечены к служению той же великой цели.

Какими же способами распространять религиозно-нравственную литературу среди нашего простого народа?

Полный ответ на этот вопрос находится в зависимости от того, будем ли мы ту или иную книжку отдавать народной среде во временное пользование или же в вечное владение. Последнее возможно осуществить двумя способами: или способом бесплатной раздачи, своего рода подарка, или же через продажу, через покупку со стороны потребителя. Первое же предполагает ту более или менее широкую, правильную организацию, которая известна у нас под именем библиотеки.

Таким образом, пред нами естественно намечаются три способа распространения религиозно-нравственной литературы среди народа, это: посредством – 1, библиотек и, как неразрывно связанных с ними, читален, 2, бесплатной раздачи и 3, продажи.

Первые два вида распространения религиозной литературы, хотя, правда, и в весьма малом масштабе, и в неудовлетворительном состоянии, но все же у нас существуют, более или менее используются. Последний же почему-то мало обращает на себя внимания, почти что не используется. Нужно сказать, что вообще-то торговля книгами даже религиозно-научного содержания у нас в России слишком плохо организована. Ведь в крупнейших из наших городов с трудом приходится доставать самые ходовые книги из этой области… Тем более слаба организация продажи религиозно-народной литературы. А между тем, это дело особенно важное во многих отношениях.

Для устройства библиотек и читален нужны все-таки значительные средства, которые не всегда и не везде могут найтись. Затем, и вообще-то они нисколько не исключают потребности приобретения крестьянином хорошей книжки в собственность, чтобы во всякое время иметь ее под руками.

Нужны средства также и для бесплатной раздачи. Да и при наличности их обычно бывают в состоянии раздавать только листки, средние же брошюрки уже не употребляются у нас для раздачи, не говорю о книгах… При самой блестящей для нашего времени организации, таким способом распространяются лишь массы листков… Но ведь листок один не может быть самодовлеющей величиной в деле религиозного просвещения народа; для этого, как мы говорили выше, необходимо должны быть привлечены все виды печатного слова.

Но есть и еще весьма важное обстоятельство, которое говорит нам о чрезвычайной важности организации продажи религиозных книг, даже о превосходстве его пред идеальным, по-видимому, способом их бесплатной раздачи. Это тот факт, что народ иначе относится к раздаваемой бесплатно литературе, чем к приобретаемой им.

По его мнению, бесплатно не дадут хорошей книги. И это убеждение, этот взгляд, поддерживается фактами наличной жизни не только такими, что обычно дают лишь листок, но и такими, как обычай давать только тогда, когда рассчитывают получить, как раздача только листков Палестинского общества и воззваний… Это отношение, этот взгляд крестьянина на бесплатно дающуюся книгу, думается нам, понятен и из обычной жизни… Многие объективно равноценные вещи и мы ценим все же различно только благодаря тому, что одну из них пришлось нам получить без особых трудов и затрат, а другую с трудом, с затратой своей трудовой копейки. В последнем случае ценность как-то невольно, неуловимо для нас, поднимается, возвышается. То же самое происходит и в отношениях простого народа к книге. Это весьма мудро и справедливо подмечено Библейским обществом, положившим в основу своей деятельности принцип – хотя бы очень дешево, но обязательно продавать книгу.

По всем этим причинам продажу религиозно-нравственных книг для народа мы и считаем одним из важнейших способов ее распространения, наряду с библиотеками, читальнями и бесплатной раздачей.

А. Аболенский

Нам доставлено «объявление» о подписке на новый иллюстрированный журнал «Церковный Староста». Как вы думаете, что обещает дать своим подписчикам новое издание? Вы предполагаете, что оно задается целью осветить путь деятельности церковных старост при новых современных условиях государственной и церковной жизни, пособить им своими указаниями правильно поставить дело просвещения в приходе устройством школы, дело благотворения устройством богадельни и приходской помощи, организовать кружки ревнителей церковного благолепия, церковного пения и т. п.?

Ничуть не бывало! Новое издание имеет в виду совсем другую цель. Оно намерено знакомить читателей «с жизнью и деятельностью во славу Православной Христовой Церкви ее благочестивых и преданных сынов», т. е. церковных старост. Церковные старосты! Вынимайте из церковного кошелька по три рубля на выписку журнала «Церковный Староста», но не думайте, что вы этим заслужите себе похвальный отзыв в газете. Нет, для этого требуется нечто большее. «Лиц, – говорит объявление, – желающих, чтобы в журнале были напечатаны их портреты, просим прилагать фотографическую карточку и 5 рублей на расходы по изготовлению рисунка. При желании же вместе с портретом напечатать в журнале и краткое описание и обзор деятельности, следует прилагать 10 рублей». Трудно представить более бесцеремонное отношение к печатному слову и дальше этого некуда идти в деле посягательства на кошелек наивных людей.

Пастыри Церкви призываются выяснить церковным старостам, плохо скрытую цель издания журнала «Церковный Староста» (если только он когда-нибудь будет издаваться) и уберечь их от подписки на это издание (Совр. Лет.).