№ 18. Сентябрь. Книжка 2

В настоящее время взоры всех русских людей напряженно устремлены на «дальний восток», где уже несколько месяцев идёт упорная, тяжёлая, разорительная для обоих государств война России с Японией, почему-то называющей себя «страной восходящего солнца». По мнению почти всех европейских наций эта война, объявленная и коварно начатая Японией, есть проявление «жёлтой опасности»; это – борьба азиатских народов против господства европейцев, это – борьба язычества против христианства!.. Несмотря на внешний облик европеизма, которым прикрывается Япония, с жадностью стремящаяся пересадить на свою почву культуру Европы, японцы в существе дела остаются грубыми, жестокими азиатами, какими во всём блеске показали себя в 1900 г. китайцы, – эти наиболее многочисленные представители монгольского племени... Да, Япония в настоящее время наш враг, враг хитрый, лукавый, не пренебрегающий никакими средствами для своей победы над нашим отечеством; но, нужно сознаться, Япония близка нам православным и, можно сказать, дорога. Ведь это единственное государство, в котором с явным успехом действует наша духовная миссия, на труды которой справедливо обращено должное внимание всех истинно русских людей, старающихся оказать ей материальную поддержку?

Почти 200 лет существует наша миссия в Китае и результаты её деятельности более чем скромны: всё число православных христиан в «Небесной империи» к концу XIX в. едва достигало 1.000 человек. В Японии же православная миссия действует только 30 с небольшим лет, а православная паства там в настоящее время превышает 28 тыс. Успех проповеди во всяком случае выдающийся!.. Православные японцы рассеяны по разным местам своего государства; проповедь православия ведётся всюду проповедниками из самих японцев; священные лица (кроме епископа и двух членов миссии) все японцы; богослужение совершается на родном для них языке; в столице Японии возвышается величественный православный собор, богато украшенный, представляющий собой одну из достопримечательностей Токио. Словом, в Японии положено самое прочное начало национальной православной церкви, которая, судя по-человечески, не может уничтожиться, хотя пути Божественного Промысла о ней никому, конечно, неизвестны... Правда, среди многомиллионного населения Японии православные являются каплей в море; но кто знает, может быть, это «малое стадо», по Божественному предопределению, является тем зерном горчичным⁵⁸⁹, из которого со временем произрастёт великое и ветвистое дерево православия?..

И вся эта юная православная церковь с её светлым будущим – дело трудов, создание одного миссионера, который уже более 40 лет самоотверженно трудится для православия в Японии и справедливо заслужил имя её «апостола». Этот ревностный проповедник православия, этот поистине «добрый пастырь» вверенного ему стада Христова – преосвященный Николай, начальник нашей православной миссии в Японии. Доселе он остался неизменно верен своей мысли, своему влечению – распространить в Японии свет православия; всю свою душу вложил он в это святое дело. Япония и японцы стали для него ближе родины, дороже соотечественников. С поразительной ясностью это было заметно во время пребываний пр. Николая в России по делам миссии, – что было ещё в начале его миссионерского служения. Вынужденный иногда покидать Японию на довольно продолжительное время, например, в 1879–1880 гг. для исходатайствования возникающей японской православной церкви отдельного епископа, пр. Николай видимо тяготился долговременным пребыванием в России, положительно скорбел о разлуке с Японией и всей душой стремился к японцам, о которых рассказывал в своём отечестве с искренней, неподдельной любовью, свидетельствующей, что это для него самые дорогие и близкие люди⁵⁹⁰.

Пр. Николай горел нетерпением поскорее возвратиться в Японию, а между тем в то же самое время японцы под влиянием слухов, что Россия обязалась помогать Китаю в войне с Японией, три раза казнили портрет нашего отсутствующего миссионера и грозили распять его на кресте, если он, явившись к ним, снова будет проповедовать Распятого⁵⁹¹.

Но и такие угрозы не устрашили бесстрашного проповедника православия, беззаветно преданного своему делу служения истине... Возвратившись в Японию, пр. Николай безбоязненно стал продолжать свои миссионерские труды.

С тех пор, вот уже около четверти века, он не покидал дорого́й для него Японии, неустанно, с изумительной ревностью трудясь здесь на пользу православия, и за это время связь его с юной японской церковью, конечно, возросла и увеличилась ещё более. «Апостол Японии» мог надеяться и рассчитывать, что он до конца своих дней или, по крайней мере, до тех пор, пока в силах, будет мирно подвизаться на избранном им поприще⁵⁹² среди того народа, с которым прожил многие годы, с которым сжился, просвещению которого светом христианства посвятил все свои силы.

И вдруг произошло событие, которое было способно нарушить мирное течение миссионерской деятельности пр. Николая, «выбить его из миссионерской колеи»⁵⁹³. Япония открыто стала врагом России и объявила нашему отечеству войну. В виду такого факта создавалось крайне тяжёлое положение и для православной японской церкви, и для её представителя. С одной стороны – любовь к отечеству, столь сильная у японцев, их болезненно развитый патриотизм невольно побуждали их стать в неприязненное отношение к России; с другой – благодарное чувство к матери-церкви, духовная связь с нею как бы обязывали православных японцев воздерживаться от проявления враждебных чувств к нашему отечеству...

Как же нужно было поступать им в таком случае, в таком щекотливом положении? Вопрос о том, как вести себя православным японцам, если возникнет война с Россией, оказался чрезвычайно важным; он был возбуждён ещё задолго до объявления войны, как только стали обнаруживаться первые признаки натянутых отношений Японии к России. Решить этот вопрос, столь смущавший православных японцев, должен был пр. Николай, положение которого в Японии, в случае войны её с Россией, могло оказаться, пожалуй, тяжелее положения его паствы. Однако он не усомнился и не поколебался дать такой ответ, который вполне мог успокоить его пасомых, мог показать, что он прежде всего и больше всего «пастырь добрый», который проповедует Христа, и только Христа, не задаваясь никакими посторонними, политическими, русификаторскими целями. «Я молюсь, чтобы совсем не было войны», говорил пр. Николай на соборе 1903 г.⁵⁹⁴ «Если же всё-таки не избегнуть нам несчастия увидеть войну, то вы японцы, конечно, должны сражаться за Японию и осуществить христианскую любовь в своих самоотверженных действиях. Сам Господь Иисус Христос говорит: „больши сея любве никто же имать, да кто душу свою положит за други своя“⁵⁹⁵. Сражаться за своё отечество, – это значит, поэтому, исполнять любовь, заповеданную Самим Господом. Правда, вы, японцы, приняли православную веру от России, но несмотря на это когда будет объявлена война с ней, то она – неприятельница ваша, сражаться с которой – ваш долг... Воевать с врагами вовсе не значит ненавидеть их, а только защищать своё отечество... Впрочем, я не думаю, чтобы была война... И я постоянно молюсь Господу Богу о мире и твёрдо верю, что помощь Божья будет нам...»

Однако ожидания пр. Николая не оправдались!.. Война оказалась неизбежной и её хотели не Россия, а Япония.

Когда война была объявлена, у всех, хотя сколько-нибудь интересовавшихся нашим миссионерским делом, невольно и неизбежно явился вопрос – что же будет теперь с православной миссией в Японии?⁵⁹⁶ Впрочем, главное опасение могло быть не за судьбу собственно наших миссионеров, которые спокойно могли уехать из враждебной нам страны, а за судьбу православия в Японии. И здесь-то вопрос главным образом связывался с личностью начальника нашей миссии, – как поступит он? Останется ли в Японии или нет? Если уедет, то не отзовётся ли это крайне печально на юной японской православной церкви и не погибнут ли многолетние, столь благие труды проповеди православия? Такие являлись невольные тревожные опасения!.. А газеты поддержали и усилили эту тревогу, распространив известие, что вместе с нашим посольством выехал из Японии и пр. Николай, начальник миссии. Решительно не хотелось верить этим слухам! Казалось прямо невозможным допустить, чтобы пр. Николай бросил свою младенчествующую паству на произвол судьбы в такое трудное время, когда она наиболее нуждается в авторитетном руководстве, в нравственной поддержке. Это также невероятно, как невероятно, было бы, если бы пастырь добрый, видя «волка грядуща», оставил своё стадо и убежал, нисколько не заботясь о том, что «волк расхитит и распудит овцы»⁵⁹⁷. И пр. Николай поступил не как «наёмник», а именно как пастырь добрый! Он ясно видел, что православная японская церковь в опасном положении и, как молодой церковный организм, пожалуй, может и погибнуть в атмосфере ненависти, злобы, языческого фанатизма. И он решил, презирая могущие угрожать ему опасности, не покидать Японии, не оставлять своего «малого стада», которое собрал, ради того святого дела, которое вёл с искреннею любовью, чтобы поддержать и охранять юную церковь в тяжёлую для неё годину испытаний. «Японская церковь не может быть оставлена без епископа, – сообщал пр. Николай Совету Православного Миссионерского Общества после объявления войны, – поэтому я здесь остаюсь. Усерднейше прошу молитв; чтобы Господь сохранил здешнюю церковь и меня с нею от всякого навета вражья»⁵⁹⁸. «Пр. Николай остался в Японии, – писал в конце февраля текущего года бывший начальник православной миссии в Корее, архим., ныне епископ, Хрисанф; – я никогда и ни на минуту не сомневался в том, что он примет именно такое решение, и не верил, когда говорили и писали в восточных газетах, что он на время войны оставляет Японию. Я не верил этому потому, что для него отъезд был бы горше смерти. Мы, выезжая из Кореи, не оставляли никого и то переживаем тяжёлые, грустные и тоскливые минуты, – что же бы чувствовал пр. Николай, если бы он оставил 30 тысяч им самим рождённых духовных детей?!»⁵⁹⁹

Могло ли быть у пр. Николая, всей душой преданного своей младенчествующей пастве, хотя бы минутное колебание в том, как поступить ему в виду начавшейся войны Японии с Россией?.. Легко понять, как болезненно должно было сжиматься его сердце при одном только представлении, что в случае его «отшествия», в его паству могут проникнуть «волцы тяжки, не щадящи стада» Христова⁶⁰⁰; что величественный Воскресенский собор в Токио, создание его рук, может быть разрушен фанатизмом язычников, давно уже злобно посматривавших на этот храм, как на твердыню «вражеского государства, возведённую в самом сердце Японии»⁶⁰¹; что злоба народа может обрушиться на исповедников православия и возобновить те времена гонений, которые пережили православные японцы в начале миссионерской деятельности пр. Николая⁶⁰². А разве не может случиться и того, что в среде самой православной паствы появятся такие лица, которые, увлекаясь ненавистью к России, пожелают оставить веру, принятую из этой страны?.. И пр. Николай остался в Японии, чтобы собственным примером учить японцев подвигам самоотверженной любви, чтобы своим присутствием предотвратить разные возможные беды от юной церкви, чтобы поддержать всех колеблющихся в вере!.. Без сомнения, и православные японцы, прекрасно знающие своего духовного вождя, не сомневались, что он не расстанется с ними в тяжёлое для них время и будет переживать всё, что бы ни пришлось пережить православной японской церкви.

Правда, японское правительство с самого начала военных действий старалось разъяснить своим подданным, что не должно смешивать политику с религией, стало принимать «все меры к тому, чтобы настоящая война не сочтена была за борьбу между язычеством и христианством»⁶⁰³, «по всему государству разослало предписание местным властям охранять безопасность православных христиан и не позволять народу оскорблять их», обещало покровительство и охрану пр. Николаю и православной миссии⁶⁰⁴; но разве всё это может вполне избавить и защитить православных японцев от всяких проявлений народной ненависти? Кто же не знает, что иногда возбуждённая народная масса способна совершить явные насилия над своими согражданами, вызвавшими чем-нибудь её неудовольствие, не смотря на все распоряжения и меры правительственной власти?.. Это очевидно сознает и японское правительство. Вот почему оно не ограничилось одними только разъяснениями и предписаниями народу относительно православных христиан, а приставило к нашей миссии стражу от полицейского и жандармского ведомств, которая должна охранять её день и ночь⁶⁰⁵, и приказало всюду следить за спокойствием своих подданных. Всё это не служит ли показателем близкой опасности для православия? Так именно понимает дело и сам пр. Николай. В своей заключительной речи на соборе нынешнего 1904 г. (бывшем 5 и 6 июля) он говорил: «Любезные братия! Прощаясь ныне с вами, я не могу удержать некоторое особенное движение чувства... Надеюсь, что мы увидимся и в будущем году, как обычно, в такое же время. Но можем ли мы с уверенностью сказать это? Видите, как охраняют это место и меня с ним. Значит, есть опасность. Будем уповать, что такая тщательная охрана не останется тщетной и что Ангел Божий покроет своим крылом и защитит от бед миссию. Но на всякий случай примите моё прощальное слово, как завещание, которое, впрочем, если буду жив, не перестану повторять вам при каждом свидании...»⁶⁰⁶. В этих словах пр. Николая не ясно ли видно тягостное предчувствие чего-то недоброго для нашей японской миссии, опасение за целость православия в Японии и вместе указание, что предстоятель православной японской церкви готов при случае пострадать за свою паству и вместе с нею даже «до крове»?⁶⁰⁷ Вот воистину «пастырь добрый», полагающий «душу свою за овцы»!⁶⁰⁸

Некоторое проявление фанатизма японцев язычников по местам уже обнаружилось; кое-где, как свидетельствует пр. Николай, возникли стеснения для христиан, но власти принимали самые действительные меры к прекращению сего вида гонения⁶⁰⁹. Так признаки опасности для православия в Японии обнаруживаются и теперь!..

Но, нам думается, что в будущем эта опасность может возрасти и увеличиться и «если для нашей церкви нет ныне урагана», как выразился пр. Николай на соборе 1904 г., то можно ли утверждать, что его никогда не будет? Сейчас японцы ещё упоены победами над Россией; они торжествуют и, как победители, склонны относиться к православию, принятому японцами из России, не столько враждебно, сколько снисходительно и, пожалуй, презрительно. Но то же ли будет, если обстоятельства изменятся для Японии? Уже теперь, по мере напряжения её в борьбе с нашим отечеством, ввиду некоторых испытанных ею неудач (напр., под Порт-Артуром), всё яснее становится неприязненное отношение японцев ко всем неазиатам. А разве недружелюбие их не может перейти на тех соотечественников, которые хотя сколько-нибудь прикосновенны к врагам Японии? Таковы-то именно православные японцы, на которых фанатики язычники всегда смотрели как на изменников не только вере отцов, но и государству, как на предателей отечества. Православие японцы зовут русской верой, а на Россию они смотрят со страхом и трепетом, как на своего злейшего врага, который жадно стремится захватить Японию⁶¹⁰. «Наши христиане, как свидетельствует пр. Николай, не просто христиане, как у других инославных миссий; но они – герои: они выдерживают борьбу не с язычеством только, а и с общественным мнением всей страны»⁶¹¹. И, может быть, справедливость этих слов особенно чувствуется теперь!..

В самом деле, не изменится ли нынешнее отношение японцев-язычников к православным, если последуют для Японии неудачи на войне, если победы сменятся поражениями? Ведь, без сомнения, Россия не положит оружия, пока не выйдет с честью из борьбы со своим врагом. И вот тогда-то не возгорится ли злоба жестоких японцев против юной православной церкви в Японии? И будет ли тогда японское правительство в состоянии обуздать грубый фанатизм своих подданных?.. Трудно, конечно, предрешать события!.. Но задумываясь над судьбой православия в Японии, невольно приходишь к мысли и даже убеждению, что главная опасность для него ещё впереди... Одно только может служить нам достаточным утешением, что пр. Николай сам находится со своей церковью, постарается сохранить её целой и, под его руководством, она останется твёрдой в вере, хотя бы некоторые внешние бедствия и постигли её. Можно же представить, что переживает наш миссионер, для которого видна постоянно угрожающая и всё возрастающая опасность для православия в Японии! Но, как проповедник Христа, ищущий не «своих си»⁶¹², пр. Николай ни на что не взирает, только бы с радостью совершить своё служение⁶¹³ и сохранить своё «малое стадо», которое привёл ко Христу многолетним апостольским трудом.

Да, нелегко настоящее положение пр. Николая, особенно в смутном ожидании неизвестного, может быть, грозного будущего для православной японской церкви; но тяжесть этого положения невольно увеличивается ещё и следующим.

Русский по происхождению и русский подданный, пр. Николай, оставшись в Японии, должен невольно вращаться среди лиц, враждебных его отечеству, желающих победы своему государству и поражения России. Мало того. Пр. Николай должен был благословить своих пасомых на борьбу с Россиею и поступить иначе он не мог!.. Теперь в православных храмах Японии не только оставлено моление за Императора Русского, что делалось прежде во дни мира, и возносятся молитвы за одного микадо, но и совершаются молебствия о даровании ему победы. «Само собой разумеется, говорил пр. Николай одному сотруднику Японской газеты „Хоочи“, мне невозможно присутствовать при этом»⁶¹⁴. Так по обстоятельствам наш миссионер вынужден иногда даже уклоняться от молитвенного общения со своей паствою. Разве это не прискорбно душе его?..

Затем вокруг его раздаются радостные клики победы, совершаются торжества по поводу успехов на войне. Как бы ни устранялся пр. Николай от окружающей его среды, разве он не видит этих проявлений радости японцев? Что же должен чувствовать и переживать он, сделавшийся невольным свидетелем этих торжеств врагов его родины, доказательств несчастий и поражений его отечества? Разве это не горько для патриотического чувства пр. Николая? Утешением для него в таком испытании служит ревностное занятие делами миссии да молитва. Он не следит с лихорадочной поспешностью за ходом военных операций, не радуется победам одних и поражениям других. Одно только у него «непрестанное желание», чтобы Господь «брани умирил, мир утвердил» для проповеди и славы Его святого Имени. «Мои ученики и знакомые предлагают мне читать русские газеты, – говорил пр. Николай сотруднику газеты „Хоочи“, – но я отказываюсь от них. Чья бы ни была победа – русских или японцев, – мне одинаково больно узнать о сотнях смертей. Я молюсь об одном, чтобы война как можно скорее окончилась»⁶¹⁵. Вот ответ, вполне достойный истинного служителя Христова, для которого всегда должны быть прискорбны «брани» и даже «слышания бранем»⁶¹⁶ и который может молиться только «о мире всего мира» и просить Господа водворить «на земли мир, в человецех благоволение»⁶¹⁷.

Оставаясь в Японии, среди враждебной России нации, пр. Николай, конечно, хорошо представлял своё тяжёлое положение в этой стране, ясно сознавал, что предстоит ему пережить и испытать; но он не решился покинуть плоды своих миссионерских трудов – юную православную церковь... Этот его, достойный истинного миссионера, подвиг способен вселить в русских людей веру, что беды, могущие угрожать православию в Японии, не причинят сильного вреда великому делу нашей миссии, которая будет продолжать в «стране восходящего солнца» приводить народ к «Солнцу правды» – Христу Богу.

«Не бойся малое стадо»⁶¹⁸, юная японская православная церковь! Господь, «сокрушаяй брани» подаст тебе силы перенести постигшие тебя испытания и выйти победительницей!

«Утверждение на Тя надеющихся, утверди, Господи, церковь!»

Для тех крещёных инородцев, которые по дальности расстояния, доходящего иногда до нескольких сот вёрст, и по кочевому образу жизни не могут посещать миссионерского храма, – для них миссионеры, как уже было замечено, совершают богослужение, исполняют требы, говорят поучения и проч. в их семьях и кочевьях. Богослужение совершается в нарочито устроенных часовнях и молитвенных домах, а где таковых нет – в обыкновенных жилищах, которые почище и попросторнее. За молитвенными домами наблюдают учителя, где таковые есть, а где нет – нарочито выбранные лица – старосты. Кроме вечернего и утреннего богослужения, миссионеры иногда, преимущественно в дни говения, совершают в часовнях и молитвенных домах и Божественную литургию на походных св. антиминсах⁶²⁰.

Миссионерские поездки по улусам для совершения богослужения и требоисправлений у крещёных совершаются в определённое время и каждый год приблизительно в одни и те же числа. Преимущественно такие поездки совершаются в течение св. Четыредесятницы, когда миссионер старается объехать все малейшие поселения новокрещёных для преподания им спасительных таинств исповеди и св. причастия. Обыкновенно, миссионеры первую, четвертую и страстную седмицы великого поста служат в своих храмах, а остальные проводят в улусах. Некоторые иркутские миссионеры, много лет служащие в одном стане, завели при говении ещё такой порядок: в известные дни назначенных для богослужения в улусах седмиц они посещают именно те улусы, в которых в те же дни совершалось богослужение и в предыдущие годы. Мера эта приносит свою пользу: во многих улусах новокрещёные, ожидая в известный день своего священника, не отлучаются из своих домов – и домохозяева, у которых обыкновенно останавливается миссионер и совершает службу, стараются к тому времени привести в порядок свой дом. Время пребывания миссионера в великий пост в том или другом улусе зависит от числа находящихся в его приходе улусов, где есть крещёные, а равно и от расстояния, в каком находятся улусы один от другого. Если улусов в приходе немного, или отстоят недалеко один от другого, так что можно назначить один из них местом для богослужения, то миссионер остаётся здесь от двух до трёх дней. Если же улусов много и они в дальнем друг от друга расстоянии, то говение инородцев продолжается только одни сутки, а на завтра миссионер уже спешит в следующий улус, чтобы дать возможность большему числу новокрещёных очистить свою совесть покаянием и причаститься св. Таин. Самое богослужение и говение совершается так: вечером миссионер служит вечерню с каноном перед св. Причастием. Затем следует исповедь, читается утреннее правило – и за обедницей все причащаются св. Таин. Так как время говения, естественно – самое удобное время для утверждения юных христиан в истинах веры и правилах нравственности, то как вечером после службы, так и утром после причащения миссионеры предлагают инородцам беседы, читают жития святых, особенно страдания св. мучеников и проч.; перед исповедью и причастием также говорят поучения, в которых излагают учение св. Церкви об этих таинствах. Если же времени достаточно, то миссионер посещает для религиозно-нравственных собеседований всех жителей – христиан того улуса, в котором совершалось богослужение⁶²¹. Время великого поста, как можно видеть из сказанного о великопостных трудах миссионеров, весьма тяжёлое для них и утомительное. «Всю св. Четыредесятницу, – говорит бывший Преосвященный начальник миссий Томской епархии, епископ Владимир⁶²², с раннего утра до позднего вечера миссионер бывает занят тяжёлым трудом, что при неудобных разъездах, плохих помещениях и скудном питании совершенно обессиливает и самого крепкого человека. И я вполне сочувствую своим собратьям-миссионерам, из которых один жаловался на опухоль ног от продолжительного стояния, а другой писал: „лежу, не могу двигаться, говорить и мыслить“⁶²³.

Кроме времени великого поста, миссионеры, если бывает возможно, посещают своих пасомых, живущих вне стана, в великие праздники – в Рождество Христово, Богоявление, в Светлое Христово Воскресение и, наконец, в престольный праздник. В тех миссионерских приходах, где улусов много или где они разбросаны на дальних расстояниях, за недостатком времени в Рождество Христово посещается одна половина прихода, а другая после Богоявления, в Светлое Воскресение – по возможности все прихожане, в престольные праздники только ближайшие»⁶²⁴.

При посещении крещёных инородцев, как в дни великого поста, так и в дни праздников и проч., миссионеры, как мы уже говорили, совершают и все случающиеся требы, как-то: крестят младенцев, венчают браки в дозволенные дни⁶²⁵, напутствуют больных, отпевают умерших. Так как при совершении требоисправлений в улусах, понятно, нельзя обставить богослужение должной торжественностью⁶²⁶, то миссионеры, чтобы показать улусным жителям всё превосходство православного богослужения над языческим лжеверием и сделать его насколько возможно понятным для окружающих, совершают каждое требоисправление с особым благоговением и медленно. После совершения требы миссионер объясняет присутствующим, в числе коих нередко бывают и любопытствующие из язычников, значение того или другого священнодействия⁶²⁷.

Конечно, трёх-четырёх кратковременных посещений в год недостаточно и для миссионера, чтобы он мог благоуспешно назидать новокрещёных инородцев, и для самих новокрещёных, чтобы они могли прочно усваивать преподаваемые им христианские истины, знать и понимать чин православного богослужения, а тем более – своевременно пользоваться благодатными дарами в церковных тайнодействиях и проч.; но и такое положение дела приходится считать сравнительно благоприятным. И три-четыре раза в год посетить своих пасомых могут далеко не все миссионеры⁶²⁸. Это нужно особенно сказать о миссионерах, подвизающихся среди инородцев крайнего севера, в епархиях – Тобольской (обдорская миссия), Енисейской (туруханская миссия) и Якутской (чукотская миссия и походные священники). Здесь районы миссионерских приходов так обширны, пути сообщения так малоудобны и климатические условия так суровы, что миссионеры, при всём своём желании и энергии, никак не могут посетить своих пасомых более одного раза в год⁶²⁹. Понятно, посещаемые миссионером однажды в год инородцы в остальное время года остаются и без богослужения, и без научения, и без св. таинств: родившиеся младенцы долго пребывают некрещёными, а иногда некрещёными и умирают, больные умирают без напутствования св. Тайнами, умершие хоронятся без отпевания, браки заключаются без церковного венчания.

Мало того, некоторые бродячие инородцы крайнего севера, будучи крещены, иногда потом по нескольку лет сряду не видят священника; так как нередко миссионеры во время своих ежегодных разъездов не могут даже и разыскать их⁶³⁰. Затерявшись в неизмеримых и безлюдных снежных пустынях, они живут, усиленно борясь с суровой и неприветливой природой за скудный кусок насущного хлеба, живут и умирают без попечений своей духовной матери, св. Христовой Церкви!

Большую помощь должны оказывать миссионерам в деле христианского просвещения инородцев школы и школьное образование. Неоспоримая истина, что школьное образование в христианском духе, даваемое инородческим детям, воспитывает из них добрых и усердных христиан; – и теоретические, и исторические обоснования этой мысли известны уже всем. Современные сибирские миссионеры вполне сознают это важное значение школы.

«Самым важным, – говорит один киргизский миссионер, – и надёжным пособником в деле религиозно-нравственного воспитания новокрещёных, насаждения и укрепления среди них православно-русских начал служит миссионерская школа. Православная школа после святого храма есть самое богоугодное и полезное учреждение; но особенно такие школы полезны в миссионерских станах с инородческим населением. Без школы очень трудно просвещать и воспитывать новообращённых в новой для них христианской вере»⁶³¹. Ввиду этого миссионеры прилагают все свои старания к развитию школьного дела в миссиях.

Сообразно с главной задачей своей деятельности – распространением христианства среди язычников и утверждением в вере новокрещёных, – миссионеры дают школам такое направление, что они являются не только образовательными, а главным образом – христианско-воспитательными заведениями, не только училищами грамотности, но преимущественно училищами веры и благочестия. С этой целью миссионеры поставили школу в самую близкую связь с церковью. Учитель миссионерской школы со своими учениками суть первые и неизменные посетители храма Божия, чтецы и певцы во время службы и исполнители церковных уставов. И внутри самой школы весь строй и обучения, и поведения учеников запечатлён строго церковным характером. Так, например, во всех школах алтайской миссии ежедневно обязательно совершаются утренние, а в большинстве и вечерние молитвы. К повседневным молитвам здесь присоединяется ещё молитвенное поминовение предержащей власти, ближайших начальников, живых и умерших родителей, а также – благодетелей миссии. В тех же видах упрочения в миссионерских школах церковного направления в той же алтайской миссии выработан Преосвященнейшим Макарием, епископом Томским, на основании личного опыта, особый метод преподавания самой жизненной части Закона Божия, т. е. молитв, сообщающий обучению их, как нельзя лучше, христианский воспитывающий характер. Преосвященный Макарий пришёл к тому убеждению, что при обучении молитвам недостаточно, чтобы ученик только запомнил слова молитвы и понимал их смысл, но нужно ещё научить его молиться этой молитвой. С этой целью изучение молитвы на уроке в алтайских миссионерских школах начинается чтением её учениками за учителем в продолжении пяти или десяти минут в молитвенном положении перед иконой, а затем, следует заучивание молитв обычным, везде практикующимся порядком. Такое изучение молитв, соединяемое с приучением к самой молитве, имеет особенно важное значение для инородческих детей. Несчастным инородческим детям весьма часто бывает не у кого брать дома пример, как нужно молиться, – и без содействия школы они могли бы оставаться невеждами в этом отношении. Наконец, по свидетельству самих миссионеров, подобное разумное изучение молитв весьма благотворно отзывается и на изучении прочих частей Закона Божия. «Разумное изучение молитв, говорят они, поставляющее учащегося через молитву в живое отношение к Богу, одушевляет и оживляет изучение прочих частей Закона Божия, делая для учащегося догматические истины и священные события живыми истинами и живыми событиями, которые, вызывая в нём жизненный интерес, как бы сами собой уже вызывают в нём и сознательное отношение к ним его мысли без помощи особых, искусственных приёмов эвристического метода, требующих от учителя и большего знания, и большей сноровки, чем учителя миссий, конечно, похвалиться не могут»⁶³².

Отличаясь строго церковным характером, миссионерские школы часто заменяют собой храм. Преимущественно эта роль выпадает на долю тех школ, которые находятся в инородческих селениях, не имеющих собственной церкви и удалённых от миссионерского стана. «Там, где школа находится вне резиденции миссионера, читаем в Отчёте о миссиях Томской епархии за 1893 год, учитель в качестве члена клира отправляет службу в праздничные дни, устраивает духовно-нравственные чтения и следит за религиозно-нравственной жизнью новокрещёных»⁶³³. Школа, также, помогает иногда миссионеру в его чисто пастырских трудах. Так, напр., один из киргизских миссионеров, по его собственным словам, ведёт в школе и при помощи её дело оглашения и научения желающих креститься⁶³⁴.

(Продолжение следует)

(Путевые записки миссионера)

Выезжать нам снова пришлось после целодневного сильного дождя, снова пришлось с большой осторожностью переезжать многоводную и бурную речку. Выехали мы в 7,5 часов утра 30 апреля. Погода была великолепная; солнце ярко блестело, в воздухе носился чудный аромат от распускавшихся цветов; горы и скалы сплошь были покрыты нежными цветами только что распустившихся азалий; корейцы весело работали на своих полях, засевая разные злаки. Два года подряд провинция Коан-уон-до терпела неурожай и народ страшно обеднел и не мало за это время погибло от голода; грустно смотреть на обедневшие деревни – точно после пожара, и на исхудавшие от голода и холода мрачные и угрюмые лица крестьян... Дай, Господи, чтобы настоящий год принёс им отраду и радость в обилии урожая.

Из «Алмазных гор» мы направились в Гензан-портовый город – на берегу Японского моря. Во время путешествия своего мы руководились картой издания Министерства Финансов 1900 года; ещё в монастыре мы высчитали по карте, что берег Японского моря должен отстоять от Ким-кан-сана приблизительно на 120 вёрст, а потому мы решили идти через уездный город Хоэ-ян и выйти к морю у самого Гензана; но карта оказалась в этом месте не верна: по указанию одного корейца мы пошли по дороге к морю и, пройдя не более 25 вёрст от монастыря, вышли на высокий горный перевал Сариӧн-нӧн, откуда увидели берег Японского моря, до которого оставалось пройти всего вёрст 15. Дорога эта и перевал на карте не обозначены, а также нет довольно большой – дворов 100 – деревни У-нам, которая расположена при впадении реки Сарӧн в море – вёрст на 10 севернее города Ко-сиӧна и вёрст на 100 южнее Гензана.

Горный перевал Сариӧн-нӧн один из больших горных перевалов и перед ним совершенно бледнеет пройдённый уже нами по дороге в Ким-кан-сан. Он представляет собой крутой спуск в узкое глубокое горное ущелье. С южной стороны подъём покатый, мало затруднительный и местами почти не заметный, но когда взойдёшь на вершину его, то открывается совершенно неожиданная картина: у ног зияет огромная пропасть, а вдали видна зеркальная поверхность моря. Дикое ущелье, поросшее густым лесом и окаймлённое высокими горами красивых форм и очертаний, а вдали гладкий горизонт спокойного моря представляли восхитительную картину природы, которая надолго приковала наш взор и тем более, что все дни нашего путешествия пришлось прожить среди высоких гор, до минимума ограничивавших наш кругозор: кроме небольшого клочка неба, – ничего не видели.

Горные виды могут доставить наслаждение на короткое время, жить же всегда в горах, для меня по крайней мере, было бы настоящим наказанием – тюрьмою. Я уроженец степей – донских южных степей, где равнина столь беспредельна, что сколько бы ни напрягали ваш взор в даль ничего, кроме равнины не увидели бы. Мне кажется, что только в степях человек может действительно чувствовать себя царём природы, ибо здесь он стоит всегда выше её; а вот в горах, где всё так высоко, могущественно и величественно, – человек кажется жалким пигмеем и царственности его ежеминутно грозит полный крах: всякий нечаянно оборвавшийся камень может стереть его в порошок. Полюбоваться горными видами – хорошо; но жить в горах – невыносимо и я лично никогда не завидовал горцам и не желал бы быть на их месте. Я ужасно обрадовался, когда после двенадцатидневного сидения в горах, увидел широкую и беспредельную даль моря и долго, долго любовался им... Наши мафу тоже, видимо, были одинакового мнения со мной, ибо отчаянно ругались, предвидя трудное и неприятное путешествие в ущелье.

До спуска дорога всё время была очень хорошая, но здесь она обратилась в узкую тропинку, зигзагами спускавшуюся по карнизам крутых скал в непроглядную пропасть. Делать было нечего, – надо было идти. Мы, собственно, не обратили на это решительно никакого внимания, ибо совершенно не представляли, что нас ожидает впереди; а мафу наши чувствовали беду... Тропинка местами пролегала в узких проходах между скал и тут нам приходилось снимать с лошадей все ящики и вьюки и переносить их на своих плечах; таких весьма неприятных приключений нам пришлось испытать в трёх местах. С половины спуска до нас стал доходить шум от горной реки, которая с бешенством рвалась из узкого ущелья на простор. По мере приближения, шум всё усиливался, и когда мы спустились вниз к берегу её, то шум на столько усилился, что нам в разговоре пришлось почти кричать. Вот тут-то и начались испытания, которые предвидели наши мафу: эту ужасную речку нам пришлось перейти вброд 22 раза на протяжении 15 вёрст! Господи! сколько муки выпало на долю всех нас и особенно лошадей; только здесь мы по достоинству могли оценить этих маленьких невзрачных на вид, но очень сильных, выносливых и искусных лошадок. Перейти горную речку, где всякий момент грозит стереть с лица земли, не каждый решится и только искусство и опытность корейской лошадки может несколько обезопасить. Несмотря на это, не суждено было нам благополучно совершить этот путь: на третьем переезде через реку одну вьючную лошадь сбил с ног камень и она, несчастная, упала с вьюками в воду; тотчас же все бросились в реку и кое-как спасли её. Слава Богу, что всё это случилось недалеко от берега и нам так счастливо удалось спасти самую лучшую лошадь из всего нашего каравана. В одном месте и я испытал всю непригодность европейской обуви для путешествия по таким местам: тропинка шла по береговому откосу гладко обмытой водой скалы, здесь-то я упал и меня повлекло в реку и, если бы не схватил меня за руку один из моих спутников, то мне было бы плохо.

В ущелье на всём протяжении его мы встретили всего 6 фанз, разбросанных в разных местах. Чем обитатели их занимаются, трудно определить, от них же мы ничего не могли добиться. На меня смотрели, как на диковину какую, и говорили, что никогда не видели таких людей. Мы им, конечно, сказали кто мы и с какой целью путешествуем. Веры они шаманской, о христианстве ничего не слышали. Относительно мужчин можно ещё сомневаться в правдивости их слов, а вот женщины и дети проявляли такую наивность, которая прямо свидетельствовала, что они кроме корейцев никого не видели. Да и кто пойдёт в такие дебри, и мы-то попали сюда совершенно случайно.

Поздно вечером добрались мы, наконец, до деревни У-нам. Деревня эта расположена несколько в стороне от приморской дороги, а потому здесь постоялых дворов не оказалось и после столь трудного перехода – измученные и голодные – мы должны были долго ходить по деревне и выпрашивать позволения остановиться на ночлег, но везде отказывали нам или по недостатку помещения, или по неимению корма для лошадей; наконец мафу наши, не видя иной возможности найти помещения, как не употребив некоторого насилия, избрали одну довольно большую фанзу и заявили, что они не уйдут отсюда и начали снимать багаж с измученных лошадей; хозяина дома не было, а хозяйка, увидев нас, бросила дом и убежала: после сна, как потом она рассказывала, мы показались ей чертями. Отсутствием хозяев мы не смутились и начали располагаться на ночлег, ибо было уже поздно и накрапывал дождик. Мафу наши, устроив лошадей, пошли разыскивать хозяйку, которая оказалась в соседнем доме; рассказали ей, что нас бояться нечего, что мы такие же люди, как и она. Она возвратилась и начала готовить еду и нам и лошадям. На утро при прощании она извинялась перед нами за вчерашнее бегство и просила при случае заезжать к ней.

Утром мы особенно не торопились отъездом, ибо и лошади и мы вчера достаточно устали. Мне всю ночь снилось это ужасное ущелье и кошмар не давал мне покой. Утром к нашей фанзе собралась едва не вся деревня – посмотреть на невиданных людей. Мы им сказали, кто мы и какая цель нашего путешествия; предложили им послушать проповедь о христианской вере, но к нашему удивлению, – они наотрез отказались слушать; говорили, что они поклоняются горному духу и считают, что для них вполне достаточно и этой веры: наши предки, говорили они, знали только эту веру и нам заповедовали тоже. Как ни старались мы заинтересовать их своими рассказами о жизни и чудесах Иисуса Христа, ничего не могли сделать и принуждены были оставить их в покое.

Выйдя из деревни, мы должны были ещё раз перейти вброд горную речку и только тогда вышли на большую приморскую дорогу, которая идёт с юга Кореи и по ней шли до самого Гензана. Жители береговой полосы заметно зажиточнее и живут богаче, чем внутри страны. Главное занятие приморских жителей – рыбный и соляной промысел. По всему восточному побережью они вылавливают очень много разной рыбы и особенно так называемой – мён-то или пу-гэ; эта рыба в солёном и сушёном виде в большом употреблении по всей Корее, так что отсюда её развозят по всей стране и пароходами, и вьюками на лошадях и быках сотни тысяч пудов. Восточное побережье Кореи изобилует самыми разнообразными породами рыб, – здесь ловят в большом количестве – акул, треску, камбалу, различные породы лососей, селёдки, сардины; последние – сардины – ловятся в таком большом количестве, что корейцы и японцы употребляют их для удобрения рисовых полей, выделывая из них особый рыбий тук, или же просто закапывают их в поля.

Много ловится китов, но корейцы не занимаются ловлей, предоставляя право заниматься этим промыслом русским и японцам. Ловят много морской капусты, разного рода моллюсков и трепангов; всё это в большом количестве расходится по Корее, а избыток отправляется в Китай и Японию. Ловля всего этого производится самым первобытным способом на корейских лодках, или даже просто на небольших плотах, на которых, конечно, опасно пускаться далеко от берега. Со временем японцы, которые имеют большие рыбные промыслы у берегов Кореи, научат корейцев более усовершенствованному способу ловли рыб и пр.; влияние японцев в этом направлении и теперь кое-где стало уже заметно.

Добывание соли посредством выварки её из морской воды производится тоже самым примитивным образом. Нам пришлось видеть такой способ выварки, который практикуется вдоль всего восточного берега Кореи: морскую воду проводят по небольшим каналам к месту промысла, где устраивается площадка, на которой приготовлена разрыхлённая земля; эту землю обильно поливают деревянными черпаками морской водой из каналов; после этого просушивают её и переносят на особо устроенные над ямою нары, последние делаются из досок не вплотную прикрытые соломою; на них накладывают землю и снова начинают поливать водой, которая, извлекая из земли всю соль, стекает в яму. Отсюда воду выбирают в особо устроенный чан и из неё вываривают соль.

Соль, несмотря на ужасно грязный способ добывания её, получается довольно чистая. Соляной промысел считается выгодным и, несмотря на примитивность добывания соли, даёт большой заработок. Избыток соли вывозится на шаландах в Японию, Китай и Россию – во Владивосток. Из одной приморской деревни Хамкенской провинции при нас от солеварни отошла во Владивосток шаланда с полным грузом соли. По берегу моря, на склонах высоких гор красиво расположены большие деревни, окружённые большими сосновыми рощами, уцелевшими только потому, что они считаются священными, – как завет глубокой старины.

На всём протяжении нашего пути от Ким-кан-сана до Гензана мы встретили два уездных города – Тхон-чиöн и Ко-сань; города эти решительно ничего из себя не представляют и во много раз хуже некоторых деревень. В них обитают начальники уездов, которые помещаются в казённых зданиях, портящих кстати сказать – своим видом весь город, ибо все они столь отрёпаны и ободраны, что можно, – глядя на них, – только удивляться – каким образом они могут служить жилищем для какого бы то ни было человека, не говоря уже о начальнике города. Правительство корейское давно уже сложило с себя всякую заботу о ремонте казённых зданий; а начальники, купившие дорогой ценой место, спешат скорее вознаградить себя за расходы, ибо не сегодня – завтра может явиться новый начальник, который заплатил больше: какой же ему расчёт тратить деньги на ремонт казённых зданий.

Встречаются небольшие горные перевалы, на вершинах которых обязательно стоит дерево и небольшая кумирня горному духу, которому благочестивые путники и особенно путницы приносят в жертву всё, что им не нужно или мешает – камни, старые изношенные туфли, лоскутки порвавшейся одежды и пр. Дух, видимо, не особенно требовательный и довольствуется этим. За городами – на холмах стоят общественные тем же богам кумирни, но все они пришли в такой упадок и ветхость, что некоторые из них свалились на бок: видно отжили они свой век и никого не привлекают уже.

При входе в одну деревню, мы увидели совершение обряда поминовения умершего в пятый день после его смерти. На улице – при входе в фанзу сделан был шатёр, в котором стояли четыре сына покойного в траурном (у корейцев и китайцев траурный цвет – белый) костюме и громко кричали «ай-гу», «ай-гу...» и земно кланялись всем приходившим на поминки родственникам и знакомым покойного. После поклона все приходившие проходили в фанзу, где по рангу размещались в комнате в ожидании полного сбора, после которого приступали к обильной трапезе.

Обряды погребения, поминок и ношения траура столь разнообразны, сложны и обязательны для всех и каждого, что они обнимают собой почти всю религиозную жизнь народов Востока. Все чиновники и служащие, если у них умирают родители, тотчас же увольняются от службы на три года для совершения погребения, поминок и трауроношения. Император охотно отпускает своих сановников для совершения церемоний поминок на могилы их родителей. Исполнительность и особая ревность в этих церемониях поощряется правительством, и обратно, – строго карается невнимание и непочтение к умершим своим родителям.

Обряды погребальные столь сложны, что я затрудняюсь вдаваться в точность и подробности в описании их и тем более, что по малограмотности своей в китайских дзирах не в состоянии проверить в подлинниках. Знаю, что погребение обходится очень дорого и требует больших издержек на покупку дорогих шёлковых материй, которыми забинтовывают тело умершего прежде, чем положить в гроб. Хоронят в деревянных гробах, зарывают в землю, а иногда ставят на поверхности земли и над гробом насыпают высокий курган. В рот умершему кладут рисовой каши и, если богатый, – две жемчужины, которые, – как думают корейцы, предохраняют тело от разложения. Большую часть одежды покойного обыкновенно кладут с ним в гроб; в этой одежде, по верованию корейцев, он будет иметь нужду в загробном мире. У каждого человека, согласно верованиям корейцев, – есть три души: одна по смерти человека остаётся на попечении родственников и водворяется в особо приготовленную для этого дощечку, которая хранится на жертвеннике в доме, а у богатых, – в особо устроенном храме; другая – идёт в могилу на попечение горного духа (корейцы хоронят своих покойников всегда на возвышенном месте); третья, наконец, отправляется в неведомый мир к 10 судьям, которые после испытания водворяют её, смотря по заслугам, или в рай, или в ад.

Старший сын умершего, или, если нет сына, то вообще старший в роде обязывается исполнять все обряды по хранению таблиц умерших и приносить ежедневные жертвы им, ибо души их нуждаются в питании так же, как и живые, а потому в жертву им приносят тоже, что и сами кушают. В дни рождения умершего, его смерти и другие важные в жизни его моменты устраиваются торжественные поминки покойного на его могиле, для чего приглашаются все родственники покойного. Могилы содержатся в образцовом порядке и составляют предмет особого почитания и внимания. Место для могилы выбирается обыкновенно колдунами в счастливых местах и начинают копать могилу также в счастливый день. Для могил выбирают обыкновенно красивые места и обязательно на скатах высоких гор; выравнивают площадку, обсаживают деревьями и ставят памятники, высеченные из мрамора с надписями, в которых в возвышенных выражениях воспевают добродетели умершего. Похоронные процессии совершаются по большей части в полночь и обставляются как можно торжественнее и многолюднее. Впереди процессии идут в два ряда факельщики с зажжёнными снопами хвороста; за ними в том же порядке несут разные значки, дощечки или просто листы бумаги, на которых, со свойственным восточной литературе красноречием, восхваляют добродетели и заслуги умершего; за этими следует длинный ряд фонарщиков с разноцветными шёлковыми или бумажными фонарями; затем гроб, уставленный на носилки с балдахином, разукрашенным разноцветными лентами и – главное – драконами с страшными раскрытыми пастями. Носилки поднимают очень высоко и несут на палках, которые кладут на плечи. По бокам гроба иногда идут переряженные в звериные шкуры и в страшные маски люди, обязанность которых отгонять от тела злых духов. За гробом следуют пешком сыновья умершего в глубоком трауре; родственники же едут в носилках, или верхом на лошадях. Вся эта огромная толпа с шумом и криком идёт очень быстро. По прибытии на могилу и по совершении некоторых обрядов старшим в роде покойного, гроб при сильных ударах в барабаны и в медные тарелки при всеобщем плаче с криками «ай-гу», «ай-гу...» опускают в могилу и забрасывают землёй. По окончании похорон вся траурная процессия возвращается домой в том же порядке; тут распорядитель траура, который всегда приходит домой раньше, встречает всех со стоном, плачем и восклицаниями «ай-гу», «ай-гу...» делает каждому земной поклон, извиняясь за то, что он так прогневал небо, что оно взяло у него отца. После того, как все соберутся, устраивается трапеза, которой и оканчивается погребение.

Все описанные похоронные обряды исполняются исключительно только над лицами, состоявшими в браке; дети же и не состоявшие в браке, в каком бы возрасте они ни были, хоронятся просто без всяких церемоний: тело завёртывают сначала в одеяло, а потом в рисовую солому и закапывают в землю.

Траур по отцу или матери, если она умерла после смерти отца, носится три года – два года глубокий и один год малый. Во время траура одеваются в самую грубую белую пеньковую одежду, подпоясываются верёвкой, на голову надевают огромных размеров соломенную шляпу, которая совершенно закрывает лицо; на ноги надевают соломенные простые туфли. Носящий траур постоянно обязан быть в состоянии печали, воздерживаться от разговоров, от употребления вина, мяса... и рыбы, удаляться от жены, отсюда дети родившиеся в период ношения траура подвергаются всеобщему презрению и отдаются обыкновенно в монастырь. Если мать умерла при жизни отца, то по ней траур носится всего в течении 11 месяцев; по братьям и сёстрам носится траур три месяца.

По кончине правителя Кори – Императора, как отца всех своих подданных, издаётся указ о трёхлетнем трауре для всего народа; причём глубокий траур носится от момента кончины до похорон, которые обыкновенно бывают не ранее пяти-шести месяцев по кончине; а остальное время до трёх лет носится полутраур. Обряды погребения те же самые, только всё делается с гораздо большей торжественностью, при громадном стечении народа и при неистовых криках «ай-гу» всех и каждого.

(Продолжение следует)

Одновременно с новым взглядом на себя, как на всемирного пророка, Мухаммед изменил взгляд и на способ распространения веры – ислама среди народов, признававших древние религии. В первые годы проповеднической деятельности Мухаммеда в Мекке, у него не было ещё значительного числа приверженцев, и он чувствовал себя бессильным против своих врагов; поэтому он говорил, что послан только проповедовать и предостерегать. Так в 17 гл., ст. 106, относимой к меккским главам 2 периода, Бог говорит Мухаммеду: «Мы послали тебя проповедовать и предостерегать». В 28 стихе 18-й (меккской) главы Бог говорит Мухаммеду: «Скажи: истина от Господа вашего: кто хочет, уверует; кто хочет, будет неверным». В согласии с таким взглядом на распространение ислама, в 88-й главе Корана Мухаммеду заповедано: «Учи их»⁶³⁷. В гл. 50 заповедуется не принуждать неверных⁶³⁸. В гл. 10-й, появившейся в последние годы жизни Мухаммеда в Мекке, Бог спрашивает⁶³⁹ Мухаммеда: «Принудишь ли ты людей силой быть мусульманами?» И отвечает: «ни одна душа не может уверовать без соизволения Божия». В 16-й главе, относимой также к последнему меккскому периоду, Бог повелевает Мухаммеду: «Призывай на путь Господа твоего мудрыми, добрыми наставлениями и веди с ними споры о том, что добро. Будь терпелив»⁶⁴⁰. В 29-й главе (также меккской) Мухаммеду было предписано Богом вступать с иудеями и христианами в споры только о том, что есть лучшего и говорить: «мы веруем в то, что свыше ниспослано нам и что ниспослано вам; Бог ваш и Бог наш – един»⁶⁴¹.

Так, действительно, Мухаммед и поступал, пока жил в Мекке, где не чувствовал себя достаточно сильным. Многие стихи Корана этого времени дышат кротостью и терпимостью. Даже в Медине, в первое время он высказывал тот же взгляд, что ислам нужно распространять силой убеждения, а не принуждением: в религии не должно быть принуждения⁶⁴². Столкнувшись здесь с иудеями и христианами, Мухаммед, чтобы склонить их на свою сторону, соглашался на уступки, подобно тому как уступал раньше арабам-язычникам⁶⁴³. Но все такие уступки не приводили к желательным результатам, а время шло и требовало решительных мер, особенно после Оходской битвы; поэтому он объявил от имени Божия открытую войну за веру, пока не останется на земле другой веры, кроме ислама. Возбуждение к войне сначала с неверующими арабами, а затем с иудеями и христианами постоянно озабочивало Мухаммеда, в продолжение всего мединского периода его жизни⁶⁴⁴ и было естественно в его положении: новому вероучению (исламу) угрожала серьёзная опасность со стороны его врагов; необходимо было уничтожить этих врагов, чтобы всех арабов сделать верующими в ислам и последователями Корана. В средствах выбора не было: кротких увещаний арабы не слушали, угроз и обличений не страшились; оставалось прибегнуть к вооружённой силе, чтобы самому избежать насилия со стороны врагов. Особенно были опасны для Мухаммеда некоторые арабские племена и иудей, занимавшие в разных местностях Аравии целые города и селения: арабские христиане были не страшны для ислама вследствие своей малочисленности и кротости. В то же время у Мухаммеда начало развиваться и чувство личного властолюбия, искусно прикрываемое высоким призванием национального арабского пророка... Таким образом появились в Коране совершенно новые предписания о войне с неверными, стоящие в явном противоречии с первоначальным взглядом его на способ распространения ислама. Эти новые предписания, касающиеся открытой войны с неверными, обнародованы Мухаммедом во 2-й, 8, 9 и др. главах Корана.

На войну с неверными (джигад, газават) последователи Корана всегда смотрели и до сих пор смотрят, как на «священную войну». Правила ведения этой войны подробно изложены в мусульманском законоведении (шариат) и изучаются в мусульманских школах, и к этому учению последователи ислама обращаются каждый раз, когда им предстоит вооружённое столкновение с иноверцами. История Турции, Кавказа, Туркестана, Афганистана, Египта, Алжира, Индии полна примерами, доказывающими высказанную мысль. При этом особенное внимание обращает на себя тот факт, что не только самостоятельные мусульманские государства пользовались этим учением, но и последователи ислама, которые утратили свою политическую независимость и находится в подчинении у христианских народов⁶⁴⁵. Но новейшие защитники Корана усиленно стараются доказывать, что проповеданная в Коране война за веру имела оборонительный характер, а не наступательный. «Ислам взялся за меч для самозащиты и всегда будет держать его для этой цели, но никогда (!) не вмешивался в догматы какой-либо нравственной религии, никогда не преследовал и никогда не устанавливал инквизиций. Он никогда не прибегал к костру, или колесу, чтобы заглушить различие мнений, или подавить человеческую совесть, или уничтожить ересь», – говорит Мир Али⁶⁴⁶, очевидно, упустив из вида главную задачу своей апологии: дело не в инквизицию и не в Крестовых походах, а в принципах Евангелия и Корана. Сравнение судьбы основателя христианства и законодателя ислама, изложенное на стр. 345–348 его книги, отличается искусственными натяжками, в чём не было надобности, так как И. Христос проповедовал царство небесное и совсем не стремился к земной власти, а Мухаммед ставил свою земную власть условием спасения людей⁶⁴⁷.

Противодействие иудеев и христиан вероучению Мухаммеда, которое он считал тождественным с вероучением древних пророков, привело основателя ислама к новой мысли об искажении иудеями и христианами своих священных книг. Мухаммед, как будто, рассуждал таким образом: проповедуемое им учение должно быть сходно с учением св. книг иудеев и христиан, которые должны найти указания на него в своих св. книгах и признать его (Мухаммеда) истинным пророком; но так как иудей, а потом и христиане не признали его обещанным им Утешителем, то Мухаммед объявил, что в св. книгах иудеев и христиан есть искажения, или они забыли часть Божиих откровений⁶⁴⁸. В 5 главе Корана сам Бог представляется обличающим иудеев и христиан за искажение св. книг: «Знающие писания! К вам пришёл посланник Наш (т. е. Мухаммед); он ясно укажет вам многое из того, что скрыли вы из писания, и отменит многое»⁶⁴⁹.

Не перечисляя всех других противоречий в учении Корана, общее число которых, по заверениям самих мусульман, простирается до 225, скажем, что противоречия эти подрывали веру в авторитет Корана, как слова Божия не только по мысли, но и по букве, как вероустава, происшедшего всецело от Бога. В самом Коране⁶⁵⁰ говорится: «Не рассматривали ли они внимательно Корана? Если бы он был не от Бога, то, без сомнения, нашли бы в нём множество противоречий». Стих этот, по надписанию главы, относится к мединским; но, вероятно, он происхождения меккского, потому что противоречия в Коране стали появляться уже в Медине, когда Мухаммед начал изменять свои первоначальные взгляды на религиозные и общественные порядки. Но где бы ни явился этот стих, в данном случае важно то, что Мухаммед, считая отсутствие противоречий одним из доказательств божественного происхождения Корана, оказался ещё на первых порах своей жизни в Медине в неловком положении от сознания, что в Коране начали замечаться противоречия, на которые уже стали обращать внимание неверующие в Мухаммеда иудеи и старались подрывать веру в авторитет Корана. Тогда-то Мухаммед и нашёлся вынужденным объявить в Коране, что видимые противоречия Корана в некоторых стихах не суть противоречия в собственном смысле, а только замена одних стихов другими, лучшими. В 16:103 говорится: «Если мы заменим один стих Корана другим (Бог лучше знает, что Он открыл), то неверующие говорят: это он выдумал сам. Нет! Большая часть их не знают этого». Во 2:100 говорится также: «Мы не отменим ни одного стиха этой книги и ни одному стиху не позволим уничтожиться в твоей памяти, не заменив его другим лучшим, или равным ему». «Бог, что захочет, то уничтожает или сохраняет. Мать книг (т. е. небесный первотекст Корана) находится в Его руках», говорится в 13:39.

Так защищал себя Мухаммед от высказываемых его врагами укоризн и от подозрения в обмане: «Не может быть, чтобы пророк обманывал вас», – говорится в 3:155 Корана.

Но, очевидно, такая защита Мухаммеда не убеждала его врагов. Особенно по смерти его, в исламе выступили враждебные одна другой религиозные партии, которые старались не только укорять и обличать одна другую в неправоте мнений, но и подрывать авторитет самого ислама. Одним из поводов к такому возражению против ислама служили противоречивые места в Коране. Тогда правоверная партия озаботилась не только утвердить главные положения ислама, но и защитить недостатки Мухаммеда и Корана.

На основании приведённых стихов Корана, в которых говорится, что сам Бог заменяет один стих Корана другим, мухаммеданские правоверные богословы составили особую теорию о так называемом насхе, т. е. об отменении одних стихов Корана и замене их другими. Этой теорией мусульманские учёные старались убедить если не своих противников, то по крайней мере самих себя в том, что в Коране нет противоречий, которые бы оставались неустранимыми. Эта теория имеет целью прикрыть недостатки Корана, примирить противоречия в его учении каким бы то ни было образом и успокоить религиозное сознание верующих мусульман. Чтобы должным образом объяснять Коран, необходимо, по этой теории, знать стихи отменяющие (насых) и стихи отменённые (мансух), как указал на это ещё Алий, осудивший в своё время Абдуррахмана, ученика Абу-Мусы-Ашгари, за то, что при объяснении Корана, Абдуррахман не принимал в соображение насыха и мансуха. Мнение своё мусульманские богословы подкрепляют уже известным нам стихом Корана (2:100) и на основании этого стиха заключают, что некоторые положения Корана отменены другими, что в замене одних религиозных установлений в религиозной практике ислама получили силу другие порядки. Так, например, во время Адама было позволено его сыновьям жениться на своих родных сёстрах, но после, при Моисее, это разрешение было отменено и при Мухаммеде подтверждено.

(Окончание следует)

Богат был калмык Иван Мендеш. Рубленая бревенчатая юрта его выделялась между другими, да как ей и не выделяться? Сам Мендеш вёл большую торговлю с чуйскими купцами: им давал в обмен лошадей из своего табуна, у них брал разных товаров, вступал с ними в подряды по доставке товаров, словом умел Мендеш зашибить деньгу, деловой был хозяин. Ну, и жена у Ивана была достойна своего мужа. Иван вне дома работает, рук не покладая, а Юкешь Мендеш хлопочет по дому. В юрте у неё не в ряду с другими: чисто, уютно, и как-то светлее, чем у других, кажется – и огонь-то у неё горит ярче, и дым-то выходит скорее. И коров Юкешь подоит, и телят успокоит, и ужин успеет сварить. Пять лет женат на Юкешь Иван Мендеш. Женился, когда ещё был сам язычником, а через год после женитьбы Самый Мендеш крестился и стал христианином.

Сколько Иван ни уговаривал Юкешь креститься, сколько ни просил, в одно время даже грозил оставить её и взять за себя другую жену христианку – ничто не поколебало упорства Юкешь. Очень горевал Иван, что живёт с язычницей, да жалко было расстаться с ней: привык он к Юкешь, да и хозяйка была золотая. Не раз бывал у них миссионер и он увещевал – ничего не помогало, наоборот, казалось, что чём более к Юкешь приставали с крещением, тем дальше она становилась от христианства. Под конец, бывало: миссионер – в юрту, а Юкешь – на лошадь, да в поле и не покажется до вечера. Так тянулось четыре года. На четвёртый год даже Иван побаивался заикнуться перед Юкешь о христианстве, а других – так она прямо выгоняла из юрты.

Однажды заехали знакомые купцы. Гостеприимство вообще у калмыков развито, а об Иване и Юкешь Мендешах все чуйцы рассказывали с похвалой и их гостеприимство ставили в пример своим купчихам. Мендеши по обычаю были очень рады заезжим гостям: не знали, где усадить и как угостить. Хозяйка вскипятила в котле воду и положила варить на обед жирную баранину, до которой очень лакомы были купцы, а на этот раз с ними заехал и какой-то чиновник с кокардой. Сидят гости и разговаривают, а Юкешь уполовником помешивает в котле да снимает пену. По обычаю выпили араки и повеселели гости. Желая сказать любезность хозяйке, один из купцов промолвил:

– Господа, что за славные люди Мендеши! Одно не хорошо, на один недостаток я обратил бы, господа, ваше внимание...

Юкешь помешивала в котле и заметно покраснела, руки её дрожали, как в лихорадке.

Оратор не унимался.

– Господа, давайте хоть силой с помощию Ивана крестим нашу золотую Юкешь...

Но не успел купец прибавить ещё что-то, как Юкешь, с быстротой горной козы, прыгнула через котёл, неистово завизжала и начала со всего плеча бить своего непрошеного миссионера. Только шлёпанье уполовника раздавалось от ударов по голове, по бокам, по чём придётся.

Бедный купец, почувствовав боль не на шутку, сперва гнулся и кое-как старался увернуться за других, которые до слез хохотали, но не найдя спасения, вскочил и ударился бежать вон, преследуемый яростью Юкешь...

Поднялся переполох. Гости сперва хохотали, а потом обиделись и хотели уходить, но Иван успокоил их тем, что Юкешь сегодня уже не вернётся в юрту.

Как сказал Иван, так и случилось. Юкешь уехала в соседние юрты и пробыла там до следующего вечера, когда Чуйцы уже уехали, выпив ещё на прощанье араки и вдоволь посмеявшись над избитым сальным уголовником «миссионером».

Юкешь совсем возненавидела и проповедников христианства, и самое христианство, стала даже избегать сообщества с крещёными калмыками.

Так как нашего приезда в Иню ждали к 29 июня, то, естественно, что ко всенощной собралось много народу, чуть ли не вся Иня: пришли даже некоторые некрещёные калмыки.

Всенощную пели на алтайском языке, некоторые песнопения пели все присутствующие. Получалось что-то величественное, захватывающее дух.

Невольно проникаешься благоговением к словам евангелия: «есть у Меня и другие овцы... и тех надлежит Мне привести: и будет одно стадо и один Пастырь». Вот оно стадо, узнало своего Пастыря, отвечает на голос Его, – размышлял я, а у самого навёртывались слёзы умиления. Я чувствовал, что это стадо из русских и калмыков составляло едино и веровал обетованию Спасителя Христа, что здесь невидимо присутствовал Он, Сам Пастырь, по гласу Которого собралось Его стадо. Стали прикладываться к евангелию. Началось движение народа... Протискиваюсь и я, смотрю – в углу Юкешь. Глазам своим не верю. Подхожу ближе, – она. Юкешь стояла сумрачная и посматривала на всех исподлобья. Зачем, думаю, она? Неужели любопытство одолело её идти за всеми? Или её интересовало христианское Богослужение?

Нет, – здесь случилось то, что было почти две тысячи лет назад с ап. Павлом⁶⁵².

– Скажи абысу (священнику), что я хочу креститься. Пусть он крестит меня, двух девочек – моих племянниц и сестру мою, – сказала Юкешь, подойдя к псаломщику, хотя всенощная ещё не кончилась.

– Слышишь, скажешь? – ещё повторила Юкешь.

– Скажу, скажу, успел ответить удивлённый неожиданностью псаломщик.

Но Юкешь не слыхала: она поспешно удалилась.

На другой день утром всех четырёх крестили в реке, при чём Юкешь нарекли именем Елены.

Вся Иня заговорила, но едва ли не больше всех был удивлён миссионер. Он плакал, благословляя новокрещёных иконами при расставании.

«Воистину, сказано: никто не придёт ко Мне, если Отец Мой не привлечёт его к Себе», – сказал мне дорогой миссионер.

(Продолжение следует)

Довольно грустным, тягучим напевом пел своим звучным голосом мой ямщик-киргиз киргизскую песню, очевидно желая вызвать с моей стороны похвалу своему искусству. Сначала в песне слышалась романическая завязка, как один молодой и красивый парень повстречался случайно с одной прекрасной девушкой, и у них начались тайные свиданья, но вскоре этим свиданьям наступил конец, когда о них узнали родители парня и девицы и напомнили им, что за парня уже несколько лет сосватана другая и за неё платится калым, а девица просватана ещё 5-летней девочкой и за неё также уже получен значительный калым. Потом певец, как бы раздосадованный такой грустной развязкой любви парня и девушки, стал на тот же мотив петь о разных предметах, встречавшихся на пути нашего проезда. Вот он поёт о повстречавшемся нам по дороге путнике и распространяется о том, что под ним очень хорошая лошадь-скакун, и выражает желание быть богатым и знатным человеком, жить в белой кибитке и иметь много разного скота: верблюдов, лошадей, баранов.

– Зачем ты поёшь такие грустные песни? – прервал я певца: человек ты уже не молодой, жена у тебя не дурная по своей наружности и живёшь ты, кажется, не бедно.

– Оттого я пою грустные песни, – отвечал киргиз, – что на душе тяжело. И ты и другие, кто ни посмотрит на мою жизнь, все говорят, что живётся мне недурно, а вот, если хочешь, я расскажу тебе, что на душе у меня тяжкое горе, от которого ничем не избавишься, по существующей у нас пословице: плохую лошадь можно продать, а от плохой жены как избавишься?

– Расскажи, с удовольствием тебя послушаю, – проговорил я, и мой собеседник начал свой рассказ.

– Чёрный, высокий киргиз, которого ты спрашивал о том, кто тебя повезёт, – мой брат. Остались мы с ним после смерти родителей круглыми сиротами: сначала помер у нас отец, а потом вскоре померла и мать; мне – старшему было тогда 25 лет. После отца у нас осталось несколько десятков баранов, 10 лошадей, 5 верблюдов и 5 коров. Жить было бы можно, если бы была у нас хозяйка в доме, а хозяйки-то у нас и не было. Я, как старший, должен был жениться. И вот засылаю сватов к одному киргизу, но этот отказывается просватать за меня свою дочь, потому что я будто бы больной-сухорукий. А у меня действительно с 10-летнего возраста правая рука начала сохнуть, мать сказывала – от вывиха и вот теперь – видишь какая, как плеть. Я заслал сватов к другому киргизу, этот просватал за меня свою дочь с условием: выдать её через 2 года и чтобы я выплатил ему в калым 2 верблюдов, 15 баранов, 2 лошадей и 1 корову. Я согласился. Когда 2 года прошло, калым был выплачен; едем мы за невестой. Но в ауле, где проживал отец невесты, невесты не оказалось: её, по словам родителей, выкрали у них незадолго до нашего приезда и увезли неизвестно куда. Делать было нечего. Я попросил отца невесты разыскать свою дочь, обещая ему прибавку к выплаченному калыму и с горем возвратился домой. Отец невесты, спустя год, действительно разыскал дочь, но выдать её за меня обещался только тогда, когда я приведу ему 2 верблюдов, 10 баранов и 1 лошадь, оправдывая своё требование тем, что как поиски, так и отобрание дочери от выкравшего её киргиза стоили ему недёшево. Я не сопротивлялся, доставил своему тестю ещё, что он потребовал и, после обычной свадьбы, привёз, наконец, свою жену домой, – вот ту самую киргизку, которую ты видел. Но жена моя оказалась нехорошей женой: живём мы с нею вот уже более 5 лет, а я не слыхал от неё ни одного ласкового слова, а только всё ворчит на меня и попрекает меня моим недостатком – сухорукостью. Этого мало, с каждым киргизом любезничает и многое из нажитого нами с братом имущества спровадила к своему отцу. Я думал было развестись с нею и женить своего брата, которому теперь 25 лет, да как вспомню, чего стоила мне моя жена, так и раздумаю. Женить брата – это значит отдать в калым последний свой скот, а нажить его по нынешним временам не легко. И то сказать: если моя жена попрекает меня за сухорукость, то как будет относиться ко мне жена брата?

Скажет – ты только объедаешь нас, а добывать сам не способен. И буду я тогда малаем-работником у своего брата и буду сидеть подле порога... Нет, уж лучше плохая жена, да я – хозяин в доме. А что, мулда, русским легче жениться, чем киргизам и бывают ли у русских такие примеры, что жены не любят и презирают своих мужей? – спросил меня в заключение своего рассказа киргиз.

– Что русским легче жениться, это видно из того, что среди русских мало неженатых, хотя бы из самых бедных людей, а у вас – киргиз встречаешь холостяков – бедняков. И среди русских, случается, что жены не любят своих мужей и мужья своих жён, но только у русских это бывает реже, чем у вас. У мусульман и не удивительны такие отношения жён к своим мужьям, как ты порассказал мне про свою жену. Ведь мусульмане-киргизы, татары или другой народ смотрят по своему закону на женщину не как на человека, а как на товар. У нас можно иметь только одну жену, а Мухаммед позволяет своим последователям в Алкоране⁶⁵³ иметь до четырёх жён и хотя повелевает быть мужьям равно правдивым ко всем своим жёнам, но это – ты сам понимаешь – невозможно: одну будет муж любить больше, другую – меньше, третью совсем может разлюбить. Как же тут жёнам любить своего мужа? Притом ваш Мухеммед нарушил этот закон и имел до 14 жён и много наложниц. Имея столько жён, разве Мухаммед мог ко всем им быть равно правдивым? Да и за наложниц разве жены будут любить мужа? А по нашему закону наложниц иметь нельзя, потому у нас жёнам жить лучше, замуж они выходят не по приказанию, а по своему согласию, а у вас богатый покупает себе не одну, а несколько жён, как товар – значит.

– Да, мулда, у вас лучше! – задумчиво проговорил киргиз: один знакомый мне русский бедный и больной имеет хорошую жену, которая не бросает его и ухаживает за ним, как за ребёнком, а моя видишь какая!

Разговор наш прервался. «А вот и станция показалась!» – сказал киргиз после небольшой паузы нашего обоюдного молчания, и мы с собеседником скоро расстались⁶⁵⁴.

Забота преосвященного епископа Переславского, как начальника Пекинской Духовной Миссии, о воспитании китайских девочек, учащихся в миссийской школе имени Императрицы Марии в Пекине, была причиной того, что в отчётном году была приглашена из Красноярского Знаменского женского монастыря старица Евпраксия с четырьмя послушницами, из которых три рясофорные. Они прибыли в Пекин 9 июля 1903 г. и поселились в особом дворике при женском училище. Уверенность владыки в том, что православная Россия не откажет в посильной помощи на дело насаждения иноческого вертограда в столице Китая, руководила им в дозволении принимать в образовавшуюся, таким образом, общину русских сестёр и вновь желающих поступить туда для труда и молитвы. Так, к концу отчётного года, прибыли из Харбина две родственницы, одна уже пожилых лет, другая – девица, пожелавшие остаться в общине навсегда. Так число сестёр увеличилось до семи. Под опытным руководством мантийной монахини Евпраксии, сёстры общины, с Божьей помощью, принялись за дело – устройства своей общины и воспитания порученных им девочек китайской школы. Кроме молитвы и обыденных занятий по дому и двору, сёстры исполняли следующие послушания: учили девочек русскому и славянскому чтению Богослужебных книг, пению церковному, шитью белья и платья по европейским образцам, вышиванию гладью и шёлками, вязанью чулок приёмами, неизвестными в Китае, а также кройке и шитью на машине. Сами сёстры шили для себя и для братии Успенского монастыря, писали образа в своей мастерской, и знакомились с китайским разговорным языком. Благотворное влияние общины на китайских учениц сказалось в заметном порядке их в церкви и дома, в усвоении некоторых русских обычаев и благочестивых правил. Слабое, пока, знание сёстрами китайского языка, не давало им возможности глубже вникать в жизнь и обстановку девочек, в их внутренний душевный мир, поэтому пока дело ограничивалось внешними формами благочестия, обычаев и порядка. Так сёстрам удалось устроить баню и прачечную и приучать девочек к опрятности с самых малых лет; отучать их от пристрастия к употреблению чеснока и к размалёвыванию своих лиц красками, как это водилось в старое время и на Руси. Сёстры питают надежду, что, когда в общине будет устроена своя отдельная церковь, девочки будут участвовать в пении и чтении за Богослужением подобно тому, как мальчики китайской школы поют и читают в Успенской церкви мужского монастыря. Женская школа помещается покуда в зданиях китайского типа и не имеет интерната за отсутствием места, и число учениц, по той же причине, ограничено 12-ю, но в следующем 1904 г., начиная с ранней весны, предположено приступить к постройке особого корпуса для женской школы, где будут устроены кельи и для сестёр общины. Уже 200.000 кирпича доставлено на место постройки и фундамент здания заложен в отчётном году. Оно будет находиться в особом дворе, обнесённом уже стеной в 200 саженях от Успенского монастыря. Это расстояние кажется сёстрам большим, и они просят об устройстве им особой домовой церкви в самом школьном корпусе. Нельзя не согласиться с тем, что это доставило бы сёстрам великое утешение и положило бы прочный фундамент для дела воспитания китайских православных девочек в духе православной церкви. С переходом в новое здание и более просторный двор, сёстрам удастся осуществить и другое желание своё, – заведение огородного хозяйства и скотного двора. В отчётном году сёстрами уже была произведена удачная проба посева гречихи, картофеля и русской капусты. Нельзя не приветствовать этого доброго начинания, так как китайские огородные овощи, при всех своих превосходных качествах, не могут нравиться европейцам, и к ним долго ещё нужно привыкать. Скотный двор уже отделен стеной и на нём остаётся лишь возвести необходимые для этого хозяйства здания. Вследствие дороговизны корма, китайцы не держат коров и совсем не употребляют молока, между тем как для сестёр общины молоко единственно питательный продукт, так как рыбу не всегда можно достать в Пекине. Просфоры для Успенского монастыря изготовлялись в общине. Юная община, при столь больших трудах, не имела возможности управляться с финансовой частью, так что все расходы велись через казначея Успенского монастыря, и те же китайские лавки доставляли сёстрам всё необходимое. Стоимость содержания обитательниц общины не превысила издержек на каждого брата монастыря, а при самостоятельном хозяйстве в общине ожидается значительное сокращение расходов против прежней нормы. Остаётся пожелать женской общине развития и увеличения, как весьма полезному учреждению при Духовной Миссии⁶⁵⁵.

– Храм Будды в Лхассе.

– Население Индии и число христиан.

– Впервые удалось теперь Европейцам проникнуть в Лхассе в храм Будды, присутствовать при религиозных обрядах монахов, послушать грубую и немелодичную музыку и – что особенно было важно для участвовавших – снова выйти живыми.

Корреспондент «Daily Mail» очень наглядно описывает посещение Поталы:

«Внешность храма – пишет он – совсем не производит величественного впечатления. Тот, кто стоит непосредственно перед ним в узких и грязных улицах, не видит возвышающихся над храмом золотых куполов, а замечает только высокие стены и неуклюжие колонны, некогда окрашенные в яркий красный цвет, теперь принявшие грязновато-серый оттенок.

В главный храм ведёт длинный тёмный ход. Европейские посетители, впрочем, имели предосторожность оставить в переднем дворе сильную стражу, чтобы в случае нужды не остаться совершенно беспомощными. У каждого из них, кроме того, было в кармане по револьверу.

Когда европейцы вступили в передний двор, они услышали какие-то ужасные звуки, которые, как потом, оказалось, должны были означать музыку. Инструментами служили литавры, трубы и кастаньеты; но эти оглушительные звуки всё-таки заглушались басами монахов, певших вместе со своим настоятелем какую-то литанию.

В одном из внутренних храмов посетители увидели изображение буддийской троицы, Будды прошедшего, настоящего и будущего времени. Изображения эти были больше человеческого роста и сплошь усеяны драгоценными камнями. Главное святилище защищено решёткой, состоящей из тяжёлых железных цепей.

В верхнем этаже здания посетители вступили в помещение, которое они сами прозвали адом, так как жрецы поклоняются там демонической покровительнице Великого Ламы. На стенах и колоннах здесь висели отвратительные маски. Сам идол с отвратительным лицом стоял в углу, закутанный в пёстрые платки.

Музыка в этом храме была ещё гораздо грубее и неприятнее, чем в главном храме; особенно странным показалось европейцам, что среди всего этого шума по полу бегали белые мыши и, не обращая внимания ни на музыку, ни на людей, искали себе корм. Животные эти хорошо знают, что им нечего бояться, так как тибетцы думают, что души прежних хранителей священного ларца переселились в этих мышей.

Очень странное зрелище представлял также храм многорукого Будды, Авало китесвары. Вокруг этого идола сидели верховные ламы в длинных голубых и жёлтых одеждах, покрыв головы различными масками. Когда европейцы входили, один из монахов наливал как раз своим товарищам из громадного медного чайника чай в деревянные мисочки. Затем туда же всыпали ячменную муку и всё это смешивали в кашу. во всём этом помещении царила невыносимая жара.

На европейцев ламы не обращали ни малейшего внимания, друг с другом они тоже не разговаривали; все они сидели неподвижно, устремив свои взоры на идола».

– Недавно английское правительство обнародовало Синюю книгу, в которой напечатан отчёт относительно переписи населения, произведённой в Индии в 1901 году.

Переписью установлено, что на огромном пространстве, обнимающем площадь в 1.254.612 квадратных английских миль, живёт население в 117.458.190 душ, из которых лишь 2.923.241 человек исповедуют христианскую религию и из этих христиан 2.664.313 туземцев.

Если сравнить эти цифры с прежними частичными переписями, христианство в Индии с 1875 года сделало большие успехи и число христиан, по отношению общего числа населения, очень быстро возросло⁶⁵⁶.

(Продолжение)

...ского священника Шаламова, где живо изображается жизнь Кадьякских прихожан со всеми светлыми и тёмными сторонами её.

Православных прихожан на Аляске – 10.225, а именно: русских – 65, сербов – 255, креолов – 2.110, алеутов – 2.272, индейцев – 2.281, эскимосов – 3.210, других народностей – 32. В отчётном году присоединено к Православной церкви 147 человек: из язычества 131, из латинства – 9 и протестантства – 7. Родилось 450 чел., а умерло 495. Таким образом смертность превысила (и не в одном месте, а в пяти приходах) рождаемость на 45 чел., и это при отсутствии особых болезней и «поветрий»! Так постепенно вымирают туземцы на Аляске, предоставленные правительством собственной участи, сидящие часто без всяких заработков, нередко без пищи и одежды и почти повсюду без врачебной помощи. Подлинно, жаль людей сих, и миссионерам приходится не только учить их, но и кормить, одевать и лечить.

Церковных школ на Аляске 40; из них две – в Ситхе и Уналашке – миссионерские двухклассные; приютов – 5: в Ситхе, Уналашке, Нучеке и в Кадьяке два (один для девочек). Учащихся в школах до 750, а в приютах живёт до 80 детей. Обучают члены причта, а в миссионерских школах есть особые учителя (3), равно и в Кадьяке – учительница-воспитательница, в школах же грамоты при часовнях обучают начётчики. Миссионерские школы содержатся на счёт сумм Св. Синода; Нучекский приют на счёт купца Юрицына (из Крыма); Кадьякский женский приют на счёт сумм Миссионерского Общества. Из сумм же Общества отпускается и вознаграждение (800 р.) наиболее старательным учителям в школах грамоты. Учебники в школы отпускаются из высылаемых бесплатно Училищным Советом при Св. Синоде, но не везде они имеются в достаточном количестве; особенно мало книг для чтения. Приюты требуют расширения, так как не вмещают многих, просящих о приёме туда.

Кроме недостатка денежных средств, школам нашим на Аляске приходится бороться ещё и с несочувственным отношением к нам со стороны Американских властей. В наших школах видят сильное средство для русификации Аляски (о которой иные боязливые Американцы думают, что Россия не прочь отнять её!). «Зачем, говорят, на этих островах (алеутских) ещё свои особые острова (т. е. наши миссии и школы)? Ведь есть же публичные (правительственные) школы, и к чему Русской миссии иметь ещё свои особые школы». Против публичных школ мы, конечно, ничего не имели бы, если бы часто заправилами и учителями в них не были «заядлые» сектанты (особенно пресвитериане), которые, в обход законов, умеют обращать бесконфессиональные правительственные школы в чистейшие приюты сектантства, чему нередко покровительствуют и сами аляскинские власти, ранее служившие пасторами и миссионерами. Впрочем, в последнее время в иных местах публичные школы освободились от пресвитерианского духа. С другой стороны, настойчиво рекомендуется, чтобы и в наших школах не только не чуждались английского (правительственного) языка, но на изучение его было обращено особенное внимание; этим они могут упрочить своё положение и приобрести сочувствие властей, которые теперь уже и начинают понемногу изменять и оставлять своё предубеждение против наших школ⁶⁵⁷.

Можно надеяться, что с учреждением викариатства в Аляске школьное дело будет ещё более развиваться и что оно так же, как и борьба с инославной пропагандой, найдёт в преосвященном викарии своего вдохновителя и руководителя.

Епархии: Вятская, Архангельская, Симбирская, Самарская, Саратовская, Уфимская, Пермская и Екатеринбургская⁶⁵⁸.

В епархиях Европейской России, в которых живут инородцы-нехристиане, также действует православная миссия.

В некоторых из них она организована также, как и в Сибири, в виде особых миссионерских станов, с отдельными при них миссионерами; в большинстве же епархий миссионерская деятельность совершается преимущественно через миссионерские школы, организованные большей частью по системе блаженной памяти покойного Н.И. Ильминского, оправданной многолетним опытом.

На всеподданнейшем отчёте г. Вятского Губернатора о состоянии губернии за 1901 год Его Императорскому Величеству благоугодно было сделать следующую отметку: «Надеюсь, что Преосвященный Никон со свойственной ему ревностью поможет в деле духовного просвещения язычников», причём слово: «язычников» подчёркнуто. Сообщая слова Его Величества духовенству епархии, преосвященный призвал его принять все возможные меры к просвещению язычников. Вятский Комитет Православного Миссионерского Общества в свою очередь, с благоговением выслушав слова Государя Императора, в своей деятельности, старался по возможности исполнить царское слово.

По сведениям за отчётный год в Вятской губернии инородцев обоего пола насчитывается: вотяков 411.570. черемис 157.442, татар 133.529, пермяков 15.283, башкир 11.042, бесермян 7.746, тептярей 12.554, а всего 736.612. Из них исповедуют магометанскую веру 129.528, – преимущественно татары, башкиры и тептяри. Очевидно, что христианство между этими племенами распространено весьма мало. Затем язычников числилось 11.005, главным образом в среде вотяков и черемис. Ясно, что христианство среди этих племён сделало большие успехи, и большинство этих племён просвещено св. крещением.

Магометанство, сплоченное единством веры и вероисповедной организации, весьма упорно держится в среде татар. Язычество же сохраняется скорее, как предание, унаследованное от предков. Но замечательно, что и язычество в чистом виде сохранилось преимущественно в тех уездах, в которых много магометан: Елабужском, Уржумском и Малмыжском. Каким образом поддерживается это влияние магометанства на язычников, прекрасно объясняет один факт, приведённый инородческим миссионером А.И. Емельяновым в его отчёте. «Один язычник, живущий в пределах Куракинского прихода, Уржумского уезда, отправился к мулле за советом, нельзя ли ему жениться на свояченице. Мулла, конечно, посоветовал, а он так и сделал». Вообще нужно сказать, что православное учение о браке слишком высоко, возлагает на супругов серьёзные обязанности, неудивительно, что грубые инородцы боятся принимать их на себя: потворствующий же грубым страстям человеческим брак магометанский более им нравится; а чуждое уже каких бы то ни было законных обязательств «сводное сожительство» является для язычника вполне соблазнительным и привлекательным.

Существующая в епархии миссия в настоящем году усилена. В мае месяце назначен особый епархиальный миссионер А.И. Емельянов из окончивших курс Казанской Духовной Академии. Несмотря на краткость времени, которым располагал в отчётном году миссионер, он успел посетить значительное число школ, содержимых миссионерским Комитетом. Представленный им отчёт дал возможность принять серьёзные меры к улучшению школьного дела. Помощником епархиального миссионера состоит по-прежнему крестьянин из вотяков Козьма Андреев, проживающий в дер. Карлыган, Уржумского уезда. Небольшого образования, но начитанный и искренне верующий, притом совершенно свободно владеющий вотским и татарским языками и вполне знакомый с нравами и бытом инородцев, Андреев своими простыми и вполне понятными беседами производит сильное и благотворное влияние на них.

О вызове этого миссионера инородцы сами просят своих приходских священников. Епархиальный инородческий миссионер г. Емельянов даёт со своей стороны такой отзыв об одной из бесед Козьмы Андреева. «Проповедник изложил перед слушателями историю создания мира и человека, рассказал о грехопадении и кратко передал историю домостроительства нашего спасения. Простота, ясность и картинность изложения должны были производить сильное впечатление на слушателей. Невольно приходилось подумать о проповеднике: „откуда ему премудрость сия?“ Но Андреев избранник покойного Н.И. Ильминского. Этим уже всё сказано».

Окружными миссионерами были: по Глазовскому уезду – протоиерей с. Верхо-Парзей Пётр Мышкин и священник с. Понина Стефан Крекнин; по Уржумскому уезду – священники: с. Токтай-Беляка Сергей Громов и с. Косолапова Николай Тронин; по Яранскому уезду – священник с. Великопольского Николай Упшинский. В Сарапульском викариатстве было одиннадцать миссионеров, по одному на благочиннический округ. Все означенные лица объезжали инородческие приходы, осматривали миссионерские школы и вели собеседования с инородцами.

Но непосредственными деятелями по просвещению инородцев были, как и всегда, приходские священники. Помимо постоянных собеседований и наставлений в храмах, при исполнении христианских треб и по всяким частным случаям, во многих приходах велись под руководством священников общие народные чтения с туманными картинами и общественные собеседования.

Главным препятствием к благотворному воздействию духовенства на прихожан – инородцев служит незнание инородцами русского языка, а священниками инородческих языков. В видах усиления в составе духовенства лиц, знающих инородческие языки, по возможности даже из инородцев, в Вятской епархии предположено учредить миссионерские курсы, по образцу существующих в Казани. По постановлению съезда духовенства с 1903 г. начат сбор необходимых для этого сумм. Можно надеяться, что это дело скоро осуществится. Пока же миссионерский Комитет, в видах привлечения природных инородцев из местных уроженцев на должности учителей в миссионерские школы, содержит в разных учебных заведениях 14 стипендиатов.

Так как школа служит наиболее сильным и действительным средством к распространению христианства между инородцами и к утверждению крещёных уже в православной вере, то Вятский Комитет обращает особенное внимание на устройство и поддержание школ в тех местностях, в которых особенно ощущается в них нужда.

В отчётном году всех миссионерских школ в Вятской епархии было 70, на 1 больше против прошлого года. Вновь открыта одна женская школа в с. Салтак-ял, Уржумского уезда. Это первая школа, назначенная специально для обучения девочек-черемисок, которых в ней было 12. А так как привлечение девочек инородок в школу имеет весьма важное значение, то Комитет придаёт этой школе большое значение.

Наибольшее число школ Миссионерского Общества, находится в уездах – Уржумском (23), Елабужском (16), Малмыжском (14) и отчасти Глазовском (8), потому что именно в этих уездах находится большинство некрещёных инородцев, и здесь же наибольшее количество магометан.

Непосредственное попечение о школе возложено на обязанность заведующих школами, каковыми состоят большей частью местные приходские священники; они же служат и законоучителями школ. В некоторых школах существуют попечители и попечительницы, которые оказывали существенную пользу школам.

Преподавателей в школах было 72 чел., из них 56 м. п. и 16 ж. п. Из числа учителей 35 ч. имели свидетельства на звание учителей и 21 не имели таковых свидетельств. Из числа учительниц 11 имели свидетельства и 5 не имели. По образованию своему большинство учителей окончили курс в Казанской крещено-татарской школе, в Уньженской и Кырлыганской миссионерских школах; большинство учительниц окончили курс тоже в Казанской крещено-татарской школе и в двухклассных школах. Значительное число не имеющих свидетельств на звание учителей и учительниц зависит от скудости их вознаграждения.

Общее число учащихся в 70 школах, было 1.907 мальчиков и 442 девочки, всего 2.349 чел. По племенам учащиеся распределяются так:

Дети русских встречаются почти во всех школах, что нельзя не признать весьма полезным, так как здесь инородцы сближаются с русскими с детства; с детства же они начинают привыкать к разговорному русскому языку, который и является уже между учениками господствующим разговорным языком.

Между учащимися было 98 язычников (91 м. и 7 д.) и 5 мальчиков магометан. Присутствие в школах язычников показывает, что и они не чуждаются миссионерских школ. Продолжительное же пребывание их в школе, носящей характер христианской православной школы, не только сближает их с русскими, но и с церковью и все миссионеры свидетельствуют, что учившиеся в школе большей частью потом крестятся. Обучение магометан встречается в миссионерской школе Вятской епархии в первый раз. Магометане мальчики приходят учиться исключительно русской грамоте, но и это уже представляет факт отрадный, так как указывает на смягчение мусульманского фанатизма.

Обучение в миссионерских школах велось по программам для одноклассных церковно-приходских школ, но с теми изменениями, которые вызываются племенным составом учащихся. В этом отношении школы руководствовались программами для инородческих школ покойного Н.И. Ильминского. Так полный курс учения в них продолжается не три, а четыре года. Делается это в тех видах, что инородцу, не знающему русского языка, невозможно пройти полный курс в то же время, какое требуется для русских детей. В первый год обучения чтению употребляются буквари, приспособленные к обучению инородцев.

Осматривавший в отчётном году школы инородческий миссионер нашёл в них существенные недостатки, к исправлению которых уже и приняты Комитетом соответствующие меры. Но некоторые из школ найдены в хорошем состоянии. Вот что он говорит, напр., про школы в Цыпьинском приходе, Малмыжского уезда. «Постановка школьного дела здесь производит очень приятное впечатление. Особенно понравились мне две Дургинские школы – мужская и женская. Ответы учеников и учениц разумны и основательны. Но всего лучше пение. Я не ожидал, чтобы в начальных школах оно могло быть так хорошо поставлено. Кроме мужской и женской школ я застал в Дурге рукодельную и ткацкую школу. Учительница Баранова, получающая от Комитета в год 120 р., переезжает из одной деревни в другую и в это время она была в Дурге. Работы учениц, исполненные под её руководством, прекрасны.

4 октября, в день памяти святителей Гурия и Варсонофия, в Цыпьинской церкви престольный праздник. В церкви ещё раз пришлось мне послушать школьное пение. Здесь оно производит ещё лучшее впечатление. Богослужение на инородческих языках совершается здесь вполне добросовестно. Уделяется достаточно внимания и татарскому, и вотскому, и черемисскому языкам. Вечером в день праздника я ездил на беседу в Старо-Цыпьинскую школу. Беседу вёл о. диакон на татарском языке. Слушателями наполнено было школьное здание, а в среде слушателей было порядочно и женского пола. При этом нужно принять во внимание, что вечер был праздничный, когда за обычным разгулом всегда трудно бывает находить слушателей».

Во многих и других школах обучение велось вполне удовлетворительно.

День в школах обыкновенно начинается утреннею молитвой, а оканчивается вечернею, причём некоторые молитвы поются учащимися на церковно-славянском и инородческих языках. Замечательно, что в некоторых школах собираются на молитвы и взрослые инородцы, нарочито приходя для этого из домов.

По праздничным и воскресным дням в большинстве школ происходили собеседования и чтения религиозно-нравственных книг. На эти чтения собираются не только дети, но и взрослые люди. Во многих школах эти собрания бывают многолюдны настолько, что школьные помещения оказываются тесными. Насколько взрослые интересуются этими беседами, указывает следующий пример: жители д. Кутенской купили на свой счёт колокол, стоящий около 30 руб., чтобы о начале бесед могли знать все жители деревни по благовесту.

Само собой разумеется, что все учащиеся ежегодно говеют и приобщаются св. тайн. Пример детей действует и на семью, члены которой тоже начинают исполнять эту христианскую обязанность, некоторые же начинают соблюдать и все посты. Вообще установившееся в школе соблюдение правил церкви через школы проникает в семьи, о чём свидетельствуют все священники.

Миссионер, священник Анисимов, так характеризует воспитательное влияние школы на инородцев. «Из личных наблюдений в проезды по миссии, из бесед с инородцами и из отзывов священников видно, что школы имеют весьма благотворное значение для инородцев. Инородцы научаются русскому языку, становятся более усердными посетителями храмов Божиих, читают и поют в церкви, сами отказываются и других отвлекают от язычества, стыдятся жить не венчанными. Получившие школьное образование мальчики и девочки ведут себя приличнее и вежливее».

Об успешности обучения в миссионерских школах свидетельствует, между прочим, тот факт, что на годичных испытаниях удовлетворительно сдали экзамен и получили свидетельства 169 мальчиков и 18 девочек. Мальчики получили свидетельства с правом на льготу по воинской повинности.

Архангельский Епархиальный Комитет в отчётном году, по примеру прошлых лет, содействовал религиозно-нравственному просвещению инородцев Архангельской епархии – зырян, корелов, лопарей и самоедов посредством школ. С этой целью Комитет содержал на свои средства 10 инородческих школ: Поромовскую, Дибожскую и Устьижемскую школы грамоты Печорского у. для зырянских детей, Няшебожскую того же у. и Тиманскую школы грамоты Мезенского у. для самоедских детей, Кестенгскую и Кондокскую церковно-приход. школы, Тихтозерскую и Пильдозерскую школы грамоты Кемского у. для корельских детей, и Ловозерскую церковно-приход. шк. Александровского у. для лопарских детей.

Всех учащихся в 10 названных школах в отчётном году было 164 м. и 59 д., итого 223 детей обоего пола. Незначительное число учащихся объясняется частью теснотой школьных помещений, особенно в наёмных (у одной школы) или причтовых домах (у двух), частью разбросанностью селений в некоторых школьных районах (Кестенгский, Кондокский, Тихтозерский, Пильдозерский и Ловозерский приходы), при отсутствии общежитий при школах или, по крайней мере, ночлежных приютов (каковой имеется пока только при одной Кондокской школе с 38 учащимися) и частью вообще неблагоприятными условиями кочевой или полукочевой жизни лопарей и особенно самоедов. При недостатке средств к устранению указанных неблагоприятных условий во всех школах, Комитетом предположено оказать пособие в 300–350 р. на устройство дома для Тихтозерской школы грамоты, служащей пока единственным начальным училищем для волости и прихода того же наименования при крайней разбросанности селений.

Из 10 школ в 3-х детей обучают местные приходские священники; в 4-х школах обучение ведут учительницы, кончившие курс в епархиальном женском училище, в 2-х учители, кончившие курс второклассной школы и в 1-й учитель, кончивший курс в двухклассном училище Мин. Нар. Просвещ. Светские учащие лица, в зависимости от их правоспособности и от типа школ, в которых они служат, получают от 120 до 300 р. в год, а учащие из членов причта от 100 до 200 рублей.

Обучение ведётся по программе одноклассной церковно-приходской школы. При этом следует вообще заметить, что, так как инородческие дети при поступлении в школы не говорят по-русски и, по экономическим условиям жизни их родителей, оставляют школы большей частью до окончания курса, то инородческие школы со стороны успехов по русскому языку, а в связи с ним и по другим предметам, остаются позади русских школ. Так как все означенные школы находятся в ведении Архангельского Епархиального Училищного Совета и его уездных отделений и под общим наблюдением епархиальной церковно-школьной инспекции, то последнею, при посещении названных школ, принимаются соответственные меры к улучшению их как со стороны успехов, так и со стороны внешнего благоустройства.

В Симбирской епархии среди миссионерских школ, существующих при пособии от Миссионерского общества, первое место занимает чувашская учительская школа с женским при ней училищем. Важное значение этой школы заключается в том, что она приготовляет учителей и учительниц чувашских школ не только для Симбирской епархии, но и других, где живут инородцы этого племени. Школа находится давно уже под управлением и руководством инспектора её, достойнейшего воспитанника покойного Ильминского И.Я. Яковлева, который во всей полноте и убеждённо поддерживает истинно-миссионерское направление, данное миссионерским школам его приснопамятным учителем. В отчётном году во всех трёх классах учительской школы было 124 человека; кроме того, в учебной мастерской школы обучались ремёслам 4 мальчика. Всего таким образом в школе учащихся было 128, из них 26 русских, 101 чуваш и 1 мордвин, – все православные. Постановка учебно-воспитательного дела в школе была та же, что и в предыдущем году.

В начальном при школе училище к 1 января 1904 г. было девочек 81 и мальчиков 24, всего 105; из девочек русских 16, чувашек 65, из мальчиков русских 2 и чуваш 22, двое из мальчиков язычники, а остальные все православные. Все эти учащиеся делились на 4 отделения, причём последние два (III и IV), как и в предыдущие годы, представляли собой начальное училище для практических занятий в них воспитанниц старшего отделения и воспитанников старшего класса школы.

В отчётном году на открытых со второй половины 1902 г. при Симбирской чувашской школе женских педагогических курсах, слушательницами которых были зачислены 26 девиц, окончивших в 1902 г. курс женского училища, 17 окончили курс со свидетельствами на звание учительниц сельских училищ, а 9 оставлены на 2-й год, частью по малолетству, а частью по малоуспешности.

Из окончивших курс 17 воспитанниц – 16 поступили на места учительниц и 1 на женские фельдшерские курсы в г. Казани.

Кроме указанных школ пособием от Миссионерского Общества пользуются ещё одиннадцать церковных школ Буинского уезда. Во всех этих школах, кроме Карабай-Шемуршинской, о которой сведения не представлены, обучается 203 мальчика и 70 девочек. Учителями в большинстве школ состоят окончившие курс во второклассных школах, а в некоторых – получившие образование или в сельском училище, или в Симбирской чувашской школе. Шестеро из них имеют свидетельства на звание учителя. Две школы – Чикильдымская и Три-Избы-Шемуршинская числятся церковно-приходскими, а остальные школами грамоты. Старейшая из них – Три-Избы-Шемуршинская, основанная в 1890 году. По доставленным о. о. заведующими сведениям миссионерская деятельность названных школ была направлена к двум целям: во 1-х, к просвещению подрастающего поколения, а через это во 2-х, к православному воздействию и на всё население. Первая цель достигалась, главным образом, тем, что в школах преимущественное внимание было обращено на преподавание Закона Божия, ежедневное чтение и пение утренних и вечерних молитв; хождение учащихся в храм Божий по воскресным и праздничным дням; исполнение ими долга испо...

За июнь