Руководство для сельских пастырей
1887. Т. 3. № 36–52

Вопрос о венчании обратившихся из раскола супругов – вопрос довольно сложный, и в практике нашей Православно-Русской Церкви решается различно и даже в диаметрально-противоположном смысле: одни из наших архипастырей, как увидим ниже, предписывают перевенчивать супругов, обратившихся из раскола; другие же – наоборот. Чтобы понять столь неодинаковый образ действия наших архипастырей по отношению к вопросу о венчании супругов, обратившихся из раскола, нужно взять во внимание следующие условия: 1) один муж или одна жена обратились из раскола в православие; 2) оба супруга одновременно или разновременно перешли из раскола к Церкви Православной; 3) супруги, обратившиеся в православие были природными или неприродными раскольниками, и 4) муж и жена, присоединившиеся из раскола, принадлежали к тем раскольническим толкам, в которых приемлются или не приемлются браки.

1) Относительно тех случаев, когда муж присоединяется к Церкви, а жена пребывает в расколе, или наоборот – существуют прямые и ясные указания, как в Св. Писании, так и в правилах Церкви. Ап. Павел в первом послании к Коринфянам (1Кор.7:12–14) говорит: «аще который брат жену имать неверну, а тая благоволит жити с ним, да не оставляет ея; и жена, аще имать мужа неверна, и той благоволит жити с нею, да не оставляет его. Святится бо муж неверен о жене верне, и святится жена неверна о муже верне: иначе бо чада ваша нечиста были бы, ныне же свята суть». Шестой вселенский собор в 72-м правиле постановил: «Аще неции, невернии суще, законным браком совокупишася, и потом, муж убо неверный приступит к вере, жена же еще лестию одержима есть, и аще волит верный муж жити с неверною женою, или верная жена с мужем неверным, да не разлучается, по божественному Апостолу. Святит бо ся, рече, муж неверен женою верною, и жена неверная мужем верным». Согласно с вышеизложенным учением ап. Павла, и приведенным правилом Шестого вселенского собора, и существующими постановлениями нашей Православно-Русской Церкви, дозволяется иноверцу, по принятии им крещения, оставаться в единобрачном сожительстве с некрещеною женою (и наоборот): брак их остается во всей силе и без утверждения оного венчанием по обряду Православной Церкви (Св. Зак. т. X част. 1 ст. 79, 80 и 81). Правда, эти постановления касаются таких супругов, которые вступили в брачное сожительство по иноверческому обряду (языческому, иудейскому и магометанскому), и из которых один принимает крещение, но эти же постановления приложимы и к тем природным раскольникам, которые вступили в брачное сожительство по раскольническому обряду, и из которых один переходит в православие. Как бы то ни было, но брак, заключенный между природными раскольниками по раскольническому обряду, едва ли может быть совершенно игнорируем. Конечно, такой брак незаконен в смысле церковном, но с введением раскольнических метрических книг, он признается законным в смысле гражданском (Св. Зак. т. Х ч. 1 прил. ко 2 прим. 78 ст. – прав. о метрической записи браков раскольников) подобно тому, как и брак, заключенный между иноверцами по иноверческому обряду, не может быть признан и не признается в смысле церковном, но признается законным в смысле гражданском. Таким образом, если иноверный супруг, принимая крещение, желает оставаться в единобрачном сожительстве с некрещенною женою и брак их остается во всей силе без утверждения оного венчанием по обряду Православной Церкви, то почему же и природный раскольник, присоединяясь к Православной Церкви и желая находиться в брачном сожительстве с женою, остающеюся в расколе, должен быть разлучен с нею, – брак их должен быть расторгнут? И мы видим примеры тому, что наши архипастыри не отвергали брак, заключенный между природными раскольниками по раскольническому обряду, когда один из супругов-раскольников, переходя в православие, заявлял о своем желании находиться в брачном сожительстве с женою, остающеюся в расколе. Так, когда протодиакон лжеавстрийской иерархии Кирилл Загадаев, по распоряжению Филарета, митр. московского, был присоединен к православию преосвященным Леонидом, викарием московским (впоследствии архиеп. ярославским), то брак его, заключенный по обряду раскольническому, не был расторгнут, хотя жена его некоторое время оставалась в расколе и даже была ревнительницей раскола (см. письмо архимандрита Павла (прусского) к одному из преосвященных, напечатанн. в журн. «Братское Слово» за 1886 г. № 20). Само собою разумеется, что о венчании речи не может быть, когда из раскола обращается только один из супругов, а другой остается в прежнем заблуждении: брак их остается без церковного благословения, как и брак иноверца, принявшего крещение и пожелавшего оставаться в брачном сожительстве с женою некрещенною.

2) Сущность дела не изменяется в тех случаях, когда лица, состоящие в супружестве по раскольническому обряду, разновременно – одно прежде, а другое после – обращаются к Православной Церкви. В таких случаях брачный союз их тоже должен оставаться в силе, без утверждения оного венчанием по обряду Православной Церкви. Иначе, если бы требовать, чтобы супруги, разновременно обратившиеся из раскола в православие, были перевенчаны, то пришлось бы допустить несообразность – противоречие: брачное сожительство супругов со времени вступления в Церковь одного из них уже признано Церковью законным, а теперь, когда обращается другой супруг, и для них признается нужным венчание, то через это самое как бы объявляется незаконным, предшествовавшее их венчанию брачное сожительство. Совсем иное дело, когда супруги одновременно обращаются из раскола в православие. В этих случаях венчание их необходимо. Если сами супруги, прежде находившиеся в расколе и в расколе сочетавшиеся браком, для очищения своей совести, для упрочения и освящения своей супружеской жизни желают (а они же могут не желать этого) и просят церковного венчания, его без сомнения надлежит совершить. Таким венчанием освятится и благословится их брачное сожительство, дотоле бывшее без церковного благословения. При этом некоторые наши архипастыри придерживаются того правила, чтобы над супругами, присоединяющимися из раскола к Церкви, не выполнялся весь чин венчания, а прочитывалась бы из него только последняя молитва о свышнем благословении брачующихся. По крайней мере, о. архимандрит Павел (Прусский), в письме к одному из преосвященных (помещ. в журн. «Братское Слово» за 1886 г. № 20) между прочим приводит такой пример, что, когда (в 1880 г.) преосвященный Алексий, викарий московский (ныне архиеп. виленский), присоединял московского жителя Василия Федорова Можаева с женою и детьми из поповщинского толка по лжеавстрийской иерархии, то венчания над ними не повторял, а только прочитал над супругами с благословением руки, в чине венчания положенную последнюю молитву: «Отец и Сын и Св. Дух»… «Преосвященный Алексий, – пишет в том же письме о. архимандрит Павел, – говорил мне, что такое распоряжение о браках, присоединяющихся к Церкви лиц, есть и в постановлениях Св. Синода; он же церковное законодательство изучил со всею обстоятельности» (там же). Нам не известно, какие собственно постановления Св. Синода имел в виду преосвященный Алексий, когда говорил так о. архимандриту Павлу. Быть может, он имел в виду указы 1729 г. апр. 29 и 1759 г. марта 25, которыми предписано было прежних браков новокрещенных не перевенчивать, а только утверждать оные молитвою в Требнике положенною (см. «Оглавление Законам Греко-Российской Церкви», составленное Св. Синода секретарем Яковом Гиновским. СПБ. 1827 г. ч. 1 стр. 47).

3) Впрочем, супруги обратившиеся из раскола, не всегда могут быть признаны таковыми, и, следовательно не всегда остаются без перевенчивания. По правилам Церкви вселенской не признается законным и действительным брак лица православного, вступившего в супружество с неправославным-еретиком: «недостоит мужу православному с женою еретическою совокуплятися, – постановили отцы Шестого вселенского собора в прав. 72, – ни православной жене с мужем-еретиком сочетаватися. Аще же усмотрено будет нечто таковое, содеянное кем либо: брак почитати нетвердым, и незаконное сожитие расторгати» (см. Лаод. соб. пр. 30). Правда, в нашей Православной Церкви дозволяется православным вступать в брак с неправославными, но не иначе, как под условием, чтобы такой брак был венчан православным священником: в противном случае, брак православного с неправославным признается недействительным, доколе он не будет обвенчан православным священником (Св. Зак. т. X, част. 1, ст. 72). Брак же православных с раскольниками вообще не допускается, и, следовательно, признается незаконным и недействительным (Св. Зак. т. X, част. 1, ст. 33, сравн. прилож. ко 2 прим. ст. 78). Равным образом и браки православных, повенчанные раскольническими попами в простых домах и часовнях, признаются за сопряжения любодейные (см., напр., ук. Св. Син. от 14 авг. 1808 г. излож. в Указе Правит. Сената от 19 июля 1827 г. – втор. Общ. Собр. Зак. т. II № 1257), хотя бы такие браки и были записаны в раскольнической метрической книге (Св. Зак. т. X, ч. 1, прилож. ко 2 прим. ст. 78). По силе таких постановлений, если природный раскольник, состоящий по раскольническому обряду в сожительстве с лицом православного вероисповедания, переходит в православие, то брак их отвергается, как незаконный, и в случае желания их продолжать сожительство, дозволяется им быть обвенчанными по обряду православному. Для примера можно указать на следующий факт, недавно бывший в Астраханской епархии: крестьянин г. Сызрани Симбирской губернии Александр Дорофеев Горшенин был присоединен (22 дек. 1885 г.) через миропомазание из раскола поморского толка к Православной Греко-Российской Церкви, причем, Горшенин заявил, что он женат по раскольническому обряду на крестьянке с. Уваровки, Сенгилеевского у. Симбирской г., Евдокии Игнатьевой Черновой, принадлежащей от рождения к Православной Церкви. По присоединении, Горшенин и Чернова изъявили желание вступить в брак по православному обряду. Вследствие сего, священник Покровской Церкви г. Астрахани Евтропий Кочергин, присоединивший Горшенина к Православной Церкви, просил Астраханскую духовную Консисторию разрешить ему: возможно ли Горшенина и Чернову оставить без венчания и считать их брак законным, или, если невозможно Горшенина и Чернову оставить без венчания, то возможно ли повенчать их по имеющимся у них документам (паспорту Горшенина и метрической выписи о рождении Черновой). По определению Астраханской духовной Консистории, утвержденному его преосвященством епископом Евгением, – брак, присоединенного через миропомазание из раскола поморского толка к Православной Церкви крестьянина Александра Горшенина, как совершенный по раскольническому обряду, и притом, с девицею Евдокиею Черновой, от рождения принадлежащей к Православной Церкви, признан (на основании Указа Св. Син. от 14 авг. 1808 г., излож. в Указе Правит. Сеп. от 19 июля 1827 г. – втор. Общ. Собр. Зак. т. II № 1257) незаконным, и причту Покровской Церкви разрешено повенчать крестьянина Горшенина с крестьянкой Черновой по имеющимся у них документам (Астр. Епарх. Вед.).

4) Наконец, не следует упускать из виду того, что не во всех раскольнических толках приемлются браки. Естественно, что в отношении к обращающимся из тех толков, в которых не приемлются браки, а допускается одно блудное сожительство, во всей силе должно быть прилагаемо требование о венчании по обряду Православной Церкви.

Вообще нужно заметить, что вопрос о венчании или не венчании по обряду православному, обратившихся из раскола супругов, тесно связан с вопросом о допущении или непризнании брачного союза их, заключенного по раскольническому обряду. А так как все дела по признанию или непризнанию браков законными и действительными подлежат ведению епархиального начальства¹, то приходским священникам не следует по своему личному усмотрению – без разрешения епархиального начальства – ни перевенчивать, обратившихся из раскола супругов, ни без перевенчивания показывать их в церковно-приходских документах законными супругами.

Ныне многое изменялось во взглядах и практике христианско-церковной жизни, в сравнении с церковными порядками прежних времен. Дела благотворения не входят в круг отправлений церковной жизни, управляемой пастырями, и на нужды и предметы материальной жизни многие смотрят, как на нечто, совершенно чуждое ведению Церкви и ее пастырей. Между тем в обычаях, и ныне наблюдаемых у нас, хотя смутно, отражаются старые воспоминания и есть возбуждение к тому, чтобы пастыри Церкви не оставляли без внимания материальных или телесных нужд своих прихожан.

Во-первых, в народном сознании хранится представление (хотя не всеми ясно понимаемое) о Церкви, как великом благотворительном учреждении, от которой первее всего бедные и несчастные могут ждать себе вспомоществования. Наши калеки – слепые, хромые, и вообще нищие, обыкновенно при храмах собираются, чтобы испрашивать себе подаяния. В воскресные и праздничные дни в храмах наших на папертях всегда встречаются десятки нищих, стоящих в ожидании себе милостыни. Явление их здесь служит, с одной стороны, напоминанием о тех подаяниях, какие в древнее время получали нищие из приношений, доставляемых в Церковь верующими, и о том питании, какое они получали на агапах, или вечерях любви, устроенных при церкви, с другой стороны, вызовом современному люду, являющемуся в храм Божий для дел богоугодных, послужить по мере сил меньшей нуждающейся братии. Св. Иоанна Златоуста вид бедных и несчастных, каких он встретил пред входом в церковь, расположил некогда принять в них особенное участие, и он по этому поводу в трогательной беседе представил своим слушателям нужды несчастных, чтобы побудить всех, кто может, помочь им: «с ходатайством праведным, полезным и приличным вам предстал я сегодня пред вами: уполномочили на него меня, не другой кто, а живущие в нашем городе бедные, не словами, не голосами или мнением общественного совета, но жалким и самым горестным видом своим. Проходя через площадь и по улицам, и воспешая в ваше собрание, и видя много лежащих среди дороги людей, из которых одни без рук, другие без глаз, иные покрыты струпьями и ранами, и выставляли на вид те особенно члены, которые нужно было закрывать по причине находящегося на них гноя, – я почел крайне бесчеловечным не сказать об них любви вашей»³. Златоуст выразил здесь естественные христианские чувства, которые должны одушевлять каждого пастыря при виде несчастных, являющихся вокруг церкви. Припомним еще, что несчастные просят себе пособия именем Божиим, Христа ради. Этим самым придается религиозный характер делу благотворения, и оно является предметом самым близким для Церкви и ее служителей.

Во-вторых, внимание со стороны пастыря к материальной стороне народной жизни вызывается тем, что наш народ, воспитанный на религиозных началах, привык смотреть на все, что приобретается нами для устроения благосостояния телесного, как на дар Божий, ниспосылаемый свыше, а на те лишения и бедствия, какие он претерпевает, как на проявление гнева Божия, как на искушение, посылаемое на нас Его правдою. Потому, при всяком деле, относящемся к снисканию благ телесных, он обращается к церкви и ее молитвам, чтобы испросить себе Божие благословение на труды рук своих. Так он обращается к молитвам церкви пред открытием полевых работ; так он у Бога испрашивает охранения стад своих. Во время бездождия или безветрия, при угрожающем голоде, он усиленными молениями старается отвратить гнев Божий, на нас движимый; то же самое делает при приближении губительной эпидемической болезни. Не обходится он без благословения церкви, когда закладывает дом, веруя, что аще не Господь созиждет дом, всуе трудишася зиждущии. Все эти и подобные явления вовлекают в круг церковной жизни интересы и нужды жизни материальной, и в виду их пастырь церкви отнюдь не может считать чуждою для себя заботу о благоустроении телесного быта своих прихожан. Он поступит вопреки духу церкви, если будет с безучастным равнодушием относиться к верованиям и желаниям народным, привязывающим к организму церковному свои заботы об удовлетворении нужд телесных. Его долг не сокращать круг влияния церковного, а по возможности расширять его, и поддерживать во всей силе те добрые начала, какие он встречает в среде народной.

Кроме обычаев жизни нашей, направляют представителей церкви к принятию в свое ведение дел благотворения предначертания нашего законодательства. Мы разумеем «Положение о приходских попечительствах при православных церквах, Высочайше утвержденное августа 1864 года». На эти попечительства возлагается законодательством обязанность заботиться о содержании и удовлетворении нужд приходской Церкви и ее причта, но вместе с тем, им указывается долг устроять и вести благотворительные дела в пределах прихода, заботиться об изыскании средств для учреждения в приходе школы, больницы, богадельни, приюта и других благотворительных заведений, устройство и заведывание коими лежит также на обязанности попечительства, и вообще об оказании бедным людям прихода необходимого пособия. По мысли законодателя, не одни духовные лица должны входить в состав этих приходских попечительств, но священнослужители, по указанию законоположения, суть непременные их члены. И кому, как не пастырю, настоятелю прихода, должна принадлежать забота об устроении и открытии попечительства, и заправление его церковно-благотворительными действиями? У нас на земские учреждения возлагается также забота об удовлетворении насущных потребностей материальной жизни и о призрении бедных, больных и других несчастных. Но земские учреждения, губернские и уездные, представляют из себя слишком широкие единицы. Они могут ведать общие дела и нужды, касающиеся благоустроения внешней жизни известной местности. Но им не могут быть известны личные нужды того, другого, третьего члена общества, и по своему характеру они не в состоянии следить за ними и давать удовлетворение в частных случаях той или другой вопиющей нужде. Необходимым дополнением к этим земским учреждениям является в деле благотворения учреждение приходское, каковым и должно служить приходское попечительство. Ограниченное тесными пределами одного прихода, где все знают друг друга, оно хорошо знакомо с нуждами живущих в нем: от него ожидается удовлетворение личным нуждам членов прихода, до каких не может нисходить земство, и при этом, самое употребление благотворительных средств может быть безошибочнее и целесообразнее.

А нужд, и нужд вопиющих, настоятельно взывающих о помощи, весьма много среди нашего народа, и они растут с годами быстрее, чем накопляются богатства. Нищие всегда имате с собою (Ин.12:8), сказал некогда Господь, – и ни одно время, ни одна местность не может сказать, что к Нему не приложимо это Слово Господа, засвидетельствовавшее печальную действительность нашей настоящей жизни. В каждом городе, в каждом приходе есть люди, которым не на что купить кусок хлеба. Требуют помощи не те только нищие, которые открыто заявляют о своей бедности, и на улицах, площадях, папертях церквей и под окнами домов просят себе подаяния. Кроме этих явных нищих, сколько есть таких, которые стесняются просить себе милостыни, а между тем, терпят гнетущую нужду! По попущению Божию, разные случайные несчастья постигают людей, живущих в довольстве трудами рук своих. Один впал в тяжкую болезнь, и он, и семья его остаются без пропитания. Другой все потерял вследствие пожара, и лишился и крова, и хлеба, и одежды, и без посторонней помощи не может поставить себя на ноги. У третьего пропал рабочий скот, без которого нельзя обрабатывать поля, чтобы приобрести себе нужное для содержания. Везде есть старцы, ослабевшие силами, не могущие трудиться и нуждающиеся в поддержке; везде есть беспомощные вдовы; везде есть бесприютные сироты, требующие призрения. Везде есть больные, требующие ухода; а в наших деревнях положение их, при скудости врачебных пособий, является истинно беспомощным.

К таким частным и вседневным нуждам и страданиям, претерпеваемым некоторыми из членов наших обществ, нередко присоединяются нужды особенные, чрезвычайные, бедствия общие, поражающие не того или другого из прихода, но целую местность, целую общину или значительную часть ее. Представьте положение народа, когда опустошительный пожар истребляет целое селение со всем небольшим имуществом крестьян. А такие пожары весьма нередко случаются в наших деревнях, где все дерево и солома, и, где нет достаточных средств для борьбы с огнем. Или голод поражает ту или другую местность, вследствие неурожая, зависевшего от засухи, или, вследствие града, побившего возросшее на полях, или, вследствие появления вредных насекомых, пожравших все, над чем в поте лица трудился селянин, ожидая обильной жатвы. В другой раз является эпизоотия или падеж скота, и многие домохозяева лишаются значительной части своего достояния и рабочих сил, необходимых им для возделывания земли, и между тем, затрудняются в средствах к приобретению домашнего скота, служащего для них подспорьем в ведении хозяйства. Там бич Божий поражает широкие местности в виде заразительной губительной болезни, во время которой требуется усиленная заботливость о больных, предоставленных большею частью самим себе, и от которой увеличивается число сирот и вдов, нуждающихся в призрении и помощи. Не так повсеюдны, и не так часты бывают несчастья в роде наводнений и землетрясений. Но, когда, где случаются они, тогда трудно бывает измерить всю глубину бедствий и лишений, какие приходится претерпевать несчастному населению.

Ввиду подобных нужд и бедствий, можно ли оставаться равнодушными служителям Церкви, которая всем заповедует любовь, и которая любовь, готовую простираться до самоотвержения, полагает основою всех отношений между людьми, как детьми одного Отца небесного и братьями между собою? В особенности голос любви должен сильно говорить нам, когда, застигнутые несчастьем связаны с нами особенными узами, – присные нам по вере, и близкие нам по племенному родству и по совместному жительству на излюбленном нами клочке земли.

(Продолжение следует).

Распределение мелодических строк знаменного роспева 1) по видам роспева, 2) по восьми гласам, 3) по видам песнопений и 4) по месту в каждом песнопении

1) Выше мы видели⁵, что знаменный роспев имеет свои разновидности, приспособленные к большей или меньшей торжественности богослужения, именно в нем различаются: большой распространенный роспев, свойственный праздничным песнопениям, особенно же гласов II и VI, IV и VIII, обычный большой или средний, который мы видим преимущественно в воскресных песнопениях Октоиха, и, наконец, малый знаменный роспев, примененный к менее торжественным песнопениям (собственно к стихирам). Кроме этих главных видовых отличий должно различать в знаменном роспеве еще песнопения преводыя или сокращенно изложенные⁶ и напевы некоторых подобнов, отличающиеся как от большого, так и от малого знаменного роспева. Случаи употребления этих разновидностей знаменного роспева прежде обозначались в самых нотных книгах русской Церкви, именно: над более протяжными нотными положениями надписывалось, что они назначаются для пения «в Господские праздники», а над менее протяжными, – что они исполняются в обыкновенные дни «недели»⁷. Эти разновидности построяются на одних и тех же музыкальных основаниях и имеют один общий характер, почему и принадлежат к одному роспеву знаменному или столповому, но с другой стороны, каждый вид роспева имеет и свои мелодические особенности. Особенности эти состоят: а) в преимущественном употреблении в известном виде роспева одних мелодических строк пред другими, и, напротив, в редком употреблении, или даже в исключении других строк; б) в более пространном музыкальном развитии, или же, наоборот, в сокращении обычных гласовых строк роспева. Распространение мелодических строк происходит, как сказано выше, через прибавку звуков и целых звуковых групп в строке без повода к тому в количестве слогов и слов текста, сокращение же – чрез выпуск некоторых звуков строки и чрез удаление из нее мелодических украшений, а также чрез замену звуковых групп простыми звуками; в) иногда в употреблении особых мелодических строк, свойственных только известному виду роспева, в других же его видах не встречающихся. Так, в пространном виде знаменного роспева встречаются особые строки или лица, названные у нас фитообразными, которых в других видах этого роспева нет; в малом знаменном роспеве употребляются по большей части строки с речитативным характером мелодического движения, каковое движение вообще не свойственно большому знаменному роспеву. Многие строки большого знаменного роспева в малом роспеве получили коренное изменение и утратили свои существенные признаки. Пример строки, измененной в малом знаменном роспеве:

2) Мелодические строки распределяются также по восьми гласам. В каждом из гласов большого роспева есть, а) строки, только ему одному свойственные, составляющие его особенности. Бывает, что один вариант мелодической строки усвояется как характеристическая особенность одному гласу, а другой вариант другому; б) есть строки общие только сродно-музыкальным гласам (первому с пятым, второму с шестым, третьему с седьмым и четвертому с восьмым); есть, наконец, в) строки общие несродно-музыкальным гласам, или переносные. Некоторые же из общих строк так равномерно распределяются между разными гласами, что о них трудно положительно сказать, которому гласу собственно они принадлежат.

По своему употреблению одни из гласовых строк являются господствующими в известном гласе, другие второстепенными, иные же редкими и, так сказать, случайными заимствованиями из других гласов. Характеристические строки гласа, составляющие особенность его мелодий, обыкновенно бывают и господствующими в нем. Они встречаются в гласе, которому присвоены, постоянно; притом некоторые из них (начинательные) часто повторяются кряду или удваиваются в чистом, или же варьированном виде; иногда же и целые песнопения бывают роспеты двумя-тремя господствующими в гласе строками. Общие разным гласам строки обыкновенно имеют различное в них употребление. В одном гласе они являются господствующими, в другом встречаются реже, как второстепенные, в ином же весьма редко и как бы случайно. Поэтому естественно они считаются принадлежащими тому гласу, в котором чаще других встречаются; в прочих же гласах считаются переносными или заимствованными строками. Строки общие сродно-музыкальным гласам бывают распределены в них приблизительно поровну, почему и называются общими. Общие строки в безлинейных рукописях имеют одну и ту же мелодию, но часто на разных ступенях музыкальной лестницы (обыкновенно на расстоянии кварты), в линейных же изданиях, этого различия по большей части не существует.

Строки переносные или заимствованные из других гласов встречаются в каждом гласе. Перенос строк мог бы повести к сбивчивости в гласовых напевах, если бы переносные строки были многочисленны и не применялись к мелодии того гласа, в который переносятся. Но этой сбивчивости не бывает, а) потому что переносные строки, многократно повторяясь и удвояясь в своем гласе, в чуждом им гласе бывают немногочисленны и редки, никогда не повторяются кряду, не бывают в начале песнопения, но встречаются только между другими господствующими в гласе строками и обыкновенно к концу песнопения. Вообще они проходят в мелодии чуждого им гласа как бы случайно и, как и проходящие в аккорде ноты, не изменяют общего характера гласовой мелодии; б) переносные строки, как в своем запеве, так частью и в основе нередко подчиняются ладу гласа, в который перенесены, сокращаясь, дополняясь и варьируясь, сообразно свойствам его гласовой мелодии. Наконец, в) переносные строки встречаются далеко не во всех песнопениях, но чаще всего в степеннах и ирмосах, каковы песнопения в разных гласах имеют много общего между собою и в форме, и в содержании текста, и даже много буквально сходных выражений; а тождественные словесные выражения обыкновенно бывают сходны и по мелодии.

Правилам о строках, господствующих в гласе, общих и переносных, подлежат фиты.

3) Мелодические строки известного гласа распределяются неодинаково и по видам песнопений. И, а) ни одно песнопение не представляет собою полного собрания мелодических строк известного гласа. Напротив, в одном песнопении изобилуют и повторяются одни строки, в другом, другие. От этого иногда в мелодиях различных песнопений одного и того же гласа, и одного и того же вида, видится мало сходства. Некоторые же виды песнопений иногда даже кажутся роспетыми особенным образом, а не обыкновенными гласовыми строками знаменного роспева. Таковы, например, ирмосы воскресные V гласа и Кресту VIII гласа. Разнообразие мелодии увеличивается с последованием мелодии на разных ступенях нотной скалы и с развитием вариантов, а также от разнообразия строчных запевов и иногда припевов. б) Но еще более разности встречается в гласовых мелодиях вследствие распределения их по разным видам самых песнопений, как-то: стихирь, степенн, богородичнов, блаженн, ирмосов⁸. Каждый из этих видов песнопений к общим свойствам гласовой мелодии присоединяет некоторые, свойственные ему только особенности, или, что то же, каждый вид песнопений составлен в характере знаменного роспева и с мелодическими приметами известного гласа, но по особому образцу или подобну, – стихиры по подобну для стихир, степенны – по подобну для степенн, ирмосы – по подобну для ирмосов и т. д. Мелодическими особенностями видов песнопений объясняются в крюковых рукописях с XVII века названия строк ирмолойных, октойных и праздничных, равно, как и предписания Устава петь «во глас стихир, по гласу тропаря, во глас подобна Триоди»⁹.

Стихиры октоиха представляют собою простейшую и, по-видимому, первоначальную, древнейшую форму мелодий знаменного роспева. Мелодии их однообразно правильны в своем построении, просты, и по местам дополняются фитами. Они не допускают слишком искусственного мелодического движения, ни оборотов сентиментального характера, ни слишком отдаленных вариантов; почти не допускают строк оригинальных, резко уклоняющихся от форм обычных строк, ни случайных уклонений в область других гласов.

Богородичны Октоиха и блаженны, особенно же стихиры евангельские и многие праздничные стихиры более развиты в своих мелодических формах и более украшены, чем стихиры воскресны, но в том же древнем вкусе. Они обыкновенно сопровождаются длинными наращениями звуков, или фитами, и имеют некоторые особые от воскресных стихир строки. Блаженны, сверх того, заключаются однообразным во всех гласах мелодическим концом, соответственно сходству заключительных выражений текста блаженн.

Степенны и особенно ирмосы представляют собою несколько иное построение. В них: а) мы уже почти не находим фитных мелодий; б) в степеннах и ирмосах встречаются варианты, отдаленные от подлинных древних мелодий, особые видоизменения строчных основ и их окончаний, новые мелодические строки, не подходящие к группам строк стихирных, много заимствований из других гласов или строк переносных; в них встречаются строки смешанные и, по первому взгляду, трудно объяснимые, относительно их происхождения; в) в мелодиях степенн выдерживается общий, свойственный им только мелодический характер, а в вариантах ирмосов воскресных и праздничных заметны следы киевского пения и музыкального эффекта, свойственного партесной музыке. В дневных же ирмосах, влияния позднейшей музыки не замечается. Все это ведет к заключению, что мелодии степенн составлены по особым подобнам, а мелодии ирмосов воскресных и особенно праздничных, сверх того, потерпели некоторые изменения впоследствии под влиянием киевского пения¹⁰.

4) Распределение мелодических строк по месту в песнопении. «Строчная мелодия знаменного роспева, во всех восьми гласах, – по замечанию о. протоиерея Разумского, – прилагается к тексту священных песнопений крайне различно»¹¹, так что на первый взгляд может показаться, что она состоит из отдельных мелодических строк, не имеющих между собою связи и набранных случайно в самых разнообразных сочетаниях. Но, вникнув глубже в порядок мелодических строк, мы, с одной стороны, видим, что они имеют довольно однообразную общую последовательность, именно одни из них употребляются в начале песнопения и его важнейших отделов, другие в средине, иные в конце всего песнопения или важнейших его отделов. Затем распределение мелодических строк в том или другом песнопении происходит сообразно содержанию, форме и составу текста песнопения, и существуют лишь немногие общие правила распределения частой мелодии, основанные на музыкальном их построении.

В каждом гласе различаются по построению и употреблению строки начинательные, средние, кулизмы и конечные или заключительные, иногда же, сверх того, строки предконечные. Каждая из поименованных здесь строк, в каждом гласе имеет не по одному, а по несколько образцов. Песнопение начинается которою-либо из строк начинательных, продолжается строками средними и кулизмами, не исключая и строк начинательных, которые имеют место для начала отделов мелодии, пресекаемой, как и выпеваемый текст, большими и малыми остановками. Песнопение оканчивается, которою-либо из строк конечных, или же одною из малых, редко больших кулизм, обыкновенно употребляемых в средине песнопения пред большими и малыми остановками. По местам в виде дополнительных строк вставляются иногда общие другим гласам строки и переносные, но последние весьма редко и обыкновенно к концу песнопения. Строке конечной иногда предшествует особая предконечная строка; вообще же предконечною строкою бывает одна из начинательных строк гласа.

В частности, начинательные строки имеют построение восходящей мелодии, или же вообще с окончанием более высоким по степени, чем строки, последующие за ними и обозначающие остановку в мелодии или конец ее. Конечные звуки начинательных строк указывают на продолжение за ними мелодии и текста, а потому не совпадают и с конечным звуком гласа, но бывают обыкновенно выше его. В продолжении песнопения начинательные строки повторяются неоднократно, служа предыдущими членами в той или другой группе средних строк, иногда удвояются кряду, сменяются другими начинательными строками, или своими вариантами, перемешиваются, наконец, со строками средними и кулизмами, обозначающими понижение напряжения речи и остановку. От начинательных строк должно отличать почин мелодии, состоящий, или из целой строки, стоящей в начале песнопения вне прочих строчных групп, или из запева т. е. сокращенной строки. Почин иногда относится к одному песнопению, иногда же к целому ряду песнопений одинакового построения¹². Краткий почин бывает и у отдельных песнопений.

Средние строки имеют движение мелодии – восходящее, волнообразно-колебательное, или же нисходящее. В первом случае они имеют значение строк начинающих, во втором – продолжающих, в третьем – заканчивающих мелодический отдел в середине песнопения; причем в первом случае они сходны по своему построению со строками начинательными или суть их варианты, во втором имеют особое построение, в третьем сходны в общем с кулизмами, потому что также имеют нисходящую мелодию и относительно низкий конец, и также означают остановку в речи и мелодии. Средние строки никогда не употребляются в начале песнопений, но из них строки с нисходящей мелодией могут следовать в конце песнопения.

Кулизмы (от слова κύλισμα – колебание) относятся к строкам средним и в общем имеют всегда однообразное движение мелодии, именно нисходящее и преимущественно колебательное. В каждом гласе различаются кулизмы большая и малая. В числе малых кулизм по форме мелодического движения иногда различаются кулизмы ломаная и плавная. Общая кулизма есть также кулизма малая, так названная по своему употреблению, общему для нескольких гласов. Кулизмы служат для обозначения средних совершенных окончаний, т. е. заканчивают ту или другую группу мелодических строк в средине песнопения и вообще служат последующими членами к строкам начинательным и средним, сообразно отделам текста. Малые кулизмы, сверх того нередко являются и заключительными строками песнопения; большие же кулизмы употребляются только в середине песнопений, и лишь большая кулизма VIII гласа служит вместе и обыкновенною заключительною строкою.

Конечные строки представляют собою нисходящее движение мелодии и заканчивают песнопение. Иногда они имеют особое от других строк гласа построение и свою мелодию, иногда же образуются из прочих строк гласа и даже из начинательной (см. глас 1) и отличаются от них лишь растяжением предконечного звука. Некоторые из конечных строк употребляются и в средине песнопения в том же значении, как и малые кулизмы, т. е. для обозначения совершенного окончания известного отдела речи. Заключительной строки иногда не бывает в песнопении, и тогда оно оканчивается одною из кулизм. Иногда же песнопение (весьма редко), сверх окончания на кулизму, принимает в конце и заключительную строку, и тогда в песнопении являются два окончания кряду – среднее совершенное, а за ним финальное.

Господствующие строки гласа – начинательные ли то, или средние и кулизмы – весьма часто повторяются в песнопениях, начинательные же нередко и удвояются, т. е. следуют два раза и более кряду. Удвоению подлежат только господствующие начинательные строки гласа, строки же средние, кулизмы, предконечные и конечные, а также переносные из других гласов, не удвояются.

Соответствие движения мелодии тексту песнопений и словесный ритм церковных мелодий

Напевы знаменного роспева составляют тоническую речь для выражения мысли и чувства. Как неуловимы подробности интонации голоса, сопровождающего речь, так неуловимо в точности соответствие того или другого мелодического движения тексту песнопений. Однако для интонации речи существуют некоторые общие правила; подобным же правилам подлежит и движение мелодии знаменного роспева в отношении к тексту песнопений и его частям. Одни из этих правил касаются общего характера песнопений, другие – мелодического выражения отдельных слов и фраз, иные – размера мелодии или собственно музыкального ритма. Правила эти суть следующие:

1) Прежде всего, мелодия знаменного роспева применяется к общему характеру, выражаемому текстом известной группы песнопений, каковы песнопения: торжественно-праздничные, покаянные, погребальные и т. п. Так резко различаются по своему мелодическому характеру весело-торжественные напевы канона пасхального (гл. I) и скорбные мотивы ирмосов Великого четверга и субботы (гл. VI). Вообще в знаменном роспеве мелодии VI гласа принадлежат к скорбным песнопениям, песнь вторая канонов всех восьми гласов – к покаянным. Далее все песнопения, выходящие из ряда обычных, каковы: богородичны догматики, праздничные ирмосы и даже воскресные прокимны, распеты более искусственно и имеют торжественный характер. Правило это относится и ко всякого рода песнопениям, находящимся вне системы церковного осмогласия.

2) Мелодия применяется к понятиям, выражаемым отдельными словами. В знаменном роспеве нет эффектных и страстных движений мелодии, громовых звуков, замираний голоса и тому подобных приемов выразительности, хотя бы понятия слов текста и вызывали к ним певца. Есть в нем только общее молитвенное выражение и естественное усиление или ослабление голосов, вызываемое высотою, протяженностью и последованием звуков мелодии. Но самое возвышение или понижение звуков и характер мелодического движения, в связи с выпеваемыми словами текста, способны выражать разные мысли и чувства. «Церковная мелодия, по замечанию о. прот. Разумовского, при всей простоте своей, может сохранять в себе даже некоторое изящество, когда течение звуков ее довольно близко выражает мысли и слова священного песнопения»; и чем яснее выражает их, тем она возвышеннее в церковном смысле¹³. В одних мотивах мы слышим восклицание, в других сознание греховности состояния и мольбу о помиловании, в иных – спокойно-повествовательный характер. Одни из них имеют характер вопроса («кто виде, кто слыша»), другие – увещания и наставления («не прельщайтеся, иудее»)¹⁴, иные напоминают постепенность возвышения по ступеням храма и высоту неба (см. степенны), иные указывают на важность и решительность действия («чермное просече»)¹⁵. В ирмосе второго гласа: «шествует морскую» над словами: «чермный же понт, водостланен гроб», слышится движение морской волны, а над словами: «десницы Владычни», слышится мощь, укрощающая волнующуюся бурю, исполнившую свое назначение¹⁶. В словах: «вострубите и возопийте» (стихири I гласа) слышится звук трубы, почему конечно эти мелодические фразы и отступают от точной формы мелодической строки, к которой принадлежат по своему построению.

3) Мелодия церковных роспевов не имеет музыкального такта и симметрически размеренного ритма, свойственных позднейшей музыке, но имеет определенное мелодическое деление, определенные мелодические ударения и определенные мелодические остановки и окончания, что и составляет ее ритм. Ритм церковной мелодии стоит в тесной зависимости от текста песнопений, и потому называется словесным, а в отличие от симметрического музыкального ритма несимметричным¹⁷. «Главное основание несимметричного ритма состоит в самом построении речи или текста священных песнопений». «В состав словесного ритма, кроме знаков препинания, просодических ударений слов, входят также правила произношения (pronuntiatio)¹⁸, в греческом же подлинном тексте и стихотворный размер песнопений¹⁹.

Мелодия знаменного роспева применяется:

а) к слогам выпеваемого текста: над каждым слогом слова текста должно быть не менее двух четвертей целой ноты. Исключения редки.

б) К ударениям слов. Высота и протяженность звуков соответствуют ударениям слов, подписанного под мелодией текста; причем слогам с ударениями принадлежат ноты более протяженные и преимущественно на высших сравнительно ступенях мелодического движения, слогам же без ударения – ноты кратчайшие и на низших сравнительно ступенях нотной шкалы. Над слогами с ударением обыкновенно встречаются, целая нота и более в простом или раздробительном виде, половинная или белая нота и т. д., над слогами же без ударения – только половинные ноты и притом обыкновенно в раздробительном виде. Исключения редки. Просодические ударения, сообразно мысли предложения, бывают или сильными, или слабыми ударениями, что ясно слышится и в произношении речи. Такое их значение в речи переносится и на мелодию. «Сильные просодические ударения, – по замечанию о. прот. Разумовского, – почти всегда совпадают с господствующим звуком церковного гласа»²⁰.

в) Мелодия знаменного роспева применяется к кратким, связанным синтаксически, оборотам речи, каковы: члены предложений главные и второстепенные, или отдельные краткие предложения – главные, придаточные, сокращенные, вводные и т. п. Каждый из этих оборотов речи имеет над собою определенную, легко отделимую от других мелодию в более или менее законченной форме. По различию членов предложения логических и грамматических мелодия делится на большие и меньшие отделения или части. Логическим членам предложения, как и кратким предложениям, соответствуют отделы мелодии, именуемые музыкальными или мелодическими строками, грамматическим – их части или члены, так, что не только каждый связный оборот речи, но и каждый отдельный член предложения, и каждое речение текста имеют над собою определенно и ясно различаемое, в нотации глазом, а при пении слухом, движение мелодии. Приведем примеры, отметив окончания мелодических строк вертикальной чертой, а их члены – дугообразной.

г) В тексте песнопений части речи сочетаваются в предложения – простые, распространенные или сложные; предложения же входят между собою в отношения сочинения или подчинения и образуют периоды. Все эти части связной речи отделяются одна от другой большими или малыми остановками, которые на письме обозначаются различными знаками препинания, а при чтении – известными оттенками интонации голоса. Сообразно с этим и мелодические строки сочетаются в большие и меньшие группы, которых состав и последовательность так же разнообразны, как состав и последовательность связной речи, но, которые имеют ясно различаемые начало и конец. Большим знакам препинания в тексте (точка, знак вопросительный, двоеточие, колон) соответствуют в мелодии большие остановки или средние совершенные окончания, обозначаемые понижением мелодии и протяжением ее конечных звуков. В середине песнопения, для обозначения больших остановок служат большие и малые кулизмы, редко конечная строка, а для окончания всего песнопения имеются в каждом гласе особые конечные строки, которые нередко заменяются также кулизмами. Мелодия после каждой большой остановки как бы вновь начинается начинательными, или же средними строками с восходящим движением или вообще с относительно высоким концом. Малым знакам препинания соответствуют малые остановки в мелодии или средние несовершенные окончания, следующие после каждой отдельной мелодической строки или после известного их сочетания, когда сочетаваемые строки неразрывны по своему музыкальному построению или по тексту. Кратко сказать: текст для пения распределяется по мелодическим строкам и группам строк, подобно тому, как распределяется он при богослужебном чтении Евангелия и Апостола (см. § 1).

4) Сочетание мелодических строк в группы и их последовательность происходит разнообразно, и притом, или на основании музыкальной связи строк, или же на основании словесного состава текста. В числе других ясно различаются следующие способы сочетания мелодических строк:

а) Сложение нескольких строк (обыкновенно двух) в одну, нераздельную как по мелодии, так и по тексту. Сложные строки состоят, как и сложные слова, из соединения двух или нескольких основ, из коих последняя есть полная и главная, а первые обыкновенно являются в неполном и незаконченном виде. Неполные строки, вошедшие в сложение с другими полными, отнесены у нас к большим строчным запевам, но запевы эти с основами, с которыми входят в сложение, нередко образуют парное сочетание, в котором имеют значение предыдущего члена, полная же основа, им последующая, – значение последующего члена. Этим объясняется то обстоятельство, что кулизмы с своими запевами иногда встречаются в начале песнопений, чего не должно бы быть по их техническому построению.

б) Сочетание предыдущего и последующего. При наблюдении за последовательностью мелодических строк в песнопениях нельзя не заметить, что во многих местах и полные музыкальные строки сочетаются в группы попарно. В парных сочетаниях первая строка имеет или восходящую мелодию, или вообще относительно высокое окончание и может быть названа предыдущим членом, вторая же – нисходящую мелодию и может быть названа последующим в своей паре. Предыдущим бывает строка начинательная или средняя с окончанием, указывающим на продолжение мелодии и текста, последующим же – средняя строка с нисходящей мелодией, или кулизма, или концевая строка, когда мысль и речь заканчиваются. Парное сочетание строк иногда определяется музыкальным их построением, и может быть названо мелодическим или гласовым, так как в каждом гласе некоторые строки имеют между собою тесную музыкальную связь; но оно очень часто зависит от особого библейского оборота мысли и речи, известного под именем параллелизма членов, и в последнем случае может быть названо параллельным сочетанием. Библейский параллелизм особенно свойствен ирмосам, составленным по образцу Ветхозаветных песнопений, но не чужд и другим видам песнопений. Примеры: а) мелодического сочетания строк, б) мелодического в соединении с параллелизмом текста:

в) К параллельному сочетанию строк должно отнести особенно: аа) удвоение строки, т. е. повторение ее кряду с буквальной точностью и бб) сочетание строки с ее вариантом. Удвоение строки соответствует в выпеваемом тексте сочетанию равносильных членов предложения или вообще одинаковых оборотов речи. Такому сочетанию подлежат преимущественно начинательные и господствующие строки гласа и иногда без ясного параллелизма в тексте. Парное сочетание иногда заключается третьей строкой иного построения.

д) Наконец, встречаются двупарные сочетания строк, когда мелодическая строка буквально или в виде вариантов повторяется четыре раза кряду, после чего иногда заключается пятой строкой с нисходящей мелодией.

В № 158 «Совр. Известий» напечатана небольшая статья одного священника (не будем называть его по имени, хотя он полными буквами подписался) о средствах содержания духовенства. Статья сама по себе, как не заключающая в себе ничего нового, о чем не говорилось бы доселе на разные лады в разных изданиях, не стоила бы особого внимания, если бы оный священник, с неподобающей православному иерею развязностью, не коснулся основ пастырского служения, и в погоне за материальными средствами, не отринул божественное происхождение его. «Мы не сами собою, – говорит он, – навязались на шею обществу; общество во имя своих духовно-нравственных интересов и интересов государственных вызвало нас к жизни; а потому имеем полное право на серьезное и справедливое отношение к нам, без всякого предубеждения, столь присущего нашей индифферентной интеллигенции, способной на развалинах религии водрузить знамя рационализма, а, пожалуй, и материализма». Вот как умствуют мало размышляющие иереи! Общество во имя своих и государственных интересов установило пастырский институт, а то ему доселе не существовать бы. Мы немало подивились этому чересчур развязному заявлению православного иерея и пришли в крайнее недоумение, чего ради вздумалось православному иерею проводить крайне лютеранский взгляд на пастырское служение? Чего ради потребовалось ему низводить свое служение в разряд прочих социально-общественных и государственных служений? Но, быть может, оно на самом деле таково? Быть может, оно ни в основе, ни в продолжении ничем не отличается от социально-общественных и государственных должностей.

«Христос, – говорит Апостол, – поставил (в Церкви Своей) одних апостолами, других пророками, иных евангелистами, иных пастырями и учителями, к совершению святых, на дело служения, для созидания тела Христа, доколе все придем в единство веры и познания Сына Божия, в мужа совершенного, в меру полного возраста Христа; дабы мы более не были младенцами, колеблющимися и увлекающимися всяким ветром учения, по лукавству человеков, по хитрому искусству обольщения; но истинною любовью все возвращали в Того, Который есть глава, Христос» (Еф.4:11–15). Таким образом, не общество установило, или, что то же, вызвало к жизни пастырский институт во имя своих религиозно-нравственных интересов и интересов государственных, а установил, или вызвал к жизни этот институт Сам Глава Церкви Господь Иисус Христос, – и вызвал к жизни этот институт не ради каких-либо земных общественных или государственных служений, и тем более не ради того, чтобы известное сословие имело средство для комфортабельной жизни, по примеру жизни других сословий, а ради достижения тех высоких целей, которые преследует сама Церковь, учрежденная Спасителем на земле. Цель пастырского служения – одна и та же, что цель Церкви. И то, и другая учреждены ради того, чтобы через приведение всех в единство веры и познания Сына Божия, через религиозно-нравственное усовершенствование, всех и каждого привести к почести горнего звания, к царству небесному, нетленному, вечному, неувядаемому на небесах.

Мы не смеем даже думать, чтобы иерею-сотруднику московской газеты, как православному пастырю, всё это не было известно; но, что известно священнику Православной Церкви, то может быть неизвестным мирянину. В наше время многим из лиц интеллигентных пастырское служение представляется служением чисто человеческим, выдуманным людьми, ради обуздания черни и ради прокормления духовного сословия. Зачем же православному священнику, получившему право на служение не от человеков, становиться на человеческую точку зрения, и, вместе с другими утверждать, что мы, пастыри, живем дотоле, доколе мы нужны обществу? Ради чего потребовалось православному пастырю утверждать неправильное понятие о священстве? Ему потребовалось доказать, что пастыри Церкви имеют полное право пользоваться за свое служение содержанием от прихожан, и вот, он основы к установлению сего права ищет в религиозно-нравственных потребностях общества и в интересах государственных. Но не напрасно ли? А что будет с пастырством, как институтом, установленным людьми, если интересы государства и расшатанность народных нравов заявят, что пастырство им не нужно, как это случилось, напр., во Франции? Результат ясен: пастырство не нужно и не должно оно висеть на шее общества. Вот что значит не в меру зарапортоваться! Когда заходит ум за разум, тогда добра никогда не выходит. Всякое человеческое служение, коль скоро минует в нем нужда в силу житейской логики, должно перестать существовать. И напрасно поэтому о. сотрудник «Совр. Известий» относится с укором к нашей индифферентной интеллигенции, способной, по его словам, на развалинах религии водрузить знамя рационализма, а, пожалуй, и материализма, и требует от нее серьезного и справедливого отношения к себе. Какое может быть серьезное и справедливое отношение к пастырскому институту, вызванному к жизни интересами общества и государства, со стороны тех лиц, которые в силу своего убеждения признали пастырский институт излишним и ни к чему не пригодным? С точки зрения социально-общественной эти лица решительно ни в чем не повинны. Разве виноваты они в самом деле, что у них религиозно-нравственные интересы, требующие пастырского служения, как служения человеческого, отвечающего запросам общества и сим обществом вызванного к жизни, испарились.

Иерею, выступившему на защиту пастырских интересов с печатным словом, следовало не расшатывать основы пастырства, а утверждать. Но чем утверждать их? Конечно, не доводами, подобными доводам, представленным в «Совр. Известиях», а чем-нибудь поавторитетнее. Когда Господь посылал двенадцать учеников Своих на проповедь, Он сказал им: «Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха. Ибо трудящийся достоин пропитания» (Мф.10:9–10). На основании, как слов Спасителя, так учения и обычая ветхозаветной Церкви, Апостол и вопрошает: «разве не знаете, что священнодействующие питаются от святилища, что служащие жертвеннику, берут долю от жертвенника? Так и Господь, – утверждает он, – повелел проповедующим Евангелие жить от благовествования» (1Кор.9:13–14). Вот, где основа для утверждения пастырского права на вознаграждение от паствы! Основа эта находится в повелении Господнем, практиковавшемся как в жизни ветхозаветной, так и в жизни Церкви новозаветной. И неужели это основание в глазах православного христианина имеет меньшее значение, чем основание, представленное оным иереем? Неужели община церковная будет давать охотнее и больше доходов пастырям, когда убедится в том положении, что пастырство не Богом учреждено, а вызвано к жизни интересами самого общества и государства? Чем больше будут пастыри навязываться на шею общества с рассуждениями, подобными рассуждениям о. сотрудника «Совр. Известий», тем меньше общество будет сочувствовать им, тем меньше будет ценить их служение, и отсюда, тем меньше будет вознаграждать их; а оо. иереи, подобные оному писателю, как нам известно по опыту, очень и очень притязательны на этот счет. Чтобы не укорили нас в голословности, мы приведем маленькую выдержку из той же статьи в «Совр. Известиях». О. сочинитель не верит сообщению священника Херсонской губернии, «заверяющего, будто получаемых им 724 р. без церковной земли весьма достаточно для безбедной жизни и даже воспитания одного ребенка. Как, – восклицает сочинитель, – он умудряется все это проделать на 724 р., один Бог знает». Почему же он удивляется тому, чему, по нашему пониманию, и удивляться не следует? Да потому, что он получает содержания в год не 724 р., а до 1200 р. А знает ли он, что многие из священников на 600 р. годового дохода умудряются жить и воспитывать не одного ребенка, а троих, четверых взрослых детей? Знает ли он, что многие из многосемейных пастырей за счастье почли бы получать те 724 р., которые признает он недостаточными для жизни пастыря с одним ребенком? По пословице, «сытый голодного не разумеет», и о. сочинитель в «Совр. Известиях», как сытый человек, умеет лучше толковать о жениных ботинках, за которые платит он вместо 2 или 3 р. – 5, или 6 р., чем о пастырском служении. Истинно жалкое явление!

Священник Павел Руновский

По словам о. А. Д-ского, свящ. с. Г-ки Д-ской епархии был следующий случай, послуживший для него поводом обратиться к нам за разрешением упомянутого вопроса. «В соседстве с моим приходом, – пишет о. А. Д-ский, – у одного интеллигентного лица родился сын и ему наречено было двойное имя – Ростислав-Михаил. Так оно записано и в метрическую книгу. Этот случай, – замечает о. Д-ский, – насколько мне известно, первый, и возбудил много толков».

Действительно, указанный о. Д-ским случай не мог не показаться странным, как случай необычайный и не находящий себе оправдания в практике нашей Православно-Русской Церкви. Правда у нас – в древнерусской Церкви, существовало обыкновение давать детям двойное имя, но это обыкновение прежде всего вызывалось некоторыми историческими причинами, не имеющими теперь никакого значения для нас. По принятии христианства, русские продолжали давать своим детям имена чисто народные, славяно-языческие, наравне с именами христианскими, каковы, например, были имена: Михаил-Святополк, Василий-Владимир, Михаил-Олег и т. п. Такая привязанность наших предков к своим родным именам зависела от того, что для них родные славянские имена были приятнее и запоминались легче, чем имена чуждые родному языку, к тому же с именами славянскими соединялись для наших предков и фамильные родовые предания. Вероятно, в противовес этому древнему обычаю – давать одному лицу два имени – одно христианское, а другое – языческое, впоследствии возникло обыкновение давать одному лицу, хотя и два имени, но уже только христианские. Понятно, что первый обычай давать детям два имени – одно христианское, а другое языческое, не мог встречать себе сочувствия и одобрения со стороны древнерусских пастырей, как обыкновение, отзывавшееся язычеством, тем более, что языческое имя давалось или отцом семейства, или арбуями (волхвами). Даже явившееся впоследствии обыкновение давать одному лицу два имени христианских, не могло удержаться в нашей Церкви, потому что еще древнерусское духовенство вообще порицало двуименность и называло «латинским обычаем». К тому же, нужно заметить, что наречение другого имени собственно мальчикам, по мнению историков Татищева и Карамзина, соединялось с так называемым в летописях «первым постригом», а обычай постригать мальчиков, достигших известного возраста, был унаследован нашими предками от глубокой языческой старины и, хотя под влиянием просветительной деятельности духовенства потерпел некоторые изменения, получил новое значение и форму, совершался как обряд в храме, тем не менее не чужд был некоторых языческих элементов до тех пор, пока совершенно не прекратил своего существования. И в настоящее время было бы странно воскрешать обычай, давно отживший свой век, или восстанавливать обыкновение, которое порицалось даже древнерусским духовенством и называлось «латинским обычаем», и которое до сих пор сохраняется у католиков и протестантов.

Что же должен делать пастырь, во исполнение долга любви, предписывающего ему заботу об облегчении страданий и о возможном удовлетворении телесных нужд бедствующих, из его прихожан?

Как представителю христианского начала любви, ему, во-первых, следует идти впереди других, вверенных его водительству, в деле благотворения нуждающимся и страждущим, и собственным примером побуждать пасомых с теплым участием относиться к нуждам нищей или немощной братии и оказывать ей посильную помощь. Наши пастыри в большинстве не располагают средствами, из которых они значительную долю могли бы употреблять на дела благотворения. От пастыря никто и не потребует пожертвований сверх меры достатка, данного ему Богом, с явным ущербом для покрытия собственных нужд своих и нужд своего семейства. Но он поступит несогласно со званием служителя любви, каким хочет видеть его Церковь, и вопреки примеру божественного Пастыреначальника, всегда милосердствовавшего о несчастных, если сухо и бессердечно будет относиться к нуждам и страданиям, жалостным просьбам и заявлениям братий и духовных детей своих. Дурно, если он глух остается ко всем прошениям подаяний Христа ради, и, если от его дома отходит с холодным и суровым отказом нищий или странный. От него ожидается и требуется готовность прийти на помощь к несчастному, и просящему у него дать, хотя малую часть из своего достатка, для удовлетворения его насущной нужды. И малая лепта, если она подается от усердия и любви, будет ценна пред Богом. Если она одна недостаточна для напитания нищего и призрения несчастного, с нею соединится лепта другого, третьего, и т. п., и из суммы нескольких лепт составится достаточное количество, для удовлетворения вопиющих нужд тех, которые принуждены обращаться к чужой помощи. Не одно вещественное подаяние или пособие ценно в деле благотворения. Здесь важно еще то расположение, с каким оно предлагается, тот дух, который движет рукою дающего. Доброхотна дателя любит Бог, говорит Апостол (2Кор.9:7). Можно подать помощь бедному, и оскорбить его суровым словом, оттолкнуть надменным и презрительным видом. Можно не оказать пособия, когда человек стесняется средствами и не имеет, что подать, и в то же время утешить и ободрить несчастного, согреть его теплым словом участливой любви. В этом отношении особенно желателен и важен пример пастыря, заботящегося об облегчении участи бедных. Пусть он не просто подает или приказывает своим слугам подавать нищим по куску хлеба, когда те подойдут к окну его дома. Нет, пусть он при встрече с тем или другим, подобно милосердному самарянину, с сердечным участием войдет в его положение, мягким ласкающим словом вольет утешение в его скорбное сердце и любовью согреет тот дар, хотя и малый, какой получает от него бедный. Несчастные, принимающие от людей богатых или достаточных пособия, тотчас же видят, с каким расположением кто подает им его, и им легче и отраднее принять подаваемую им лепту, когда в предложении ее участвует не одна холодная рука, но и теплое любящее сердце.

Во-вторых, долг пастыря по отношению к делам благотворения – своим пастырским словом возбуждать и поддерживать в своих пасомых чувства милосердия к бедным, странникам, больным и заключенным, и питать в них те христианские расположения, за которые Господь обещает блаженство праведникам на последнем суде Своем (Мф.25:33–40). Такие внушения пасомым со стороны пастыря всегда уместны и желательны, без отношения к каким-либо частным случаям, уместны при этом и мягкие укоры тем, которые по своему состоянию могли бы благотворить другим, но сдерживают пред бедным свою руку или по скупости, или по жесткости своего сердца. Но иные частные обстоятельства особенно могут располагать пастыря к заступничеству пред своими прихожанами за тех или других из несчастных и к возбуждению в них желания помочь им. Так, когда узнает он или видит, что в среде его паствы есть люди, находящиеся в безысходной нужде, которые крайне требуют общественной помощи, и между тем, стесняются обратиться за подаянием, его долг представить об этой нужде известных ему лиц вниманию своей приходской общины, с целью вызвать у нее посильную помощь несчастным, или напомнить о ней тем или другим лицам, располагающим значительными достатками или известным своею благотворительностью. Равным образом, когда постигает многих в его приходе какое-либо бедствие, вроде пожара или голода, и тяжелая нужда подавляет десятки семейств, – весьма естественен и сам собою просится на уста пастыря призыв к усиленной благотворительности, обращенный к людям, избегшим несчастия, постигшего ближних, и имеющим у себя, чем помочь им. Тогда нужно пастырю настойчиво располагать более достаточных из своих прихожан, не оставлять без помощи братий своих, очутившихся в крайней нужде, указывая на святость и высокое достоинство дел благотворения, на великую заслугу их пред Богом, на то вознаграждение, какое привлекают они на руку дающего, и на те перемены счастья, при которых ныне ущедренный Богом и освобожденный от беды назавтра может очутиться в положении еще более тяжком, чем положение ближних, нуждающихся в братской помощи. Помимо несчастий и вопиющих нужд, вызывающих к возбуждению в прихожанах чувства благотворительности, и в счастливых случаях весьма уместно напоминание со стороны пастыря своим пасомым о нуждах бедных и несчастных. Так, положим, что Господь благословил обильною жатвою поля прихожан, или тот или другой из них имел особенную удачу в своем торговом или промышленном предприятии и получил такую выгоду, какой не ожидал. Отчего не напомнить пастырю, при виде благословения Божия на трудах его духовных детей, чтобы они, в благодарность Богу за его щедроты, часть даров, от Него полученных, отделили на бедных и несчастных, и благоденствуя сами, не забывали, что среди их братий есть люди, крайне нуждающиеся и не могущие поддерживать себя своими средствами?

Далее, пастырская любовь вызывает священника быть посредником между людьми богатыми или достаточными, расположенными благотворить, и между людьми бедными, нуждающимися в чужой помощи. Не в том должна состоять посредническая роль между благотворителями и нуждающимися в благотворениях, чтобы пастырь собирал деньги у богатых и раздавал их известным ему бедным. Пастырь может взять у другого и передать дар бедному. Но не это одно ожидается от благоразумия и заботливости пастыря. Мы не хотели бы видеть в нем простого собирателя денег или необходимых вещей для бедных. Он первее всего друг и попечитель всех в своем приходе, как богатых, так и бедных. В силу этого он направляет на истинный путь благотворительность людей достаточных и указывает им лучшее употребление тех средств, какие могут они уделить на облегчение и на удовлетворение нужд меньшей братии, требующей стороннего вспоможения. И в деле благотворения нужна благоразумная экономия и разборчивость. Иной тратит много на бедных, а пользы выходит мало. Один раздает значительные суммы уличным нищим, и этим ограничивает всю свою благотворительность; другой готов тратить, и немало, на благотворительно концерты и спектакли, а о других видах благотворения и знать не хочет; третий любит благотворить напоказ и из тщеславия, – он не жалеет сотен, когда от этих крупных пожертвований ожидает удовлетворения своему тщеславию или честолюбию, а в другой раз холодно отгоняет от себя просителя, нуждающегося в куске хлеба, и т. под. Долг пастыря научать пасомых истинно-христианскому способу благотворения и указывать частной благотворительности наиболее полезное употребление средств ее. Нужды бедных в его приходе ему известны более, чем кому-либо другому, и он лучше кого-либо другого знает, кто, и в чем более всего нуждается, и чем кому можно помочь. Пусть его участливое слово будет регулятором, склоняющим течение благотворений туда, где ощущается наиболее нужда, и где они могут оказать наиболее спасительное действие. По отношению к самим бедным в пастыре Церкви желательно видеть умного помощника и распорядителя. Не деньги только он должен давать и доставлять им от других. Деньги сами по себе вещь соблазнительная; попавши в руку бедного, они могут быть употреблены не на то, на что даны, – могут быть растрачены на дело вовсе непохвальное и, пожалуй, предосудительное. По соображениям благоразумия и по побуждению рассуждающей любви, он может находить и указывать для бедных работу, чтобы они могли пропитывать себя трудами рук своих, может заботиться о доставлении им помещения или временного приюта, отопления, леса для построек, лекарства и призрения во время болезни, вообще всего того, что в данных обстоятельствах представляется наиболее пригодным и целесообразным по материальному положению и состоянию здоровья того или другого нуждающегося. Заботясь о поддержании бедных, пастырь Церкви должен думать не о том, чтобы обеспечением подаяний развивать привычку к тунеядству, а о том, чтобы таким или иным способом поднять на ноги того или другого из прихожан, впадшего в нищету или другое какое-либо несчастье, и дать ему средства самому заработать хотя скудный кусок хлеба и выйти из тяжелого положения нищих, живущих чужою помощью. Заботливое личное воздействие пастыря – здесь самое главное, чем пастырь Церкви может оказать действительную услугу нуждающимся. При этом личном воздействии ожидается не одна материальная помощь, состоящая в известном подаянии. Наряду с этою помощью может быть совет благоразумия, как лучше воспользоваться предложенным даром, как и над чем трудиться бедному, чтобы избежать необходимости принимать подаяния. Уместны при этом и нравственные внушения. Если бедный по своей вине впал в нищенство, напр., от пьянства или лености, отчего не припомнить ему его слабости, доведшей его до печального положения? Если несчастный страдает без явной вины с своей стороны, – пастырю Церкви естественно утешить его, – указать ему на священный порядок домостроительства Божия, на разные пути, какими промысл ведет нас к цели нашего бытия, для нашей же пользы посылая нам разные искушения, на воздаяния, какими вознаграждает Господь, безропотно переносящих тяжелую долю, на бедствия постигающие других, еще тягчайшие тех, какие они испытывают, на то, что над всеми нами бдит милосердое око Отца небесного, который не попустит нам искуситься больше, нежели можем понести и т. под.

Наконец, пастырь Церкви может и должен заботиться об учреждении благотворительных институтов, упорядочивающих дело благотворения, и по мере возможности руководить их деятельностью. Это лучше всего пастырь Церкви может делать при посредстве церковно-приходского попечительства, существование которого при приходской церкви вызывается нашим законодательством. На пастыре Церкви лежит долг – завести приходское попечительство, если нет его в приходе, дать жизнь ему и направлять его силы и средства к уничтожению нищеты в приходе, и к посильному облегчению нужд страдающей и бедствующей братии из прихожан. Первым делом такого попечительства по отношению к целям благотворения должно быть скопление капитала или имущества, из которого можно было бы благотворить людям нуждающимся. Основою этого капитала могут быть те пожертвования, какие единовременно могут делать в приходскую кассу для целей благотворения люди достаточные, и вместе с тем, он может поддерживаться и увеличиваться от постоянных сборов, какие в известные дни года может производить попечительство в приходской церкви при богослужении или по домам членов прихода. Пусть усердие прихожан доставляет при этом одни гроши и копейки. Этими грошами и копейками пренебрегать не следует: из них могут вырастать значительные суммы, которых станет на помощь многим и многим. «С миру по нитке, – говорит народная мудрость, – голому рубашка». Когда есть такой капитал при церкви или в распоряжении церковного попечительства, он может служить готовым источником, из которого можно черпать необходимое для облегчения нужд страдающей братии из прихожан, и вообще для совершения дел благотворения. Во всякое обыкновенное время важно иметь в руках подспорье для борьбы с нуждою, которой подвергаются те или другие из членов прихода: везде и всегда есть нищие, требующие себе помощи и прокормления от других. Но особенное значение благотворительный капитал получает в годы бедствий, разражающихся над приходом или над более, или менее значительною частью его, в случаях голода, пожара, моровой язвы и т. под. Запас на черный день – великое дело. Из этого запаса может предлагаться первая необходимая помощь во дни тяжелых испытаний. Ее можно давать заимообразно тому, кто застигнут временною бедою, и с течением времени, оправившись, может возвратить попечительству то, что получил от него к крайней нужде, но можно, смотря по обстоятельствам, предлагать ее без расчета на возвращение, требуемой человеком части, для поправления своего тяжелого положения. Промышленного и корыстного духа не должно быть в том учреждении, которое предназначено служить одним целям благотворения. Вся забота здесь должна быть направлена к тому, чтобы не иссякал и не тратился понапрасну благотворительный капитал, а шел единственно на покрытие и облегчение нужд бедствующей части из прихода, не уклоняясь от своего прямого назначения.

Далее, для упорядочения дела благотворения весьма желательно устроение в приходе богаделен для престарелых и увечных, приютов для сирот, больниц для страждущих недугами, странноприимниц и других подобных заведений. Постоянная помощь нуждающимся или призрение на долгие годы людей беспомощных гораздо вернее и целесообразнее тех случайных и отрывочных подаяний, каких ищут несчастные у своих более обеспеченных братьев. Разбросанные и не сосредоточенные, они не дают полного удовлетворения вопиющей нужде того или другого несчастного, и, попадая малыми долями в разные руки, часто исчезают, не достигая своей цели, не доставляя благополучия тому, кто их принимает. Но если умная рука соединит их и направит к одной определенной цели, – тогда создается нечто прочное, дающее не мимолетное и случайное удовлетворение вопиющей нужде, а ставящее всю жизнь, или все существование известного бедняка или другого несчастного в более сносные и обеспеченные условия, когда, напр., калеку или старика, не могущего работать, помещают в богадельню, больному дают приют в больнице, сирот, лишившихся родителей, призревают в особом, нарочито для того устроенном, доме.

Когда есть подобные учреждения в приходе, пастырю Церкви не следует предоставлять их самим себе: напротив, как предстоятель церковно-приходского общества, он должен принимать самое живое участие в благотворительных учреждениях, примыкающих к церкви, должен давать тон и направление их деятельности. Его обязанность – устранять всякий произвол со стороны тех лиц, которым предоставлена распорядительная власть в благотворительных учреждениях, и заботиться о том, чтобы места призрения доставались людям наиболее нуждающимся и беспомощным. Он должен вносить теплоту христианского чувства во все отправления жизни богоугодных учреждений и не допускать сухой жесткой официальности. Людям, разделяющим труды его по призрению несчастных, он должен стараться внушать такое братское сочувствие к последним, чтобы эти не чувствовали тяготы своего положения, и, чтобы благо, ими получаемое, не отзывалось горечью в их сердце. Нехорошо, если при совершении христианского дела благотворения, со стороны участников благотворения допускается обращение с призреваемыми, оскорбляющее последних и подающее повод к ропоту и жалобам. Из духа христианской любви и милосердия возникают благотворительные учреждения; дух христианской любви всецело должен проникать их, и все покрывать и венчать в них чувством милосердной сострадательности.

Хорошо (могут заметить нам) составлять и предлагать проекты касательно заведения разных благотворительных учреждений. Но как их выполнить? И мыслимо ли приведение их в исполнение в среде наших приходов? Для этого нужны средства, и средства немалые. А где они, если не во всех, то в большинстве наших сельских приходов? Подобные проекты приложимы только к богатым столичным приходам, в которых, при обилии средств, могут быть открываемы и даровые столовые для бедных, и приюты для сирот, и богадельни для престарелых. Могут ли мечтать о подражании им наши сельские приходы, у которых весьма часто не достает средств на поддержание храма в виде, подобающем святому месту?

Нельзя не признать силы и вескости подобных представлений. Но они не должны парализовать стремления к приведению христианской благотворительности прихожан в лучший порядок и к поставлению благотворительных сил прихода на более твердую почву. Если есть в среде известного прихода стремление к облегчению нужд бедствующей братии, оно и при малых средствах не удовольствуется мимолетным удовлетворением какой-либо встречной нужды, а выразится в формах более правильных и твердых, особенно, когда найдется усердный и опытный руководитель. Пусть благотворительность известного приходского общества не будет иметь широких размеров; пусть в ней не видно будет таких учреждений, какими славятся иные столичные приходы. Но всегда возможно малое, пожалуй, скудное, но твердое проявление организованной благотворительности. И неблагоразумно отказываться от устроения организованной благотворительности потому только, что при этом нельзя создать ничего грандиозного или внушительного. На малое всегда найдется и в наших приходах потребная лепта. Усердие и любовь все могут превозмогать: они могут приходить к таким благоприятным результатам в деле призрения бедных, какие кажутся совершенно неожиданными для расчетливого богатства. Скудны наши приходы, но из малых вкладов бедняков составляются целые миллионы. Наши церковно-приходские попечительства расходуют не один миллион ежегодно на дела церковно-религиозные, а они существуют далеко не во всех приходах, и из этих миллионов целые сотни тысяч идут на дело благотворения, как видно из годичных отчетов Обер-Прокурора Св. Синода²². Значит, есть основа для более твердой постановки дела приходской благотворительности.

Для потреб благотворительных не одни деньги могут быть предлагаемы и собираемы. Их немного у наших сельских прихожан. Усердие благотворительной любви взамен их может давать другие вещи, и другим способом содействовать облегчению нужд бедного люда и устроению дела приходского попечения о беспомощных членах общества. Можно приглашать прихожан делать пожертвования на бедных хлебом и вообще теми произрастаниями земли, какие собирают они трудом рук своих: это можно делать во время жатвы или можно установить для этого какой-либо особый день. При обильной жатве не тяжело отделить тому или другому земледельцу часть собранного на доброе дело; а между тем, для цели благотворения это важнее, чем принос какой-либо малой денежной лепты. Можно отделить в поле общественную особую запашку, сбор с которой шел бы на удовлетворение нужд бедных. Эта жертва не будет очень чувствительна для прихожан. Кроме хлеба возможны и другого рода пожертвования. Одни могут приносить холст или вообще одежду в церковное попечительство о бедных: этот род пожертвований в особенности доступен для лиц женского пола. Другие могут предлагать свое жилище для какого-либо приюта. Третьи могут брать на себя личный труд или личный уход за больными или сиротами. Для любви, готовой идти на помощь страждущим, открыто много путей. Укажите на них, и каждый пойдет тем из них, какой для него ближе и удобнее, и дело будет зреть и крепнуть. Когда выставлено знамя, призывающее к известного рода служению, к нему будут собираться люди, чувствующие в себе силы и расположение к этому служению. Когда есть известного рода благотворительное учреждение, оно самым своим существованием будет привлекать к себе внимание людей во имя той доброй цели, какую преследует, и будет притягивать к себе средства, необходимые для его поддержания.

(Продолжение следует).

Евангелие от Иоанна, глава 16, ст. 16, Ин.16:16. Вмале, и ктому не видите мене… погребеннаго под землею…

Ст. 16… И паки вмале, и узрите мя… воскресшаго из мертвых.

Ст. 16… Яко иду ко Отцу. Переходом Иисус Христос везде называет Свои страдания, показывая этим, что ненадолго Он будет удержан смертью. Возвестивши ученикам радостную весть о другом Утешителе, Иисус Христос опять говорит им о печальном, и Он часто так делал и делает, сменяя радостное печальным, чтобы первым утешить смущенных учеников, а вторым – дать новое упражнение ободрившимся. Свыкнувшись с печальным, которое было предсказано на словах, ученики гораздо легче перенесут его потом на деле.

Ст. 17–18. Реша же от ученик его к себе: что есть сие, еже глаголет нам: вмале, и не видите мене: и паки вмале, и узрите мя: и, яко аз иду ко Отцу? глаголаху убо: что сие есть, еже глаголет, вмале? не вемы, что глаголет. Ученикам показалось, что Иисус Христос говорил им какую-либо притчу, как мы сказали и при толковании Евангелия от Матфея. А может быть, от сильной печали нашла на них такая непонятливость, и, хотя они весьма часто слышали об этом, однако, так были поражены, как будто никогда ничего подобного не слышали.

Ст. 19. Разуме же Иисус, яко хотяху его вопрошати, и рече им: о сем ли стязаетеся между собою, яко рех: вмале, и не видите мене: и паки вмале, и узрите мя? Затем Иисус Христос объясняет то, о чем ученики спрашивали один другого.

Ст. 20. Аминь аминь глаголю вам, яко восплачетеся и возрыдаете вы… не видя Меня, погребенного под землею…

Ст. 20… А мир возрадуется… т. е. злые люди, думая, что они освободились от Меня.

Ст. 20… Вы же печальни будете… на некоторое время. Смотри, как Иисус Христос сказал: восплачетеся и возрыдаете, и печальни будете, предсказывая постоянство и увеличение скорбей, и этим все более и более упражняя учеников к перенесению их.

Ст. 20… Но печаль ваша в радость будет, когда вы увидите Меня, уже воскресшего из мертвых. Затем Иисус Христос приводит общеизвестный достоверный пример радости, которая быстро сменяет печаль.

Ст. 21. Жена егда рождает, скорбь имать, яко прииде год ея… т. е. время мучительных болей.

Ст. 21… Егда же родит отроча, ктому не помнит скорби за радость, яко родися человек в мир. Как для рождающей женщины кратковременная скорбь, вследствие мук рождения, доставляет продолжительную радость о родившемся, так и для вас, как бы так говорит Иисус Христос ученикам, временная печаль о Моей смерти доставит постоянную радость о Моем воскресении.

Ст. 22. И вы же печаль имате убо ныне: паки же узрю вы, и возрадуется сердце ваше, и радости вашея никтоже возьмет от вас. Никто не отнимет у вас, потому что больше Я уже не буду умирать, и вы уже не будете разлучаться со Мною. Но, каким образом Иисус Христос сказал, что женщина радуется потому, что родился человек в мир, между тем как она радуется не потому, а потому что у нее родился сын? Так сказал Иисус Христос сообразно с теми словами, которые Бог сказал в начале: раститеся и множитеся, и наполните землю (Быт.1:28); значит, прежде всего для мира рождается человек, а после уже и для услуги родителям. Слова эти могут иметь вместе с тем и некоторое таинственное значение: прошедши через смерть, как бы через своего рода утробу, и уничтоживши скорбь о смерти, Иисус Христос родился новым человеком в новый мир, сделался первенцем из мертвых в царстве небесном.

Ст. 23. И в той день мене не вопросите ничесоже. В той день, т. е., когда придет Утешитель, мене не вопросите ничесоже из того, о чем вы теперь спрашиваете, именно – камо идеши? покажи нам Отца и т. п., потому что все это вы узнаете от Утешителя (или иначе: не будет необходимости в том, чтобы Я жил с вами телом: такое значение имеют слова: мене не вопросите ничесоже – но, призвавши имя Мое, вы получите все, о чем ни попросите. Об этом говорит далее Иисус Христос).

Ст. 23. Аминь аминь глаголю вам, яко елика аще чесо просите от Отца во имя Мое, даст вам. А чье имя имеет такую силу, Тот без сомнения есть Бог. Поэтому и Давид, воспевая это имя в различных местах, между прочим говорит: яко чудно имя Твое по всей земли (Пс.8:2), – а также: яко вознесеся имя того единаго (Пс.148:13). Следует заметить, что удовлетворение просьбы Иисус Христос приписывает иногда Богу Отцу, иногда же Себе, как и многие другие дела, – а здесь и Богу Отцу, и Себе, так как прибавляет: во имя Мое. Так нужно объяснять и все те места, где есть такое прибавление. (Елика аще чесо просите, разумеется, достойного, полезного).

Ст. 24. Доселе не просисте, ничесоже во имя Мое… Правда, ученики действовали во имя Иисуса Христа и тогда, когда Он послал их и даровал им власть над нечистыми духами, чтобы изгонять их и врачевать всякую болезнь и всякую немощь (Мф.10:1); но тогда они не просили об этом Бога Отца во имя Иисуса Христа.

Ст. 24… Просите, и приимете, да радость ваша исполнена будет… чтобы вы, зная, какую силу имеет Мое имя, имели радость совершенную, т. е. великую, сильную.

Ст. 25. Сия в притчах глаголах вам… т. е. прикровенно, не вполне ясно, потому что вы от страха и печали не можете быть внимательными и глубоко вникать в то, что вам говорится.

Ст. 25… Но приидет час, егда ктому в притчах не глаголю вам, но яве о Отце возвещу вам. Наступает время, разумеется – воскресения Моего, когда Я буду учить вас неприкровенно, прямо, потому что тогда наступит для вас радость. И действительно, Иисус Христос по воскресении Своем в продолжении сорока дней являлся ученикам и говорил им о царствии Божием, как повествует книга Деяний (Деян.1:3).

Ст. 26. В той день во имя мое воспросите… День очень часто употребляется вместо время. Постоянно говорит Иисус Христос ученикам о просьбе во имя Его, чтобы этим убедить их в Своей силе и внушить им боязненность.

Ст. 26… И не глаголю вам, яко аз умолю Отца о вас. Тогда уже Я не скажу вам: Я буду просить Отца о вас.

Ст. 27. Сам бо Отец любит вы, яко вы мене возлюбисте, и веровасте, яко аз от Бога изыдох. Сам Отец тогда будет любить вас, как и Я, потому что вы будете пребывать в любви и вере в Меня.

Ст. 28. Изыдох от отца, и приидох в мир; и паки оставляю мир, и иду ко Отцу. Изыдох, приидох, оставляю, иду – все это, и тому подобное, Иисус Христос говорит, снисходя к слабому пониманию учеников, как уже часто мы об этом говорили. Как Бог Он был и в Отце, и в мире, потому что Бог есть существо беспредельное. (Слова – изыдох от Отца указывают на то, что Иисус Христос – из существа Бога Отца, т. е. что Он – Истинный Сын Бога Отца, – и приидох в мир – указывают на Его воплощение, равно как и слова: оставляю мир, а: иду ко Отцу – указывают на восстановление Его в прежнем могуществе и славе).

Ст. 29. Глаголаша ему ученицы его: се ныне не обинуяся глаголеши, а притчи никоеиже не глаголеши. Ты ничего не говоришь теперь прикровенно; мы понимаем, что Ты теперь говоришь.

Ст. 30. Ныне вемы, яко веси вся, и не требуеши, да кто тя вопрошает… Так говорят ученики потому, что предыдущая речь Спасителя доставила им великое утешение. Они узнали, что Иисус Христос воскреснет и опять будет учить их, – что их будет любить Бог Отец. Первое внушало ученикам надежду на помощь, а второе – уверенность в правоте веры их. Все это они тогда хорошо уже поняли. И так ученики говорят: ныне вeмы, яко вeси вся, даже тайны людей, и не требуеши, да кто тя вопрошает, о чем хочет узнать, потому что Ты Сам предупреждаешь и разрешаешь недоумение. Так, когда и мы спрашивали друг друга, что означают слова: вмале, и ктому не видите мене: и паки вмале, и узрите мя и т. д., хотя мы не обращались к Тебе с вопросом, однако, Ты объяснил нам это и успокоил наши мысли.

Ст. 30–31... О сем вeруем, яко от Бога изшел еси. Отвеща им Иисус: ныне ли веруете? Как бы в благодарность Господу за Его прежние слова, ученики сами сказали: поэтому мы вполне веруем, что Ты послан от Бога, что Ты Сын Божий. А Иисус Христос, порицая несовершенную еще веру учеников, сказал: ныне ли совершенно веруете? Еще нет: в этом обличит вас наступившее уже время.

Ст. 32. Се грядет час, и ныне прииде, да разыдетеся кийждо во своя, и мене единаго оставите… Под часом, или временем, Иисус Христос разумеет здесь нападение сообщников Иуды предателя, когда ученики, оставивши Его, все бежали, как пишет евангелист Матфей (Мф.26:56). Тогда действительно страх обнаружил несовершенную веру учеников, так как они соблазнились несколько страданиями Спасителя.

Ст. 32... И несмь един, яко Отец со мною есть. Он всегда со Мною, потому что Мы нераздельны.

Ст. 33. Сия глаголах вам, да во мне мир имате… Это сказал Я вам не с тем, чтобы сообщить вам совершенное знание, но, чтобы вы не соблазнились о Мне и не смущались, когда Меня возьмут, свяжут и поведут, когда и многое другое Я претерплю, как человек.

Ст. 33… В мире скорбни будете… не только в то время, когда Я буду страдать, но вообще до тех пор, пока вы будете жить в этом мире. Настоящая жизнь есть некоторого рода ристалище, место для упражнения борцов за Бога и испытания любящих Меня. (Прежде еще Иисус Христос сказал: узкая врата, и тесный путь вводяй в живот (Мф.7:14). А, чтобы ученики совершенно не упали духом, слыша, что всю свою жизнь они будут испытывать скорби, Иисус Христос ободряет их, говоря):

Ст. 33… Но дерзайте, яко аз победих мир, т. е. зло, и злого отца этого мира. Выше было сказано, что князь мира сего осужден (Ин.16:11), т. е. побежден. Итак, не бойтесь: если Учитель победил, то победили и ученики, подражающие своему Учителю. Причиняющие разные бедствия и убывающие тело, сами будут побеждены душою вашею, и, отнявши у вас то, что можно отнять, сами будут побеждены тем, чего отнять нельзя.

* * *

Гл. 17. Ст. 1. Сия глагола Иисус и возведе очи свои на небо… После увещания, Иисус Христос как человек обращается к молитве, научая этим людей – обращаться во время испытаний к Богу и, пренебрегши всем остальным, к Нему прибегать и у Него просить помощи. Теперь Иисус Христос поднимает Свои глаза к небу, научая этим нас молиться напряженно и ничем не развлекаясь; а в другой раз Он падает на лице Свое (Мф.26:39), внушая нам во время молитвы иметь смирение и сердечное сокрушение. Он пришел не только для того, чтобы показать Себя, но, чтобы и научить добродетели, и не только словом, но и делом: такова обязанность истинного учителя.

Ст. 1... И рече: Отче, прииде час... время страданий, или смерти, о котором Иисус Христос говорил: время мое не у прииде (Ин.7:6) – время, которое воплотившийся Бог назначил для воспринятого Им человека.

Ст. 1... Прослави Сына твоего... страданиями за мир. Для Меня, как Господа, будет славою пострадать за рабов Своих и показать людям Свое великое человеколюбие, так как все народы узнают, что Я Бог, и прибегнут ко Мне. И апостол Павел говорит, что Иисус Христос так возлюбил нас, что предал Себя за нас (Гал.2:20; Еф.5:2). [Или: прослави Сына твоего… явивши во время страданий Моих удивительные и страшные знамения и показавши этим, что Я истинный Твой Сын. Это же самое было сказано и при объяснении изречения: ныне прославися Сын человеческий (Ин.13:31)].

Ст. 1... Да в Сын твой прославит тя... славою Своею, так, как и Ты прославишься, когда все народы уверуют в Меня. Они уверуют и в Тебя за то, что Ты не пощадил для них Сына Своего, – и Моя слава будет и Твоею славою. (Желая быть прославленным, Иисус Христос показал, что Он добровольно идет на крестную смерть. Затем Он высказывает причину, почему Он желает быть прославленным).

Ст. 2... Якоже дал еси ему власть всякия плоти… Иисус Христос говорит: прослави Сына твоего, так как Ты дал Ему власть над всеми народами, чтобы прославляться ими; потому что в Писании сказано: и дам ти языки достояние твое, и одержание твое концы земли (Пс.2:8). (Прослави Сына твоего, так как Ты благоволил, чтобы Его узнала и прославляла вся вселенная. Когда Иисус Христос высказывает Свое желание прославиться, или, когда употребляет выражение дал еси и т. п., то, конечно, говорит о Себе уничиженно и для объяснения различных планов божественного домостроительства, как об этом было уже сказано несколько раз, – или же Он говорит это, как человек).

Ст. 2… Да всяко, еже дал еси ему, даст им живот вечный. Если же некоторые не уверовали и не получили вечной жизни, то это их собственная вина. Бог Отец благоволил, чтобы Сын всех покорил через веру в Себя, чтобы все стали под ярмо Его заповедей. Сын Божий также всем людям дал через апостолов Свое Евангелие, которое сообщило бы всем людям познание Бога, или, что то же – вечную жизнь. (Если же некоторые не покорились вере, не приняли закона, то конечно они сами виновны в своей погибели, так как Спаситель никого не принуждает насильно. Добродетель есть дело свободной воли).

Ст. 3. Се же есть живот вечный, да знают тебе единаго истиннаго Бога, и егоже послал еси Иисуса Христа. И действительно, вечную жизнь доставляет богопознание, соединенное с верою и добрыми делами, а вера без дел мертва есть (Иак.2:20). Бога Отца Иисус Христос назвал единым истинным Богом в отличие от богов ложных, – богов по имени только, а не на самом деле. О Себе Иисус Христос не говорит этим, что и Он не истинный Бог. Каким образом мог о Себе сказать это Тот, Который называет Себя истиною, говоря: аз есмь… истина (Ин.14:6), и объявляет Себя равным Отцу, как во многих других случаях, так и в том, когда говорит: аз и Отец едино есма (Ин.10:30)? (Итак, Иисус Христос не говорит в этот раз и о Себе, что и Он есть истинный Бог, потому именно, что это было уже известно из прежнего Его учения. Не упоминает Он здесь и о Святом Духе, потому что об Нем было уже изложено ясное учение, именно, как об Утешителе, Который наставит учеников на всякую истину).

Ст. 4. Аз прославих тя на земли… Иисус Христос прибавил – на земле, потому что на небе Бог был прославлен, так как имел славу, так сказать, от природы и Ему поклонялись ангелы. Значит, Он говорит здесь не о той славе, которую Бог Отец имел по самому существу Своему, и которою Он обладал вполне, хотя бы никто не прославлял Его, – а о той, которая воздается Ему почитанием людей. Такой же смысл имеют и слова: прослави Сына твоего. А, чтобы мы знали, что Он действительно об этой славе говорит, Сам Он прибавил:

Ст. 4… Дело соверших, еже дал еси мне, да сотворю… разумеется – евангельская проповедь. Но это дело только начиналось еще; как же Иисус Христос говорит: соверших? потому что Он исполнил уже то, что относилось собственно к Нему. Или – о будущем Он говорит здесь, как о совершившемся уже; или же говорит так потому, что Он насадил уже корень всех благ, который без сомнения принесет плод. Итак, Иисус Христос прославил Бога Отца на земле тем, что всей вселенной Он сообщил уже познание Его через Евангелие, которое апостолы имели проповедовать по всему миру: во всю землю, сказано, изыде вещание их, и в концы вселенныя глаголы их (Пс.18:5; Рим.10:18), – прославил и тем, что приписывал Богу Отцу все, и Свое учение, и чудеса.

Ст. 5. И ныне прослави мя ты, Отче, у тебе самого славою, юже имех у тебе прежде мир не бысть. Я прославил Тебя на земле, а Ты прославь Меня у Тебя Самого славою божества, которую Я имел прежде бытия мира, – прославь Меня, как человека, удостоивши царского престола, – о чем пророк сказал: рече Господь Господеви моему, т. е. Отец Сыну, седи одесную мене (Пс.109:1), – прославь Меня славою, которую Я имел, как Бог, прежде бытия мира, в Твоей власти, т. е. прежде всего, всегда. [Ныне вместо: после того. И мы будем наслаждаться этой славой, если будем подражать Иисусу Христу, так как апостол Павел сказал: понеже с ним страждем, да и с ним прославимси (Рим.8:17). Как много слез нужно, чтобы оплакать тех, которые в виду такой славы теряют сами ее чрез свое нерадение, и сами себе делают зло, подобно сумасшедшим и беснующимся. Даже если бы не было никакого наказания, то и в таком случае несчастнейшими нужно считать тех, которым уготовано было царствование и прославление вместе с Сыном Божиим, но, которые сами лишили себя таких благ, так как недостойны страсти нынешняго времене к хотящей славе явитися в нас (Рим.8:18)].

Ст. 6. Явих имя твое человеком… Сказавши: дело соверших, Иисус Христос поясняет теперь эти слова. Так как иудеям уже было открыто имя Божие и они знали, что есть Бог, то значит здесь Иисус Христос говорит о других народах, которым неизвестно было это имя. Или же под именем Он разумеет здесь имя Отца, т. е., что Бог есть Отец истинного Сына; этого имени и иудеи не знали, оно было открыто им Иисусом Христом.

Ст. 6… Ихже дал еси мне от мира: твои беша… были Твои, как Бога.

Ст. 6… И мне их дал еси… как равному с Тобою. Речь идет об апостолах. И этими словами Иисус Христос показывает, что Он не противится Богу, и, что только по воле Отца апостолы уверовали в Сына. Если бы они, принадлежа Богу, не принадлежали Сыну, как говорят безрассудно некоторые, то отсюда следовало бы, что, давая их Сыну, Отец как бы лишился их, – что нелепо. Дал еси мне, говорит Иисус Христос, таким же образом, как Он прежде сказал: никтоже может приити ко мне, аще не Отец пославый мя привлечет его (Ин.6:44). Но почему Иисус Христос сказал: ихже дал еси Мне от мира, когда Он прежде говорил к ученикам: от мира несте (Ин.15:19)? Прежде под миром он разумел злых людей, а в этом месте разумеет мир, как творение Божие.

Ст. 6... И слово твое сохраняша… исполнили волю Твою, уверовавши в Меня.

Ст. 7. Ныне разумеша, яко вся, елика дал еси мне, от Тебе суть. Ныне, т. е. после того как выслушали Мое учение, ученики разумеша, яко вся, елика дал еси мне, т. е. все, что Я говорю и чему учу, от Тебе суть, все – это Твои заповеди, и, что у Меня нет ничего Своего особенного и чуждого Тебе. Затем Иисус Христос говорят, откуда ученики узнали это.

Ст. 8. Яко глаголы, ихже дал еси Мне, дах им: и тии прияша и разумеша воистину, яко от Тебе изыдох, и вероваша яко ты мя послал еси. Ученики узнали это из тех слов, которые Я им сообщил, потому что Я прямо говорил им, что все, что Я говорю и учу, – все – Твое, и они охотно поверили этому. С этими, и подобными им словами, обращается Иисус Христос к Богу Отцу, чтобы показать ученикам Свою сильную любовь к ним. Кто дает не только все свое, но и другого просит об этом же, тот обнаруживает весьма сильную любовь.

Ст. 9. Аз о сих молю… Я как человек молю Тебя о них.

Ст. 9... Не о всем мире молю, но о тех, ихже дал еси мне, яко твои суть. Не о всем мире Я молю Тебя, но только об уверовавших в Меня, потому что, не уверовавшие не хотят, чтобы Я молился за них. Часто Иисус Христос повторяет слова – дал еси, чтобы ученики твердо заучили, что Бог Отец желает, чтобы веровали в Сына Его. Так как слова – дал еси, твои суть и т. п. могли возбудить в неразумных ложные предположения, что будто бы Отец могущественнее и существовал прежде Сына, то Иисус Христос рассеивает такие предположения, говоря:

Ст. 10. Яко моя вся твоя суть, и твоя моя… Видишь ли из этой перестановки слов совершенную равночестность Отца и Сына? Сказавши раньше: твои суть, Иисус Христос показал, что и те, которые даны Ему, подвластны и Богу Отцу; а, чтобы кто-либо не подумал, что Отец могущественнее, Он прибавил: и моя вся твоя суть, и твоя моя. (Отсюда следует, что даже прежде, чем они даны были Сыну, они принадлежали Сыну, и после того, как даны Ему, принадлежат и Отцу, т. е. всегда они принадлежат Им Обоим, как равночестным. Итак, слова Спасителя имеют такой смысл: Ты дал Мне Моих. Слово дал еси Он употребил и для того, чтобы знали, что Он не против воли Отца привлек их к Себе).

Ст. 10... И прославихся в них. И Я имею даже власть над Твоими, как над Своими, подобно тому, как и Ты имеешь власть над Моими, как над Своими. Или: Я прославился в данных Мне учениках, которые признают Меня Господом своим, поклоняются Мне и признают Меня Богом.

Ст. 11. И к тому несмь в мире… как имеющий в скором времени умереть. Опять Иисус Христос заводит речь о Своей смерти, чтобы как человек поручить учеников Богу и Отцу. И ктому, говорит Он, несмь в мире, т. е. скоро не буду уже в мире, как теперь еще, когда Я с ними живу, укрепляю, увещеваю и утешаю их.

Ст. 11... И сии в мире суть… так как они еще не умирают, и потому нуждаются в Твоей помощи. Далее Иисус Христос объясняет Свои слова: и к тому несмь в мире.

Ст. 11... И аз к тебе гряду… как Сын к Отцу, исполнивши Свое дело.

Ст. 11... Отче святый, соблюди их во имя твое, ихже дал еси мне… во имя Твое – всемогущее, которое и Я, как Бог, имею по природе. Опять Иисус Христос сказал – дал еси, чтобы не считали Его противником Богу, или же: дал еси мне, как человеку.

Ст. 11… Да будут едино… в единстве веры в Меня и взаимной любви, о чем Иисус Христос прежде много учил их.

Ст. 11… Якоже и мы. А прежде Иисус Христос сказал: аз и Отец едино есма. Несколько раз мы уже поясняли, что выражения с якоже, и тому подобными словами, по отношению к Святой Троице означают равенство, а употребленные по отношению к Богу и человеку указывают только на некоторое подобие. Отец и Сын составляют одно, как по существу и многому другому, так и по Своему согласию. Итак, Иисус Христос говорит: якоже и мы – по нераздельности и нерасторжимости.

Ст. 12. Егда бех с ними в мире, аз соблюдах их во имя твое… Когда Я был в мире, как человек, потому что как Бог Я был в нем всегда, – тогда Я сохранял их Твоею силою, так как Твоя сила есть и Моя, и Я, и Ты составляем одно. Эти и им подобные слова Иисус Христос говорит, как человек, а также снисходя к слабости учеников. (Часто ученики слышали уже о помощи Иисуса Христа; слышали также, как Он говорил им: паки узрю вы, и возрадуется сердце ваше, и радости вашея никтоже возмет от вас (Ин.16:22), но все-таки они не переставали еще смущаться. Поэтому Иисус Христос говорит теперь за них Богу Отцу, чтобы, порученные Отцу, они, наконец, ободрились. Будучи несовершенными, они не столько доверяли возвышенным и божественным словам Его, сколько уничиженным и приличным человеку.

Ст. 12… Их же дал еси мне, сохраних, и никтоже от них погибе, токмо сын погибельный… Иуда, предатель, величайший друг погибели, возлюбленный ею и любящий ее. Под погибелью разумей здесь отпадение и отчуждение от Бога, или даже самого диавола, как погубляющего тех, которые повинуются ему. (Погиб же Иуда добровольно, вследствие злой воли своей. Может быть и другие из числа семидесяти учеников погибли, но не в это время, а теперь погиб один только предатель).

Ст. 12… Да сбудется писание… Давидово, которое часто говорит о предательстве Иуды и в особенности в сто восьмом псалме. И здесь выражение с ἵνα (да) указывает не на причину, а вообще на будущее, именно – что имеет исполниться Писание.

Тимофей был сын сельского священника. Отец его Поликопс священствовал в селении Пирипейском близ г. Антиноя в Фиваиде в последние десятилетия III и начала IV в. Воспитанный благочестивым отцом, Тимофей с первых годов юности служил при отце в звании чтеца. Чтение священных книг составляло значительную часть богослужения у древних христиан. Чтецы, читавшие внятно, разумно, благоговейно, были в уважении у христиан. Таким чтецом был Тимофей. Читал он святые книги и ежедневно дома, но с особенным одушевлением читал в церковных собраниях в дни субботние и воскресные. То были для него дни радости. Другою обязанностью своего звания как чтеца, Тимофей считал списывание священных книг. Тогда и были книги только писанные, и приобретались нелегко. Труд списывания брали на себя добрые чтецы церковные, как то обыкновеннее всего бывало и в древней Руси. Для Тимофея списывание свящ. книг было не только обязанностью, но и любимым занятием. Списанные им книги он называл своими детьми, своим дорогим сокровищем, которым делился и с христианами своей церковной общины.

В древние времена христианства, лица, посвящавшие себя на служение Церкви, если не обрекали себя на жизнь безбрачную, то не откладывали брака надолго. Молодой Тимофей женился на 17-летней девице Мавре из зажиточной семьи, так что брачное торжество совершилось с довольно богатой, позволительной для такого случая, обстановкой; молодая невеста венчалась в дорогих одеждах и украшениях и принесла в дом мужа ценную утварь в серебре и золоте. Но высшей радостью Тимофея была любовь и христианская благовоспитанность молодой жены, способной сочувствовать его нравственному настроению. И она любила читать свящ. книги, знала их настолько, что могла наизусть приводить прекрасные изречения их. Она уважала звание мужа и сочувствовала тому одушевлению, с каким читал он св. книги в дни субботние и воскресные в церкви. Счастливо зажили молодые супруги в своем доме, но прошло не более 20 дней их супружества, как настало для них страшное испытание.

Правитель Фиваиды Арриан получил указ Диоклетиана о преследовании христиан. Указом требовалось, в частности, вымогать от христиан священные книги, для сожжения их. Понятно, почему одним из первых позван был к допросу Тимофей. Его отца Поликопса не тронули. Но взяли Тимофея, как известного списывателя, хранителя и распространителя свящ. книг. Узнали также, что доблестный чтец, примечая признаки колебания и малодушия между христианами от страха мучений, громко высказывался против указа о гонении в обличение одним, к ободрению другим.

На суде, который по обычаю совершался публично в присутствии большой толпы и при устрашающей обстановке орудий и исполнителей пыток, Арриан начал обычным допросом: «кто ты и какого звания?» Тимофей: я христианин и акагност (чтец) Церкви Божией. Арриан: ты один не слышал повеления о том, что всякий, кто не принесет жертвы богам, погибнет злой смертью? Тимофей: дух Иисуса Христа во мне обитает, и я не принесу такой жертвы. Арриан: не видишь этих орудий пытки? Тимофей: и ты не видишь ангелов Божиих, укрепляющих меня. Арриан: отдай твои книги, я должен сжечь их. Тимофей: безумец! кто когда-либо предаст своих детей на смерть? Понимаешь ли ты, что книги, мною писанные, – это мои дети. Когда я читаю их о Господе, мне соприсутствуют ангелы Божии… В порыве раздражения Арриан приказал подвергнуть Тимофея жестоким пыткам, от которых он тотчас потерял зрение. Но страдалец остался непоколебим. Сведав, что Тимофей недавно женат, Арриан вздумал подействовать на него через молодую жену. Допущенная к мужу, Мавра не в угоду Арриану, а в ужасе от страдальческого вида мужа, умоляла его хоть на время покориться воле игемона. Болезненно отозвалась эта мольба в сердце Тимофея, заподозрившего жену в малодушии и угодливости Арриану. «Где отец мой, пресвитер Поликопс?» отозвался страдалец. Поликопс, стоявший не поодаль в народе, забывая страх, подошел к сыну и спросил: «чего желаешь, блаженный сын мой?» Тимофей: закрой лице мое каким-либо рубищем, чтобы я не слышал и не чувствовал близости жены. С нежным упреком отозвалась на это Мавра, и Тимофей понял, что в ней цела и любовь ко Христу, и любовь к мужу. Глубоко трогательны были слова взаимного участия, соболезнования и утешения, которыми обменивались теперь супруги. Они решились пострадать вместе. Последний страх Мавры исчез, когда Тимофей за себя и за неё произнес молитву, закончив её так: «Господи Боже! совокупивый нас в супружество, соделай нас нераздельными и в сем подвиге. Дай нам мужественно претерпеть муки и смерть, чтобы не возмогли нечестивые разрушить то согласие наших душ, какое имеем мы о Христе Господе нашем, с Ним же Тебе Отцу и Св. Духу да будет слава во веки, аминь!» Явясь к Арриану, Мавра бесстрашно обличила его нечестие и лютость, заявляя о своем единодушии с мужем в вере и любви ко Христу и о своей готовности пострадать с мужем. Напрасны были новые обещания и угрозы Арриана, за которыми следовали и жестокие муки. Видел эти муки и пресвитер Поликопес. Когда Мавре отсечены были пальцы на руках, Поликопс подошел к ней и тихо спросил: «Как, дочь моя, вытерпела ты это отсечение?» Мавра: как смотришь ты, отец, на отсечение в саду порослей от древесных корней, так я смотрела на отсечение моих перстов и не чувствовала боли. – Между зрителями слышались голоса сожаления о страдальце и даже ропота на лютость мучителя. Но Мавра просила их думать о себе, делать свои дела в чистоте и кротости, а ее предоставить Богу. После всего, Тимофей и Мавра осуждены на распятие, какая казнь, призабытая на некоторое время язычниками, вновь участилась в гонение Диоклетиана. Распяли Тимофея и Мавру на двух, насупротив одна другой устроенных стенках, так, что они были обращены лицом друг к другу. Несколько дней они оставались живы, обменивались словами и молились вместе, утешаемые знамениями благодати Божией – до последнего часа, когда души их восхищены были ангелами Божиими.

Память св. Тимофея и Мавры, чтимая повсюду в Церкви, – от древних времен, особенно торжественно чтилась в Константинополе. Здесь в честь их построен был храм в местности, называемой «Иустиниановы», заключавший, как полагают мощи или часть мощей их. В IX в. св. Иосиф Песнопевец написал службу им; а о мученической кончине их сложены были греческие стихи²⁵.

Мученичеством Тимофея и Мавры дан пример целому ряду других мучеников уже в самом городе Антиное, где продолжал чинить суд тот же Арриан. Здесь пострадали знатные христиане Аскалон и Леонид, затем еще 37 христиан, в числе их и церковный чтец Аполлоний, пострадавший вместе с свирельщиком Арриана Филимоном, только теперь, и внезапно, при виде мучеников, обратившийся в христианство. Но еще дивнее было обращение самого мучителя Арриана, говорившееся на гробах Аскалона, Леонида, Аполлония и Филимона. Торжественно пред народом он объявил себя христианином, принял крещение, освободил из тюрем всех христиан, обратил в христианство и своих слуг. Слух об этом дошел до Диоклетиана, находившегося тогда в Никомидии. Он послал четырех протекторов разведать обо всем и представить ему самого Арриана. На пути Арриан успел обратить в христианство и самых протекторов. Пред Диоклетианом Арриан и протекторы объявили себя христианами, за что немедленно присуждены к смертной казни. Их зарыли в мешки с песком и бросили в море, откуда слуги Арриана успели достать их тела и похоронили в общем гробе²⁶. Так закончился первый период фивандского мученичества в гонение Диоклетиана, начавшийся подвигом Тимофея и Мавры.

Поразительно величие этого подвига их, на который они решились в самом расцвете жизни и земного счастья. Взаимная любовь, укреплявшая их на этот подвиг, одухотворилась любовью ко Христу, давшею им предощущать бесконечное блаженство общения с Ним в мире блаженных духов. Но если духовное величие молодого чтеца и его жены поражает нашу немощь, то поищем в образе их того, что достижимо как всякому доброму христианину, так в частности доброму церковному служителю в том звании, которое украшено именем св. Тимофея чтеца. Не может ли, не должен ли и в наши дни церковный чтец проникаться тем благоговением и тою любовью к своему священному делу, какими проникнут был доблестный Тимофей? Он говорил: «когда я читаю свящ. книги в церкви, то мне соприсутствуют св. ангелы». Без сомнения, он выражал здесь ту мысль, какую выражает Церковь, уча, что храм есть как бы небо, что с молящимися в храме присутствуют ангелы, присутствует Сам Господь Своею благодатью. Чтение в храме есть чтение пред лицем Господа и св. ангелов Его, слышимое Господу и св. ангелам. Вместе с тем, это чтение – для всего предстоящего народа, чающего в читаемых священных и церковных книгах услышать и молитву, и назидание, и утешение. Не есть ли это дело в высокой степени достойное и священное, требующее благоговения и усердия. Церковный чтец не должен забывать, что впечатлительность и назидательность чтения в немалой мере зависит и от того, насколько душа самого читающего участвует в чтении. Может ли быть довольно назидательным чтение рассеянное, небрежное, невнятное, бездушное, похожее на звон меди и бряцание кимвала? Напротив, чтение внятное и разумное, благоговейное и одушевленное способно привлекать внимание, возбуждать мысль, назидать и услаждать сердце. Такое чтение достигается прилежным упражнением, но не иначе, как при любви и благоговении к самым священным и церковным книгам, выражаемых постоянным стремлением уразумевать и усвоять душе то, что в них содержится. В наши дни церковному чтецу не предстоит вести тот нелегкий труд списывания священных, церковно-богослужебных и учительных книг, какой покорно и набожно несли церковные чтецы в древнее время²⁷. Но он достойно заменит этот труд, если будет радеть об отличной сохранности этих книг, о приумножении в своем приходе людей, могущих читать эти книги, чего он достигнет, если потрудится обучить их церковному чтению и возбудить любовь к этому чтению примером собственного разумного и одушевленного чтения их в церкви. Наконец, церковному чтецу в наши дни не недостижимо и то утешение, какое имел Тимофей в своей молодой жене, которая не только сочувствовала одушевленному чтению мужа, но и сама знала и любила читать священные книги.

1) Можно ли в один раз венчать несколько браков?

По словам вопрошающего о. И. С-ва, свящ. З. А-ского Забайкальской области, некоторые иереи в Забайкалье венчают за один раз несколько браков, причем допускают следующую, довольно странную оригинальность в самом порядке венчания: венцы возлагаются сначала на первую пару брачующихся, затем те же самые венцы возлагаются на вторую пару брачующихся и т. д. По снятии венцов с первой пары брачующихся, и при возложении тех же венцов на вторую пару брачующихся, над головою первой пары поставляются и поддерживаются иконы, а по снятии венцов со второй пары, и при возложении их на третью пару, над головой второй пары также ставятся и поддерживаются св. иконы и т. д. Таким образом, венцы попеременно возлагаются на головы брачующихся и притом, только на тот момент, когда произносятся известные слова: венчается раб Божий NN и т. д., а затем вместо венцов поставляются и поддерживаются над головами брачующихся св. иконы до окончания венчания. Очевидно, при одновременном венчании нескольких браков, в Забайкалье венцы заменяются иконами по недостаточному количеству первых в церквах бедных, и чрез то привносится в чин венчания особенность, не имеющая надлежащего смысла и значения. Как бы то ни было, одновременное венчание нескольких браков (и без привнесения в чин венчания каких-либо местных особенностей) воспрещается положительным законом (см. опред. Св. Син. 1733 г. июля 3-го).

2) Можно ли венчать накануне дня ангела, которого-либо из брачующихся?

Каждый православный христианин нравственно обязывается особенным образом почтить день своего ангела, как день праздничный и весьма важный в его жизни. Посему нужно посоветовать жениху и невесте, чтобы они из благоговейного отношения ко дню своего ангела не вступали в брачный союз накануне этого дня, выставив им на вид, что вступление в брак обыкновенно сопровождается у нас такими пиршествами и увеселениями, которые неизбежно воспрепятствуют им по-христиански встретить и проводить день своего ангела. Но, если и после таких внушений и советов жених и невеста, или родители их, все-таки будут желать, чтобы брак был заключен накануне дня ангела жениха или невесты, то священник не вправе откладывать венчание до другого времени, так как у нас нет правила, возбраняющего венчать накануне дня ангела, которого либо из брачующихся.

1) Средство выводить масляные пятна с парчовых и других облачений

Для вывода масляных пятен лучше всего употреблять глину, так как последняя обладает тем свойством, что впитывает в себя масло. Посредством глины можно уничтожать жирные пятна не только на одежде, но и на дереве, бумаге, и даже на предметах, сделанных из камня. Для этого пятно покрывают глиною, разведенною в водке или спирте. Высыхая, глина поглощает все масло, так что не остается ни малейших следов его. Из предметов, которые не должны быть смачиваемы, как, напр., бумага (в книгах, гравюрах), масляные пятна можно выводить с помощью сухой глины, но ее должно часто переменять. Пятно не должно быть старое, потому что глина не поглощает испорченного масла.

2) Средство чистить и подновлять ковры

С самого начала старательно выбивают ковры на мощеном дворе или на лугу, в сухую погоду. После того выводят все жирные пятна посредством поташа, крепкой водки, или с помощью другого подобного средства.

Для очистки старых ковров можно прибегать к энергическим средствам. Если ковер совершенно чистый, не следует обращать внимания, если он и потерял свой первоначальный вид.

Ковер, выпыленный и высушенный после очистки, раскладывают в комнате, куда никто не входит в продолжении нескольких дней. Затем, по образчику цвета фона, заказывают в магазине красок краску, похожую на ту, какую употребляют для масляных картин и для окрашивания декораций. Сам купец, по предъявлении ему образчика, должен решить, какую краску следует ему выдать.

После того, посредством щеточной кисти, наводят краску на фоне ковра, смазывая старательно полинявшие места. Наведя ровный слой краски, ковер осушивают, после чего проделывают то же самое относительно главных рисунков на ковре, подновляя и восстановляя их прежний цвет. Прибитые ковры можно подновлять на месте.

Указанный нами способ употребляется красильщиками, занимающимися специально подновлением старых ковров. Подновленные таким образом ковры, могут еще долго служить, тем более, что ежегодно можно наводить краской те места, которые в этом нуждаются.

В существующих Требниках (Большом и Малом) указания относительно совершения 1) «молитв в первый день по внегда жене родити отроча», 2) «молитвы, во еже назнаменати отроча, приемлющее имя в осмый день рождения своего», 3) «молитв жене родильнице по четыредесяти днех» и 4) «молитвы жене, егда извержет младенца», – излагаются с меньшей полнотой и определённостью, чем в древнерусских Требниках. Отсюда в современной пастырской практике возникают разного рода недоумения и разнообразие в образе совершения этих молитвословий. Так, 1) в существующих Требниках «молитвы в первый день по внегда родити жене отроча» имеют одно общее надписание, между тем, в древнерусских Требниках – Петра Могилы митр. киевск. (изд. 1646) и львовских (изд. во Львове 1675 г.) – третья из этих молитв имеет такое надписание: «молитва третья жене и послужившим той во время рождения; сия же и бабе».

2) По прочтении «молитвы во еже назнаменати отроча, приемлющее имя в осмый день от рождения своего» полагается произносить отпуст, разумеется в том случае, когда наречение имени новорожденному младенцу совершается не одновременно с крещением его; но какой именно должен быть отпуст, – этого не объяснено в нынешних Требниках. В Требнике же Петра Могилы, и в Требниках львовского изд., по наречении имени младенцу, положено произносить такой отпуст: иерей глаголет: «Слава Ти Боже упование наше слава Ти». Певец: «Слава и ныне», «Господи помилуй» трижды и «Благослови». Иерей творит отпуст, глаголя: «На объятиях праведнаго Симеона возлещи изволивый спасения нашего ради Христос истинный Бог наш, молитвами Пречистыя Своея Матере и всех святых спасет и помилует нас, яко благ и человеколюбец». Этот отпуст по наречении имени младенцу представляется не неуместным, как имеющий связь с тем заключительным действием, которое совершается при чтении тропаря Сретению («Радуйся благодатная Богородице Дево»). Само собою понятно, что если по наречении имени младенцу произносить означенный отпуст, то следует читать его в исправленном виде, т. е. говорить не «Слава Ти Боже» и пр., а «Слава Тебе, Христе Боже наш» и т. д. Будет совершенно не излишне на отпусте по наречении имени младенцу упомянуть и того святого, в честь которого наречен новорожденный.

3) При чтении первой «молитвы жене-родильнице по четыредесяти днех» требуется, чтобы родильница наклоняла голову вкупе с младенцем, а священник совершал крестное знамение над головою младенца и касался рукою головы его. Это требование, выраженное в нынешних Требниках, кажется не вполне удобоисполнимым. И в самом деле, удобно ли осенять крестным знамением младенца и касаться рукою головы младенца, которого мать держит на своих руках, склонившись над ним? Не приличнее ли в этом случае поступать так, как замечено в древних Требниках? Напр., в Требнике Петра Могилы говорится, что после того, как мать преклонит свою главу вместе с младенцем, священник совершает крестное знамение над нима (т. е. над матерью и младенцем вместе) и касается своею рукою главы их (т. е. матери и младенца), а в Требниках львовского изд. сказано, что священник касается рукою главы ее (матери). И в настоящее время у нас почти повсеместно практикуется при чтении первой «молитвы жене-родильнице по четыредесяти днех» такой образ действия: после того, как мать преклонит свою голову, священник возлагает на голову ее епитрахиль, совершает над головою ее крестное знамение и затем, касаясь рукою головы ее, читает положенную молитву.

Наряду с «молитвами жене-родильнице по четыредесяти днех» излагаются «молитвы отрочати», в которых содержатся прошения о том, чтобы Господь во время благопотребное сподобил младенца возродиться водою и Духом… Вслед за этими молитвами находится такое наставление: «И аще младенец крещен есть, творит иерей воцерковление: аще же ни, творит сие по крещении. Молитвам же зде творит отпуст». По смыслу этого наставления, заключающегося в нынешних Требниках, выходит, что «молитвы отрочати», положенные наряду с «молитвами жене-родильнице по четыредесяти днех», следует читать даже и в том случае, когда младенец уже окрещен. Но чтение «молитв отрочати» представляется неблаговременным, когда младенец уже получил крещение; по крайней мере, если и читать эти молитвы над младенцем крещенным, то следует оставлять находящиеся в них прошения о том, чтобы Господь сподобил отроча крещения (см. конец первой «молитвы жене-родильнице по четыредесяти днех», вторую и третью молитвы отрочати).

При воцерковлении младенца мужеского пола, образ хождения с ним вокруг престола не указан в нынешних Требниках; говорится только, что священник «вводит младенца пред дверьми жертвенника (?) глаголя: «воцерковляется раб Божий (или раба Божия)». И вводит его во святый жертвенник (?) аще будет мужеский пол; аще же женский, даже до царских врат, глаголя: «Ныне отпущаеши...» И по сих полагает младенца при дверех жертвенника» (?). Но Симеон Солунский, описывая порядок воцерковления в свое время, говорит: «иерей вносит младенца (крещенного) к престолу и обносит кругом, совершив как бы поклонение» (Нов. Скриж. Вениам., Част. 4, гл. 3, § 4, Изд. Тузова СПБ. 1884 г. стр. 335). В настоящее время у нас повсеместно воцерковляемый мальчик обносится вокруг престола и это действие большинством священников совершается так: в третий раз сказавши пред дверьми жертвенника – царскими вратами (алтарными дверьми, как замечено в Требнике Петра Могилы и в Требниках львовского изд. и др.; сравни. «Пособие к изучен. церковн. Уст.». Свящ. К. Никольского изд. 3-е СПБ. 1874 г. стр. 640–641): «воцерковляется раб Божий», – священник вводит младенца во святый жертвенник (алтарь, – как сказано в Требн. Петра Могилы и др. древнерусск. Требн.; срав. «Пособие к изуч. церк. Уст.». Свящ. К. Никольского стр. 641) чрез северные двери; здесь обносит его вокруг престола, делая на каждой стороне престола «образ поклонения» и читая: «Ныне отпущаеши»; «по сих» прикладывает младенца к обеим сторонам царских врат и полагает его при дверях жертвенника (при царских вратах, – пред дверьми алтаря, как сказано в Требнике Петра Могилы и в Требниках львовск. изд.). Если же воцерковляется девочка, то священник, в третий раз сказавши пред царскими вратами: «воцерковляется раба Божия», – подносит её пред северные алтарные двери и здесь совершает с нею поклонение; «по сих» прикладывает её к обеим сторонам царских врат и полагает её при этих дверях. Такой образ действия большей части наших священников при обхождении с воцерковляемым мальчиком вокруг престола находит для себя оправдание в практике древнерусской Церкви: по древнерусским Требникам внесение воцерковляемого мальчика в алтарь и хождение с ним вокруг престола совершалось таким же образом, с тем только различием, что прикладывание его к обеим сторонам царских врат происходило пред внесением его в алтарь.

По воцерковлении младенца, полагается отпуст яко обычай. Обычно же читается отпуст Сретения: «Иже на объятиях праведнаго Симеона носитися изволивый...». Этот отпуст на воцерковление указан и в древних Требниках – Петра Могилы и львовского изд., и др. Во избежание разнообразия, справедливее было бы совершать отпуст, указанный древними Требниками.

4) «Извержение младенца» признается церковными правилами за вольное или невольное убийство, смотря потому, произошел ли этот случай по воле зачавшей женщины, или же независимо от её воли (Васил. Велик. пр. 2 и 8; Анкирск. соб. пр. 21; Трульск. соб. пр. 91). За нарочитое извержение зачатого плода (напр., вследствие отравы) собор Анкирский (пр. 21) и св. Василий Великий (пр. 2) определили десятилетнюю епитимию. Невольное же извержение матерью зачатого ею плода, хотя и признается заслуживающим милости, но всё-таки требует некоторой епитимии для очищения совести извергшей (Нов. Скриж. Вениам. Част. 4 гл. 4 § 2). Посему священник, прежде чем прочитать «молитву жене, егда извержет младенца», должен испытать извергшую: не сама ли она была причиною извержения по неосторожности, или нарочито. После сего испытания, необходимо наложить ту или другую епитимию на извергшую, сообразно со степенью ее виновности, а затем уже прочитать положенную молитву, как то и указывалось в древне-русских Требниках – Петра Могилы, львовских и друг. Только при этом нужно заметить, что по Требнику Петра Могилы и по Требникам львовского изд. внушается священнику, чтобы он прежде всего повелел извергшей женщине «исповедание грехов своих сотворить чинно» и «во исповедании сем» испытал, «каковым образом извержение сие приключися ей», а затем уже, наложив по силе правил епитимию на нее, и преподав ей «обычное разрешение», прочитал положенную молитву; но такое испытание (на исповеди) извергшей и разрешение ее от грехов по чину исповеди неуместно. «Молитва жене, егда извержет младенца», положена Церковью на тот случай, когда женщина, извергнувши мертвый плод чрева своего, физически страдает, внутренне соболезнует об извергнутом чаде, одержима страхом греха и требует Божественной помощи – ищет облегчения своему недугу в молениях Церкви. И Церковь, хотя и не прощает грехов небрежности извергшей матери разрешительною силою таинства покаяния, и не избавляет ее от наказания за небрежение о младенце, но посредством своего предстательства умоляет милосердие Божие простить ей вольные и невольные прегрешения, очистить от скверны, исцелить болезни и пр. (чит. «молитву жене, егда извержет младенца»; сравн. Нов. Скриж. Вениамина част. 4 гл. 4 § 1). Таким образом, чтение «молитвы жене, егда извержет младенца» не будет иметь надлежащего смысла и значения, если извергшая предварительно «исповедание своих грехов сотворит чинно» и по исповедании получит «обычное (по чину исповеди) разрешение от грехов». Да и как просить Господа, чтобы «Он простил извергшей, сущей во гресех, убийству впадшей волею или неволею», если этот грех извергшей уже прощен ей разрешительною силою таинства покаяния?

О месте и времени чтения «молитвы жене, егда извергнет младенца», ничего не сказано в нынешних Требниках. Но само собою понятно, что эта молитва должна быть прочитана в то время, когда окончатся дни очищения извергшей, и прочитана не на дому, а пред западными дверьми храма, куда извергшая уже очистившеюся приходит. По прочтении положенной молитвы «бывает отпуст» (по Требнику Петра Могилы и по Требникам львовского изд. полагается «обычный отпуст» – малый). Обыкновенно у нас этот отпуст совершается так: священник, прочитавши молитву, идет в алтарь, чтобы взять крест, а женщина следует за ним до амвона, и полагает здесь три поклона. Священник, вышедши с крестом, произносит малый отпуст и дает ей целовать крест.

Против организованной благотворительности слышатся иногда голоса со стороны лиц, одушевленных духом любви христианской и готовых по мере возможности облегчать нужды несчастных. Говорят, что организованная благотворительность отстраняет личное проявление любви и не согласна с заповедью Спасителя: просящему у тебя, дай (Мф.5:42), раздели с алчущим хлеб. В делах милосердия важно непосредственное отношение между дающим и принимающим. Самый естественный вид благотворительности тот, когда любовь христианина, подобно любви евангельского самарянина, видя нужду или несчастье ближнего, приносит или предлагает ему то, чем можно пособить его нужде. В этом случае дар, предлагаемый бедному, является жертвою любви и с его стороны вызывает благодарную любовь, и вместе с тем такой дар ценится особенно и пред судом Божиим, на котором взвешивается не количество приношения, а то расположение, с каким оно предлагается, и пред которым праведными и блаженными оказываются те, которые не чрез других, а сами дали алчущему пропитание и напоили жаждущего, сами ввели странника в дом свой, сами пришли к больному, сами пришли к заключенному в темнице. Между тем, когда имеют дело с учреждением, заменяющим непосредственное личное подаяние нуждающемуся, тогда пред глазами благотворителей нет налицо несчастных, а вместо них нечто отвлеченное и безличное. При этом самое совершение дела благотворения не согревается теплым дыханием любви к ближнему, а скорее является холодным исполнением долга. Люди подобного взгляда в особенности не мирятся с современными формами благотворительности, когда для приобретения денег на бедных или на поддержание какого-либо благотворительного учреждения устрояют концерты, спектакли, балы и танцевальные вечера. К таким средствам прибегают потому, что не рассчитывают, или не желают рассчитывать, на добрые чувства людей имущих, – и в таком расчете находят нужным греховными приманками завлекать людей к пожертвованиям. И вот, в пользу бедных или несчастных веселятся, пляшут и танцуют, пьют дорогие заграничные вина, до самозабвения предаются смеху и удовольствиям в театре или в месте какого-либо общественного гульбища. При этом на удовольствия тратятся часто целые сотни, а выручка для бедных, за покрытием расходов на увеселения, считается единицами, много десятками. И конечно, идущий повеселиться на какое-либо гульбище, устроенное в пользу бедных, вовсе не думает об этих бедных, а хочет послужить первее всего, если не единственно, своей собственной плоти, своей собственной страсти к веселым развлечениям. Само собою понятно, что в благотворительности такого рода мало христианского духа, и Церковь не может одобрительно смотреть на такое соединение служения Христу со служением мамоне.

Но если нельзя одобрять искусственных, раздражающих способов благотворения, идущих к цели путем поблажки чувственности и страсти жертвователей, то, с другой стороны, нельзя отрицательно относиться к заботам дать делу благотворительности организационные формы и направлять частные пожертвования к одной определенной цели, к основанию или поддержанию учреждения, доставляющего обеспечение, не случайное, а постоянное, несущим тяготу нищеты или болезни. Эти заботы вносят разум в доброе дело благотворения и, привлекая к себе единичные частные жертвы, создают из них более осязательную помощь, чем какая получается из разбросанных подаяний, не направляемых к одной цели. Эти заботы не составляют чего-либо нового, прежде не слыханного в Церкви. С первых времен существования христианской Церкви они заявляли себя, и лучшие представители любви христианской считали вполне сообразным с духом Христовым, не довольствуясь частными подаяниями, заводить и учреждать дома призрения, и сосредоточивать в Церкви средства, для более правильного и полного удовлетворения нужд братии, подверженной нищете или другому какому-либо бедствию. При пожертвованиях на общее дело благотворения, у человека с душою нельзя ожидать безучастного, холодного отношения к нуждам ближних, на которых идут пожертвования. Все зависит от того, как кто воспитан и настроен. Старайтесь воспитать в себе и других дух участливой теплой любви к своим собратьям, кто бы они ни были, и тогда, будет ли стоять налицо пред вами нуждающийся проситель, или вы будете через других передавать ему свое пособие, – ваше сердце будет биться одинаковою любовью как к присутствующим, так и отсутствующим несчастным. И последним с другой стороны часто легче принять помощь от учреждения, созданного для благотворения, чем от того, другого, третьего лица, из которых не каждый отнесется к нему с одинаковой теплотой и доброжелательностью.

Стремление к частной личной благотворительности могло бы дружелюбно относиться к благотворительности организованной, если бы последняя стесняла и устраняла проявление благотворительности частной. С другой стороны, люди, думающие об основании и поддержании благотворительных учреждений, могли бы оставить свои заботы об этом, и попечение о нищих и других несчастных предоставить частной благотворительности, если бы эта текла обильною рекою, из которой во всякое время могут черпать довлеющую помощь все нуждающиеся. Но нельзя сказать ни того, ни другого. Одна благотворительность отнюдь не исключает другой. Напротив, и благотворительность частная, и благотворительность организованная, дружно, соединенными усилиями, должны идти к своей цели – к возможному обеспечению нуждающегося люда и к облегчению их тяжелого положения. Для той и другой много дела, и едва ли они вместе в состоянии справиться с тою задачею, какую представляет милосердию христианской любви бедность человеческая. Нужд, лишений и разного рода страданий, какие выпадают на долю нашу и на долю наших братьев, так много в здешней юдоли плача, что их не покрыть самым щедрым жертвам благотворящей любви. Всюду больше требований помощи со стороны нуждающихся, чем сколько предложений ее со стороны благотворительной любви. Человечество в настоящее время усиленно хлопочет об упрочении своего внешнего благосостояния и о доставлении себе материального довольства. Стремление к наживе, к богатству является одним из господствующих стремлений настоящего поколения, и в руках иных лиц скопляются капиталы, о каких люди прежних веков не могли и думать. Цивилизация изобрела столько усовершенствований для улучшения нашего внешнего быта, что смело может гордиться своими успехами пред простотой веков предшествующих. Но, несмотря на эти бесспорные успехи, нужда и бедность в нашем поколении не умаляются, а возрастают, и их возрастание опережает собою развитие цивилизации, и как бы насмехаются над ее надеждами облагодетельствовать род человеческий. По мере того, как скопляются огромные капиталы в руках крупных собственников, увеличивается число бедняков, затрудняющихся прокармливать себя и свои семейства. Бездомный пролетариат есть порождение современной богатой цивилизации, и он в особенности развивается там, где цивилизация делает наиболее блестящие завоевания. Самые богатые страны изобилуют наибольшим количеством пролетариев. В Бельгии, напр., одной из стран, наиболее промышленных и наиболее богатой капиталами, целая пятая часть населения нуждается в поддержке со стороны общественной благотворительности. В Англии на всех членов государства, имеющих средства для безбедного существования, налагается особая подать в пользу бедных. Лондон – столица мира по богатству и по обилию тех материальных удобств, какими дарит наше поколение современная цивилизация, а между тем, в среде трехмиллионного населения его вращаются целые сотни таких пролетариев, которые не знают, что они завтра будут есть, и где будут иметь приют ночью. У нас нет еще такой язвы пролетариата, какая разъедает западноевропейский мир, упредивший нас цивилизацией. Но бедность всюду громко вопиет о себе и требует широкой разнообразной помощи, и голос нужды с годами раздается все громче и громче. Наша деревня на вид сделалась наряднее, но больше терпит нужды, чем лет тридцать, сорок назад. В тех северных губерниях, где прежде у всех хватало на год своего хлеба, теперь его стает, как говорят, только до Николина дня или до Рождества, а после этих дней нужно покупать его, чтобы прокармливать себя. Между тем, покупных средств у деревенского люда весьма немного, и непомерно увеличивается число побирающихся по миру. Прежде вдоволь было леса, и в холодную зиму крестьянин без затруднения мог согреть свою избу, а теперь дрова стали дороги, и деревенские жители не везде защищены от холода и стужи и нередко мерзнут в нетопленых хатах. Увеличивается число лиц, живущих фабричным трудом. Но благосостояние фабричных рабочих подвержено большей случайности, чем благосостояние земледельца. Есть заработок – фабричный сыт и одет. Но вдруг почему-либо сокращается или вовсе прекращается производство на фабриках, – и целый околоток, живущий фабрикою, оказывается в критическом положении. Вообще, какой круг жизни ни возьмете, везде встретите обильные смены нужд и бедствий, удручающих человечество и требующих благотворительной помощи. Напоминаем об этом к тому, чтобы ревность по частной личной благотворительности не боялась стеснения своей деятельности со стороны организованных благотворительных учреждений. Было бы только желание благотворить: слишком много простора для проявления этого желания. Пусть каждый по своему желанию благотворит нуждающимся, просящим у него помощи, или известных ему со стороны своего беспомощного состояния. Пусть борются с нуждами и бедствиями, нас угнетающими, благотворительные общества и учреждения. Пусть берет на себя в этом случае значительную часть и государство или гражданское общество. Но впереди всех, указывая путь другим, пусть идет Церковь, руководимая духом Христовым, которая не может предоставить бедных одной случайной и прихотливой частной Благотворительности. Только при дружном содействии всех и каждого в этой тяжелой борьбе с нуждою человеческою, могут ожидаться значительно благоприятные результаты.

При мысли об упорядочении дела благотворения весьма полезно обращаться к мудрости прежних веков и пользоваться ее указаниями. В разное время много думали о способах призрения нуждающихся и об облегчении участи тех, которым судьба посылает тяжелую долю, и в этом отношении история может указать немало проектов, направленных к более успешному достижению цели благотворений. Нам нет необходимости перечислять эти проекты: это было бы длинною материей. Но мы не можем воздержаться, чтобы не сообщить одного проекта, принадлежащего представителям нашей Церкви и письменности последней половины XVII столетия. Мы считаем нужным остановиться на этом проекте потому, что он отличается такою обстоятельностью, такою умною практичностью указаний, что из него многое могло бы заимствовать и наше время, и по нему устроить церковно-приходскую благотворительность. Мы разумеем слово о милости, которое помещается между сочинениями Епифания Славинецкого²⁸, а иногда приписывается его ученику, известному монаху Евфимию²⁹. Оно имеет официальный характер и писано по побуждению и указанию патриарха, когда в царствование Феодора Алексеевича обращено было особенное внимание на призрение нищих: в нем высшая церковная власть хотела дать руководство касательно более целесообразного направления благотворений, идущих на покрытие нужд в мире христианском. Мы опускаем общие рассуждения о милосердии, где автор показывает важность и великое значение этой добродетели, что составляет первую часть слова, и обращаем внимание на практические соображения, составляющие содержание второй и третьей части, в которых автор хочет научить, как лучше творить милость.

Благоразумное подаяние милостыни, по этому слову должно обращать внимание на разность нужд человеческих. При множестве бедствий человеческих, мы не знаем, куда первее всего простирать руку, кому прежде подать помощь. И вот слово, руководя благотворителей, указывает три нищепиталища требующие нашей поддержки, первое из них оно называет духовным, второе – домовым, а третье – общим. Первое нищепиталище – духовное – зиждут те, которые дают нужное епископиям, монастырям, церквам, пастырям духовным, учителям и иереям. Им прежде нужно давать, нежели всем иным гостиницам, упокояющим тела, – прежде, нежели всем просителям милостыни, так как они призваны служить спасению душ наших. Второе нищепиталище – домовое – заключает в себе вдов, сирот, пришельцев, и других подобных несчастных, посещенных от Бога болезнью, слепотой, огнем, узничеством, долгами, порабощением... которые стыдятся или не могут просить и не лежат по улицам, о нуждах которых никто почти не знает. Помогать им нужно скорее, чем лежащим на стогнах, питающимся прошением, или содержащимся в больницах общественных. Из этих несчастных слово первее всего обращает внимание благотворителей на положение вдовы, оставшейся без мужа в нищете, в долгах, со многими малыми детьми или с возрастными девицами. Они питались работою мужей своих; осиротевшие же, но могут сами промыслить о себе. Дети хотят хлеба, рабы мзды, девицы одежды, сыны учения или рукоделия; неудобства и обиды – закона и защищения требуют, заимодавцы требуют долгов, заводят тяжбы, берут залоги, а просить они стыдятся, да и не лепотно. На улицах не встретите такой тяжести и такой великой нужды. Затем следуют сироты. Кто защитит их от голода? Кто возглаголет об обиде их? Попечителей у них нет, или сами попечители не радят о них, пожалуй, даже обижают. Посмотри на покинутого младенца: у него льются слезы: как его не помиловать? Только вящие милости достойнейшие, елико в знании своея нужды глупшии: ты видишь возрастных девиц: они без одежды, без хранения чистоты, без научения, без вена, без обучения к делу, в гладе и нужде, кто призрит их? Затем – странник и пришелец, – не тот, который идет на чужую страну обогатиться, но тот, кто пришел ради потребы своея и закона яковаго, разбоем, недугом или иным случаем вся изгубя, яже имяше, или тяжкою немощию низложен, недугует, любимича не имать, никим же знаемый языка не весть. Далее следуют все нищие и бедные, и между ними, во-первых, недужные. Вот домохозяин несколько лет не встает с одра; жена все истратила, дети возрастные, дать им нечего… Далее, селянин, у которого скот умер, у другого воин или господин взял, а тут царь дани хочет, господин оброку, нужно пропитать себя, нужно работать, да нечем. Потом погоревшие. А вот, человек обокраденный, вот по несчастию обанкротившийся купец, вот ослепший и оглохший милостивец; он все прежде раздавал, а теперь сидит ни с чем, жена укоряет… Посещай узника, и найдешь невинно заключенного. Наконец, частое и великое бедствие, когда нуждающиеся люди не знают, где на время занять денег… Третье нищепиталище – общее, куда относятся просители народные, или нищие, ходящие по миру. К нуждающимся этого рода или к уличным нищим слово рекомендует относиться с особенною осмотрительностью и разборчивостью, потому что (да не огорчатся таковые) иные нищие хотят лучше прошением собирать, нежели пропитывать себя как-нибудь иначе, и не терпят добрейшего призрения; другие ищут не пропитания, но приобретения или лучшего благоястия, чем какое могут дать им в богадельне. За неимением устроенных нищепиталищ, нельзя ухраниться от нищих просителей. Да и полезно видеть их пред очами, в особенности при церквах: они напоминают нам случайности и счастия, научают нас просить у Господа Бога нужное для нас. Должно заботиться и об этих нищих, но не слепо подавать всем одинако. Думают многие, что между просящими не нужно делать различия, а всякому просящему должно давать милостыню во имя Божие. Но это ошибка. Благоразумное милование назирает первое сродники и домовники; далее, если просят двое, – православный и еретик, то сначала нужно дать домовнику веры, а потом, если можно, и еретику, потому что и он человек есть. Если ты видишь двух нищих: один явно грешит, а другой идет Божиим путем, то, конечно, заблагорассудишь лучше дать тому, который может принять тебя в вечные скинии, нежели тому, который не показывает такой надежды. Подавая милостыню злому, ты творишь обиду благому: злые просители поедают хлеб добрых и достойных просителей… Если ты видишь просителя здорового и не состарившегося, могущего работать, и даешь ему милостыню, то делаешься общником греха, умножаешь его леность. Стыдно и зрети, колики гуляки скитающися умножишася, человеки обиждающии. Множество праздных тунеядцев и здравых, и жен молодых с детьми, паче же девиц по стогнам бродящих, уже в таковое бесчинство, паче же злодейство приидоша, яко чуждыя детища наимуют, ради милостыни лестию взятия: в нощи блудством дают вину, во дни на празднествах время иждивают… Здравым и бесчинным просителям должна быть милостыня не вещественная, а духовная, то есть наказание и увещание… Иоанн Златоуст написал поучение о том, чтобы не судить убогих, но он не разумел здесь тех нищих непотребных, здравых, праздных и человек огорчевающих, но тех, которых творят достойнейшими милости увечья, скудость здравия, слепота, хромота и т. под. Для нищих нужно иметь нищепиталища, и в них здоровых и молодых можно посылать на работу, земледелие и на другие рукоделия, чтобы праведно сами питались и другим доставляли пищу от трудов своих… Назирать нищепиталища дело архиереев, иереев, царей и начальников, и судей мирских; если они нерадят об них, то немилостивый суд Божий постигнет их… Число лиц, содержащихся в нищепиталищах, должно соразмеряться с количеством дохода, чтобы не было в противном случае бесчиния. Если бы в нас был страх Божий, христианству весьма удобно было бы назирати убогих.

После различения нужд человеческих и указания, кому более и скорее нужно благотворить, в слове сообщается умное намерение и предлагается план составить братство или общество милосердия и устроить дома призрения, для устранения бесчиния в совершении дел милосердия, и план этот нельзя не назвать умным, достойным внимания всех, кто близко принимает к сердцу дела милосердия и заботится об облегчении положения нуждающихся и страждущих. Дело милости (говорит слово) тогда будет иметь хороший успех, когда многие совокупными усилиями будут стараться достигать одной цели. Немного людей, которых бы не трогала нужда ближнего, брата, соседа, любимца; редкий не хочет пособить ей. Но одни не имеют, чем пособить, другие не знают, во что и куда обратится их милостыня, сжимают руки и воздерживаются от милости. Но, когда многие совокупятся и на едино согласятся, все обрящется и всякому найдется дело. Не имеющий пенязей, даст служение, даст молитву, даст совет; имеющий немногое сложится с другими, и составится многое. Богатому скажут другие, куда нужно обратить милость. Таким образом разделится работа, один даст деньги, другой личный труд, и дело пойдет в ход. Пусть несколько будет собраний: одни призирают сирот, другие бедных вдов с детьми, третьи больных, четвертые странных, пятые дев, которых нищета может довести до распутства. Пусть желающие помогать другим всякое воскресенье сходятся после обеда для взаимных рассуждений; в этих собраниях должны быть выбраны чины и распорядители. Там нужно вспоминать и слушать пророческие, евангельские и учительские слова, и пусть всякий свободно высказывает полезные советы. В эти собрания пусть являются посетители возвещать членам их о нуждах человеческих; пусть тут сказывают они: там больные, там голодные, там убогая вдова с детьми, тот окраден, там девицы без вена, там нечем рукоделать. И тут же все слагаются для помощи, сколько кто определил себе давать на неделю, иной медницу, другой сребренницу малую, третий большую. Пусть десять мужей выборных соображают, сколько, и кому нужно дать. Кому не поможет одновременное даяние, например, больному, престарелому, таким можно давать милостыню вседневную, и это можно продолжать до самой смерти. Кто стыдлив, и чью честь прилично хранить, того нужду нужно объявлять только четырем лицам. Пусть жены имеют свое общество и имеют ковчежец в Церкви для собрания подаяний, вручивши назирание одной, а в неделю собранное пусть посылают они во всеприятелище. Пусть составляется и отделяется особая касса для того, чтобы давать бедным деньги в долг без всякой лихвы, а когда собрание обильно, тогда можно снабжать и имущих, но опять без всякой лихвы.

Вот образец, по которому прекрасно может быть устроена церковно-приходская благотворительность.

В. П.

Краткие мелодии большого знаменного роспева и малый знаменный роспев

Сюда принадлежат: напевы на «Господи воззвах», запевы к стихирам и прокимны большого знаменного роспева, мелодии подобнов старого знаменного роспева, а также мелодии «Господи воззвах» и самогласных стихир малого знаменного роспева.

«Господи воззвах» и «Да исправится молитва моя» большого роспева имеют особые от стихир мелодии. Мелодия их в каждом гласе состоит из двух только строк, из коих первою, начинающеюся речитативом, поется все песнопение, второю же оно заканчивается. Мелодии на «Господи воззвах» в гласах IV, VI и VIII сходны по построению конечной строки, а в гласах II и VII состоят из одной удвояемой строки.

Запевы к стихирам, начинаясь речитативом, или поются по которой-либо стихирной строке гласа, или имеют свою особую мелодию. Они и в большом, и в малом знаменном роспеве по мелодии одни и те же.

Прокимны начинаются речитативом и оканчиваются мелодическим движением, в котором мы видим те же голосовые строки большого роспева, иногда буквально взятые, но большей частью с добавкой украшений в древнем характере этого роспева. Так, мелодия прокимна I гласа представляет собою конечную строку того же гласа I, 11. а, прокимен II гласа – строку II, 7, прокимен III гласа – строку III, 9. а (малую кулизму), прокимен IV гласа имеет особую мелодию, прокимен V гласа по мелодии похож на малую кулизму гласа III, 9. а, мелодия прокимна VI гласа есть развитая строка 1-я того же гласа, прокимен VII гласа поется конечною строкою 10-ю того же гласа, а прокимен VIII гласа – строкою 4. а того же VIII гласа, развитою и украшенною³¹.

Пение на подобны. Стихиры Октоиха, положенные св. Иоанном Дамаскиным на ноты, названы им стихирами самогласными (ἰδιόμελα). Стихиры самогласны распеты в определенном гласе или ладе, но не тождественны по своей мелодии, ибо, каждая из них и в одном и том же гласе, и роспеве до некоторой степени самостоятельна, имеет свое последование строк и некоторые мелодические особенности, затрудняющие подражательное по ним распевание других стихир того же гласа. Для облегчения певцов при распевании песнопений, не распетых в нотных книгах, а равно и в виду случаев меньшей торжественности богослужения (меньших праздников и служб повседневных), в богослужебных книгах и в практике старого знаменного роспева установлено пение на подобен, т. е. в том или другом гласе распето более краткими, простыми и однообразными мелодиями, но с сохранением характера и лада гласа, несколько стихир, которые и долженствовали быть образцами для распевания по ним других стихир. Образцы эти взяты из Минеи или Октоиха и названы стихирами подобными (ὅμοιον, προσόμοιον).

Мелодии подобнов знаменного роспева суть сокращенные мелодии обычных гласовых строк того же роспева. В крюковых рукописях подобны многочисленны и разнообразны³², но в линейных изданиях количество их сокращено. В последних характер старого знаменного роспева они сохраняют особенно в гласах I, IV и VIII; подобны же гласов II, V и VI по своим мелодиям сходны с самогласными стихирами малого знаменного роспева тех же гласов. Подобны существуют не для каждого гласа³³. Нет их в гласах III и VII, и потому песнопения этих гласов по необходимости приходится петь по образцу самогласных стихир малого роспева. Напротив, для некоторых гласов существуют два и более подобна, которые иногда различаются и своим напевом, но главное обширностью текста и количеством мелодических строк.

Не каждое песнопение может быть распето по каждому подобну. Стихира, распеваемая по известному подобну должна быть одинакова с ним по своему содержанию, размеру и количеству строк³⁴. В нотных книгах русской Церкви встречаются подобны в 4, 5, 9, 10, 12 и более строк. Подобны, имеющие более 12 строк, назывались бесстрочными. В печатных нотных изданиях не имеется указаний о количестве строк того или другого подобна, равно как и знаков, отделяющих одну строку от другой.

Строки подобнов неизменно следуют одна за другою в определенном порядке и удобно применяются к церковным песнопениям, похожим на них продолжительностью своего текста. В Минее песнопения, назначенные для пения по известным подобнам, имеют над собою надписание их начала³⁵ и разделяются для пения на строки или остановки, которые отмечаются особыми знаками (звездочками).

Малый знаменный роспев образовался в России к концу XVI века очевидно в видах отправления богослужения вне торжественных случаев и для распевания по его образцам песнопений, не распетых в нотных книгах. Малый знаменный роспев, по наблюдениям о. прот. Д. В. Разумовского, имеет следующие свойства: он есть прямая и существенная отрасль старого знаменного роспева. Гласы I и VI малого роспева вполне сходны с теми же гласами старого знаменного роспева; гласы II, III и V составляют только передвижение мелодий старого знаменного роспева на кварту вниз; гласы же IV, VII и VIII отличаются от тех же гласов старого роспева только своим несовершенным мелодическим окончанием³⁶.

Осмогласие малого знаменного роспева имеет следующий общий вид³⁷:

«Главные гласы малого знаменного роспева отстоят от своих косвенных (побочных) гласов либо на верхнюю, либо на нижнюю квинту».

«Каждый из восьми гласов малого знаменного роспева делится на мелодические строки. Число строк в мелодии каждого гласа неодинаково. Третий и седьмый гласы имеют по две строки, взаимно сменяющихся, и третью – заключительную или конечную. Пятый, шестый и восьмый гласы имеют по три строки, взаимно сменяющихся, и четвертую – заключительную. Первый и вторый гласы имеют по четыре строки, взаимно сменяющихся, и пятую – заключительную. Один только четвертый глас состоит из шести строк, взаимно сменяющихся, причем шестая строка, следуя обыкновенному порядку в смене строк, употребляется в середине, и непременно применяется к последней строке текста, хотя бы даже после второй, третьей или четвертой строки».

«Все гласовые строки малого знаменного роспева по характеру своему составляют простое сокращение мелодических строк старого знаменного роспева, а иногда даже коренное изменение их, не нарушающее, впрочем, лада (τρόπος) и законов, свойственных гласу (ἦχος)»³⁸.

Малый знаменный роспев отличается от большого роспева следующими особенностями:

1) Для малого роспева в каждом гласе взято ограниченное число строк из большого роспева.

2) Самый состав строк в том и другом роспеве различен. Некоторые из строк малого знаменного роспева по своему построению напоминают строки большого роспева, но по большей части не тождественны с ними. В частности: а) строки большого роспева имеют полное и нормально-правильное образование, и потому сложнее и мелодичнее строк малого роспева, строки же малого роспева представляют собою сокращения и видоизменения первых; б) в большом роспеве преобладают движения мелодии, указанные в § 8, в малом – движение унисонно-поступательное или речитативное с известными мелодическими краткими колебаниями на концах строк; в) большой роспев в своем развитии уклоняется от обычного построения строк к искусственно большему развитию мелодий, к образованию строк особого сложного построения, к употреблению фит и других украшений, малый же роспев совершенно чужд сложного развития и, напротив, склонен к употреблению строк простейшего образования и без всяких украшений.

3) В большом знаменном роспеве мелодия применяется к выпеваемому тексту и сообразно с ним изменяется, в малом роспеве текст применяется к определенно установленной мелодии.

4) Движение и последовательность мелодических строк в большом роспеве зависят по преимуществу от состава, содержания и выразительности текста, и без них не могут быть точно определены, строки же малого роспева следуют одна за другою в правильном, определенном и неизменном порядке однообразно; и этот, раз установленный порядок, образует музыкальную форму, по которой выпеваются все песнопения гласа без особого положения их мелодий на нотное знамя. Всеми этими свойствами малый знаменный роспев приближается к конструкции позднейших напевов киевского и обычных.

Самогласные стихиры малого знаменного роспева и подобны имеют большое сходство между собою. Те и другие назначены для пения по образцу их как стихир, так и песнопений некоторых других видов того же гласа; те и другие представляют собою краткие мелодии знаменного роспева, имеют определенную последовательность мелодических строк и очень часто совершенно сходны по мелодии (кроме гласов I, IV и VIII). Поэтому мелодии самогласных стихир малого роспева и мелодии подобнов следует считать вариантами, принадлежащими к одному и тому же роспеву, и различающимися лишь временем своего происхождения и незначительными разностями. Упоминание в богослужебных книгах о подобнах³⁹, развитие некоторых их мелодий в древнем вкусе и изложение нотным знаменем в древнейшем первобытном виде по количеству мелодических строк (на 6, на 9 и проч.) служат признаками их более глубокой древности, чем мелодии самогласных стихир малого знаменного роспева.

Между самогласными стихирами малого роспева и подобнами замечается следующее различие в построении, последовательности и употреблении их мелодических строк: а) напевы стихир самогласных малого роспева более кратки и однообразны по своему составу, напевы же подобнов более развиты мелодически и по своему построению стоят ближе к большому знаменному роспеву; б) строки самогласных стихир малого роспева повторяются, или же сокращаются в своем количестве применительно к количеству строк или объему выпеваемого по ним песнопения, так что стихиры эти служат образцами для выпевания по ним великого рода песнопений различных по размеру речи и по объему текста, как-то: стихир, тропарей, ирмосов и т. п., напев же подобна, заключая в себе определенное количество строк, не сокращается и не распространяется через повторение их, и потому служит образцом только для песнопений равных с ним по количеству строк и указанных в богослужебных книгах; в) некоторые, впрочем, подобны имеют мелодическое построение подобное самогласным стихирам малого роспева, т. е. состоят из немногих повторяющихся строк и потому применимы к песнопениям разных объемов. Но и по многострочным подобиям можно петь более краткие песнопения, выпуская излишние строки и переходя к заключительной строке при окончании всего песнопения.

В пятом гласе линейных изданий с 1772 г. подобен и самогласная стихира малого роспева положены на кварту выше прочих песнопений Октоиха и Ирмолога, т. е. остались в том виде, в каком они написаны в безлинейных рукописях.

(Ин.15:13) Ныне же к тебе гряду… Опять Иисус Христос повторяет: к тебе гряду, как и прежде повторял: от Бога изыдох, желая частым повторением сильнее убедить в этом учеников и доставить им чрез это немалое утешение.

Ст. 13… И сия глаголю в мире, да имут радость мою исполнену в себе. Находясь еще в мире, Я говорю ученикам это, именно: к тебе гряду и святи их, – говорю для того, чтобы они имели совершенную радость о Мне, будучи убеждены, что и Меня не удержит ад, и Ты будешь им помощником. Хотя они и верили этому, но не будучи еще вполне убеждены, колебались в своих мыслях и не могли быть покойны. (Или: Я говорю это уничиженно и человекообразно, чтобы, успокоивши свои слабые еще умы, ученики исполнились радости совершенной, не считая Меня за противника Богу Отцу).

Ст. 14. Аз дах им слово твое, и мир возненавиде их, яко не суть от мира, якоже и аз от мира несмь. Я передал ученикам Твое слово, т. е. то, которое содержится в Евангелии, и злые люди возненавидели их, так как по своему незлобию ученики уже не принадлежали к их числу. И прежде Господь говорил к ученикам: аще от мира бысте были, мир убо свое любил бы (Ин.15:19). И там, и здесь под миром Он разумеет злых людей, по причине их любви к миру и удовольствиям его. Так как учеников Моих, говорит Иисус Христос Богу Отцу, возненавидели за Твое слово, то Ты и сохраняй их.

Ст. 15. Не молю, да возмеши их от мира, но да соблюдоши их от неприязни. Поясняет Иисус Христос, о чем именно Он молится Отцу за учеников, чтобы они более ободрились, зная, что они не умрут, прежде чем исполнят дело проповеди, и, что их будет охранять Бог Отец.

Ст. 16. От мира не суть… Очень часто Иисус Христос повторяет эти слова, свидетельствуя этим о незлобии учеников, чтобы они были мужественны и не смущались, когда их будут ненавидеть, зная, что зло всегда идет против добродетели. Вместе с тем, Иисус Христос высказывает и похвалу ученикам пред Отцем Своим, свидетельствуя этим о Своей любви к ним. Они, говорит Иисус Христос, граждане неба, так как думают не о мирском, а о небесном.

Ст. 16… Якоже и аз от мира несмь. Самым сравнением с Собою Иисус Христос тоже утешает учеников и побуждает к мужеству.

Ст. 17. Святи их во истину твою… Освяти их истиною учения через всесвятаго Духа, так как истинное учение освящает человека. Затем Иисус Христос объясняет, что Он назвал истиною.

Ст. 17… Слово твое истина есть. Истина есть слово, т. е. учение, Твое, т. е. сообщенное ученикам Тобою через Духа Святого. И прежде Иисус Христос сказал: Дух истины наставит вы на всяку истину (Ин.16:13). [А слово это Иисус Христос приписывает Отцу в том же смысле, как и прежде Он сказал: аз от себе не глаголах: но пославый мя Отец, той мне заповедь даде, что реку и что возглаголю (Ин.12:49)].

Ст. 18. Якоже мене послал еси в мир, и аз послах их в мир. Как Ты, желая спасения людей, послал Меня, так и Я, желая того же, послал их; или: как Ты, будучи Моим Отцем, послал Меня, так и Я, будучи их Отцем, послал их; но Ты Отец Мне по естеству, а Я Отец им, как Творец, Промыслитель и Учитель их. О будущем говорит Иисус Христос, как о совершившемся, потому что скоро уже Он имел послать Своих учеников.

Ст. 19. И за них аз свящу Себе… Я добровольно приношу Себя в жертву. Под освящением здесь Иисус Христос разумеет принесение в жертву, так как Слово – освящение – может иметь и такое значение, кроме многих других.

Ст. 19… Да и тии будут священи воистину… чтобы и ученики Мои принесены были в истинную жертву, так как жертва законная была только прообразом, а не истиною, – чтобы и они были принесены в жертву, так как принесен был и Глава их. Или: да и тии будут священны воистину, как сами пожертвовавшие собою. Вменихомся, сказано в Писании, яко овцы заколения (Пс.43:23); и представите телеса ваша жертву живу (Рим.12:1). Значит, можно принести себя в жертву и не быть убитым. А, чтобы кто-либо не подумал, что Иисус Христос говорит это только об апостолах, Он продолжает Свою речь.

Ст. 20–21. Не о сих же молю токмо, но и о верующих словесе их ради в мя: да вси едино будут... Опять Иисус Христос высказал и утешение ученикам, показывая, что через их проповедь и другие сделаются учениками.

Ст. 21... Якоже Ты, Отче, во мне, и аз в тебе, да и тии в нас едино будут. Как Ты в Моей любви и Я в Твоей, так и они пусть будут едино в Нас, т. е. в вере в Нас. Составляя одно по вере в Нас, они будут составлять одно и по взаимной любви между собою, так как Иисус Христос прежде говорил: имеяй заповеди моя и соблюдаяй их, той есть любяй мя (Ин.14:21), и: сия есть заповедь Моя, да любите друг друга (Ин.15:12). Начавши свою речь с любви и единомыслия, Иисус Христос в заключение возвращается к тому же, показывая этим, что любовь весьма желательна и приятна Богу.

Ст. 21... Да и мир веру имет, яко Ты мя послал еси... чтобы и мир уверовал, что Ты Меня послал, поверивши апостолам, которые будут проповедовать об этом. И ничто не будет служить таким препятствием для проповеди, как разделение проповедников, вследствие различия веры и взаимной вражды между собою. Если они будут спорить между собою, то скажут, что они ученики не миролюбивого Учителя; а если они ученики не миролюбивого Учителя, то, значит, они не Тобою, Отче, посланы; а если они будут между собою в согласии и будут исполнять Мои заповеди, то все узнают, что они – Мои ученики, и что Ты, Отче, Меня послал.

Ст. 22. И аз славу, юже дал еси мне, дах им… славу, которую они приобрели учением и чудесами, или даже и согласием между собою, так как они не менее прославились последним, чем первыми. Иисус Христос сказал – дах, указывая этим на свое достоинство и равенство чести с Отцем, как это Он часто делает и в других местах.

Ст. 22… Да будут едино, якоже мы едино есмы. Эти слова и прежде были сказаны, и выше объяснены уже. Иисус Христос опять повторяет их, желая сильнее запечатлеть их в сердцах учеников, как весьма важные.

Ст. 23. Аз в них, и ты во мне… Я пребываю в них, и Ты во Мне, т. е. Я и Ты пребываем в них; как же Мы можем не сохранить их? (И прежде Иисус Христос сказал: аще кто любит мя, слово мое соблюдет: и Отец мой возлюбит его, и к нему приидем, и обитель у него сотворим (Ин.14:23). Но Я, говорит Иисус Христос, в них как Бог по вере их, а Ты во Мне, как Отец по естеству).

Ст. 23… Да будут совершены во едино… в единство, в согласие. Как раздор разъединяет, так согласие соединяет.

Ст. 23… И да разумеет мир, яко ты мя послал еси… И прежде Иисус Христос говорил: да и мир веру имет, яко ты мя послал еси (ст. 21); а теперь повторяет то же самое, чтобы они непременно пребывали в единении, зная, что это особенно привлекает к вере людей.

Ст. 23… И возлюбил еси их, якоже мене возлюбил еси. Доказательством любви Божией к людям служило то, что Он не пощадил для них Своего Сына. И здесь якоже указывает не на равенство, а только на некоторое подобие, как и прежде указывалось. (Часто же повторяет это слово Иисус Христос для того, чтобы доставить ученикам некоторое утешение таким сравнением и внушить большую смелость. До сих пор Иисус Христос вел речь о любви и согласии, а дальше Он будет говорить о наградах и венцах, предназначенных после настоящей жизни, чтобы еще больше ободрить Своих последователей).

Ст. 21. Отче, ихже дал еси мне, хощу, да идеже есмь аз, и тии будут со мною… т. е. в царстве Твоем, царствуя вместе со Мною.

Ст. 24… Да видят славу мою, юже дал еси мне… славу божества, которую Ты дал Мне, не как меньшему или рожденному после, но как виновник, т. е. как родивший Меня. (Но, когда же Бог Отец дал эту славу Сыну? разумеется – когда родил; а когда же Он родил?.. Предложенный вопрос восходит за пределы времени: это непостижимо. Вместе с бытием Своим Отец родил Сына, и не было времени, когда Бог Отец не был Отцом. Так как выражение дал еси могло возбудить у некоторых соблазн и показаться унизительным для Сына, то Иисус Христос предупреждает это последующими словами).

Ст. 24… Яко возлюбил мя еси прежде сложения мира… т. е. прежде веков – как обыкновенно Священное Писание выражает вечность. И не сказал Иисус Христос: чтобы они участвовали в Моей славе, но: да видят славу мою. Первое для них невозможно, а все блаженство их будет состоять в том, что они, по словом апостола Павла, будут откровенным лицем славу Господню взирающе (2Кор.3:18). И действительно, величайшая слава – созерцать Его славу.

Ст. 25. Отче праведный… Праведным называет здесь Иисус Христос Бога Отца за то, что Он благоволил, чтобы Его познали не одни только иудеи, но и все люди, чтобы все спаслись и никто не погиб, вследствие незнания Бога. Это свойственно величайшей правде и благости.

Ст. 25… И мир тебе не позна… Все другие народы не познали Тебя, потому что они служат идолам, а иудеи, потому что по Своей злонамеренности не признают Тебя Отцем моим.

Ст. 25… Аз же тя познах… по природе.

Ст. 25. И сии познаша, яко ты мя послал еси. И ученики Мои узнали это из Моего учения и божественных дел.

Ст. 26. И сказах им имя твое… имя Отца. Это и прежде Иисус Христос говорил, и теперь повторяет.

Ст. 26… И скажу… больше через Духа Святаго. Видишь, что, как Отец говорит через Духа Святаго, так и Сын открывает через Него ученикам, что хочет. Из этого опять-таки открывается равночестность и единомыслие Пресвятой Троицы.

Ст. 26… Да любы, еюже мя еси возлюбил, в них будет. Я, говорит Иисус Христос, открою им еще больше Твое имя, чтобы, после того как имя это будет им вполне открыто, и они узнают, что Я истинный Сын Твой и возлюбленный по природе, – чтобы после этого и между ними обнаруживалась такая истинная и природная любовь.

Ст. 26… И аз в них… и чтобы Я больше пребывал в них, вследствие большей веры их, так как они совершеннее узнают Меня. И так Иисус Христос оканчивает Свою беседу речью о любви, которая есть исполнение всех добродетелей.

1) В продолжение дня можно ли крестить нескольких младенцев в одной воде, освященной при первом крещении? Если можно, то какие молитвы должны быть опущены при втором и последующих крещениях?

Хотя некоторые сибирские священники, по заявлению вопрошающего о. П. С-ва священ. 3. А-ского 3-ской области, в продолжении дня и крестят нескольких младенцев в одной и той же воде, освященной при первом крещении, но так делать не следует. Вода, необходимая для крещения, всякий раз должна быть освящаема по чинопоследованию св. крещения. Но если предоставляется случай одновременно крестить несколько младенцев, то не воспрещается крестить двух или многих в одной и той же воде. По ук. Св. Син. 1733 г. 18 июл. п. 2, дозволяется крестить двух или многих младенцев в одной воде (не отливая и не прибавляя другой воды) и «во время одного и того же моления» только погружать «одного после другого с произнесением над каждым положенных слов». Прямым смыслом этого определения исключается возможность разновременного крещения нескольких младенцев в одной и той же воде или, что то же, воспрещается оставлять воду после крещения одного младенца и эту воду потом употреблять для крещения другого младенца и т. д., хотя бы то в продолжении одного и того же дня.

2) Если придется крестить незаконнорожденного младенца женского пола и при крещении его будет находиться одна восприемница, то как впоследствии называть его по отчеству?

Предлагающему для разрешения этот вопрос, священ. 3. А-ского Забайкальской области о. П. С-ву приходится повторить то же, что было замечено об отчестве незаконнорожденных в статье о крещении по основным законам христианской Церкви и по церковно-гражданским постановлениям русской Церкви, помещ. в «Рук. для сел. паст.» за 1883 г. (см. также книгу «Права и обязанности пресвитеров» ч. І, стр. 138. Изд. 1884 г. Киев), а именно: при крещении незаконнорожденных желательно было бы, чтобы присутствовала не одна восприемница, но находился и восприемник, потому что незаконнорожденные получают отчество по крестному отцу, и потому что незаконнорожденный, если будет крещен без восприемника, остается без отчества. В крайнем случае, при крещении незаконнорожденного можно обойтись и без восприемника; в таком случае незаконнорожденный получает отчество по желанию матери или по имени того лица, у которого получает призрение и воспитание.

Трудно на первых порах ориентироваться человеку в новом положении, каково бы это положение ни было; трудность эта, очевидно, увеличивается для молодого иерея, только лишь вступившего в отправление своих нелегких пастырских обязанностей и поступившего на приход без знания практической жизни и людей. По неопытности, свойственной молодым людям, он может непоправимо ошибаться на каждом шагу; тем более, что везде находятся люди, которые не только не желают предохранять от ошибок пастырей, в особенности молодых, но и намеренно вводят их в ошибки, чтобы воспользоваться ими для тех или иных своих личных видов.

В тех видах, чтобы насколько возможно облегчить первые шаги молодых пастырей в приходской пастырской жизни и деятельности, мы решились поделиться с нами нашими личными опытами и опытами других лиц и предложить пастырскому вниманию несколько практических советов, без всякой, конечно, претензии на их полноту, систематичность и категорическую компетентность. Наша цель будет достигнута, если мы своими советами, во-первых, вызовем на размышление молодых иереев и побудим их относиться к своему положению внимательно и осмысленно, а не спустя рукава; во-вторых, более нас опытных иереев расположим к тому, чтобы более систематично и полнее изложить свои пастырские опыты на пользу молодой братии нашей, как известно нам, очень и очень нуждающейся в опытных указаниях.

Молодому иерею прежде всего необходимо обратить внимание на отправление богослужения и совершать его возможно истовее. Он должен всегда памятовать, что отправление богослужения не есть одно только тяжелое бремя, возложенное на рамена его ради услаждения религиозного чувства других, но, что богослужение есть великий дар любви и милосердия Божия, данный грешному человечеству во спасение; а потому он и должен относиться к нему не с видимым только вниманием и благоприличием, но и с благоговейной любовью, как к такому делу, от совершения которого зависит вечное спасение, как его пасомых, так и лично его самого. При отправлении богослужения и в особенности литургии у него могут являться убийственные мысли, производящие в нем то излишнее самоуничижение, то нечто вроде духовной гордости. Надобно беречься того и другого, ибо первое убивает дух пастыря, представляя самую молитву его недостойной Бога, а Бога, не внимающим ей, – вторая производит внутреннее самохвальство и самоуслаждение, порождающие ложную аффектацию религиозного чувства, действительно недостойную Бога. То является такого рода мысль у него: «что я за человек, чтобы мне предстоять пред Богом? Что я за молитвенник, когда я и молиться-то не умею? Разве молитва моя дойдет до Бога? Конечно нет». То является противоположная мысль: «да какой же прекрасный священник я! Как превосходно, как истово, с каким благоговением я служу! Ну, есть ли еще такие священники, как я?» И та и другая мысль от лукавого. При этом мы не говорим уже о разном образе мелочных, пустейших и часто пошлейших мыслей, которые могут являться у пастыря во время отправления богослужения. Не следует пастырю внимать мыслям, не относящимся к смыслу богослужения, хотя бы эти мысли, по-видимому, были и хорошие, – начнешь с хорошего, а кончишь нехорошим; надобно побивать их внимательным отношением к богослужению; а когда цель не достигается, вопиять Петровым гласом: «Господи! спаси меня, погибаю». Помощь не замедлит явиться; ибо Бог по Своему милосердию не может оставить служителя Своего в минуту опасности беспомощным и отдать его на поругание врагам.

Пастырю на первых порах необходимо остерегаться в отношении богослужения излишней торопливости, чтобы не приобрести дурную привычку «скакать на почтовых» и соединять два-три слова в одно. Этой привычкой после он сам будет тяготиться, но искоренять ее будет уже трудно. Надобно устранять на первых же порах все поводы к торопливости; а поводов этих, в особенности при отправлении частных треб, может быть у пастыря очень много и внутренних, и внешних. Ветхий человек и в пастыре не дремлет; он заявляет о себе то естественною слабостью и леностью, то тупостью и рассеянностью ума, то пошлостью чувства, то расслаблением воли. При этом приходят на помощь ветхому человеку разные обстоятельства и внешней жизни пастыря: то заботы материальные, то разные удовольствия и развлечения, то неудовольствия и неприятности, неблагоприятно влияющие на состояние пастырского духа. С этими и им подобными врагами очень трудно бороться пастырю, как человеку, тем более, что для борьбы с ними нельзя и указать более или менее действительных средств, кроме усердной молитвы, укрепляющей силы человека и низводящей на них благодать Божию, немощное врачующую и оскудевающее восполняющую. Но дело в том, что с каждым человеком бывают такие минуты, когда и дух-то молитвы возбудить ему в себе бывает очень трудно. Что же делать пастырю в этих случаях, – потому что они и с ним, как с человеком, могут бывать? Надобно по крайней мере всегда помнить, что при совершении каждой частной требы всегда бывают присутствующие, желающие искренно помолиться, и в этом обстоятельстве находить побуждение к тому, чтобы быть истовым.

Молодому пастырю на первых порах нужно позаботиться и о выработке внешних манер при отправлении богослужения. Надобно остерегаться пастырю замашки рисоваться своею особою пред предстоящими, но в то же время не следует допускать в своих действиях ничего и угловатого, неприятно действующего на глаз богомольцев. Православное богослужение, содержащее в себе дух и жизнь, облечено в то же время и во внешнюю форму, требующую надлежащего выполнения; поэтому пастырю надобно всегда следить за собою, чтобы при отправлении богослужения не допускать с своей стороны чего-либо не вполне приличного. Он отправляет богослужение не для себя только, но и для предстоящих; а потому и должен он держать себя при этом случае с достоинством: стоять прямо, ходить плавно, не торопясь; крестное знамение полагать на себе правильно, поклоны полагать неторопливо, благословлять народ истово, т. е. изображать рукою крест в воздухе, как следует, а не махать рукою, делая нечто непохожее на крест; с священными предметами должен обращаться благоговейно; служить не тихо, как говорят – не под нос себе, и не кричать неестественно громко. Надобно служить так, чтобы не насиловать свой голос и не скрадывать его. Вообще же во всем надобно показывать пастырю свое сознание важности и спасительности, совершаемого им дела.

Так как народ наш любит стройное церковное пение, то необходимо молодому пастырю на первых же порах позаботиться об устройстве церковного хора, если его прежде не было. Это обстоятельство весьма много возвысит его в глазах прихожан и приобретет ему сотни благодарностей. Мы не имеем при этом в виду хора вполне организованного, имеющего во главе ученого регента и исполняющего итальянские напевы. Где взять таких хоров в селе? Да и народ наш не особенно интересуется итальянскими напевами; для него нужно по возможности стройное пение, исполняемое простым, так называемым, придворным напевом. Чтобы обучить церковному пению крестьянских мальчиков, не потребуется особого труда, даже и в том случае, если в приходе и школе нет. Для этого членам причта нужно только набрать несколько мальчиков из грамотных и несколько раз попеть с ними в праздники; через два месяца хор будет готов, потому что большинство мальчиков, бывая в церкви, и без того знают многое из того, что поется в церкви.

Народ наш любит и то, когда его собратья, участвуя в церковном пении, в то же время принимают участие и в чтении; поэтому молодому иерею надобно позаботиться и о том, чтобы приучить певцов читать часы и Апостол за литургией, – шестопсалмие, кафизмы и каноны на утрени; но при этом необходимо наблюдать, чтоб не брались за чтение люди неумелые, не могущие читать бегло и безошибочно; в особенности надобно требовать, чтобы к чтению Апостола желающие читать непременно приготовлялись заблаговременно, ненадежных чтецов наперед прослушивать, чтобы предупредить ошибки, и вообще требовать, чтобы никто не брался за Апостол, не испросив наперед благословения у священника, иначе, кроме неумелого чтения, может выйти и то, что на средину, для чтения Апостола, одновременно могут явиться двое – с правого и левого клироса. Чтение шестопсалмия, кафизм и проч., если, когда в особенности во храме много народа и храм обширен, совершать лучше всего на средине храма.

Молодому иерею необходимо обратить внимание и на благоустройство храма, и прежде всего привести в порядок все то, что есть в нем. Если внутреннее благоустройство храма бедно и не благолепно и требует ремонтировки, между тем, как нет для того наличных сумм церковных, то мы советуем молодому пастырю не прежде обращаться к прихожанам с настоятельным требованием произвести ремонтировку на их счет, пока он не приготовит их мысль к тому и не расположит их к пожертвованиям. Народ наш, хотя и любит благолепие храмов и не жалеет на благоукрашение их своей трудовой копейки, однако, новому пастырю, неблаговременно сделавшему предложение, грозит опасность выслушать от прихожан такого рода рацею: «до преж тебя у нас, батюшка, тоже были священники, и хорошие, да не гнушались нашим храмом, – служили. А ежели тебе не глянется наш храм, так ищи другой приход». Но это не значит, что пастырь должен оставить всякое попечение о благоукрашении приходского храма; народ не любит таких священников, которые не заботятся об этом, и нередко говорят о них: «для нашего попа хоть и церкви не будь». Мы предупреждаем только молодого иерея, чтобы он был осторожен и не делал прихожанам предложений неблаговременных. Пусть сначала он просто обратит внимание прихожан на недостатки храма; пусть толкует о необходимости его исправления; но пусть на первых порах не требует этого неотступно. Если прихожане и сами видят необходимость исправления, то они будут очень благодарны молодому иерею за его заботы о храме; если же они не сознают нужды в исправлении, то их не заставить никакими путями.

Так как новопоступившему в приход иерею прежде всего приходится ведаться со своим причтом, то прежде, чем говорить об отношениях к прихожанам, скажем несколько слов об отношениях его к причту. Молодому иерею надобно считать великим счастьем для себя, если причт его окажется на высоте своего призвания, понимающим свои обязанности и истово исполняющим их; в таком случае ему ничего не остается, как только поддерживать своих сослужителей в их положении своим пастырским авторитетом, и подчас самому пользоваться их добрыми, практическими советами. Но бывает и так, что он может встретить в своем причте таких лиц, которые, не имея никаких нравственных устоев, хотят только ловить рыбу в мутной воде. При таком составе причта молодому пастырю придется руководиться единственно личным благоразумием, и кроме того, бороться со злом. При этом может встретить он со стороны причта и упрямство, и упорство, и неповиновение, и сплетню, и клевету и т. п. Пусть ничем таковым не смущается молодой иерей и не оставляет благоразумной борьбы со злом; на то он и пастырь, чтобы не самому только даром стоять на свечнике, но и других просвещать. Не он первый и не он последний.

Таким образом, молодому иерею, чтобы не очутиться в неприятном положении, необходимо прежде всего ознакомиться со своим причтом. В видах ознакомления, пусть он не пренебрегает собирать сведения и от сторонних людей; пусть, если это можно, еще прежде появления своего в приходе, порасспросит о причте знающих лиц. Мы не рекомендуем пользоваться сплетнею, клеветою и т. под. неблаговидными сообщениями; пусть он постарается выделять золото из мишуры. Все эти сведения, конечно, будут не точны, не положительны, но все же они прольют некоторый свет для первых шагов пастыря. Но каковы бы сведения эти ни были, молодой иерей в своих отношениях с причтом на первых порах должен быть очень осторожным, и пока не узнает сам всех членов причта, не доверяться вполне никому из них, потому что полным доверием его очень легко могут злоупотребить и принести ему неприятность. Между членами причтов бывают такие лица, которым придают в приходе название командиров. Они обыкновенно незаметным образом подбирают неопытных и доверчивых пастырей к рукам, как бы стороною постоянно вступаются в пастырские права, стараются завладеть волею пастыря, чтобы руководить им в его отношениях к прихожанам; и пастырь, попавшись в руки этих командиров, нескоро освобождается от их ежовых рукавиц. Поэтому молодой пастырь на самых первых порах должен поставить себя в среде причта в положение самостоятельное, в особенности в отношении своих действий в приходе, и не дозволять управлять собою чужой воле. Между этими командирами часто встречаются такие лица, которые, с первого раза увидев самостоятельность пастыря, тотчас отказываются от несвойственных им прав; но встречаются и такие, которые не сразу уступают эти права, и волей-неволей молодому иерею приходится с ними ведаться. В отношениях к этим и им подобным лицам молодой иерей прежде всего не должен горячиться и выходить из себя, чем они не преминут воспользоваться. Он должен обдумывать каждый шаг свой и с полным хладнокровием приводить обдуманное в исполнение, не заботясь о том, как посмотрят на это командиры. Если они на первых порах станут на стороне бранить его, сплетничать, клеветать, ему лучше всего на всю эту грязь не обращать никакого внимания – быть ко всему этому глухим, как бы ничего не слыхать, и в то же время систематически достигать своих целей. Брань и сплетня прекратятся сами собою, и притом скорее, чем это можно было с первого раза предполагать; а командиры превратятся в послушнейших и исполнительнейших людей. Вообще же говоря, молодой иерей ничем не должен терять в глазах причта своего достоинства и должен быть в отношениях к членам причта прямодушным, обходительным без сентиментальности, устойчивым без упрямства, не должен без разбора отрицать советы причта во имя того только, чтобы не смели препятствовать его нраву, но, строго обсудив, принимать их, если они окажутся благоразумными и полезными; никому из членов причта не дозволять ссориться в своем присутствии и никому из них не оказывать несправедливо пристрастного предпочтения. В причте не должно быть никакого разделения – это одна семья, служащая одному и тому же делу, и имеющая одни и те же интересы. В дележе доходов молодому пастырю должно быть справедливым; не присваивать себе чужую копейку, а лучше поступаться своей; замашки грошовничества в пастыре нетерпимы, и таковой пастырь сам себя жестоко наказывает, приобретая в среде причта недоброжелателей и врагов себе. Большая часть судбищ возникают в среде причта преимущественно из-за материальных расчетов. Но заводить какие бы то ни было суды с причтом молодому иерею, хотя бы он вынуждался к тому справедливостью, мы не советуем. Лучше поступиться своими интересами, претерпеть неприятности, вынести на своих плечах вопиющие обиды, чем заводить на первых порах судбища, в особенности с членами причта, прожившими в приходе десятки лет. Не каждый прихожанин станет разбирать, кто между членами причта прав, кто виноват, а просто без разбора окрестят в приходе молодого пастыря, которого никто еще хорошо не знает, сутягою, притеснителем, злым человеком и т. п., и наградят его на самых первых порах вместо доверия и любви, недоверием и ненавистью; а тут, смотришь, и пастырское дело пропало.

Молодому иерею на первых порах надобно объявить причту, чего он хочет требовать от него, особенно в отношении богослужения, но вводить новые порядки не вдруг, а постепенно. И дуб ломается, когда гнет его неумелая рука с поспешностью; между тем, из того же дуба рука, привыкшая обращаться с ним, постепенно выгибает ободья. Во многих приходах есть причетники, состоящие на службе по 30 и по 50 лет, и привыкшие к старым порядкам. Если потребовать от них, чтобы они сразу забыли все старое и в совершенстве восприняли новое, значит потребовать того, чтобы они во второй раз вошли в утробу матери своей и снова родились. И сами они, при всем своем желании, не могут сразу изменить свои привычки; так что молодому иерею, в случае нежелания его быть снисходительным, останется одно: просить епархиальное начальство об увольнении их в заштат. Но это едва ли будет соответствовать духу христианской любви. Кто знает, что угоднее Богу: строгое ли до последней крайности, или благоразумно-снисходительное отношение иерея к своим собратьям? Не испробовав наперед всех возможных средств к исправлению, как губить человека? Когда кто-либо из членов причта окажется неисправимым и, притом, в безобразных поступках и в безобразной жизни, тогда дело другое. Итак, по нашему убеждению, молодой пастырь сделает лучше всего, если, дав причту указание относительно его обязанностей, на первых порах будет снисходить его привычным ошибкам. Это значит не то, что пастырь должен пропускать их меж пальцев и не обращать на них внимания; нет, пусть он делает замечание на каждую ошибку, но только не в церкви, не при посторонних людях, а один на один, или в среде целого причта; пусть делает с кротостью и любовью, чтобы было видно, что он желает сделать добро. Тогда и самые упрямые из членов причта сами будут стараться об изменении своих привычек и остерегаться от ошибок. Относясь к членам причта, как к своим собратьям, молодой иерей не худо сделает, если не будет чуждаться их гостеприимства и сам станет принимать их у себя в доме запросто, как своих, не разбирая служебных рангов, и в то же время не компрометируя себя, как пастыря и учителя. Вообще его отношения к причту должны быть просты и в то же время серьезны. Мы не можем одобрить тех священников, которые не только причетников, но и диаконов держат у себя в передней и дают первым даже в приходе кличку «дьячка». Священник ничем не унизит себя, если будет называть причетника по имени и отечеству. Мы не входим в мелочные обстоятельства обыденной жизни, заставляющие пастыря сталкиваться с причтом – это завело бы нас слишком далеко; да и предусмотреть все эти обстоятельства – дело невозможное.

(Окончание следует).

Кроме правильного и твердого пения по нотным книгам с различением мелодических строк, с соблюдением просодических ударений и вообще словесного ритма, практические упражнения могут состоять, с одной стороны, в разборе технического построения готовых мелодий, а с другой – в распевании новых песнопений по данным образцам.

Разбор готовых мелодий знаменного распева, как и словесных произведений, может быть: 1) этимологический или лучше филотонический, состоящий в разложении данной мелодической строки на части, и в указании особенностей ее построения; 2) синтаксический, относящийся к употреблению и сочетанию мелодических строк в одну связную мелодию.

При этимологическом разборе указывается прежде всего вид распева и глас, к которым относится разбираемая мелодическая строка; причем рассматриваются область звуков, в которой происходит мелодическое движение строки, ее гласовые приметы, т. е. звуки господствующие и конечный, и делается различение коренных строк гласа, общих с другими гласами и переносных. Затем отделяется основа строки, ее запев и припев, если основа усилена ими, и указываются их виды. При дальнейшем рассмотрении технического построения строки, рассматривается: какими видами мелодического движения характеризуется строка, или тот и другой ее член; представляют ли она основную форму мелодии или измененную, и каким образом, т. е. обыкновенная ли это гласовая строка, или сокращенная, количественно распространенная или мелодически развитая, первообразная или варьированная, и каким образом, простая, или же украшенная, и каким именно способом или видом украшения.

Синтаксический разбор должен уяснить употребление известной мелодической строки в песнопениях и ее место в ряду других мелодических строк. По употреблению в том или другом виде песнопений строка может быть стихирною, степенною, ирмологийною, праздничною, или же общею всем видам песнопений; по своему значению в гласе – господствующею, или же второстепенною; по месту в песнопении – начинательною, среднею, кулизмою или конечною строкою; по месту же в той или другой группе мелодических строк песнопения – предыдущею, или же последующею. Сообразно с этим можно разбирать и строки сложного мелодического построения, и отдельные образцы.

В пример разбора связной мелодии возьмем первую воскресную стихиру первого гласа Октоиха:

Текст этого песнопения состоит из периода, в первой половине которого находится слитное главное предложение со сказуемым приими и подаждь, во второй – сложное придаточное предложение со сказуемыми един еси и явлей. Первая половина этого песнопения, имеющая законченную мысль, оканчивается нисходящим движением мелодии и отделяется большой остановкой или средним совершенным окончанием, которое обозначено у нас двумя кряду вертикальными сечениями, а в тексте колоном или двоеточием. Затем следует снова начинательный подъем мелодии второй половины периода и за ним заключение всего песнопения. Далее в мелодии песнопения мы находим семь меньших частей или строк, отделяемых одна от другой, остановками. В первой из этих строк находится прямое логическое дополнение к сказуемому приими, во второй – сказуемое и обращение, в третьей – второе сказуемое и подаждь с дополнением лица на вопрос кому, в четвертой – прямое логическое дополнение к сказуемому подаждь, в пятой – сказуемое придаточного предложения причины, а в шестой – тесно примыкающее к нему определительное сказуемое явлей, отмеченное в мелодии ломовым колебанием, также тесно примыкающих к мелодии пятой строки, наконец, в седьмой – дополнения к сказуемому явлей. Причем все части мелодии этого песнопения приблизительно соразмерны по их величине. Конечно, соответствие отделов мелодии и частей членам предложений не может быть точным и однообразным, так как при построении мелодии не имелись в виду правила позднейшего синтаксиса, а с другой стороны, на определение частей мелодии имела влияние и их соразмерность, но приблизительное соответствие частей мелодии частям текста, несомненно.

В техническом отношении строка 1 мелодии этого песнопения есть почин в песнопении, строка 4 – конечная всего песнопения. Затем в песнопении находятся две средние группы строк, именно 2-я, состоящая из господствующей начинательной строки а и ее варианта б, составляющих предыдущие члены группы, и заключительной в этой группе конечной строки в. Вторая группа состоит из предыдущего, выраженного среднею строкою З а, и последующего, состоящего из ломового движения, которое по тесной музыкальной связи с строкою 3 а можно считать ее припевом.

Распевание новых песнопений знаменным роспевом может быть или самостоятельным, на основании только общих законов древнего церковного осмогласия и гласовых примет, или же подражательным, применительно к тем мелодиям, которые имеются в наших церковных нотных книгах. Первое требует основательного изучения законов древнеэллинской христианской музыки и творческого таланта, второе – только отчетливого изучения, имеющихся в наших нотных книгах гласовых мелодий роспева и приложения их к данному тексту, что легко и удобно для каждого. Имея в виду только подражательное распевание, укажем к тому главные внешние приемы.

Мелодии песнопений знаменного роспева состоят из отдельных строчных групп, из которых каждая имеет свое начало и конец. В каждой группе имеется две или несколько отдельных мелодических строк, имеющих между собою некоторую музыкальную связь, но соединяемых главным образом текстом песнопения. Песнопение неоднократно прерывается в средине большими и малыми остановками, неоднократно начинается опять и, наконец, заключается кулизмою, или же особою заключительною строкою. Так и слышится деление песнопения антифонное на два клироса, из которых каждый, в выпеваемой им каждой отдельной части песнопения, делает свое начало и конец⁴². Поэтому, чтобы распеть знаменным распевом новое песнопение, следует прежде всего разделять его по подобию чтения евангельского на большие и меньшие части, сообразно продолжительности текста песнопения, грамматическим в нем остановкам и мысли отдельных его выражений, и таким образом определять большие и малые остановки в мелодии или средние совершенные и несовершенные окончания. Затем, сообразно с ними, а также с просодическими сильными и слабыми ударениями, с мыслью и словесным значением выражений следует подбирать и применять к тексту мелодические гласовые строки – начинательные, средние, кулизмы, и конечные, различая между ними господствующие в гласе и второстепенные, сродно-музыкальные. Принимается во внимание вид роспева и вид распеваемого песнопения, а также долгота или краткость его отдельных выражений. Для кратких словесных фраз мелодические строки сокращаются, а для пространных распространяются по общим правилам; присовокупляется почин, если нужен, а также зацепы к строкам и припевы, смотря по количеству слогов и слов текстовых строк; вставляются, наконец, соединительные ноты между строками и украшения, если угодно, что относится уже к окончательной и тщательной обработке мелодии. Употребление строк переносных допускается, но во избежание сбивчивости в напевах, должно быть крайне ограниченно, а на первый раз и вовсе избегаемо. Свободное обращение со строками и их варьирование, для составителя мелодий возможно только при ясном и отчетливом их знании, по усвоении им духа напевов и по приобретении навыка в построении мелодий в известных пределах. Усвоение же духа напевов зависит более от творческих способностей певца и долговременной певческой практики, чем от механического усвоения правил, которые к тому же не могут быть полны и совершенны во всем. Пример стихиры: «Вечерния наша молитвы», распетой иным образом, с делением мелодических строк на три парные группы:

Гл. 18. Ст. 1. И сия рек Иисус, изыде со ученики своими на он пол потока Кедрска, идеже бе вертоград, в оньже вниде сам и ученицы его. Найди в двадцать шестой главе Евангелия от Матфея то место, где говорится: и воспевше изыдоша в гору Елеонску (Мф.26:30) и прочитай объяснение его; там найдешь объяснение и этого стиха. То же самое, впрочем, нужно сказать и о последующих стихах, которые пространнее и обстоятельнее объяснены нами при толковании Евангелия от Матфея.

Ст. 2. Ведяше же Иуда предаяй его место… Далее евангелист говорит, откуда Иуда знал это.

Ст. 2… Яко множицею собирашеся Иисус ту со ученики своими… часто проводил там ночи.

Ст. 3. Иуда убо прием спиру, и от архиерей и фарисей слуги, прииде тамо со светилы и свещами и оружии. Прибегли к оружию, опасаясь последователей Иисуса Христа. По этой же причине они и пришли поздно ночью. Об этом сказано при объяснении слов двадцать шестой главы Евангелия от Матфея (Мф.26:47): и еще ему глаголющу, се Иуда, един от обоюнадесяте, прииде. Все, случившееся до этого, Иоанн опустил, как рассказанное другими евангелистами, – что он делает очень часто.

Ст. 4–6. Иисус же ведый вся грядущая нань изшед рече им: кого ищете? Отвещаша ему, Иисуса Назареа, глагола им Иисусе: аз есмь стояше же и Иуда, иже предаяше его, с ними. Егда же рече им: аз есмь, идоша вспять, и падоша на земли. Зная, как Бог, все, что с Ним будет, Иисус Христос вышел и спокойно спросил их, как человек. Тут же стоял вместе с пришедшими и предатель, но и он не мог узнать Иисуса Христа ни по виду, ни по голосу. Этим Иисус Христос показал, что против Его воли не только не могли бы взять Его, но и увидеть. В вышеупомянутой главе говорится и об этом.

Ст. 7–8. Паки убо вопроси их Иисус: кого ищете? они же реша: Иисуса Назареа. Отвеща Иисус: рех вам, яко аз есмь… Иисус Христос Сам открывает Себя, научая этим учеников не прибегать ко лжи во время опасностей, и убеждая их, что Он добровольно отдает Себя убийцам.

Ст. 8–9... Аще убо мене ищете, оставите сих ити: да сбудется слово, еже рече, яко ихже дал еси мне, не погубих от них никогоже. Да сбудется слово – это евангелист говорит от себя. Обращаясь к Богу Отцу, Иисус Христос сказал пред этим: ихже дал еси мне, сохраних, и никтоже от них погибе, токмо сын погибельный (Ин.17:12). Следовательно – не погубих от них никогоже значит то же, что: никтоже от них погибе. Никто из них, говорит Иисус Христос, не погиб по Моей вине, или – никого из них Я не потерял по Своей вине.

Ст. 10. Симон же Петр имый нож, извлече его, и удари архиереова раба, и уреза ему ухо десное. Бе же имя рабу Малх. Об этом сказано и в вышеупомянутой главе Евангелия от Матфея: и се един от сущих со Иисусом, простер руку, извлече нож свой (Мф.26:51). (А Иоанн обозначил и имя раба, которого ударил Петр, и часть тела, по которой он ударил, для большой ясности дела, не только потому, что Иисус Христос тотчас же исцелил раба, как мы знаем из Евангелия Луки (Лк.22:51), но и потому, что этот раб, спустя немного, ударил по лицу Иисуса Христа, как пояснил Златоуст).

Ст. 11. Рече убо Иисус Петрови: вонзи нож в ножищу. Чашу, юже даде мне Отец, не имам ли пити ея? Под чашею разумеется смерть. Итак, Иисус Христос говорит: неужели Мне не претерпеть смерти, на которую благоволил Мой Отец: такое значение имеет слово – даде, – напротив, Я претерплю ее, потому что желаю того же, чего желает и Отец. В вышеупомянутой главе есть и об этом.

Ст. 12–13. Спира же и тысящник и слуги иудейския яша Иисуса, и связаша его, и ведоша его ко Анне первее: бе бо тесть Каиафе, иже бе архиерей лету тому. (От радости они хвастались этим делом, как бы представляя какой-либо трофей. И ведоша его ко Анне первее, так как Каиафа, который был в том году первосвященником, почитал его, как Отца, вследствие таких родственных связей). Прочитай также изъяснение в двадцать шестой главе Евангелия Матфея слов: воини же емше Иисуса ведоша к Каиафе архиереови (Мф.26:57).

Ст. 14. Бе же Каиафа давый совет Иудеом, якоже есть единому человеку умрети за люди. Для того, чтобы кто-либо, услышавши о том, что Иисус Христос был связан, не смутился, евангелист напоминает ему о пророчественном изречении Каиафы, показывая, что Иисус Христос умирал для пользы народа, т. е. для спасения людей, – как высказался Каиафа.

Ст. 15. По Иисусе же идяше Симон Петр и другий ученик… Другой ученик – это сам Иоанн. Смотри объяснение слов: Петр же идяше по нем издалеча до двора архиереова (Мф.26:58).

Ст. 15–16… Ученик же той бе знаем архиереови, и вниде со Иисусом во двор архиереов. Петр же стоял при дверях вне… Обрати внимание на смирение и братолюбие евангелиста. Чтобы кто-либо не хвалил его за то, что он вошел вместе с Иисусом Христом, и не порицал Петра за то, что тот остался за дверями, Иоанн сказал, что ему, как знакомому первосвященника, позволили войти, а Петру, как незнакомому, не позволили, но Он все-таки оставался у дверей, – что скорее могло служить похвалою для Петра.

Ст. 16–17… Изыде убо ученик той, яже бе знаем архиереови, и рече двернице, и введе Петра. Глагола же раба дверница Петрови: еда и ты ученик еси человека сего? глагола он: несмь. Прочитай объяснение изречений из Евангелия от Матфея: и вшед внутрь седяше со слугами, видети кончину (26, 58), а также: Петр же вне седяше во дворе: и приступи к нему едина рабыня (ст. 69), – все это необходимо для понимания этого стиха.

Ст. 18. Стояху же раби и слуги огнь сотворше, яко зима бе, и греяхуся: бе же с ними Петр стоя и греяся. Евангелист показывает, что он, находясь вместе с Учителем во внутреннем дворе, все видел и слышал, а Петр ничего этого не знал, так как находился во внешнем дворе.

Ст. 19. Архиерей же вопроси Иисуса о ученицех его, и о учении его… об учениках он спросил, где они, и зачем Он собирал их, а об учении, чему, и для чего Он учил? Первосвященник спросил об этом Иисуса Христа, желая обличить Его, как будто новатора и бунтовщика, в том, что Он будто бы устрояет тайные собрания и проповедует новое учение, – хотя и сам он не раз слышал учение Иисуса Христа.

Ст. 20. Отвеща ему Иисус: аз не обинуяся глаголах миру… Я открыто учил весь народ, а не одних только учеников.

Ст. 20... Аз всегда учах на сонмищих и в церкви, идеже всегда Иудее снемлются, и тай не не глаголах ничесоже… ничего такого, что Ты предполагаешь, т. е., возмущающего народ, или неугодного Богу. А разве Иисус Христос не говорил часто с учениками и тайно? да; но не говорил ничего такого, что предполагал первосвященник.

Ст. 21. Что мя вопрошаеши? вопроси слышавших, что глаголах им: се сии ведят, яже рех аз. Это слова не гордого, но уверенного в истине Своего учения. Что мя вопрошаеши? вопроси слышавших, не только учеников, но и других, которые даже не уверовали в Меня.

Ст. 22. Сия же рекшу ему, един от предстоящих слуг, удари в ланиту Иисуса, рек: тако ли отвещаваеши архиереови? Содрогнись небо, ужаснись земля от такой дерзости рабов и долготерпения Владыки! О, безумнейший! что обидного ответил Господь? не оказал ли Он скорее чести первосвященству тем, что не изобличил первосвященника, который с коварным умыслом спрашивал о том, о чем знал? Хотя Он всех их мог рассеять, поразить, или другим каким-либо образом жестоко погубить, долготерпит и произносит слова, могущие укротить всякое зверство, но не их.

Ст. 23. Отвеща ему Иисус: аще зле глаголах, свидетельствуй о зле: аще ли добре, что мя биеши? Свидетельствуй о зле, т. е. скажи, что именно худого было сказано, обличи, сказавшего худо. (Некоторые спрашивают, почему Иисус Христос не подставил и другой щеки ударившему, как Он заповедал делать апостолам, а высказал даже неудовольствие? На это мы говорим, что эта заповедь о немстительности была дана, вследствие тех раздоров, которые происходят из мщения; и теперь Иисус Христос не ответил тем же ударившему, а, напротив, не оттолкнувши его, и не отошедши в сторону, Он показал этим Свою готовность претерпеть и другие удары. Оправдывался же Иисус Христос для того, чтобы в случае его молчания не сочли Его гордым, – в чем и обвиняли Его).

Ст. 24–27. Посла же его Анна связанного к Каиафе архиереови. Бе же Симон Петр стоя и греяся. Реша же ему: еда и ты от ученик его еси? Он же отвержеся, и рече: несмь. Глагола един от рабов архиереовых, южика сый. Ему же Петр уреза ухо: не аз ли тя видех в вертограде с ним? Паки убо Петр отвержеся… Весьма обстоятельное объяснение этих слов сделано при толковании слов двадцать шестой главы Евангелия от Матфея: и вшед внутрь, сидяще со слугами, видети кончину (Мф.26:58).

Ст. 27… И абие петель возгласи. Прочитай объяснение таких же точно слов в Евангелии от Матфея (Мф.26:74).

Ст. 28. Ведоша же Иисуса от Каиафы в претор, бе же утро: и тии не внидоша в претор, да не осквернятся, но да ядят пасху. И это объяснено при толковании двадцать седьмой главы (1 ст.) Евангелия от Матфея: утру же бывшу, совет сотвориша вси архиерее и старцы людстии на Иисуса, яко убити его (Мф.27:1).

Ст. 29–31. Изыде же Пилат к ним вон, и рече: кую речь приносите на человека сего? Отвещаша и реша ему: аще не бы был сей злодей, не быхом предали его тебе. Рече же им Пилат: поимите его вы, и по закону вашему судите ему. Объяснение всего этого найдешь в толковании слов: Иисус же ста пред игемоном (Мф.27:11). Но почему Иисус Христос молчал, когда иудеи говорили, что Он злодей? Так как Его не спрашивали об этом, то Он только терпеливо выслушивает.

Ст. 31... Реша же ему Иудее: нам не достоит убити никогоже... разумеется – распять на кресте. Так говорили иудеи не столько потому, что находились в зависимости от римского владычества и лишены были собственной власти, сколько потому, что хотели распять Иисуса Христа на кресте, предать Его самой тяжелой и позорнейшей смерти, – что им не дозволялось законом. А что иудеи убивали другими способами, об этом свидетельствует побиение камнями Стефана.

Ст. 32. Да слово Иисусово сбудется, еже рече, назнаменуя, коею смертию хотяше умрети. Так сказали иудеи, чтобы исполнилось слово Иисуса Христа. Имели исполниться слова Его: и аще аз вознесен буду от земли, вся привлеку к себе (Ин.12:32), после которых сделано такое же замечание евангелиста: сие же глаголаше, назнаменуя коею смертию хотяше умрети (Ин.12:33), т. е., указывая на свою крестную смерть.

Ст. 33–35. Вниде убо паки Пилат в претор, и пригласи Иисуса и рече ему: ты ли еси царь Иудейск? Отвеща ему Иисус: о себе ли ты сие глаголеши, или инии тебе рекоша о мне? Отвеща Пилат: аз жидовин есмь? род твой и архиереи предаша тя мне... Смотри объяснение слов: и вопроси его игемон, глаголя: ты ли еси Царь Иудейский? (Мф.27:11).

Ст. 35–37... Что еси сотворил? Отвеща Иисус: царство мое несть от мира сего: аще от мира сего было бы царство мое, слуги мои убо подвизалися Быша, да не предан бых был иудеом: ныне же царство мое несть отсюду. Рече же ему Пилат: убо царь ли еси ты? отвеща Иисус: ты глаголеши, яко царь еси аз. Там же объяснены и эти стихи.

Ст. 37... Аз на сие родихся, и на сие приидох в мир, да свидетельствую истину… Сначала Пилат спросил: ты ли еси царь Иудейск? и Иисус Христос ответил: царство мое несть от мира сего, т. е. Он объявил Себя царем, хотя и не земным. Затем Пилат опять спросил: убо царь ли еси ты? и Господь опять ответил, что Он Царь. Утверждая, далее, что Он свидетельствует об истине, Иисус Христос как бы так говорит: для того Я родился, для того и воплотился, и пришел в мир, чтобы учить истине. (Поэтому, как во всех других случаях Я говорю правду, так и теперь. Или – аз на сие родихся… значит: будучи Царем, Я для того и воплотился, чтобы царствовать, и пришел в мир для того, чтобы научить той истине, что, будучи вечным Царем, Я воплотился для вечного царствования над уверовавшими в Меня).

Ст. 37... И всяк, иже есть от истины, послушает гласа моего. Всякий, кто от истины, кто любит истину, слушает голос Мой, верит Моему учению.

Ст. 38. Глагола ему Пилат: что есть истина?.. Желая узнать, Пилат спрашивает Иисуса Христа: что есть истина, о которой Ты свидетельствуешь, которой Ты учишь? Но, зная, что предложенный им вопрос требует времени, он оставляет Иисуса Христа, и тотчас вышедши, старается защитить Его от нападения иудеев. Смотри:

Ст. 38... И сие рек паки изыде ко Иудеом, и глагола им: аз ни единыя вины обретаю в нем. Опять прочитай объяснение слов: и вопроси его игемон, глаголя: ты ли еси Царь Иудейск? (Мф.27:11). Там найдешь объяснение повествований Луки и Иоанна.

Ст. 39. Есть же обычай вам да единаго вам отпущу на пасху: хощете ли убо, да отпущу вам царя Иудейска? Смотри толкование слов: на всяк же праздник обычай бе игемону отпущати единаго народу связаня, егоже хотяху (Мф.27:15). Там объяснен и этот стих.

Ст. 40. Возопиша же паки вси, глаголюще: не сего, но Варавву. Бе же Варавва разбойник. В вышеупомянутой двадцать седьмой главе, евангелист Матфей пишет: архиерее же и старцы наустиша народы, да испросят Варавву, Иисуса же погубят (Мф.27:20). Прочитай объяснение этих слов.

Церковное пение имеет весьма важное значение в православном богослужении: оно благоговейно настраивает молящихся, возвышает и очищает религиозное в них чувство, возбуждает и поддерживает религиозные в них мысли. Чтение, составляющее вместе с пением другую сторону богослужения христианского, также имеет в богослужении важное значение. Во время богослужения читаются не только богослужебные книги, содержащие в себе, вместе с молитвами, учение веры и нравственности христианской и служащие к возбуждению благоговейных чувствований в молящихся, но и книги Св. Писания. Вразумительное и благоговейное чтение поэтому является тем более необходимым. Ввиду всего этого очень понятна, конечно, заботливость наших архипастырей об улучшении церковного пения и чтения. А так как наши духовные школы – духовные училища и семинарии – суть главные рассадники церковных певцов и чтецов, и даже не только чтецов и певцов, но и руководителей их – священников, то понятно и вполне естественно стремление нашего высшего духовного начальства поднять успехи по церковному пению и чтению прежде всего именно в духовных семинариях и училищах.

Забота о поднятии успехов по этим предметам в духовных семинариях и училищах тем более необходима, что до последнего времени знакомство учеников семинарий и училищ с церковным пением и чтением не стояло все-таки на надлежащей высоте. Многие из оканчивающих курс семинарии далеко не владели искусством пения настолько, чтобы быть хорошими церковными певцами, а некоторые не владели вместе с тем навыком и в церковном чтении. Церковное чтение, как чтение публичное и с известными к тому же приемами, требует значительного упражнения. Упражнялись же в нем воспитанники семинарий и училищ обыкновенно недостаточно. Самое удобное время для этого – каникулы. Но во время каникул не всегда и не всеми обращалось на чтение в церкви должное внимание. Равным образом и в пении церковном ученики училищ и семинарий не везде и не всегда принимали надлежащее участие, а пение еще того более требует упражнения. Да и в учебное время, до последней особенно реформы по духовно-учебному ведомству, дело обучения церковному чтению и пению не было организовано в большинстве семинарий и училищ должным образом. Правда, и на то, и на другое везде обращалось внимание, – были, согласно уставу семинарий и училищ, установлены особые классы пения, а во время богослужения учреждались между учениками очереди чтения. Но эти меры, как свидетельствует опыт, оказываются все же недостаточными, и является нужда в новых мероприятиях.

Меры к лучшей постановке дела обучения воспитанников семинарий и училищ чтению и пению церковному должны быть принимаемы как школою, так и родителями учащихся: школа и родители должны совместно приложить свое серьезное старание и внимание к тому, чтобы воспитанники духовной школы, или готовящиеся быть ими, не только не считали для себя стеснительным, а тем более унизительным, участвовать в церковном чтении и пении, но, напротив, охотно домогались бы этого участия и полюбили бы церковное пение и чтение. Родители детей даже в особенности должны заботиться об этом, так как в самом раннем детстве лучше и легче всего возбудить и развить в детях любовь к посещению богослужения и к участию в церковном пении и чтении. Да и самое искусство хорошего чтения и пения или, по крайней мере, первоначальные, но главные и существенные задатки к этому искусству скорее и удобнее всего развить в раннем детстве, до школьного возраста. Пусть родители, по возможности, чаще выносят своих детей в церковь даже и тогда, когда сами дети еще не в состоянии бывают приходить туда. Как самая обстановка храма и богослужения, так и благоговейное присутствие молящихся будет производить очень благотворное влияние на детей даже и в этом возрасте. Детская душа слишком впечатлительна и понятлива. Лишь только ребенок начнет сознавать, он уже поймет, что церковь не то же, что обыкновенный дом, что тут и держать себя нужно совсем иначе. Когда же дети подрастут и разовьются настолько, что в состоянии будут свободно ходить и говорить, то родители должны стараться о том, чтобы их дети не только, по возможности, не опускали богослужений в праздничные дни, но даже и прислуживали в алтаре, или вообще в церкви, при отправлении богослужения. Пусть дети с самого раннего возраста привыкнут к той мысли, что при богослужении их место именно на клиросе или в алтаре, но не иное какое-нибудь. А когда они выучатся читать и петь, то пусть принимают участие в церковном чтении и пении. На первых порах это участие будет, конечно, очень ограничено, но все же оно должно быть, а, чем более дети будут улучшаться в чтении и пении, тем больше и чаще их нужно заставлять и принимать участие в церковном чтении и пении. Даже и после того, как дети поступают в духовную школу, родители не должны покидать заботу о развитии в них навыка и охоты к церковному чтению и пению, и вообще о развитии духа церковности. В особенности родители должны быть внимательны в этом отношении тогда, когда дети гостят у них в каникулярное время. Посещение богослужения и участие в церковном чтении и пении в это время для них должно быть настолько же обязательно, насколько в учебное время обязательны для них посещение уроков и подготовка к ним.

Только таким образом можно выработать из детей хороших чтецов и певцов, можно не только приучить их к церковному чтению и пению, но и заставить их полюбить это дело, так, что для них самих будет величайшим наслаждением прочитать или пропеть что-либо в церкви. Школа в таком случае будет поддерживать и развивать эту любовь и способность к церковному пению и чтению еще больше, будет стараться, чтобы как пение, так и чтение учащихся было осмысленным и вполне согласным с требованием и практикою св. Церкви, чтобы они в некотором смысле получили и научную, теоретическую, а не практическую только подготовку к чтению и пению. Без содействия со стороны родителей школа одна, сама по себе, едва ли в состоянии будет приучить питомцев своих относиться должным образом к чтению и пению церковному. Только при дружном, совместном действии школы и родителей возможен надлежащий успех в этом деле. В школе не может быть так легко и удобно возбуждена и развита охота к участию в церковном пении и в особенности чтении, как дома, уже и потому, что питомцам школы, вследствие многочисленности их, приходится участвовать в церковном чтении, а отчасти даже и в пении, очень нечасто; читать они должны по очереди; а при таком единственно возможном и удобном порядке много ли раз в год придется прочитать что-либо в церкви каждому из учащихся? очень мало: три, четыре, много – пять раз. А что может сделать школа, при всем своем старании приохотить и приучить своих питомцев к участию в церковном пении и чтении, в том случае, если родители этих питомцев во время ученических каникул не будут обращать строгого внимания на детей и не будут приучать их к благоговейному участию в богослужении через пение, чтение и т. п.? Напрасно некоторые может быть будут думать, что для того, чтобы правильно и вполне хорошо научить учеников читать и петь по церковному, достаточно одних классных занятий по этим предметам. Классные занятия по церковному пению и чтению, если наперед не будет возбуждена и развита в учениках охота к участию в церковном пении и чтении, далеко и не принесут той пользы, какую они принесли бы, если бы ученики принимались в классе за церковное пение или чтение не по обязанности только, но с любовью, помня, что они на этих уроках готовятся к участию в любимом для них занятии – к пению и чтению при отправлении богослужения. Хорошее церковное пение и чтение не есть простое умение или знание, а есть своего рода искусство, которому, как и всякому другому искусству, можно вполне научиться только в том случае, если при природных способностях будешь упражняться в нем охотно и с любовью, а не по принуждению или по обязанности только.

Что касается духовной школы, то и она с своей стороны теперь без сомнения сделает все возможное, чтобы поднять успехи по церковному пению и чтению на надлежащий уровень. Она теперь, без сомнения, не будет оказывать никакого снисхождения тем из своих питомцев, которые не будут успевать по церковному пению и чтению только вследствие небрежного и ленивого отношения к этим предметам, а не вследствие положительной неспособности к ним. Позаботится теперь школа и о том, чтобы все ученики, а не любители только, занялись изучением церковного пения и чтения; она с своей стороны сделает все возможное, чтобы ученики изменили свой неправильный взгляд на значение церковного пения и чтения в ряду других школьных предметов, чтобы они научились такому чтению и пению, которое освящено церковною практикою, и которое пригодно будет им, когда они выступят в качестве служителей Церкви. Но только при указанных нами условиях, т. е. при обоюдном и деятельном старании семьи и школы, можно быть уверенным, что успехи воспитанников духовной школы по церковному пению и чтению значительно поднимутся, что эта школа будет выпускать хороших церковных певцов и чтецов. Только при таких условиях можно надеяться, что не только наши духовные семинарии, но и духовные училища не будут выпускать таких воспитанников, которые мало знакомы с правильными церковными напевами и с церковным пением, а тем более таких, которые не освоились с приемами и порядком церковного чтения.

Ев. Никольский

В одной из стихир службы преподобной Макрине (Мин. месяч. Июля 19-го дня) читаем: «ни единыя скверны имущи, ни враски». Спрашивают: что значит враска? – Отвечаем. Слово «враска» церковнославянское и значит порок, безобразие, гнусность.

Церковная свечка горит и теперь в каждом православном храме, как горела она 1500 лет назад в великолепном храме византийской столицы и еще ранее в христианских базиликах и катакомбах. Горит она теперь и в великолепных храмах колыбели русского православия – пращуре русских городов – Киеве; горит в величественных храмах сердца России-матушки белокаменной Москвы; горит в грандиозных храмах творения Петра – Петрополе; горит и в убогом храме убогого, неведомого селения; и ни одно православное богослужение не обходится без свечки. Стало быть, свечка – не такая пустая вещь, к которой можно было бы относиться неуважительно. Свечка имеет свою, современную христианству, традицию, разрушать которую, есть дело чисто варварское.

Свечка древняя, освященная вековым употреблением ее в православных храмах, есть свечка, приготовляемая из чистого пчелиного воска. Таковая свечка горела в базиликах и катакомбах; таковая горела в первом христианском храме, устроенном по объявлении свободы христианского вероисповедания; таковая горела в киевских храмах, устроенных Равноапостольным; таковая свечка горела до 60 годов текущего столетия во всех и богатых, и бедных храмах по всей широте Православной России. И никто не поднимал вопроса о том, какова должна быть церковная свечка: всяк знал, что она должна быть из чистого пчелиного воска; и речь о свечке казалась излишнею. И горела бы эта свечка в православных храмах доселе, если бы меркантильная жадность, жаждущая наживы и стремящаяся дешево купить и дорого продать, не ввела в «Богову» – по выражению народа – свечку фальсификацию, и не поставила в храмах Божиих вместо истинно Боговой свечки, свечку фальшивую. Но вот вместо чистого воска принесли в храм Божий парафин, церезин, китайскую смолу и пр. И явился вопрос о свечке.

Фальсификация «Боговой» свечки давно уже возмущала религиозное чувство многих и многих христиан. Жалобы на возмутительные злоупотребления, допускаемые свечеторговцами в выделке и продаже свечей, поступали и поступают в Св. Синод и к Обер-Прокурору оного еще с 70-х годов, и притом из всех местностей империи, и от людей всех сословий, и епархиальных начальств. И не далее, как 30-го марта сего года подано было Обер-Прокурору Св. Синода о вопиющих злоупотреблениях в выделке и продаже церковных свечей заявление «от простых русских людей разных губерний, сел и деревень крестьян-мужиков, а равно и лиц других сословий, живущих в Москве, а также обывателей г. Богородска и Павловского посада Московской губернии и города Покрова Владимирской губернии, купно с ктиторами московских соборных храмов и других церквей» с просьбою прекратить эти злоупотребления. И Св. Синод предпринимал с своей стороны все меры к прекращению вышеозначенных злоупотреблений (Ц. В. № 28, 1887 г.).

Против этих злоупотреблений восставали с пастырским словом такие великие и блистательные представители церковного слова, как преосвященный Никанор Херсонский; о церковной свечке немало было помещено поучений и в приложениях к «Руководству для сельских пастырей». Само собою понятно, что все эти меры к прекращению злоупотреблений не могли вразумить тех лиц, внутри которых заседает такой зверь, который постоянно кричит: «денег хочу!.. денег!.. денег!.. Ничего знать не хочу, кроме денег!» Это и не удивительно! Но вот что поистине удивительно: как можно заговариваться в суждениях о церковной свечке православному священнику так непозволительно цинически, как заговаривается один из иереев Таврической губернии (не хотим называть его имени, хотя он и подписался), в своей заметке «О свечном заводе в Таврической губернии», напечатанной в одном из №№ «Современ. Известий»! «Главным и чуть ли не единственным побуждением, – рапортует он, – к вновь затеваемому предприятию (т. е. к устройству епарх. свечного завода) служит убеждение, что приличнее принести в жертву Богу свечу чистого пчелиного воска, чем свечу, составленную из воска и примеси разных посторонних, иногда даже нечистых веществ, что свечу чистого воска можно приготовить только на своем епархиальном заводе. Мы не беремся рассуждать о пригодности чистой и непригодности нечистой свечи: это вопрос идеи; вопрос об открытии торгово-промышленного заведения должен бы опираться на цифровых выкладках». Итак, для о. иерея достоинство свечи безразлично. О чем же хлопочут русские православные люди? Зачем же Св. Синод предпринял и предпринимает меры к искоренению злоупотреблений по выделке и продаже свечей? Ведь достоинство свечки безразлично! И о. иерей советует епархиальному съезду весь вопрос об устройстве свечного завода свести на чисто меркантильную точку, не заботясь о чистоте свечки, каковое требование он считает фразерством.

Признаемся, – мы не встречали, чтобы с подобною циническою развязностью относился к вопросу о достоинстве церковной свечки кто-либо и из фальсификаторов-торговцев. И те в защиту своих прав по свечной торговле указывают на то только, что и вырабатываемые на епархиальных заводах свечи, по достоинству ничуть не лучше их производства; но, чтобы утверждать, что о пригодности чистой и о непригодности нечистой свечки нет надобности и рассуждать, никто из них доселе еще не решался. Итак, православный иерей в своих суждениях о церковной свечке заходит много далее, чем все фальсификаторы-промышленники; и своим положением, что вопрос об открытии епархиал. свечного завода, как торгово-промышленного заведения, должен опираться исключительно на цифровых данных, вполне развязывает им руки. Свечепромышленники теперь, ничто же сумняся, могут продавать свечи, выработанные из самого дешевого материала, напр., из сала палых коров, лошадей, свиней, собак, словом из всякой падали, и в спокойствии совести наделять ими церкви Божии. Оо. иереи, подобные сочинителю статьи в «Совр. Изв.», в претензии не будут; ибо, по понятию их, что ни свечка, то свечка. Рассуждать о достоинстве свечки – не их дело; это дело идеи; они же идеями не занимаются; и в рассуждения идеальной стороны форм и принадлежностей православного богослужения не входят. Не мешало бы постыдиться о. писателю своего цинизма!

Если на пригодность и непригодность церковной свечки, как принадлежности православного церковного богослужения, имеющей свое символическое значение, смотреть безразлично на том основании, что это вопрос идеи, то отсюда далеко ли дойти и до того, чтобы безразлично относиться и к веществу, употребляемому в таинстве евхаристии? От чего, напр., вместо виноградного вина не принести вишневую наливку? Цвет красного вина и вишневой наливки одинаковы. О. иерей из «Совр. Изв.» возразит, что иное дело – таинство, иное обряд. Но ведь, что такое таинство, и что такое обряд, тоже вопросы идеи; а мы с вами, о. писатель, вступать в область идей в суждении о принадлежностях православного богослужения не находим нужным. Пойдем далее по стопам о. писателя. Если мы вместе с ним будем так бесцеремонно обращаться с идеями, то нам придется прийти к тому заключению, что о. иерей из «Совр. Изв.» в приходе лишний человек, даром поедающий плоды чужих трудов. «Как? – спросите читатель, – ведь он священник! Кто же вместо него станет отправлять, напр., богослужение?» – «Простой мирянин, – отвечу я, – ведь, что такое священник – это тоже вопрос идеи, а мы обходимся без идей; так почему же не исправлять священнические обязанности и мирянину? Зачем обращать внимание на права и достоинство лиц, когда для нас нужна одна безыдейная форма? Печальное явление!

Священник Павел Руновский

Преимущественное достоинство знаменного роспева в ряду других роспевов русской Церкви неоспоримо: 1) знаменный роспев есть древнейший из роспевов русской Церкви, современный началу христианства в России, и был в ней единственно общеупотребительным при храмовом богослужении до половины XVII века. Следовательно, он находится в ряду предметов церковного предания, которые, хотя и не предписаны церковным законодательством, но драгоценны как завещание древней Церкви и должны быть свято соблюдаемы и охраняемы, каковы, напр., древние богослужебные книги, древняя иконопись, священные одежды, церковная утварь и т. п. Мелодии знаменного роспева имеют тесную связь с внешним порядком богослужебного пения, предписанного церковным уставом, и богослужебными книгами (напр., пение на подобны), а с другой стороны, с содержанием и характером богослужебных песнопений, потому что они совмещают в себе все те свойства, которые церковным преданием требуются от церковно-богослужебного пения, именно: внятность и вразумительность произношения, ясность и выразительность мысли текста, простоту музыкального построения, бесстрастие и важность характера, короче – они имеют вполне характер богослужебной церковности, свойственный и другим церковным предметам и учреждениям. В частности, «применение мелодических строк к текстовым, сообразно мысли последних, по наблюдению о. прот. Разумовского, составляет исключительную принадлежность одного старого знаменного роспева⁴⁶. Между тем как ни один из позднейших по происхождению напевов не заключает в себе всех этих свойств в совокупности, напротив, одни из них, при некоторых своих достоинствах, бедны мелодическим содержанием, другие недостаточны для надлежащего выражения словесного ритма песнопений, а, следовательно, и для выражения религиозной мысли и чувства, иные отличаются искусственностью и сложностью музыкального построения, иные допускают веселую игривость или даже страстность выражения, иные – беглость или напряженность голосов при пении (крикливость), несвойственные характеру церковного богослужения. 3) Мелодии знаменного роспева имеют полную применимость и к исполнению их певцами, ибо соединяют в себе удобопонятность и удобопеваемость, каковых свойств не имеет, например, позднейшее партесное пение. Последнее далеко не всем понятно, но только приготовленным к тому и обладающим известною степенью певческой эрудиции, исполнимо же надлежащим образом только избранными певцами, которые обладают известными качествами голоса, известною степенью технических познаний и искусством исполнения. Партесное пение в музыкальном построении нередко уклоняется к хроматизму, излишней искусственности мелодических оборотов, к сложности гармонии и украшений, в исполнении же сопровождается щегольством голосовыми средствами или техникой исполнения, утонченностью вкуса, изысканностью и разнообразием приемов исполнения; вообще оно способно отвлекать слушателей от молитвенного настроения духа в область искусного сочетания и произведения звуков помимо мысли и чувства, выражаемого богослужебным текстом. Поэтому же оно для большинства церковных клиросных певцов неудобопеваемо, а для народа и совершенно неисполнимо. Попытки же исполнять партесное пение недостаточными голосами и без достаточных технических познаний сопровождаются искажением церковного пения, и приемами, совершенно неуместными при богослужении. Наконец, при музыкальной сложности церковного пения не только слушатель, но и певец не выносит из церкви никакого ясного представления о напеве песнопения и не может его воспроизвести вне храма, хотя бы многократно слышал его исполнение. В этом последнем обстоятельстве заключается весьма важный недостаток современного нам церковного партесного пения, удаляющий мирян от участия в нем в храме и от усвоения его для домашнего употребления.

Но действительно ли мелодии знаменного роспева, как и богослужебный текст, имеют древнее византийское происхождение, затем не потерпели ли они в древние или позднейшие времена каких-либо существенных изменений?

1) Древнее русское церковное пение не в России изобретено. Оно появилось первоначально не в западной, а в южной России и чуждо влияния западного пения и органной музыки, еще в VIII веке начавшей выделяться своими гармоническими свойствами (дискант). Оно есть пение славяно-греческое, и проникло в Россию с юга двумя параллельными течениями, именно – из Болгарии (первоначально столповой роспев) и непосредственно из Греции (первоначально кондакарное пение), под влиянием каковых течений находилось в продолжение всей своей истории в России. Оба течения имели первоначальным источником византийское церковное пение, затем в XIV веке слились в одно знаменное пение. Последнее в XVI веке распространено мелодически и оразноображено многочисленными видами роспевов знаменных. Во второй половине XVII века церковное пение русской Церкви снова пополнено из тех же источников, из которых заимствовано вначале, именно – роспевами болгарским и новогреческим, а также киевским, образовавшимся преимущественно из знаменного, но стоящим уже под влиянием западного гармонического пения.

Церковное пение несомненно получено русской Церковью первоначально от славян болгарских, а затем от греков. Да иначе и быть не могло, потому что оно, основываясь с внешней стороны на уставном порядке церковного богослужения, а с внутренней – на словесном ритме песнопений, имеет тесную связь не только с богослужением, но и с богослужебным текстом священных песнопений, в связи с которым его мелодии возникали, а затем, конечно, и передавались цареградскою Церковью другим церквам. Предположение, что дунайские славяне, сообщив русским богослужебные книги и установив у них порядок самого богослужения, не сообщили им церковных напевов, или, что русские, находясь вначале под непосредственным управлением греческих пастырей, не усвоили их напевов, было бы весьма странно.

О заимствовании русской Церковью первых своих богослужебных книг от славян болгарских, а затем о дополнительных их переводах прямо с греческого в период князей русских (напр., при Ярославе I), мы имеем положительные свидетельства истории. Подобное должно сказать и о церковном пении. Начатки его у болгарских и моравских славян были еще в IX веке при жизни солунских братьев свв. Кирилла и Мефодия. Св. Кирилл в Константинополе в числе других наук изучал и мусикию. В числе книг, переведенных свв. Кириллом и Мефодием с греческого на славянский язык упоминаются: Октоих и избранные церковные службы. В их время некоторые церковные службы (литургия, заупокойные службы) совершались между прочим и на славянском языке⁴⁷. Затем церковное пение в X–XI в. вместе с богослужебными книгами и богослужебною практикою передано болгарами и русской Церкви. По Иоакимовой летописи, при равноапостольном князе Владимире, в конце X века, царь и патриарх константинопольские прислали в Россию митрополита Михаила – мужа вельми ученого, болгарина суща, и с ним четыре епископы, и многи иереи, и демественники от славян⁴⁸. Есть известия и о происхождении древнего русского пения непосредственно от греков. По свидетельству Степенной книги, относящемуся к половине XI века, «ангелоподобное пение, изрядное осмогласие начать быти в рустей земли от трех певцов греческих, прибывших при князе Ярославе I из Царьграда с роды своими»⁴⁹. К сему же времени относится и начало употребления в России нотных знамен или крюков и первые нотные богослужебные книги⁵⁰.

Двоякое происхождение церковного пения в России ясно отразилось прежде всего во внешних признаках первых ее нотных богослужебных книг. Нотные книги столпового или знаменного пения – Минеи, стихирари – носят на себе ясные следы славяно-болгарского происхождения. В них удержаны некоторые болгарские грамматические формы склонений и спряжений, а также отчасти и болгарское правописание слов. Книги эти имеют особую систему певческих нотных знамен⁵¹, которая затем утвердилась в России, осталась неизменною в своих существенных чертах во всех последующих рукописях столпового пения. В этой системе некоторые названия крюковых знаков – болгарского происхождения (напр. хабува от хабуво), другие переведены с греческого, иные названия чисто славянские. Самая форма крюковых знаков, имея в своем основании такие же знаки греческой Церкви, не обретается в древних ее книгах и очевидно изменена в землях славянских. Славянский элемент выражается в знаменном роспеве и тем, что гласы в нем распределяются в численном порядке и не имеют при себе древнегреческих народных названий (лад дорийский, лидийский и пр.), каковые названия у греков сохраняются и поныне в учебных певческих книгах. Отношения главных гласов к плагальным у греков обозначаются также несколько иначе, чем в нашем знаменном роспеве, именно плагальные гласы у них имеют свой особый счет, а глас седьмой называется низким (βαρύς). Вообще с применением греческих мелодий к славянским песнопениям, а впоследствии с самостоятельным до некоторой степени развитием церковного пения в России, произошли в нем некоторые изменения, которых собственно в византийском осмогласии и греческой нотации не последовало⁵².

Единовременно с знаменным пением существовало в древней России от XI–XIII века пение кондакарное, принесенное непосредственно из Греции греческими певцами. Кондакарные нотные рукописи имеют систему нотных знаков, совершенно особую от знаменной, изобилующую буквенными греческими знаками. Они писаны в две нотные строки, из коих первая содержит мелкие ноты, означающие мелодические звуки, а вторая – крупные, соответствующие нынешним великим знамениям (μεγάλα σημάδια) греческой Церкви, и означающие мелодическое выражение. В их тексте содержатся добавки греческого происхождения: анане, неане, неагия (ἄνανες, νέανες, νεάγια), иногда отрывки древних асматиков и другие признаки непосредственно греческого происхождения⁵³. Кондакарное пение не сохранилось в греческой Церкви, в русской же оно вышло из употребления в XIV веке и ныне составляет предмет одних археологических исследований.

Но и столповое или знаменное пение находится под очевидным влиянием древнего греческого пения. Признаками греческого его происхождения служат: а) двойной текст нотных рукописей XI века, именно, частью – славянский, частью – греческий. Оба текста св. песнопений нередко исполнялись при богослужении единовременно⁵⁴ и иногда имели над собою одни и те же нотные знаки. б) Греческие названия не только церковных певческих книг (Октай, Ирмолог, Триодь), но и различных форм церковных песнопений по характеру их содержания и ритмического склада, наприм., ирмос, стихира, антифон, тропарь, кондак и пр., с текстом которых тесно была связана и их мелодия. в) Нотнобезлинейное обозначение мелодий крюками, как в греческой Церкви. Основные начертания крюковых знаков несомненно взяты из нотации, встречаемой в некоторых древне-византийских рукописных тропарях IV, VI и VIII веков, изобретение которой, по общему признанию знатоков дела, приписывается св. Ефрему Сирину⁵⁵. г) Названия крюковых нотных знамен, из коих некоторые буквально греческие, напр., кулизма (κύλισμα), параклит, фотиза; иные же составляют буквальный перевод с греческого, напр., запятая, крюк, палка, статья, крыж, рог, тряска, сложитие и др.

* * *

Итак, несомненно, что не только древнее кондакарное, но и столповое или знаменное пение, утвердившееся в русской Церкви и доныне существующее в ее нотных богослужебных книгах, имеет свое основание в древне-византийском церковном пении, установленном и приведенном в систему св. Иоанном Дамаскиным в VIII веке.

2) Насколько же точно удержаны в славяно-русском церковном пении законы и мелодические свойства византийского церк. пения, и не потеряло ли оно каких-либо существенных изменений в Греции или в Болгарии до передачи оного русской Церкви, а затем и в самой России в древние или позднейшие времена, об этом можно судить частью на основании некоторых исторических данных, а особенно на основании технического построения ныне известного нам знаменного роспева.

Церковное пение, установленное св. Иоанном Дамаскиным, не могло потерпеть важных изменений в самой греческой Церкви до передачи оного церквам славянским, ибо:

а) Самая близость времени между житием св. Дамаскина – установителя церковных мелодий – и свв. братьев солунских – переводчиков богослужебных книг славянских, а, следовательно, и первых учредителей церковного пения в славянских землях, – не допускает предположения о каких-либо важных изменениях церковного пения в этот краткий период в греческой Церкви. Св. Дамаскин скончался в 777 г., св. Кирилл родился в 827 г., Мефодий же был старше своего брата, и, следовательно, промежуток времени между житием св. Дамаскина и житием свв. братьев солунских был около 50 лет⁵⁶. Мелодии византийского церковного пения таким образом получили применение при славянском богослужении спустя не более 100 лет по приведении их в систему св. И. Дамаскиным.

б) В ближайшее время после Иоанна Дамаскина история не указывает ни преобразователей церковного пения, ни стремления к преобразованиям. Ибо всякие попытки в этом отношении, в греческой ли, или в других христианских церквах, не могли быть не замечены историей и должны были сохраниться в письменных памятниках того времени, которых дошло до нас достаточное количество.

в) Напротив, в первые века по утверждении осмогласной системы св. Дамаскина было повсеместное стремление церквей не к изменению и преобразованиям коренных начал и мелодий церковного пения, а к усвоению и распространению системы Иоанна Дамаскина применительно к богослужебному тексту местных языков негреческой конструкции.

Византийское церковное пение, несомненно принятое славянскими народами непосредственно от греков, не могло потерпеть существенного изменения в применении его к богослужению на славянском языке и к славянскому тексту церковных песнопений. За точность его ручаются значение церковного осмогласия при богослужении, его тесная связь с церковными песнопениями и, наконец, самый образ церковного певческого предания, именно:

а) Пение св. Иоанна Дамаскина тесно связано с церковным богослужением, т. е. с церковным уставом и богослужебными книгами, в которых указаны подробно не только гласы по системе Иоанна Дамаскина, но и подобны или образцы для распевания разных видов песнопений – стихир, тропарей и пр., – вследствие чего, мелодии Иоанна Дамаскина и других песнопевцев сделались в известных случаях обязательными при совершении богослужения.

б) Пение св. Иоанна Дамаскина и других песнопевцев греческой Церкви тесно связано с объемом и размером выпеваемого текста, а также словесным ритмом, что труднее всего допускает изменения. Греческие песнопевцы, составляя церковные песнопения, одновременно с тем составляли и их мелодии, и передавали и то, и другое Церкви безраздельно. А потому пение Иоанна Дамаскина и система церковного осмогласия не иначе могли быть переданы славянским церквам и усвоены последними, как в мелодиях церковных песнопений, а не в виде ученой музыкальной теории, могущей иметь разнообразные приложения.

в) Церковное пение предано св. Иоанном Дамаскиным нотной письменности по известной системе крюковых знаков, что еще более упрочивало его систему и мелодии, предупреждая изменения и искажения. Оно таким образом могло всегда служить образцом для распевания новых песнопений, равно как и для поверки, и исправления составленным уже мелодий. Письменный Октоих с нотными знаменами под именем Иоанна Дамаскина сохранился и доныне в греческой Церкви и мог бы служить для поверки древних церковных напевов, если бы нашелся верный ключ к разумению нотных знамен того времени.

г) В частности, св. Кирилл – первый учредитель церковного пения в славянских землях – имел музыкальное образование именно византийское и не мог допустить в церковных мелодиях произвольных изменений, несообразных с музыкальною системою, принятою в богослужебной практике греческой Церкви. Последующие же за ним перелагатели церковных песнопений должны были последовать его примеру.

д) Задачею свв. Кирилла и Мефодия, а равно и других переводчиков славянских богослужебных книг, была возможно точная передача не только мысли, но и оборотов речи подлинного греческого текста. Это доказывают греческая конструкция славянского богослужебного текста и даже очертания славянских букв, служащих почти точным повторением букв греческих. Подобную конечно задачу имели они и в применении греческих мелодий к тексту славянских песнопений.

е) Наконец, как первые славянские богослужебные книги получены русскою Церковью чрез посредство и при содействии греческой иерархии⁵⁷, и потому конечно в исправнейших образцах и, так сказать, за ручательством греческой Церкви, так и ближайшие их списки в России производились под наблюдением той же иерархии. Церковные певцы, из какой бы нации ни происходили, присылаемы были в Россию греческою Церковью и, следовательно, сведущие именно в византийском церковном пении. Вообще славянское церковное пение, как и славянские переводы богослужебных книг, введено в России при непосредственном наблюдении греческой иерархии, которой тогда была подчинена христианская Россия, и потому должно быть близко к византийскому церковному пению того времени; ибо не может быть, чтобы греческая церковная власть и избранные ею певцы вводили в богослужебную практику русской Церкви чуждые им церковные напевы.

Священник, как пастырь, как преемник апостольского служения, призван к тому, чтобы воспитывать в правилах религиозно-нравственной жизни, вверенную ему паству. Эту обязанность своего служения он никогда и ни при каких обстоятельствах не должен опускать из виду. Дело религиозно-нравственного воспитания он должен начать с самых первоначальных отношений к пастве. Не будем говорить о том, насколько это дело трудное и мудреное; но трудность эта еще увеличивается для молодого пастыря по причине его незнакомства с паствою и по неопытности его самого. Само собою понятно, что он на первых порах многого сделать не может; первоначальный его труд будет состоять преимущественно в подготовке фундамента и материалов для постройки здания. Для сего он должен прежде всего одушевиться идеей пастырского служения и вложить в пастырское дело свою душу, отдать на служение сему делу все свои силы. Как все это сделать, указать трудно. Одно можно посоветовать молодому иерею, чтобы он, подобно Соломону, просившему у Бога мудрости, возможно чаще обращался к Богу с искреннею молитвою о том, чтобы Он вдохнул в него дух пастырства, научил и вразумил бы его, как управлять и руководить на пути религиозно-нравственной жизни, вверенную его попечению паству; а самому возможно чаще воспоминать ту громадную ответственность пред Богом, какая лежит на пастыре за нерадение о его служении.

Ввиду успеха пастырской миссии, от молодого иерея требуется, чтобы он не смотрел на свою паству (какова бы она ни была), свысока, как на темную, неразумную, бесчувственную и безжизненную массу, и не обращался не только с целою паствою, но и с отдельными членами ее, с высокомерием или презрительною небрежностью. Таковым отношением иерей не только не будет достигать целей пастырского служения, но и сделает невозможным достижение сих целей; ибо он отдалит народ от себя и сам будет для него чужим человеком. Для достижения же пастырских целей между пастырями и пасомыми, необходимо должна быть внутренняя нравственная связь, объединяющая их общие нравственные интересы, и порождающая между ними взаимное нравственное сочувствие. Поэтому, каковы бы ни были прихожане, молодому иерею надобно смотреть на них, как на людей, наравне со всеми прочими предназначенных Богом к небесному, нетленному, неувядаемому, вечному царству на небесах, и относиться к ним с подобающим вниманием и уважением. Образовательный ценз иерея не только не должен служить причиною к отделению его, иерея, от народа и побуждением к тому, чтобы презрительно смотреть на народ, но, напротив, должен роднить его с народом: на то иерей и образование получил, чтобы вести народ по пути усовершенствования и расширять его умственно-нравственный кругозор. Нам весьма странным представляется псевдоученое брюзжанье некоторых молодых иереев на деревенскую скуку, происходящую якобы оттого, что им не с кем перекинуться живым словом, что кругом них царит такая тьма, что они никогда не видят просветья, что их никто не понимает, никто им не сочувствует. По нашему глубокому убеждению, скука в деревне происходит не от деревенской жизни, а от безделья, оттого, что человек не имеет в жизни никакой идеи и не стремится ни к каким целям. Он просто прирос к деревне, как чужеядное растение, как паразит; ну, разумеется, ему и скучно, потому что в деревне мало того, что все для него чужое, – для него здесь все противное. Итак, мы советуем молодому иерею полюбить деревню, полюбить нашего страстотерпца-мужика; а, чтобы полюбить все это, ему необходимо иметь ясное понятие о своей миссии и преследовать пастырские цели, а затем работать и работать, тогда и скука, – этот жестокий бич нашего времени, не будет иметь себе места.

При первом богослужении в приходе молодой иерей непременно должен сказать народу слово, да притом свое, а не чужое; и хорошо сделает, если, указав в слове на задачи пастырского служения и на свое искреннее желание послужить пастырскому делу, попросит прихожан без стеснения обращаться к нему во всякое время с их религиозно-нравственными нуждами, обещаясь всегда помогать им по силе своего разумения, и прося у них в то же время молитв за себя, в том убеждении, что к выполнению пастырского служения ни один человек в мире не доволен сам по себе. Через это молодой иерей сразу поставит себя на пастырскую дорогу и в глазах паствы явится истинным пастырем. Только в том дело, что, раз данное обещание, раз начертанную программу своих действий, надобно будет выполнять, чтобы не явиться в глазах паствы пустым краснобаем, и не потерять таким образом пастырского доверия.

Следя строго за проявлениями народной жизни, примечая ее достоинства и недостатки, и таким образом изучая ее для своих целей, пастырь на первых порах, пока не войдет в доверие прихожан, не должен делать народу строгих обличений ни в церковной проповеди, ни тем паче в частных беседах. Что может выслушиваться народом со слезами на глазах от иереев, пришедших в преполовение жизни, то в устах молодого иерея может положительно озлобить народ. Неуместно-строгие обличения со стороны молодого пастыря могут взбаламутить стихийные силы в народе и приобрести ему непримиримых врагов. Пусть пастырь разъясняет в своих проповедях догматическое и нравственное учение Православной Церкви и притом простым, приспособленным к пониманию простого народа, не учено-книжным языком, и безобидно сравнивает действительную жизнь с требованиями православной веры, никого не задевая обличением. Строгие обличения вообще мало оказывают влияния на слушателей; если они, когда и бывают действенны, то большею частью в случаях чрезвычайных, выходящих из ряда обстоятельств обыденной жизни.

На нового человека везде обращают особенное внимание: всматриваются в его жизнь и действия, вслушиваются в его слова и речи, чтобы составить о нем то или другое понятие. Перемена священника в сельском приходе составляет эпоху. Еще до появления в приходе нового пастыря собираются о нем сведения; везде и речь только о том, каков-то будет новый священник. Нужно ли говорить о том, с каким любопытством встречают нового священника, в особенности из молодых? Его рассматривают со всех сторон, примечают не только его действия и слова, но даже походку и платье. И это продолжается до тех пор, пока не освоятся с ним в приходе. Поэтому молодому пастырю надобно быть слишком осмотрительным в поступках и рассудительным в словах и действиях. Он должен быть непременно степенным и сдержанным в словах, не то прихожане скажут: «у нас поп вертопрах». Молодому иерею всегда надобно иметь в виду, что все то, что не обращало внимания прихожан в жизни и действиях священника, прожившего в приходе 20–30 лет, непременно обратит внимание их в жизни священника молодого. На что смотрелось снисходительно относительно первого, то непременно поставится в вину последнему. Поэтому молодой иерей, соблюдая во всем степенность, никогда не должен говорить с прихожанами ничего лишнего, ни тем паче неприлично-шуточного. Пусть речь его всегда будет серьезна без педантства и проста без грубости; пусть и домашняя жизнь его будет вполне благоприлична, потому что народ обращает внимание и на нее.

Никогда не следует иерею отказывать прихожанам в их законных требованиях, а исполнять их по возможности немедленно; в особенности это надобно наблюдать относительно требоисправлений. За требоисправления никогда не просить более того, что платилось прежде. Ничто не возбуждает в народе столько неудовольствий, как неаккуратность священника в требоисправлениях и притязательность в плате за них. Народ очень часто снисходит священнику в крупных недостатках, но в неаккуратности требоисправлений и в вымогательстве никогда.

Если молодой иерей встретит какое-либо затруднение в решении тех вопросов, с какими обращается к нему прихожанин, пусть он не торопится ответом и не стыдится заявить прихожанину, что он, как иерей еще не вполне опытный, но может тотчас решить его вопросы и посоветуется наперед с иереем более опытным. И должен посоветоваться. Недоразумение – не беда; оно бывает со всеми; и заявлением прихожанину своего недоразумения молодой иерей не только не лишится доверия в приходе, но и приобретет его в большей мере; ибо тогда увидят, что он не хочет поступать кое-как и делать все с плеча, чтобы только отвязаться. Хуже бывает, когда пастырю приходится брать, раз данное слово, назад.

Ни в какие мирские дела молодому иерею ни под каким видом не следует вступаться; это чужая для него область; добра тут не сделать, а себе самому зло причинить можно. Те или иные бумаги, поступающие в мир от начальства, можно прочитать и на сходке, если будут просить, но от разъяснения тех бумаг всегда нужно отказываться, во избежание могущих выйти из сего, изветов на иерея. Для разъяснения требований от мира, есть у него свое начальство. С мироедами молодому иерею не следует дружиться, но также не следует и пренебрегать ими. Пока он не узнает, на сколько они имеют доверия в обществе и влияния на прихожан, к ним надобно относиться осторожно и сдержанно. Их-то молодому иерею не исправить, а беду себе можно нажить. Лучше всего на первых порах, пока не будут узнаны все прихожане, ко всем относиться одинаково.

Молодой иерей должен победить в себе брезгливость, если она в нем есть, и не чуждаться общения с прихожанами. Его станут приглашать на похоронные обеды и на свадьбы, для сопровождения новобрачных из церкви в дом в венцах; будут просить его участвовать в общей трапезе, иногда в 9–10 часов утра; никогда не следует ему отказываться от подобных приглашений. Что делать, если молодой иерей принужден будет сильно согнуться, чтобы войти в курную мужицкую хату и кушать природными вилками? Мужик не виноват, что он не может жить так, как живут цивилизованные люди. Между тем, нарушение стародавних обычаев, существующих в приходе, для молодого иерея есть дело небезопасное. Отказ священника от исполнения этих обычаев непременно будет истолкован не в его пользу; о нем составится понятие в приходе, как о брезгливом барине, опасающемся замараться около серого мужика; как о человеке гордом, высокомерном, с пренебрежением относящемся к мужику. А подобное мнение заставит и самого мужика отдалиться от батюшки; ибо, что может быть общего между мужиком и барином? Отдалившись от батюшки, мужик и слушать не станет его. Один из секретов влияния на народ разных сектантов и проходимцев в том именно и состоит, что эти люди ни в чем не отделяются от народа: они живут одною с ним жизнью, всегда готовы иметь общение с ним; что они для народа не чужие, а свои люди, хотя на самом-то деле они и ловят рыбу в мутной воде.

Вообще же мы не советуем молодым иереям сразу и с плеча ломать все старое, пока не заготовлен материал для новой постройки; иначе на месте старого здания может оказаться пустота.

Конечно, несмотря на всю пастырскую осторожность и осмотрительность, могут возникать между пастырем и пасомыми те или иные недоразумения, неудовольствия и т. п.; в таком случае молодому иерею лучше всего не горячиться, не раздражаться и тем паче не входить в судбища; на эти случаи ему необходимо запастись терпением и продолжать пастырское дело своим обычным чередом, как будто между ним и пасомыми ничего неприятного и не происходит. Терпение – лучшее оружие для победы над разгоревшимися страстями.

Священник Павел Руновский

Гл. 19. Ст. 1–3. Тогда убо Пилат поят Иисуса, и би его. И воини сплетше венец от терния, возложиша ему на главу, и в ризу багряну облекоша его, и глаголаху: радуйся, царю Иудейский: и бияху его по ланитома. Все это объяснено при толковании двадцать седьмой главы Евангелия от Матфея. (Иоанн здесь сокращает рассказ, так как об этом уже писали другие евангелисты, но старается всегда вставлять то, что ими пропущено. Но зачем Иоанн упоминает даже о том, что было известно из других Евангелий? Потому что иначе Он не мог связно записать только то, чего не записали другие евангелисты).

Ст. 4. Изыде убо паки вон Пилат, и глагола им: се извожду его вам вон, т. е. из претория.

Ст. 4… Да разумеете, яко в нем ни единыя вины обретаю. Так сказал Пилат, желая узнать мнение об этом самих обвинителей.

Ст. 5. Изыде же вон Иисус, нося терновен венец и багряну ризу. (Пилат вывел Иисуса Христа в такой позорной одежде, чтобы иудеи, видя такое бесчестие своего врага, удовлетворились этим и успокоились).

Ст. 5… И глагола им: се человек… Человеком назвал Пилат Иисуса Христа из сострадания, чтобы и у них возбудить сострадание к Нему.

Ст. 6. Егда же видеша его архиерее и слуги, возопиша, глаголюще: распни, распни его. Лишь только увидели они Иисуса Христа, как подобно разъяренным псам неистово залаяли на Него (и подобно диким зверям, почувствовавшим добычу, тотчас же бросились на Него. Упоенные ненавистью, они совершенно потеряли рассудок и неистово требовали смерти Иисуса Христа).

Ст. 6... Глагола им Пилат: поимите его вы, и распните: аз бо не обретаю в нем вины… вы, несправедливые. Разгневанный насилием и бесстыдством иудеев, Пилат предоставил Иисуса Христа их воле.

Ст. 7. Отвещаша ему Иудее: мы закон имамы, и по закону нашему должен есть умерети, яко себе Сына Божия сотвори… разумеется – по естеству. Так сказали иудеи, чтобы отклонить от себя обвинение в несправедливости. Не зная, что делать, они перескочили уже к другому обвинению. Но что же Иисус Христос? В то время, как на Него взводили такие обвинения, Он молчал, исполняя пророчество: не отверзает уст своих (Ис.53:7).

Ст. 8. Егда убо слыша Пилат сие слово, паче убояся… того, что может быть Иисус Христос действительно был Бог и мог наказать его, потерпевши от него такое поругание.

Ст. 9. И вниде в претор паки, и глагола Иисусови: откуда еси ты?.. Уже не спрашивает Его: что еси сотворил (Ин.18:35)? а – откуду еси ты? с небес, или от земли?

Ст. 9... Иисус же ответа не даде ему. То, о чем теперь спрашивал Пилат, он уже знал, потому что он слышал от Иисуса Христа: царство мое несть от мира сего (Ин.18:36). (И как тогда, слабо защищая Иисуса Христа, он не принес никакой пользы, так и теперь он не принес бы никакой пользы, будучи малодушным и боязливым).

Ст. 10. Глагола же ему Пилат: мне ли не глаголеши? не веси ли, яко власть имам распяти тя, и власть имам пустити тя? И боится, и стращает. Разгневанный тем, что Иисус Христос не ответил ему, хотя он старался даже защитить Его, Пилат угрожает своею властью. Безумный! если ты имеешь власть отпустить Его, почему же не отпускаешь, хотя и знаешь, что Он не виновен, и несколько раз уже засвидетельствовал это об Нем?

Ст. 11. Отвеща Иисус: не имаши власти ни единыя на мне, аще не бы ти дано свыше… Ответил, чтобы упрекнуть Пилата за превозношение властью, и сказал: не имаши власти ни единыя на мне, аще не бы ти дано свыше, показывая этим, что Он страдает по божественному предопределению. А, чтобы Пилат, услышавши это, не счел себя совершенно невинным, Иисус Христос присоединил:

Ст. 11… Сего ради предавый мя тебе болий грех имать. Так как ты имеешь власть и не отпускаешь, то ты и не свободен от греха, хотя и меньшего, чем грех тех, которые предали Меня тебе: они – человекоубийцы, а ты – слабый и легкомысленный.

Ст. 12. От сего искаше Пилат пустити его… пораженный словами Иисуса Христа; между тем как иудеи, которые часто видели и божественные дела Его, еще больше бесновались.

Ст. 12… Иудее же вопияху, глаголюще: аще сего пустиши, неси друг Кесарев. всяк, иже царя себе творит, противится Кесарю. Видя, что ссылка на закон оказалась бесполезной, и зная, что Пилат хочет отпустить Иисуса Христа, иудеи опять обращаются к обвинению Его в домогательстве царской власти, – к обвинению, на которое Пилат не мог не обратить внимания, боясь Кесаря. Неси друг, т. е. не благорасположен; противится, т. е. восстает против. Но почему вы обвиняете Его в домогательстве царской власти, чем вы можете доказать это? порфирою ли, или диадемою, или колесницею, или другою какою-либо принадлежностью, или знаком царской власти? Не свидетельствует ли об Его уничижении все, как пища, как одежда, как жилище, так и все прочее? Ходил Он в сопровождении только Своих двенадцати учеников, жалких по виду, а то большею частью и Сам.

Ст. 13. Пилат убо слышав сие слово, изведе вон Иисуса, и седе на судищи, на месте глаголемем Лифостротон, еврейски же Гаввафа. Думая, что он оскорбит Кесаря и подвергнет себя опасности, если не обратит внимания и оставит без разбора такое обвинение иудеев, Пилат вывел Иисуса Христа из претории и публично сел на судейском месте, чтобы все присутствовавшие были свидетелями разбирательства дела.

Ст. 14. Бе же пяток пасце, час же яко шестый… Евангелист обозначил день и час, чтобы показать, что не только в самый день Пасхи, но даже тогда, когда день уже клонился к вечеру и приближался вечер праздника, в который заколалась Пасха, – что в такое время составили это пагубное судилище те, которые недавно пред этим считали для себя осквернением войти в преторию.

Ст. 14… И глагола Иудеом: се царь ваш. Оставивши разборы обвинения, Пилат опять старается подействовать на обвинителей: се (ἴδε), говорит он, царь ваш, вон стоит обвиняемый, не отпущен, не бойтесь. Известно, что в Священном Писании ἴδε (смотри) часто употребляется вместо: ἰδού (вот).

Ст. 15… Они же вопияху: возми, возми, распни его… Вот непобедимая ярость!

Ст. 15… Глагола им Пилат: царя ли вашего распну?.. Это Пилат сказал, как бы издеваясь над Иисусом Христом, чтобы смягчить жестокость иудеев.

Ст. 15… Отвеща архиерее: не имамы царя, токмо Кесаря… Таким образом, иудеи отвергли царство Иисуса Христа и избрали власть Кесаря. За то, лишенные Божией помощи, они и преданы были на совершенное истребление римлянам, как раз в самый день Пасхи, в который кричали: не имамы царя, токмо Кесаря.

Ст. 16. Тогда убо предаде его им, да распнется… побежденный их настойчивостью. Кому же предал Иисуса Христа Пилат? конечно иудеям и воинам.

Ст. 16… Поемше же Иисуса и ведоша. Найди в двадцать седьмой главе Евангелия от Матфея слова: и егда поругашася ему, совлекоша с него багряницу и облекоша его в ризы его (Мф.27:3), и прочитай объяснение их.

Ст. 17–18. И нося крест свой изыде на глаголемое лобное место, еже глаголется еврейски, Голгофа: идеже пропяша его… Все это объяснено при толковании двадцать седьмой главы Евангелия от Матфея. Нес крест Свой Иисус Христос на плечах, как неустрашимый воин копье, которым имел поразить врага.

Ст. 18… И с ним ина два сюду и сюду, посреде же Иисуса. Прочитай в той же главе объяснение слов: тогда распяша с ним два разбойника, единаго одесную и единаго ошуюю (Мф.27:38). Иудеи постарались распять Иисуса Христа вместе с разбойниками для того, чтобы вследствие одинаковой казни дурная слава разбойников омрачила Его славу. Но слава Его так просияла, что, хотя на кресте висело трое в то время, когда совершились страшные знамения, однако, все приписали это Иисусу Христу, – и Он не только не навлек на Себя чрез это дурной славы разбойников, а, напротив, одного из них привлек к вере в Себя и все ухищрение иудеев обратил на главу их самих и отца их диавола.

Ст. 19–22. Написа же и титла Пилат, и положи на кресте. бе же написано: Иисус Назарянин царь Иудейский. Сего титла мнози чтоша от Иудей, яко близ бе в место града, идеже пропяша Иисуса: и бе написано еврейски, гречески, римски. глаголаху убо Пилату архиереи Иудейстии: не пиши: царь Иудейский: но яко сам рече: царь есмь Иудейский. Отвеща Пилат: еже писах, писах. Все это надлежащим образом объяснено при толковании той же главы, именно слов: и возложиша верху главы его вину его написану: Сей есть Иисус, Царь Иудейский (Мф.27:37).

Ст. 23–24. Воины же, егда пропяша Иисуса, прияша ризы его, и сотвориша четыре части, коемуждо воину часть, и хитон. Бе же хитон не швен, свыше исткан весь. Реша же к себе: не предерем его, но метнем жребия о нем, кому будет, да сбудется писание, глаголющее: разделиша ризы моя себе, и о иматисме моей моташа жребия. Воины убо сия сотвориша. Прочитай объяснение слов: распеншии же его, разделиша ризы его, вергше жребия (Мф.27:35), там сказано все, что нужно сказать по поводу этих стихов.

Ст. 25. Стояху же при кресте Иисусове Мати его, и сестра Матере его, Мариа Клеопова, и Мария Магдалина. Богоматерь была единственною дочерью у своих родителей; но так как Иосиф обручник и Клеопа были братья, а у евреев был обычай называть сестрами и жен братних потому только, что мужья их были братья, то евангелист здесь назвал сестрою Богоматери только родственницу Ее. Иосиф и Клеопа, мужья их, были родные братья, а Богоматерь и Мария, жены их, были сестрами по свойству. Теперь жены эти стали при кресте, когда открылась для них возможность, а сначала все ученицы Господа только издали смотрели, как повествуют об этом другие евангелисты. Прочитай также объяснение слов из двадцать седьмой главы Евангелия от Матфея: Иисус же паки возопив гласом велиим, испусти дух (Мф.27:50).

Ст. 26. Иисус же видев Матерь, и ученика стояща, егоже любяше… В это время и он тут же стоял, так как враги их иудеи уже разошлись.

Ст. 26… Глагола Матери своей: жено, се сын твой. Потом глагола ученику: се мати твоя. Умирая, Иисус Христос поручает Свою пречистую Матерь ученику, возлюбленную возлюбленному, Деву девственнику, научая этим и нас заботиться о своих родителях до последнего издыхания, когда они не только не препятствуют нашей добродетели, но даже содействуют нашему спасению. (Когда Она неблаговременно беспокоила Сына, то Он говорил: что есть мне и тебе жено (Ин.2:4)? а также: кто есть мати моя (Мф.12:48)? а теперь Он высказывает сильную любовь к Ней: се сын твой, т. е. он будет Тебе вместо Меня; се мати твоя, т. е. ты будешь Ей вместо Меня, ты должен заботиться об Ней, как о своей матери). Таким образом, Иисус Христос и позаботился о Своей Матери, и оказал величайшую честь ученику и тем наградил его за неотступное пребывание при Нем во все время страданий. Почему же Иисус Христос не высказал такой же заботы и о другой женщине? Потому что та женщина имела опекуна, а Матерь Его – не имела никого; сделал Он так и для того, чтобы мы знали, что своим родителям нужно оказывать преимущественную честь, так как они родили нас, воспитали и потерпели много бед из-за нас. Обрати внимание и на то, что прежде крестных страданий Иисус Христос сильно томился, а теперь Он спокойно беседует; там обнаружилась немощь Его человеческой природы, а тут сила терпения. (Никакого другого еще поручения Иисус Христос не сделал, как по краткости времени, так и потому, что никаких вещественных предметов Он не имел, а относительно духовных прежде дал наставления всем вообще).

Ст. 27… И от того часа поят ю ученик во свояси, согласно повелению Учителя.

Ст. 28. Посем же ведый Иисус, яко вся уже совершишася… все другое, что должно было совершиться по планам божественного домостроительства…

Ст. 28–29… Да сбудется писание, глагола: жажду. Сосуд же стояше полн оцта. Они же исполнивше губу оцта, и на трость (ὑσσώπῳ) вонзше, придеша ко устомъ его. Этого только еще не доставало. Под писанием разумеется здесь изречение Давида: и даша въ снедь мою желчь, и в жажду мою напоиша мя оцта (Пс.68:22). Найди также и прочитай толкование слов: даша ему пити оцет с желчию смешен: и вкус, не хотяше пити (Мф.27:34). Губку с уксусом возложили на иссоп, т. е. на трость иссопа, которая попалась им под руки, так как крест был высокий. Поднося уксус, иудеи конечно только издевались над Иисусом Христом.

Ст. 30. Егда же прият оцет Иисус рече: совершишася… все сделано, ничего не опущено.

Ст. 30… И преклонь главу предаде дух. Преклонил главу Иисус Христос не после того, как испустил дух, – что бывает с нами, но после того как преклонил главу, и спустил дух, чтобы мы знали, что Он умер тогда, когда пожелал. Когда все уже было исполнено, тогда Он предал дух в руки Отца, как заметил евангелист Лука; и возглаш гласом велиим Иисус, рече: Отче, в руце твои предаю дух мой (Лк.23:46).

1) При совершении таинства елеосвящения следует ли каждое Евангелие читать над головою больного, или же на приуготовленном столе?

«Некоторые иереи, – пишет о. И. К-с, свящ. с. Н.-Н-ской Х-ской еп., – читают каждое Евангелие над головой больного, а другие – на приуготовленном столе». Это разнообразие в пастырской практике и послужило поводом для о. И. К-на обратиться к нам за разрешением упомянутого вопроса. Хотя о. И. К-н и не объясняет, почему некоторые иереи каждое Евангелие читают над головой больного, но можно предполагать, что они поступают так, руководствуясь следующими соображениями: 1) при чтении Евангелия на какой-либо службе, православные христиане, из благоговейного отношения к этому чтению, обыкновенно выслушивают его с наклоненною головой, но так как больные большею частью не могут приподняться с одра болезни и наклонением головы выразить свое благоговение к евангельскому чтению, то, вероятно, в виду этого некоторые иереи находят нужным читать каждое Евангелие над самой головой больного; 2) православные христиане должны выслушивать с особенным вниманием евангельское чтение на той или другой службе; чтобы и больные могли с таким же вниманием выслушать спасительные и утешительные для них евангельские словеса, некоторые иереи находят более целесообразным каждое Евангелие читать над головой елеопомазуемых. Как бы то ни было, но в чтении некоторыми иереями каждого Евангелия над головой больного, особенно тяжко больного, нельзя видеть чего-либо странного и необычайного в нашей церковной практике. И в самом деле, у нас все приходские священники читают же Евангелие на так называемых частных молебнах, обратившись лицом к молящимся и держа св. Евангелие над приклоненными главами их. Почему то же Евангелие подобным образом не прочитать и над головой больного, особенно по вышеизложенным соображениям? Само собою разумеется, что всякий раз, как только читается Евангелие над головой больного, не следует возлагать самую св. книгу на голову больного, так как по указанию Требника св. Евангелие должно быть только один раз возлагаемо на голову больного (письменами вниз) – в конце елеопомазания, когда полагается молитва: «Царю Святый, благоутробне и многомилостиве Господи Иисусе Христе».

2) По отпусте елеосвящения, когда больной трижды произносит: «благословите, отцы святии, простите мя грешного», – что говорить священнику?

«Некоторые иереи, – пишет вопрошающий (о. И. К-в свящ. сл. Н.-Н-ской Х-ской еп.), – на слова больного: «благословите, отцы святии, простите мя грешного» – отвечают так: «Христос истинный Бог наш да простит тя, чадо, и я недостойный прощаю», и затем дают больному целовать св. крест; другие же иереи, когда больной скажет: «благословите, отцы святии, простите мя грешного», – только осеняют его крестом без всякой молитвы и преподают ему лишь краткое нравственное наставление. Ввиду такого разнообразия, допускаемого в пастырской практике, вопрошающий не знает, примеру каких иереев следовать. – По нашему мнению, чтобы избежать какого-либо недоумения и разнообразия в означенном случае, лучше придерживаться наставления, изложенного в Требнике Петра Могилы, в котором сказано, что после того, как больной испросит у совершителей таинства благословения и прощения себе словами: «благословите, отцы святии, и простите мя грешного» – «начальствующий иерей и вся прочии с ним да глаголют: «Бог милостивый да простит вся согрешения твоя и да благословит и помилует тя щедротами Своими и воздвигнет тя от одра болезни твоея и здрава тя да сотворит, Сый благословен во веки, аминь» (Бол. Треб. Петра Могилы изд. 1646 г., л. 607–608; ср. Треб. львовск. изд. 1675 г., л. 211); по получении же больным благословения и прощения от совершителей таинства елеосвящения, «начальствующий иерей, или един от них, вкратце да сотворит слово наказательное к больному...». (Там же).

3) В одной и той же болезни следует ли повторять таинство елеосвящения?

Вопрошающий (о. А. Ч-ский свящ. с. Т-й Ш-го у. Т-ской г.) сам же и отвечает словами Петра Могилы, митр. киевского, который в своем Большом Требнике (О тайне Елеосвящения, стр. 448) заметил, что «во едином и том же недузе тайна сия да не повторится, разве аще на долзе болезновав и к здравию пришед, паки в беду смертную впаднет».

Влияние проповедника на слушателей много зависит от внешнего построения его слова, т. е. от того, какие доказательства приводит он в подтверждение своих мыслей, какие средства употребляет он, для уяснения предмета своей речи, для возбуждения и поддержания в слушателях внимания к предмету слова своего и проч. Посему нам нужно и с этой стороны вникнуть в образ учения нашего Господа, дабы извлечь для себя соответственные уроки и назидания.

1) Весьма часто высказывается удивление по поводу того, что Господь в Своих беседах редко обращается к высочайшему источнику мудрости – божественному Откровению, заключенному в Писании (в. з.). Действительно, в первое время Своей учительской деятельности Господь Иисус Христос обращается к Св. Писанию весьма нечасто, и то более в видах собственной защиты, нежели научения народа. Так, например, Он в пустыне обращается к Слову Божию затем, чтобы положить конец искушениям диавола. В прениях с книжниками и фарисеями Он приводит места из Св. Писания, чтобы отразить их обвинения на Него и понудить к молчанию. Он указывает им, например, на известный поступок царя Давида, чтобы оправдать Свой взгляд на субботу (Мф.12:4). Святые евангелисты не говорят нам, что Спаситель в первое время Своей учительской деятельности обращался к Св. Писанию с нарочитою целью научения народа. Только один пример этого встречаем мы на первых порах Его служения роду человеческому, именно, когда в назаретской синагоге Он объяснял 1 ст. 61 гл. кн. пророка Исаии (Лк.6:16). Но грустные последствия показывают нам, почему Господь наш воздерживался от этого способа учения: народ еще не был подготовлен к нему.

Тем не менее, с самого начала служения Своего роду человеческому Спаситель многоразличными способами дает понять, что Он признает «Писания» Откровением божественным и главнейшим источником спасительных истин веры и нравственности. Он неоднократно выражает свое глубокое негодование против книжников и фарисеев за то, что они из корыстных целей искажали Слово Божие (Мк.7:1). Он учит, что, не послушавший Моисея и пророков, не поверит и воскресшему из мертвых (Лк.16:31). Весьма часто в Своих речах Господь упоминает о событиях ветхозаветных: Он говорит о жителях Ниневии, покаявшихся под влиянием проповеди пророка Ионы (Мф.12:41); об Ионе, бывшем во чреве китовом три дня и три ночи (Мф.12:40, 76, 4; Лк.11:29); воспоминает об участи Содома и Гоморры (Мф.11:23); об отцах, евших манну в пустыне (Ин.6:31); о диаволе – человекоубийце искони и проч. Приведенные примеры показывают, что Св. Писание было близко Господу и, что Он поставлял его высочайшим авторитетом для людей.

Под конец Своего служения роду человеческому, после воскресения Своего, Господь благоволил раскрыть сокровища божественного Откровения и пред учениками Своими. В первый раз направил взоры их на этот высочайший источник премудрости по дороге в Еммаус, когда «начен от Моисея и от всех пророк, сказаше има от всех Писаний, яже о Нем» (Лк.24:43); затем, когда ученики Господа были вместе, «Он отверзе им ум разумети Писания» (Лк.24:45). Таким образом, св. апостолы Христовы еще прежде выступления их в мир с проповедью о Христе, по благословению Господа, исполнились истиной, исшедшей из величайшего источника «Писания, данного от Бога» (ср. 2Тим.3:16; 2Пет.1:20 и след.).

Высочайший пример божественного Учителя нашего прежде всего указывает нам, как мы должны относиться к Св. Писанию. Это не простой древнейший памятник мировоззрения еврейского, не сборник интересных событий и поразительных примеров, или даже книга, исполненная высокой мудрости и морального знания. Ее значение для христианина, по внушению Господа, гораздо выше и глубже. «Аще Моисея и пророков не послушают и аще кто от мертвых воскреснет, не имут веры» (Лк.16:31) – таковы сила и значение Слова Божия, по изречению Самого Господа.

Почитая Св. Писание высочайшим авторитетом для христиан, боговдохновенным Словом Божиим, мы должны пользоваться им в полной мере. События, передаваемые в нем, слишком многоразличны, характеры лиц обрисованы строго и ясно, круг учения его всеобъемлющ. Сообщаемые в нем опыты человеческой жизни, обнимают собою все великое разнообразие человеческих состояний – от глубочайшей бездны человеческих страданий и отчаяния до незримой высоты радости и счастья. Библия представляет нам божественные действия в великом многоразличии отношений Бога к людям: как Творца, Отца, Спасителя, Учителя, Освятителя, Судию и проч. Высокая истина сообщается здесь в самых разнообразных формах: истории, биографии, пословицы, песни, пророчества, дидактического сочинения, дружеского письма и апокалипсических видений. Ввиду всего этого, для нас нет никакого оправдания, если мы в проповедях своих не будем пользоваться Словом Божиим. Наша проповедь тем именно и сильна, что она основывается на Слове Божием, между тем как самые остроумные сочинения, отвергающие авторитет Библии, не лучше грязной воды, выливаемой на землю.

2) Весьма нередко Господь наш обращается к обыкновенному человеческому опыту, чтобы почерпнуть в нем, потребные для слушателей Его подтверждения, предлагаемых Им истин и внушаемых Им обязанностей. Этот прием мы можем назвать более человеческою стороною в образе учения нашего Господа. Через него учение Господа получило практический характер, который доставляет ему величайшее влияние не только на внешнее поведение человека, но и на всю его внутреннюю жизнь. Таковы, напр., следующие изречения Господа: ниже вжигают светильника и поставляют его под спудом, но на свещнице, и светит всем, иже во храмине суть (Мф.5:15). Никтоже может двема господинома работати: либо единаго возлюбит, а другаго возненавидит, или единаго держится, а о друзем же не радити начнет (Мф.6:26). Кто от вас, хотяй столп создати, не прежде ли сед разчтет имение, если имать, еже есть на свершение… или кий царь, идый к иному царю снитися с ним на брань, не сед ли прежде совещавает, аще силен есть срести с десятью тысящ грядущаго со двема десять нан (Лк.14:28). Цель этих обращений к житейскому опыту направляется к тому, чтобы привести слушателей к сознанию необходимости следовать и в религиозно-нравственной жизни тем же законам и принципам, какими они руководятся в жизни обыкновенной. Едва ли нужно говорить о том, какую прелесть жизненной истины получает через это проповедь Спасителя. Способность проповедника пользоваться самыми простыми примерами ежедневной жизни для высших целей не только облегчает для слушателей понимание его речи, но и производит на них неотразимое влияние. Никакой человек не может идти против своих правил и убеждений. Но при этом необходимо помнить, что здравомыслящих людей может убедить только здравый ум. Люди недалекие могут довести этот весьма полезный способ научения до нелепости и непристойности. Нужно иметь здравый разум и хороший вкус, чтобы, избегая крайности, говорить слова, которые бы соответствовали истине и были подходящим для нее выражением.

Многие проповедники чуждаются обращения к ежедневному опыту, считая делом недостойным и унизительным заимствовать отсюда доказательства и подтверждения для высоких истин религии и нравственности. Но подобная мысль неправильна уже потому, что она идет против высочайшего примера, данного нам нашим божественным Учителем. И было бы гораздо полезнее для дела, если бы эти проповедники, вместо того, чтобы внушать свой неправильный взгляд другим, оставили его в собственной практике. С каким облегчением вздохнули бы слушатели их, если бы они спустились из области сухих отвлеченностей в область жизненного опыта! Мы должны наперед отказаться от всякой мысли произвести влияние на слушателей словом нашим, если хотим ограничить речь свою холодными отвлеченными фразами, которые мало дают уму слушателей и ничего сердцу. И наоборот – мы можем быть уверенными, что слово наше найдет себе путь к сердцу слушателей, когда мы постараемся указать им, что, проповедуемая нами истина стоит в самом близком соотношении с хорошо известными им законами обыкновенной человеческой жизни.

3) Часто Господь, возвещая людям Свое божественное учение, обращается к непосредственным интеллектуальным и моральным воззрениям их, как свидетелям Его истинности. Он не усиливается, подобно обыкновенным витиям, убедить слушателей путем хитрых и сложных логических доказательств; Он достигает Своей цели гораздо легче и прямее. Чтобы уяснить себе это, обратимся к нагорной проповеди (Мф.5:3 и след.):

Блажени нищии духом: яко тех есть царствие небесное. Чем доказывает Господь нам, что нищие духом наследуют царство небесное? Он не приводит никаких доказательств этой мысли. Но вместе с тем не видно, чтобы Господь хотел утвердить ее только Своим личным авторитетом. Она обращается с возвещаемой Им истиной к тому, что составляет непосредственное воззрение души нашей, зная, что оно соответствует ей. Истина не нуждается в доказательствах; она светит своим собственным светом и тем самым понуждает нас принять ее. Блажени плачущии: яко тии утешатся. Блажени кротции: яко тии наследят землю. Блажени алчущии и жаждущии правды: яко тии насытятся. Блажени милостивии: яко тии помиловани будут. Блажени миротворцы: яко тии сынове Божии нарекутся. Блажени чистии сердцем: яко тии Бога узрят. Приведенные изречения не суть в собственном смысле новые откровения, но в них ясно и очевидно представлена истина, смутное и неопределенное предчувствие которой есть в душе каждого из нас. Всякий здравый и беспристрастный ум должен согласиться, что в высшей степени справедливо и естественно предназначены Господом награды, за указанные Им добродетели. Никто не возражает против приведенных изречений Господа, ибо они находят себе отклик в глубине человеческого сердца.

Укажем еще примеры того, как Господь, внушая людям нравственные обязанности, в подтверждение их обращается прямо к непосредственным моральным воззрениям людей. Для этого приведем, преподанное Им толкование шестой и седьмой заповедей закона Моисеева: Слышасте, яко речено бысть древним: не убиеши: иже (бо) аще убиет, повинен есть суду. Аз же глаголю вам: яко всяк гневаяйся на брата своего всуе, повинен есть суду: иже бо аще речет брату своему, рака, повинен есть сонмищу, а иже речет, уроде, повинен есть геенне огненной. Или: слышаете, яко речено бысть древним: не прелюбы сотвориши. Аз же глаголю вам: яко всяк, иже воззрит на жену, ко еже вожделети ея, уже прелюбодействова с нею в сердце своем (Мф.5:21–22, 27–28). Поистине, это откровения великого Законодателя, и повеления великого Царя! И как вместе с тем они близки моральной природе человека! Мы должны безусловно признать принцип, что сердце человека есть источник греха; самая мысль о злом – есть грех.

4) Предлагая людям спасительные истины веры и нравственности, Господь изъясняет их с самых различных точек зрения. Не чуждаясь простой точки зрения жизненного опыта, Он весьма часто в Своих откровениях стоит на такой высоте, до какой только способно подняться человеческое разумение Его слушателей. Сообразно с этим изменяется и тон речи Господа: то Он говорит обыкновенным тоном разговора, то переходит к тону высокого красноречия. Мы уже указывали примеры того, как Господь изъясняет истину, когда она подходит к обыкновенным жизненным условиям. Теперь посмотрим, как Он излагает перед слушателями предметы высокого характера, затрагивающие нервы и глубочайшие вопросы жизни, волнующие самую глубь сердца человеческого. Многие проповедники остерегаются говорить о предметах этого рода, почитая эту высокую и трудную задачу выше слабых сил человеческих.

Не то мы видим в учении нашего Спасителя. Чаще всего Он вещает людям о последнем воздаянии в день страшного суда. В Своих беседах Он возвещает слушателям и о бесконечной благости Божией, и о Его страшном гневе. Он вещает нам о строгом наказании Божием ленивого раба, скрывшего, дарованный ему от Господа талант, в землю, и о гневе Господа на гостя, пришедшего на брачный пир не в брачной одежде. Он также раскрывает перед нами бесконечную благость Божию, напр., в притче о блудном сыне, где в трогательных чертах изображается милосердие Отца небесного к нам грешным. Как заметили мы, чаще всего Господь провозвещает нам о последнем воздаянии в страшный день судный.

Образ будущего суда Господь представляет нам с самой возвышенной точки зрения, в самых высоких и величественных чертах, и речь об этом проникнута глубоким воодушевлением. Чувство высокого благоговения исполняет душу христианина, когда святое Евангелие раскрывает перед ним образ того, как все племена земные соберутся перед Сыном человеческим, сидящим на престоле славы Своей с ангелами небесными, и как Сын человеческий, подобно пастырю, отделяющему овец от козлищ, отделит праведников от грешников и, объявивши каждому его дела и сокровенные мысли, и желания, произнесет Свой праведный суд на всех праведников и грешников. Не менее высоко и чудесно спокойствие, с которым вещает Господь о будущей судьбе Его царствия на земле, о Его необычайных успехах, несмотря на все препятствия со стороны врагов имени Иисусова. Будущее представляет Господь полною и высокою победою, славу и честь которой разделят с Ним все, верующие в Него (ср. Лк.12:32 и др.).

В прощальной беседе Господь Иисус Христос открывает пред взорами учеников Своих завесу ожидающего их будущего. Он говорит о великом числе обителей в дому Отца Его небесного и дает обетование уготовать им место в нем, чтобы они были с Ним вечно в царствии Отца Его. Но не одними только надеждами на будущее утешает Господь учеников Своих, и в настоящем Он открывает им высокие блага. Он говорит, что небеса отверсты для них и они узрят ангелов, восходящих и нисходящих на Сына человеческого. Он говорит о чудесном общении между праведными душами и Отцем небесным: «аще кто любит Мя, слово Мое соблюдет: и Отец Мой возлюбит его, и к нему приидет, и обитель у него сотворим» (Ин.14:23). Он возвещает им условия, при которых молитва их будет иметь великую силу пред Богом: «аще пребудете во Мне, и глаголы Мои в вас пребудут, егоже аще хощете, просите и будет вам» (Ин.15:7; сн. Ин.16:23 и след.). Таким образом Господь возвещает людям высочайшие истины веры. И на этой высоте созерцания Господь сохраняет спокойствие и самообладание, свойственные Тому, пред Кем открыты все тайны мира и царствия Божия.

Изъяснять людям высокие истины веры – одна из важнейших обязанностей пастырей Церкви, призванных научить верующих всему, елика заповедал нам Господь Иисус Христос.

Помимо этого, – самая душа человека постоянно стремится к возвышенному. Она не удовлетворяется предметами будничной жизни. Серые краски и однообразие степи не удовлетворяют человека. Чувствуется потребность, – по крайней мере по временам, – полюбоваться более блестящими красками, более роскошными и разнообразными видами. Подобное этому бывает и в религиозном обучении. Как бы ни было основательно оно, но если оно будет монотонным и однообразным, то в душе человека всегда останется потребность большего. Правда, в религиозном учении более, чем где-либо, нужно быть осторожным. Проповедники с испорченным вкусом и напыщенною речью легко могут уронить в глазах слушателей высокие предметы религии и внушить нерасположение к ним. Ибо там, где речь идет о смерти, о последнем суде, о вечности, и подобных им высоких предметах, в высшей степени непристойны мелкое красноречие и пустые фразы. Тем не менее, добрый проповедник Христов не должен смущаться печальными примерами неумелого или неблагоговейного отношения некоторых к высочайшим предметам веры. Пусть он не касается этих предметов ежедневно, чтобы не умалить их высокого значения в глазах слушателей. Но пусть он говорит о них в нарочитые дни великих праздников, когда в душах верующих пробуждаются особенно высокие чувства, когда мы, оставляя позади себя суету мира сего, несемся на крыльях веры и любви к вратам неба.

5) В заключение мы хотели бы сказать несколько слов относительно стиля речей Господа Иисуса Христа. Никто не укажет в них ни одного примера растянутости или вялости; все в них кратко и сильно. Как чудесны и поразительны ясность, строгость и последовательность мысли нашего небесного Учителя, так чуден и неподражаем стиль Его речей. Так мысль сама собою и облекается в соответствующую ей форму выражения.

Многие полагают, что стиль речи не имеет никакого значения. Но эта мысль слишком далека от истины. Стиль проповедника должен быть так выработан, чтобы слово его было для всех ясно и понятно. Необразованные проповедники, направляемые одним талантом своим, могут иногда говорить хорошо, сильно и метко. Но в большинстве случаев они, вследствие недостатка последовательности, постоянных повторений и упущений, запутывают речь и делают предмет ее непонятным.

Вообще мы не должны жалеть ни времени, ни труда на то, чтобы очистить стиль речи нашей от излишеств и сообщить ему надлежащую краткость и простоту, ибо чрез это наша речь станет яснее и понятнее для всех наших слушателей. Мы видим, какое благодатное влияние имел стиль речей Господа на св. апостолов, по крайней мере, на тех из них, которые оставили нам свои писания. Все у них ясно и на своем месте; всякое слово их выражает самую сущность предмета и вместе с этим проникает в самую глубь сердца читателя.

Древнее наше столповое церковное пение не могло быть изобретено в России, не могло потерпеть в ней и существенных изменений ни в период его распространения и утверждения в России, ни в период процветания, ни даже в период его упадка и совмещения с роспевами позднейшего происхождения.

В период распространения и утверждения в России знаменного пения русские не имели ни нужды, ни возможности, ни стремлений к преобразованию полученных ими богослужебных напевов, к введению новых напевов или к смешению принятых с своими. И

а) они в церковных напевах получили от греков музыкальную систему, разработанную научным образом в просвещеннейшей в то время стране, разливавшей свет наук на весь тогдашний мир, и не только систему, но и готовые, художественным образом разработанные и развитые мелодии, притом, примененные уже к славянскому богослужебному тексту. Мелодии эти были совершенно достаточны для отправления всякого рода богослужения, а с другой стороны, вполне удовлетворяли эстетическому и религиозному чувству новых христиан. Русские восхищались пением, присылаемых к ним церковных певцов, называя его ангельским, и не могли желать ничего лучшего.

б) С введением христианства в образованных странах (напр., в Греции), христианские напевы обыкновенно смешиваются с привычными народу местными напевами, или получают изменения, сообразно сложившимся исторически народным вкусам и обычаям. Ничего подобного не было в России. Русские славяне до принятия христианства не имели своих религиозных напевов, ни технических познаний в области искусства пения, а потому, в первое время по принятии ими христианства, не могли иметь влияния на изменение полученных ими византийских напевов, а затем не имели и времени к самостоятельной их разработке. Правильное сочетание мелодий и даже верное их по системе осмогласия нотирование есть дело сведущих и опытных теоретически певцов, каковых не могло быть в России в первые века ее христианства, как по степени образования русских вообще, так особенно и в музыкальном отношении. К тому же и богослужение русской Церкви представляло тогда только начатки, дополняемые впоследствии готовыми обрядами, богослужебными книгами и песнопениями греческой Церкви, а потому и внимание, и силы церковных деятелей и трудолюбцев долженствовали быть обращены тогда не на преобразование церковного пения или составление новых мелодий, а на переводы богослужебных книг, умножение нотных и не нотных рукописей через их переписку, и разве еще на применение готовых мелодий к нераспетым песнопениям.

в) Русская Церковь в начале долгое время (до половины XV в.) находилась под управлением Церкви греческой и под непосредственным руководством ее пастырей, и вообще имела с нею постоянные сношения. Затем русские пастыри, питая благоговейное уважение к Церкви греческой, постоянно обращались к ее пастырям за решением разных, касающихся церковной практики, вопросов и не предпринимали никаких начинаний без ведома и согласия константинопольского патриарха или собора восточных святителей⁶². Греческие церковно-богослужебные книги были образцами для исправления богослужебных чинов, обрядов и книг русской Церкви⁶³. Поэтому и церковное пение греческой Церкви было предметом подражания и тщательного хранения для певцов и мастеров пения русской Церкви. Нотные церковные книги увеличивались в объёме и количестве, но неизменно наполнялись мелодиями, составленными по системе византийского церковного осмогласия. К церковному пению применялись украшения (фитные мелодии), но неизменно по образцам XI–XIII века константинопольской Церкви (кратимата). Церковные мелодии византийского происхождения считались в России неприкосновенными, и им певцы жертвовали даже правильным произношением священного текста песнопений (хомония). Вообще тогда в России не было иных идеалов по церковному пению, кроме пения, установленного константинопольскою Церковью.

В период процветания и наиболее самостоятельного развития церковного знаменного пения в России, падающий преимущественно на конец XVI и начало XVII века, труды певцов были многочисленны и разнообразны. В это время увеличилось до обширных размеров количество распетых песнопений, явились вновь целые певческие сборники; но труды новых песнорачителей и знаменотворцев не были вполне самостоятельны, ибо состояли не в изобретении новых мелодий, но главным образом в применении готовых гласовых мелодий к новому тексту песнопений и частью в развитии, или сокращении, или варьировании их, с соблюдением оснований и коренных свойств того же роспева. Даже новые по названиям роспевы, образовавшиеся около этого времени (напр., малый знам. роспев и др.), суть не что иное, как видоизменения того же старого знаменного роспева. Притом, все они имели свои надписания, отличавшие их от коренного столпового роспева. Роспевы же наиболее удаленные от него, носили название «произвол». Певческая деятельность дидаскалов того времени выразилась между прочим умножением певческих школ и частью учебной разработкой крюкового церковного пения, а также некоторым расширением семеиографической области, напр., выделением крюковых же – демественного и казанского знамени, введением некоторых дополнительных крюков и, наконец, киноварных помет в самом столповом пении. При всем том, знаменный роспев не потерпел никаких существенных изменений. Причиною того была частью привязанность русских того времени к привычной обрядности и букве писания, засвидетельствованная многочисленными историческими фактами, но особенно свойства крюкового нотного знамени. «Крюковая нотация⁶⁴, кроме означения голосовых движений по ритму и относительной высоте и длительности звуков, еще выражает вполне точно и в высшей степени наглядно внутренние основания построений напева, отдельные «попевки», периоды мелодий и даже своеобразные оттенки исполнения»… При такой тесной связи мелодики, ритмики и выражения «музыкальная (крюковая) редакция отличается замечательною устойчивостью и в исполнении, и в письменном изложении. Певческие рукописи безусловно доказывают, что знаменный роспев с давних пор и до сего времени сохранился без изменений в своих основаниях, но с постоянным прогрессом в средствах своего выражения». По засвидетельствованию о. прот. Д. В. Разумовского, основные черты безлинейных нотных знаков в знаменных рукописях, употреблявшихся в разные века в русской Церкви, одни и те же. Далее, один и тот же слог известного церковного песнопения в рукописях разных почерков большею частью властно удерживает над собою одну и ту же безлинейную ноту. Наконец, найдутся даже целые речения, над которыми в знаменных нотных книгах последнего почерка стоят те же самые ноты, какие положены над сими речениями в первых пергаменных нотных книгах старого почерка знаменных нот. Сходные же по начертанию знамена, когда бы ни употреблялись в русской Церкви, всегда неизменно сохраняли свое певческое значение⁶⁵. Даже более того, чрезмерное бережение старой ноты, по перерождении уже форм языка, в период XV–XVII века служило в ущерб правильности произношения текста песнопений и привело, наконец, к крайнему развитию раздельноречия или хомонии. «Пением нашим, – говорит, обличая хомонию, инок Евфросин (1657 г.), – точию глас украшаем и знаменные крюки бережем, а священные речи до конца развращенны противу печатных, письменных и новых книг»⁶⁶.

За крайним развитием форм знаменного роспева последовал его упадок, обнаружившийся крайним развитием раздельноречия, разнообразием напевов и мелодических подробностей одних и тех же мелодий в разных рукописях⁶⁷, трудностью изучения разнообразных крюковых знамен. Эти недостатки церковного пения во второй половине XVII века вызвали меры духовного правительства к исправлению текста нотных книг, к сокращению певческого материала, к однообразному изложению тождественных мелодий, к упрощению системы нотных знаков⁶⁸. Меры эти окончательно пришли в исполнение в 1772 году, когда, наконец, по благословению Св. Синода были напечатаны нотные богослужебные книги на пятилинейной системе, совмещавшие знаменный распев с болгарским, греческим, киевским и частью иными. Однако же знаменный распев и в период его упадка, и в период позднейших исправлений и совмещения его с относительно новыми распевами не потерпел никаких существенных перемен. Доказательствами тому служат: 1) рассмотрение технического построения мелодий знаменного распева, 2) сличение мелодий, изложенных пятилинейною системою нотации, с такими же мелодиями, находившимися в крюковых нотных рукописях.

1) По тщательном исследовании современных нам музыкологов⁶⁹ оказывается, что роспев, дошедший до нас под именем столпового или знаменного, по своему техническому построению вполне и в точности соответствует византийской теории церковного пения. Именно:

а) мелодии знаменного роспева имеют расположение интервалов, принятое в так называемой образцовой или неизменяемой лестнице византийских музыкологов, и в общем имеют ни более, ни менее звуков, сколько заключает и она.

б) Они нотируются исключительно в лидийской или гиполидийской тональностях, установленных окончательно для церковного пения к VIII веку св. Иоанном Дамаскиным. Изменения по высоте нотного положения, допускаемые в печатных изданиях для удобства голосов, происходят обыкновенно на расстоянии кварты или тетрахорда, т. е. также в характере византийской музыкальной системы.

в) В знаменном роспеве мы видим ту же классификацию мелодий по законам церковного осмогласия, какая существует и в византийской музыкальной теории. Причем в богослужебных нотных книгах, песнопения по гласам распределены в точности сообразно указаниям церковного Устава или, что то же, указаниям св. Иоанна Дамаскина. Особенно же замечательно в наших нотных книгах соответствие некоторых песнопений указаниям греческих богослужебных книг относительно распевания их по частям на несколько гласов в сродно-музыкальном, или же численном порядке гласов. Указания эти выполнены в знаменных мелодиях этих песнопений, хотя в тексте славянских богослужебных книг не встречаются, и в нотных книгах не обозначены особыми отметками.

г) Церковные гласы знаменного роспева имеют в своем основании тот же объем пентахордов, расположенных на тех же ступенях высоты и с тем же последованием интервалов, какие должны быть по теории византийского осмогласия. Уклонения и ошибки некоторых нотных наших книг в этом отношения немногочисленны и удобоисправимы по другим более древним и верным спискам.

д) Как в византийской теории музыки, так и в знаменном роспеве основанием всего мелодического строя служат одни и те же три главные тетрахорда: дорийский, фригийский и лидийский, из которых фригийский, «как не истекающий непосредственно из акустических данных, а искусственно выведенный, составляет исключительное свойство древне-эллинской музыкальной системы и всех тех только мелодий, которые создавались на основании ее⁷⁰».

е) «Разбирая научно строй, обороты, нотное содержание и окончания мелодий знаменного пения, – говорит Ю. Арнольд, – нельзя не убедиться, что, за самым незначительным разве числом исключений, все это вполне соответствует вышеизложенным правилам византийской мелопоии, аналитически выведенным из древних трактатов и из сравнения оных с акустическими фактами⁷¹».

ж) Знаменный роспев не только по строю, по общим свойствам и характеру мелодического движения сходен с древним византийским, но и в таких частных мелодических свойствах, которые не могут быть определены теорией, но устанавливаются исключительно практическим обычаем. Таковы частные формы мелодических оборотов и украшений⁷², особенно же украсительные мелодические строки, именуемые фитными лицами, а также добавочные слоги в тексте песнопений, напр., терирем, еайни и др. Эти, неизвестные западной Европе мелодические частности, служащие выражением греческого национального музыкального вкуса, не иначе могли появиться в знаменном роспеве, как только через точное и подробное усвоение русскими певцами византийских церковных мелодий, а не в главных только и общих чертах. Ибо, церковное пение могло удерживать византийский характер и строй и без этих мелодических частностей, как оно удерживает их в неукрашенных мелодиях и при сокращенном исполнении того же знаменного роспева, а также в гармонических переложениях с украшениями, свойственными музыкальным вкусам позднейшего времени.

3) Упомянем, наконец, о некоторых частных также свойствах знаменного роспева, указывающих на глубокую древность и истинно греческое происхождение его мелодий. Это, во-первых, запевы в мелодиях. Они свойственны только первобытному народному мелодическому пению без правильной хоровой организации поющих и без сопровождения пения музыкальными инструментами. Запевало (головщик) один начинает пение, показывая через то прочим певцам время начинания пения, высоту тона, напев, характер и темп мелодии. При сопровождении пения инструментами, и при правильном устройстве хоров, мелодические запевы в вышесказанном смысле стали неуместны и вышли из употребления, быв заменены инструментальными интродукциями (напр., органа) и приемами, свойственными регентам хоров. Затем, всматриваясь ближе в мелодические формы и состав отдельных кратких мелодий знаменного роспева, разлагая их на части и члены, из которых они состоят, в их конструкции мы замечаем то же обилие и разнообразие форм, как и в греческих речениях и оборотах речи, подчиненные, однако, известным правилам; видим те же приставки в начале и конце мелодических основ, которые свойственны особенно греческим речениям, те же соединительные звуки и т. п. Среди мелодических строк иногда встречаются формы, напоминающие этероклисию (разносклонение), слияние основ и отдельные формы (оригинальные), отмеченные в греческих грамматиках, как особенности греческого языка, основанные на греческой фонетике. Наконец, в последовательности мелодических строк знаменного роспева, основанной на словесном ритме песнопений, ясно выступают черты еще более древнего словесного искусства, это – библейский параллелизм текста.

Но, говоря о принадлежности столпового нашего пения к древнейшим напевам христианской Церкви, мы разумеем не все его мелодии без исключения, а только наибольшую их часть, потому что среди их встречаются и такие, которые менее древни по своему происхождению, не выдерживают в точности строя и характера образцовых по системе осмогласия мелодий и составляют в своем складе и ладе отступления от строгого стиля первобытного осмогласия, хотя зиждутся также на началах теории древней церковной музыки. Действительными образцами первобытного осмогласного церковного пения должны быть признаваемы те мелодии, которые

а) в точности соответствуют византийской теории церковной музыки не только в ладах и объеме звуков, но и в главных приметах или особенностях каждого гласа, т. е., в установленных практикою господствующих и окончательных звуках мелодии. Точное соответствие мелодий в этих признаках древне-византийским служит несомненным ручательством того, что они составлены не на основании только теории, или по подражанию, но заимствованы в целости путем практическим. Напевы же, составленные по подражанию и только на основании древних мелодий, этих признаков не имеют (напр., роспев киевский).

б) Еще более те мелодии, которые вместе с тем служат господствующими и характеристическими в том или другом гласе, т. е. чаще других повторяются, удвояются и сообщают гласовому напеву известный только ему свойственный колорит. Таковы, господствующие в каждом гласе мелодические строки, – начинательные ли то, кулизмы или конечные; ибо, с изменением их, или даже только с уменьшением их количества в гласовых мелодиях, напев гласа становится неопределенным в своем частном характере. На этом основании образцовыми должно признать воскресные стихиры Октоиха, но не воскресные и праздничные ирмосы, и особенно не ирмосы V гласа, изобилующие общими разным гласам строками. На этом же основании нельзя признать образцовыми некоторых праздничных стихир, которые, будучи переполнены украсительными строками, почти утратили господствующие характеристические строки своего гласа, а некоторые из них прямо написаны словами «ин роспев, ин перевод», или даже (в старых рукописях) словом «произвол».

в) Наконец, несомненно византийского происхождения те мелодии, которые удержали частные особенности мелодического движения древнего церковного пения и частные виды украшений, так наглядно для всякого характеризующие знаменный роспев, и отличающие его от всякого другого роспева, напр., кулизмы, колебание ломаное, раздробление ноты по разным слогам текста и т. п., тесно соединенные с построением самых мелодий. Фитные лица также составляют исключительную принадлежность одного знаменного роспева, но присутствие их в ряду мелодических строк известного песнопения не служит несомненным признаком древности его напева, равно как и отсутствие их – признаком позднего его происхождения; ибо фитные лица, как мелодические украшения, по произволу могут быть вводимы в мелодию песнопения, но могут быть и сокращаемы, или даже выбрасываемы.

2) Употребляемые ныне в русской Православной Церкви богослужебные нотные книги напечатаны по благословению Св. Синода на пятилинейной нотной системе в 1772 г. с рукописей, исправленных синодальными иподиаконами и певчими⁷³, и затем продолжают печататься без всяких изменений доныне. Из этих книг Октоих, Ирмологий и Праздники содержат почти исключительно напевы знаменного роспева, в Обиходе же знаменный роспев совмещается с роспевами греческим, болгарским, киевским и частью иными, хотя и не приравнивается к ним по своему достоинству, так как мелодии его преобладают над мелодиями каждого из этих роспевов в отдельности и по порядку изложения занимают между ними первое место. Но и в этой последней редакции, несмотря на изменение нотной системы, столповой или знаменный роспев не потерял никаких существенных изменений. И

1) тождество мелодий знаменного роспева, находящихся в линейных изданиях с 1772 г. и в безлинейных крюковых рукописях, признается всеми исследователями древнерусского церковного пения. Приводим для примера отзыв известного знатока церковного пения Н. М. Потулова в письме к П. А. Бессонову о синодальном издании нотных наших книг в 1772 г., отзыв, который, по словам самого автора, «есть плод многолетнего практического изучения нашего церковного пения»⁷⁴.

«Книги издания 1772 г., – пишет Потулов, – т. е. Обиход, Октоих, Ирмологий и Праздники, суть действительно то, чем не может похвалиться ни один из европейских народов: это есть действительно высокое, неоцененное сокровище во всех смыслах, как духовном, историческом, так и художественном.

По разным обстоятельствам жизни моей, я не имел возможности изучать церковное пение исторически, по рукописям и другим памятникам древности; я должен был избрать путь иной – путь практики и опыта. Не раз с драгоценными книгами (изд. 1772 г.) в руках отправлялся я на богослужение в наш Успенский собор (в Москве), когда там исполнялось пение так называемое «столповое». Нота за нотою следил я за этим унисонным пением божественной литургии, стихир, антифонов и т. п., и сверял его с нотою церковною. Не раз присутствовал я при службах старообрядцев разных согласий, не признающих крюкового пения позднее времен царя Алексея Михайловича; посещал службы церквей единоверческих, где допускаются крюки времен позднейших. С опытными головщиками старообрядцами, с причетниками единоверческих церквей и другими знатоками крюкового пения спевал я и нашу церковную ноту; это делалось так: головщик, причетник или знаток пели по крюку, а я – то же песнопение по церковной ноте. И все эти практические поверки привели меня к тому же заключению, что издание 1772 года сохранило нам в чистоте наше древнейшее церковное пение».

2) Знаменный роспев, по изложению его в печатных нотных книгах 1772 г., сохраняет все те признаки византийского происхождения, какие имеет он и по крюковым нотным рукописям, т. е. имеет расположение интервалов неизменяемой лествицы древних греков, нотируется только в двух тональностях – лидийской и гиполидийской с исключением прочих, в распределении напевов церковных песнопений следует системе византийского церковного осмогласия и указаниям церковного Устава и богослужебных книг, причем сохраняет византийскую систему пентахордов с свойственным ей расположением интервалов, имеет те же, или соответственные им, господствующие и конечные звуки гласов, допускает тот же перенос мелодий из одного гласа в другой, сохраняет те же частные формы мелодического движения и все те же частные признаки, которые характеризуют построение или последовательность мелодических строк знаменного роспева по крюковым рукописям.

3) В частности, в печатных нотных книгах мы находим буквально все те же мелодические гласовые строки и фитные мелодии, какие имеются в крюковых рукописях, и столько же по количеству. Строки эти имеют ту же классификацию по видам песнопений (ирмолойные, октойные, праздничные), по месту в песнопениях (начинательные, средние, кулизмы и конечные) и в своих образцах совершенно тождественны по форме. В строках этих мы видим, наконец, совершенно те же способы и приемы распространения, развития и сокращения, и те же частные мелодические обороты, которые отличают одну строку от другой. Вообще все нотное изложение тех и других нотных книг, кроме незначительных частностей, до того сходно, что «искусные певцы, – по словам о. прот. Д. В. Разумовского, – поставленные, одни – при крюковых, а другие – при нотно-линейных книгах, могут исполнить известную церковную песнь с очень замечательным единством. Сознают это современные любители знаменного безлинейного пения и не чуждаются посему нотно-линейных знаков»⁷⁵. Таким образом, в печатных нотных изданиях 1772 г. мы видим одно из ближайших переложений знаменного роспева с крюковых знаков на линейные, каковы переложения в двустрочных – безлинейно-линейных рукописях – распространены были в России, по установлении нового истиноречия, во второй половине XVII века, и которые частью употребляются и доныне любителями древнего церковного пения.

Разности линейных нотных изданий сравнительно с безлинейными главным образом состоят в следующем:

а) В печатных нотных книгах текст свящ. песнопений излагается в его исправленном во времена патр. Никона виде, согласно с богослужебными не нотными книгами, и только с опущением строчных и надстрочных знаков, которые в певческих книгах знаменного роспева и не необходимы, ибо одни из них (ударения и знаки препинания) ясно выражаются самим движением мелодий, основанным на словесном ритме, другие же (придыхания) при пении не имеют значения. Отсутствие этих знаков в нотных книгах, а также и словоразделения живо напоминает Евфалиево изложение новозаветного текста для церковного чтения. В печатных изданиях 1772 г. удалены из текста: раздельноречное его произношение, многократные повторения букв гласных, а также и слова, не относящиеся к тексту (попевки: терирем, еайни, хабува и др.), уже в XVII веке вызвавшие порицания хомовому пению. Между тем как недостатки эти удерживаются и доныне у некоторых приверженцев старообрядства (напр., у беспоповцев).

б) В печатных нотных изданиях 1772 г. сокращен певческий материал, накопившийся веками в русской Церкви. Выпущены в них все песнопения местно чтимым праздникам, а также в честь Святых. В них содержатся только песнопения, необходимые для отправления годичного круга богослужений (Обиход), а также в частности ирмосы (Ирмологий), стихиры воскресны (Октоих) и стихиры дванадесятым праздникам (Праздники). В мелодическом отношении не вошли в состав печатных книг роспевы, надписанные по местному их происхождению, или по именам известных мастеров церковного пения, так как роспевы эти не были во всеобщем употреблении в русской Церкви и, как производные, не могли удерживать в точности древних мелодических свойств знаменного роспева. Не вошли в них и мелодии роспевов употребительных в XVII веке, но несродных столповому пению. Но взамен их внесены (в нотный Обиход) роспевы: греческий и киевский, ставшие во второй половине XVII и в первой половине XVIII вв. общеупотребительными в практике русской Церкви, а также отдельные образцы болгарского роспева и немногих других (знаменного путевого, Герасимовского).

б) В печатных нотных книгах мелодии знаменного роспева применены к исправленному тексту нотных богослужебных книг, причем восстановлен и правильный словесный ритм относительно просодических ударений, во многих местах нарушенный прежде раздельноречным произношением слов⁷⁶. Применение это, и восстановление ритма, с технической стороны должно было сопровождаться в мелодиях прибавкой дополнительных нот, или же выпуском их по требованию количества слогов и слов текста, а также некоторыми изменениями, сообразно силе и значению просодических ударений речи, т. е. изменениями сильных и слабых времен. Но это применение мелодических строк к тексту песнопений выражает одно из существенных свойств знаменного роспева и не составляет особенности печатных нотных изданий.

Другие разности новопечатных нотных книг с старописьменными крюковыми состоят:

г) иногда в нотном положении мелодий по высоте звуков, не изменяющем, впрочем, мелодического движения. В крюковой нотации точнее выдержано нотирование мелодий по тональностям лидийской и гиполидийской соответственно византийской теории, в печатных же изданиях многие мелодии для удобства голосов нотируются на низших ступенях звуковой лестницы (обыкновенно на кварту, а иногда на секунду ниже нормальной высоты) без точного соответствия теории. А таким образом, крюковая нотация стоит ближе к византийской теории осмогласия, нотопись же синодальных изданий ближе к практическим потребностям церковного пения.

д) В некотором различии способа варьирования одних и тех же мелодических строк. В безлинейных нотных книгах варьирование это, есть почти исключительно мелодическое, состоящее в добавке дополнительных нот между нотами основной мелодии или в конце мелодических строк, в линейных же, сверх того (а иногда и взамен того), встречается иногда варьирование гармоническое, состоящее в замене той или другой мелодической ноты гармоническою нотою, находящеюся в том же ладе.

е) В сокращении в некоторых местах синодальных изданий, или даже выпуске фитных мелодий за, не требуемой священнодействиями, их протяженностью⁷⁷. Но сокращение фит или употребление фит кратких (переводочных) того же характера вместо полных, не выходит из пределов, указанных практикою в древних нотных книгах. Ибо фитные мелодии и в крюковых рукописях часто являются в сокращенном виде и даже выпускаются (напр., в малом знаменном роспеве и в песнопениях, изложенных преводне), а также имеют варианты, отступающие от обычных форм фитных мелодий. Притом сокращения и выпуски фит мы видим только в обычных повседневных и воскресных песнопениях (особенно в Октоихе и Ирмологе), в песнопениях же, имеющих торжественный характер, особенно же в праздничных стихирах (см. Праздники) и в песнопениях выжидательного характера (см. Обиход) фитные мелодии и в печатных изданиях сохранены во всей их полноте и без всяких изменений.

ж) В различии нотного правописания относительно протяженности отдельных нот, а также в различии незначительных подробностей относительно высоты или последовательности некоторых нот при тождестве основного мотива. Например, целая нота, с последующей за ней осьмой безлинейных рукописей, заменяется в линейных изданиях четвертью с точкой и последующей за ней осьмой

Причиною того – разность нотного правописания. В действительности протяженность звука в древних мелодиях зависит от мысли и силы ударения и не может быть точно определена размером той или другой ноты. А потому, и то, и другое обозначение ее нотами, одинаково не точны. Линейное же правописание правильнее уже потому, что сближено с современным нам симметрическим ритмом мелодий и удобопонятнее для нас, чем безлинейное. Что же касается разностей по высоте и последовательности некоторых отдельных звуков, то они, не нарушая не только характера, но и формы мелодических строк роспева, являются иногда в печатных изданиях, как необходимые исправления на основании гармонических или вообще акустических начал самой мелодии.

з) Наконец, никто не будет отрицать, что, существующие наши крюковые рукописи и печатные нотные издания, не служат образцами совершенства, ибо в тех и других могут встречаться недоразумения и ошибки частных лиц – переписчиков ли то, издателей, или даже исправителей церковного пения. Но ошибки эти никем не считаются образцами для подражания, усматриваются и исправляются, или подлежат исправлению по указанию теории древне-византийского церковного пения, через взаимное сопоставление мелодических строк, и через сравнение разных списков и изданий нотных богослужебных книг. Будем надеяться, что и труды современных нам деятелей в области древнего церковного пения не останутся бесплодными.

И. В.

В № 2-м «Руководства для сельских пастырей» за 1886 год сказано, «что в Валдайском уезде и при самом кафедральном соборе, и многих других городских и сельских церквах, на малом входе, после приидите поклонимся и припадем ко Христу… поют аллилуиа 3-жды, а по смыслу молитвы и указанию служебника –1-жды». А мы, с своей стороны, прибавим, что не только в Валдайском уезде, но и во всей нашей X-ской епархии, как в сельских, так и в городских церквах, а равно и на архиерейском служении, и при всех, бывших при мне епископах, пелось и доселе поется это аллилуиа 3-жды, а во всех служебниках, старой и новой печати, положено петь 1-жды. Того мало. По наведенной мною точной справке, с многими печатными нотами оказывается такая же разность в пении аллилуиа с указанием Служебников. Так, например, в круге церковного пения изд. 1833 г. в СПб. Христ. Штедингом положено петь аллилуиа 3-жды.

В нотном Обиходе для духов. учил. по знаменному роспеву – 3-жды.

Там же – по киевскому роспеву – 3-жды.

В нотной обедне члена учеб. комитете С. Миропольского – 3-жды.

В нотном Обиходе Г. Бахметьева – 3-жды.

В синодальном церковном Обиходе, по знаменному – 1-жды.

А по киевскому положению – 3-жды.

Таким образом, почти во всех, ныне существующих печатных и одобренных для общего употребления нотах, повелевается петь это аллилуия 3-жды, только в одном синодальном Обиходе положено 1-жды, да и то по знаменному распеву, а по киевскому и там – 3-жды.

Что же это значит, откуда произошла, и почему и доныне существует такая разность и противоречие Служебника с нотными книгами, об этом судить не беремся. А, что касается нашего личного мнения, никому не навязываемого, то, хотя песнь «Приидите, поклонимся» всецело относится ко второму лицу Пресв. Троицы, но думаем, что нет никакого греха прибавлять к ней аллилуия 1-жды или 3-жды, так как и в Псалтири, писанной за долго до Р. Хр., после славы прибавляется аллилуия 3-жды, а не 1-жды.

Священник Николай Базилевич

1) Помазуемые св. елеем части тела у больного следует ли отирать пред чтением каждого Евангелия, или делать это уже в конец елеопомазания – при чтении разрешительной молитвы?

По словам вопрошающего (о. И. К-ца свящ. с. Н.-Н-ской Х-ской еп.), «помазуемые св. елеем части тела у больного отираются уже в конце елеопомазания – при чтении разрешительной молитвы». Но такой образ действования при совершении таинства елеосвящения мы не можем признать правильным, как не имеющий для себя никакого основания. В существующих Требниках даже и намека нет на то, чтобы помазуемые св. елеем части тела у больного были отираемы уже в конце елеопомазания – при чтении разрешительной молитвы; в древнерусских же Требниках (см., напр., Больш. Требн. Петра Могилы 1646 г., стр. 468; срав. Требн. львовск. изд. 1675 г., л. 185 на обор.) определено и точно предписывалось отирать помазуемые части тела у больного не в конце елеопомазания – при чтении разрешительной молитвы, а тотчас же после помазания и прочтения совершительной молитвы «Отче Святый, врачу душ и телес». О первом помазании св. елеем больного, в Требнике Петра Могилы, между прочим, замечено: «помазующу же первому иерею, диакон, или другой иерей, бумагою абие (тотчас) истирает помазанныя части тела, и отер вся, полагает первый клубок бумажный или мягких па́чесок на блюде, седм бо сих клубков к истиранию помазанных частей, яже по совершении елеосвящения в церкви сжигаются, пепел же их под алтарем вкопан или в умывальное место всыпан да будет» (стр. 468). То же самое сказано и в Требнике львовск. изд. 1675 г. (л. 185 на обор.). Таким образом, лучше следовать точным и определенным наставлениям древних Требников, – отирать помазуемые части тела у больного тотчас после помазания и прочтения совершительной молитвы, чем делать это пред чтением каждого последующего Евангелия или в конце елеосвящения – при чтении разрешительной молитвы, не имея на то никакого оправдания ни в существующих, ни в древнерусских Требниках.

2) Можно ли на литургии по малом входе диакону произносить заупокойное моление об усопших и провозглашать им «вечную память»?

В некоторых церквах В-укого у. Т-ской губернии принято отправлять на литургии по малом входе заупокойное моление о почивших и провозглашать им «вечную память». Это, по словам о. С. П-ва свящ. г. В-ка Т-ской губ., – делается так: после воззвания: «Господи спаси благочестивыя...» диакон пред открытыми царскими дверями и с кадилом в руках громогласно произносит: «Во блаженном успении и вечный покой подаждь, Господи, усопшему рабу Твоему N и сотвори ему вечную память». После этих, громко произнесенных диаконом слов, певчие трижды поют: «вечная память», а диакон с кадилом в руках входит чрез царские врата в алтарь и здесь кадит престол и священника, и, по выходе из алтаря, кадит местные иконы, клиросы и предстоящих в храме. Когда певчие трижды пропоют: «вечная память», а диакон окончит каждение, тогда последний отдаст кадило псаломщику и глаголет в царских вратах ко вне стоящим велегласно: «И во веки веков».

Откуда возникло такое обыкновение в некоторых приходских церквах В-ского уезда Т-ской губ., нам не известно; знаем только, что оно соблюдается и в первоклассном Задонском Богородичном монастыре. В этом монастыре на каждой литургии по входе с Евангелием поется: «Со святыми упокой», а после воззвания: «Господи, спаси благочестивыя» диакон читает Синодик (помянник) и поется «вечная память» (см. историко-статистическое описание первоклассного Задонского Богородичного монастыря, сост. иеромонаха Геронтием. Москва 1871 г., стр. 98; также «Пособие к изучению Устава богослужения Прав. Церкви» священника К. Никольского, изд. 1874 г. Спб. стр. 408). Но, откуда бы ни был заимствован обычай на литургии по малом входе возглашать «вечную память» усопшим, мы не иначе можем смотреть на этот обычай, как на местный, не оправдываемый общей практикой Церкви русской, и не находящий для себя основания в существующих чинопоследованиях литургии. К тому же нужно заметить, что он привносит в существующие чины литургии такую прибавку, которая не находится в прямой связи ни с воззванием: «Господи, спаси благочестивыя», ни с заключением возгласа иерея: «яко Свят еси, Боже наш». Воззвание «Господи, спаси благочестивыя» имеет отношение к живым, а не к умершим, а потому, при архиерейском служении, после сего воззвания и поминаются живые, – подробно перечисляются все те, которые разумеются под благочестивыми (см. Чиновн.). Заключение же возгласа иерея: «яко Свят еси, Боже наш», громогласно произносимого диаконом, также относится к живым – к предстоящему в храме народу: диакон, произнося заключительные слова возгласа: «И во веки веков», и в то же время обводя орарем предстоящих, тем самым приглашает последних начать пение ангельской песни.

Одна из самых ответственных для священника треб и, следовательно, требующая особенной осторожности – это венчание или совершение таинства брака. Когда родители или родственники заявляли мне о желании жениха и невесты повенчаться, я расспрашивал их о вероисповедании, летах, родстве жениха и невесты, и о прочем, что нужно было мне знать, для совершения обыска; справлялся я тогда же и с документами церковными, – и объявлял, можно, или нельзя повенчать желающих, или, что еще нужны мне такие-то документы. Эти необходимы бывают, когда, одно из вступающих в брак лиц, из другого прихода, или же иноверное. Кроме документов обычно я приглашал к себе самих брачующихся, чтобы от них самих узнать, имеют ли они, хотя самые необходимые для православного познания в св. вере Христовой; и, если оказывалось, что они очень мало знают св. веру православную, я заставлял их изучать, хотя самое нужное. «Как вы будете учить св. вере своих детей, – говорил я им, – когда вам Бог даст их, если сами не знаете ничего, или знаете так мало?» Случалось, что из-за незнания даже обычных молитв женихом и невестою я откладывал самый брак, особенно, если это было удобно, и вновь требовал к себе пред браком не знающее св. веры лицо⁷⁹.

Нужно было мне лично говорить с желающими вступить в брак и для того, чтобы узнать, добровольно ли они вступают в брак? Если я слышал от кого-либо, что, например, невеста неохотно идет замуж за избранного ее родителями жениха, то я даже наедине спрашивал ее об этом. И только после того решался венчать жениха и невесту, когда они объявляли мне свое добровольное согласие на этот брак. В случае несогласия на брак жениха или невесты, и в случае принуждения их к тому родителями, я старался согласить тех и других; родителям говорил, что им не нужно принуждать детей венчаться с нелюбимыми ими лицами, и, что грех будет на родителях, если, например, их дочь всю жизнь будет страдать от мужа, за которого она вышла поневоле. «И разве лучше вам будет, – продолжал я, – если ваша дочь, может быть накануне свадьбы убежит от вас и повенчается самокруткой, или еще что-нибудь худое сделает с собою?» Жениху или невесте говорил я, что Бог велел слушаться родителей; они опытнее вас и без сомнения желают вам добра, когда хотят вас повенчать с тем-то. И только уже после решительного заявления женихом или невестою, что они не желают вступать в брак с избранным их родителями лицом, я откладывал брак. Такие случаи, впрочем, бывали очень редки.

Лицо иноверное, вступающее в брак с православным, я обычно убеждал принять православие. Представлял при этом иноверцу, что православная вера – это истинно Христова вера, и указывал при этом на разности между иноверием и православием. Мужу иноверному говорил я: «жена ваша православная, дети будут тоже православные; неудобно уже в семье одному вам быть иноверному. Жена ваша и дети пойдут в церковь православную, будут в ней приобщаться св. Таин Христовых, а вы останетесь лишенным этого божественного дара. Оставаясь в иноверии, вы уже не будете иметь такого согласия и единодушия с своею подругою жизни, как тогда, когда бы вы приняли св. православие». Иногда иноверцы слушались меня и присоединялись к св. Церкви Православной еще перед браком; но чаще давали только обещание принять веру православную. Редкие только оставались непреклонными и твердыми в своем иноверии.

Случалось мне, венчать лиц иноприходных, или только временно проживавших в моем приходе. Если иноприходное лицо вступало в брак с лицом моего прихода, то сомнения в повенчании таких лиц не было у меня. Но я требовал от иноприходного лица, чтобы оно доставило нужные мне сведения о нем от его духовного отца, или же сам сносился с иноприходным священником и, получив удовлетворительные сведения, венчал брак. Затруднения бывали при повенчании обоих лиц иноприходных, по одним их паспортам, – лиц иногда из других епархий, долгое время проживавших на чужбине и скитавшихся в разных местах. Не знаешь, бывало, к кому и обращаться за сведениями об них. С таковыми лицами я обыкновенно так поступал: если они проживали в моем приходе уже несколько лет – два, три года, и бывали каждый год на исповеди у меня, я венчал их без сомнения по одним их паспортам; но, если они бывали у меня на исповеди только один раз, я советовал им или доставить мне сведение от того священника, у которого они были на исповеди ранее, чем у меня, или же снова заставлял их в следующий же пост говеть и потом уже венчал их.

Но несмотря на всю мою осторожность при совершении браков, все-таки пришлось мне повенчать одного православного на второй жене при живой. И это вот как случилось. Кроме приходского священника я был членом тюремного комитета, и в моем ведении были и православные арестанты, которых я навещал в тюрьме и исправлял для них их духовные требы. В тюрьме находился православный средних лет – бродяга, или беспаспортный. До заарестования его он довольно продолжительное время жил, не венчавшись, с одною девицею, и прижил с нею несколько детей. Бродяг обычно посылают в ссылку на поселение; жившая с ним православная, изъявила желание и с детьми идти с ним на поселение, но средств своих не имела на это; по этапу и на казенный счет отправить ее с сожителем суд не имел основания; другое дело было бы, если бы она была законная жена бродяги. Вот суд и придумал повенчать их и тогда обоих отправить на казенный счет в Сибирь на поселение. Написал мне формальное отношение, в котором просил меня повенчать арестанта такого-то, стольких-то лет, православного исповедания, с такою-то, имевшею законный вид. Но в отношении не было сказано, холост арестант или вдов, и после которого брака? Как же, думаю, писать мне в обыске ответ на этот вопрос? Посылаю в суд с бумагой диакона, велю ему извиниться за меня в том, что я беспокою его, и сказать, что у нас форма обыска требует сказать, холост жених или вдов? В суде сказали посланному, чтобы я не сомневался повенчать, и, что, конечно, арестант холост: столько времени он живет уже вне брака с такою-то. Слава Богу, что я не основался на одних словах, а вновь послал бумагу в суд и просил в самой бумаге написать мне, что арестант холост; и тогда я немедленно повенчаю указанных в бумаге лиц. Суд переписал бумагу и написал в ней, что арестант холост. И я уже без сомнения совершил этот брак. Через несколько лет получаю Указ из Консистории представить документы, имеющиеся при обыске означенного брака; эти документы требовались по Указу Св. Синода. Я представил и никакого уже объяснения от меня не потребовалось; но я узнал в суде, что я повенчал арестанта от живой жены, которая нашлась и подала на мужа иск. Нужно было развести его со второю женою и предать суду, как его, так, конечно, и повенчавших его. Но так как я был введен в это незаконное дело отношением суда, то и оставлен был без всякого взыскания.

В случае серьезной или еще опасной болезни православные обычно призывают духовного отца исповедать и приобщать их св. Таин. Это одна из самых тяжелых обязанностей священника; – бывало, в глубокую ночь разбудят и еще торопят: «да поскорее, батюшка, больной очень плох, как бы не скончался». Хорошо еще, если идти к нему или ехать недалеко, а то, бывало, едешь за 10 и более верст; у меня были прихожане за 35 верст от церкви, куда я ездил обычно и крестить детей. Как-де малютку везти за такие версты в церковь, да еще зимой – в такую суровую погоду?

Затруднение бывало у меня при напутствовании больных оттого, что они бывали или в тифозной горячке, или в холере. Благодарение Господу, я не боялся посещать и таких больных и приобщал их св. Таин. В военное время в моем приходе открыли особую больницу для солдат, зараженных тифом, и много их умерло; случалось отпевать их по три и по четыре покойника за раз. И я не помню, чтобы кто из них умер без напутствия св. Тайнами. Знал, что от этой болезни многие умирали, я сам нередко навещал больных и спрашивал фельдшера, или лекаря, кто из больных особенно опасен? Случалось, что сам больной не знал и не чувствовал опасности, но я убеждал такого непременно исповедаться и приобщиться св. Таин; иной отказывался от этого тем, что поел уже, или пил лекарство; особенно опасных больных я уже не оставлял без напутствия, а не очень опасно больных оставлял до утра следующего дня.

Холерных, у которых была частая рвота, я только исповедовал, и приобщал св. Таин только тогда, когда рвота прекращалась. В такое время я обычно советовал говеть всем, и здоровым, а особенно слабым; даже допускал до исповеди и св. причастия и таких, которые совсем не постились в мясоед. «Поститесь, особенно теперь, постом приятным, благоугодным Господу, постом духовным», – говорил я им.

Разные сомнения и затруднения встречались у меня при погребении скоропостижно умерших и самоубийц. Не всякого прихожанина, не успевшего пред смертью приобщиться св. Таин, я считал за скоропостижно умершего, а только такого, который вовсе не хворал и нечаянно умер. Православных, болевших некоторое время, или же престарелых, и бывших у меня в прошедший пост на исповеди и удостоенных приобщения св. Таин, я погребал обычно без всякого полицейского свидетельства. Но, нечаянно умерших, я погребал только по свидетельству полиции, которая в моем приходе была очень снисходительна в таких случаях; иногда даже не вскрывали и трупа. Получив сведение от волостного головы, или члена суда, что никакого подозрения в преступлении нет, полиция немедленно выдавала свидетельство, что нет препятствия к погребению, – и я погребал таких немедленно. Православных, лишавших себя жизни не в здравом уме, погребать я никогда не сомневался. Помню, один военный, даже штаб-офицер, незадолго до несчастной смерти, прибегает поспешно ко мне на дом, избегая каких-то злодеев, покушавшихся на его жизнь, и даже видел их у меня в прихожей; «Вон, вон они, батюшка», – трепеща говорил он мне, и бросился в прихожую, ища кого-то, в повешенном там платье. Разумеется, там он никого не нашел. Сколько мог, я успокаивал несчастного и с миром проводил его на его квартиру. Через короткое время после этого, слышу, этот штаб-офицер застрелился. Разумеется, я похоронил его, конечно по судебно-медицинскому свидетельству.

Прежде не только самоубийц лишали христианского погребения, но и умерших от пьянства, или замерзших нетрезвыми; ныне уже стали очень снисходительны даже к самоубийцам. Судебно-медицинское свидетельство удостоверяет, что такой-то лишил себя жизни не в полном уме; какое священник имеет право не похоронить самоубийцу? И я похоронял таких без всякого сомнения, если о покойнике знал, что он был христианин и бывал у меня на исповеди и у св. причастия; похоронял я и утопленников, найденных в реке. Бог весть, сам ли он добровольно утонул, или печально попал в воду, или еще кто-нибудь утопил его. Случалось, отпевать на самом кладбище совсем разложившийся труп, ни имя, ни фамилия его уже неизвестны были; так покойник был и отпет только рабом Божиим, а записан в метрики неизвестного имени, отчества и фамилии около таких-то лет – мужчина. Но меня беспокоила совесть отпевать, как христианина, намеренно лишившего себя жизни, и безвера, о котором известно было, что он давно уже перестал исправлять обязанности христианина. По моему мнению, нужно было бы предоставить священнику право лишать христианского погребения некоторых самоубийц, хотя бы они лишали себя жизни по судебно-медицинскому свидетельству и в припадке сумасшествия. Безвера, не знавшего много годов св. Церкви Православной, может быть, смеявшегося над всеми ее обрядами, молитвами и таинствами, не может извинить припадок сумасшествия, но может возвратить ему св. веру во Христа Спасителя. И по всей справедливости, он должен быть лишен христианского погребения.

Не могу не рассказать здесь вот о каком случае со мною. В один день приходит ко мне знакомый мне священник и приглашает меня на погребение одного чиновника. «Ваш он прихожанин?» – спрашиваю я. «Нет, не мой, да и ничей, – ответил мне священник, – а меня пригласили отпеть его в моей церкви потому, что иные его сочиновники – мои прихожане». «Был он у вас, или у кого-либо на исповеди и у св. причастия, особенно перед смертью?» – опять я спрашиваю. «Не был ни у кого, да и неизвестно, был ли когда. По крайней мере, пока живет в нашем городе ни у кого не был. Слышно, что пред смертью предложили ему приобщиться св. Таин, но он этого не сделал». «Как же мы такового будем отпевать?» «Не имеет права не отпевать, – сказал мне священник, – по формуляру он числится православным, и на отпевании будут его сослуживцы, из коих есть подобные покойнику, будут даже высокие лица, будут певчие, музыка. Вот, просят и вас». Поболел я душой о скончавшемся, поболел еще более о подобных ему живых, и согласился участвовать при погребении.

В назначенное время, с возможною для нашего города торжественностью, тело умершего было перенесено из квартиры в церковь; при перенесении попеременно пел певческий хор и играла военная музыка. Пред литургией я спросил приходского священника, будет ли он говорить поучение при погребении? «Не буду, – сказал он мне, – но было времени приготовить его». Я решился сказать наставление, окружающим гроб, и сказал, обращая речь свою к умершему. Речь моя не была, конечно, панегириком умершему, и своею необычайностью произвела на некоторых слушателей сильное, но неприятное впечатление. Меня начали укорять в том, будто я просто ругал умершего.

Нашелся один корреспондент, который написал об этом в светской газете, извратив содержание моей речи. Послал было я свою речь в редакцию газеты и опровержение корреспонденции, но редакция не соблаговолила напечатать мое опровержение. Чтобы показать, что именно я сказал в своей речи, я нашел нужным в немногих экземплярах отпечатать ее и раздать некоторым. Теперь дело уже прошлое, но я не думаю, чтобы при данных обстоятельствах я погрешил или против умершего, или против слушателей, особенно тех из них, которые были добрыми православными. Конечно, тем из слушателей, которые не имели в себе веры, надежды и любви, не могла поправиться моя речь; – я таким возвещал горе, великое горе. Но за умершего я призывал слушателей молиться. Великим почетом при погребении умершего, ничем не оказавшего своей твердости в св. вере и даже одной верности православию, как бы хотели показать, что эта твердость и верность не важны, или даже как бы хотели наградить его за его слабость в вере. Это было слишком больно для меня, как пастыря Церкви, – и вот в речи своей я сказал, что безвестным грозит праведный суд нелицеприятного Судии Господа, не указывая ни на кого, и даже старался выделить умершего из числа неверов.

При погребении часто приходится нарушать закон о погребении умерших через трое суток, или по истечении 72 часов после смерти. В законе указаны только заразительные болезни и эпидемические; умерших от таковых, разрешается погребать и ранее троих суток, даже в тот день, когда умер человек. Но бывают случаи, когда в жаркое время трупы умерших от обыкновенных (незаразных) болезней очень скоро разлагаются, и отлагать погребение до четвертого дня слишком тяжело для родственников умершего, да конечно и небезвредно для живых. На первых порах я боялся нарушить, означенный выше закон, и отлагал погребение умерших до четвертых суток, но потом увидел, что отпевать, особенно в церкви, покойников, уже очень сильно разложившихся, едва выносимо, для провожающих покойника, и стал соглашаться погребать умерших по желанию родных на третий день после смерти. И вообще держался такого правила: если тело покойника начинало разлагаться, я немедленно погребал его.

П. И. П.

Гл. 19. Ст. 31. Иудее же, понеже пяток бе, да не останут на кресте телеса в субботу, бе бо велик был день той субботы… Так как это была пятница, то если бы тогда не были сняты с крестов тела, то они оставались бы на крестах и в субботу, и их мог бы застать висящими в тот великий день субботы, т. е. Пасхи, – что казалось осквернением праздника. Субботу ту евангелист называет великим днем не только потому, что он почитался как суббота вообще, но и потому, что на него падал теперь праздник опресноков, и значит, это был двойной праздник. Такую субботу называли субботою суббот, подобно тому, как говорят торжество торжеств, праздников праздник, т. е. двойной праздник. [Кроме того, и во второзаконии было такого рода повеление относительно повешенного на кресте: да не пренощует тело его на древе, но во гробе погребите его в той же день (Втор.21:23)].

Ст. 31... Молиша Пилата, да пребиют голени их и возмут. Иудеи просили Пилата, чтобы перебить голени распятых на кресте, для того, чтобы ускорить их смерть.

Ст. 32. Приидоша же воини... которые получили приказание от Пилата.

Ст. 32. И первому убо пребиша голени... распятому с правой стороны Иисуса Христа.

Ст. 32... И другому распятому с ним... то есть с Иисусом Христом.

Ст. 33. На Иисуса же пришедше, яко видеша его уже умерша, не пребиша ему голений. После этого воины подошли к Иисусу Христу, желая и этим высказать презрение к Нему в угоду иудеям.

Ст. 34. Но един из воинов копием ребра ему прободе: и абие изыде кровь и вода. Чудесное дело, и ясно показывающее, что прободенный больше человека. Из мертвого человека, хотя бы кто-либо тысячу раз его пронзил, не пойдет кровь. Итак, Спаситель прободается копьем в ребро, потому что было прободено грехом и ребро Адама, то есть Ева, и прободение ребра исцеляет прободением же ребра. Источает же кровь и воду, указывая этим на два новых крещения, на крещение кровию мученичества и на крещение водою возрождения, – и струями крови и воды потопляет струю греха. (Иначе: Спаситель источает два источника, водою очищая Церковь, а кровию питая ее, так как водою мы возрождаемся, а божественною кровию и телом питаемся. Поэтому, когда ты приступаешь к страшной чаше, веруй, что будешь пить из самого ребра Господня, и в таком именно настроении подходи. Затем, желая подтвердить такое чудо, евангелист говорит):

Ст. 35. И видевый свидетельствова... Это записал тот, который сам видел это, а не слышал от другого.

Ст. 35... И истинно есть свидетельство его... потому что он видел то, о чем свидетельствует и в особенности потому, что он пишет и о поругании над Учителем. Таким поруганием было прободение ребра Его, хотя и последовало при этом чудо.

Ст. 35… И тот весть, яко истину глаголет… Он достоверно знает это, потому что присутствовал тогда и видел, хотя иудеи и упрекают его во лжи.

Ст. 35… Да вы веру имете. Иоанн записал это, чтобы вы, уверовавшие во Христа, поверили и этому.

Ст. 36. Быша бо сия, да сбудется писание… которое написано в законе Моисеевом и говорит:

Ст. 36… Кость не сокрушится от него. Хотя, по-видимому, это было написано о преобразовательном агнце, однако, в действительности оно написано было об Агнце истинном, предсказывая то, что исполнилось теперь.

Ст. 37. И паки другое писание глаголет… пророческое. (Вероятно, следующее изречение было выброшено иудеями после того, как сделалось известным Евангелие, потому что теперь его нигде нет, – или же под другим писанием разумеются здесь, так называемые апокрифические книги).

Ст. 37… Воззрят нань, егоже прободоша. Воззрят на Него, грядущего с неба в день суда. И узрят, говорит Иисус Христос, Сына человеческаго, грядуща на облацех небесных с силою и славою многою (Мф.24:30).

Ст. 38. По сих же моли Пилата Иосиф, иже от Аримафея, сый ученик Иисусов, потаен же страха ради Иудейска, да возьмет тело Иисусово... Прочитай объяснение этих слов в толковании того места 27 главы Евангелия от Матфея, где сказано: позде же бывшу прииде человек богат от Аримафеа, именем Иосиф (Мф.27:57).

Ст. 38–40… И повеле Пилат. Прииде же и взят тело Иисусово. Прииде же и Никодим, пришедый ко Иисусови нощию прежде, нося смешение смирнено и алойно, яко литр сто. Прияста же тело Иисусово, и обвиста е ризами со ароматы, якоже обычай есть Иудеом погребати. Все это объяснено при толковании дальнейших слов вышеупомянутой 27 главы Евангелия от Матфея. А о том, когда Никодим приходил к Иисусу Христу ночью, сказано в 3-й главе этого Евангелия. (Будем же и мы подражать этому благообразному члену синедриона, благопристойно думая о причащении тела Господня, усердно намащая его благовониями добродетелей, обвивая его пеленами чистой совести, и полагая в новом, и совершенно чистом гробе своего сердца).

Ст. 41–42. Бе же на месте, идеже распятся, верт, и в верте гроб нов, в немже николиже никтоже положен бе. Ту убо пятка ради Иудейска, яко близ бяше гроб, положиста Иисуса. При толковании 27-й главы Евангелия от Матфея сказано и об этом. Иосиф и Никодим хотели положить тело Иисуса Христа в другом лучшем гробе дальше от города, но ради пятницы иудейской, т. е. празднуемой иудеями с вечера, когда нельзя было ни пойти далеко, ни сделать ничего другого, и в особенности же потому, что уже наступала Пасха, они положили тело Его в ближайшем гробе. Так уже устроило Божие Провидение, чтобы и жены могли посмотреть, где тело полагается, и ученики могли прийти, вследствие близости, и видеть, совершившиеся там чудеса.

Глава 20. Ст. 1. Во едину от суббот... Прочитай объяснение первого стиха 28-й главы Евангелия от Матфея: в вечер же субботный, светающи во едину от суббот (Мф.28:1) …

Ст. 1–2... Мария Магдалина прииде заутра, еще сущей тме, на гроб: и виде камень взят от гроба. Тече убо и прииде к Симону Петру и к другому ученику, егоже любляше Иисус, и глагола има: взяша Господа от гроба, и не вем, где положиша его. И в этом месте Иоанн умалчивает о других женах, потому что о них было сказано уже у других евангелистов, а говорит о Марии Магдалине, потому что об этом умалчивают другие. Затем, прочитай толкование вышеуказанной 28 главы Евангелия от Матфея, начиная со слов: в вечер же субботный, свитающи во едину от суббот (Мф.28:1) до того места, где сказано: единии же надесяте ученицы идоша в Галилею (Мф.28:16); там найдешь объяснение приведенных стихов и соглашение повествований четырех евангелистов. Петру и Иоанну говорит Мария Магдалина, потому что Петр был первым из учеников, а Иоанн – возлюбленным, и оба они больше других любили Господа: они одни только последовали за Иисусом Христом, когда иудеи связавши повели Его к Анне и Каиафе.

Ст. 3. Изыде же Петр и другий ученик, и идяста ко гробу. Никому из остальных учеников они ничего не сказали; кроме того, по горячности, не обратили внимания даже на иудеев и стражу при гробе.

Ст. 4. Течаста же оба вкупе… соперничая, в обнаружении своей ревности.

Ст. 4… И другий ученик тече скорее Петра, и прииде прежде ко гробу, так как он был крепче телом.

Ст. 5. И приник виде ризы лежащия… т. е. погребальные пелены.

Ст. 5… Обаче не вниде… испугавшись, или же удовлетворившись и этим.

Ст. 6. Прииде же Симон Петр в след его, и вниде во гроб… ничего не боясь, чтобы только загладить вину прежней робости, или желая лучше исследовать дело. Итак, оба они победили друг друга, Иоанн – тем, что первый прибежал ко гробу, а Петр тем, что вошел во гроб. (Найди в 24-й главе Евангелия от Луки место, где говорится: Петр же востав тече ко гробу (Лк.24:12) и прочитай объяснение его до слов: дивяся бывшему, – как необходимое, и для понимания этого места).

Ст. 6–7… И виде ризы едины лежащя, и сударь, иже бе на главе его, не с ризами лежащь, но особь свит на едином месте. Оба эти обстоятельства служили несомненными признаками воскресения. Если бы кто-либо перенес тело Иисуса Христа в другое место, то не обнажал бы его, и если бы кто-либо похитил, то не заботился бы о том, чтобы еще сложить как следует плат и положить его на едином месте, т. е. не на том, где были положены погребальные пелены, – а перенес бы, или похитил бы тело так, как оно лежало, потому что он не тратил бы столько времени на совершенно лишнее дело, боясь быть пойманным на месте преступления и подвергнуться сильнейшему наказанию. Кроме того, смирна, с которою было погребено тело Иисуса Христа, весьма клейкое вещество, и она конечно очень крепко приклеила к Нему погребальные пелены, так, что нельзя было и оторвать их. Поэтому-то пелены были положены отдельно одна от другой, и плат был тщательно свернут, чтобы мы знали, что Иисус Христос воскрес со властью, никого и ничего не опасаясь. Сударь – это был небольшой плат, каким было покрыто и лицо умершего Лазаря.

Ст. 8. Тогда убо вниде и другий ученик, пришедый прежде ко гробу... приглашенный Петром.

Ст. 8… И виде, и верова... увидевши несомненные доказательства воскресения.

Ст. 9. Не убо ведяху писания, яко подобает ему из мертвых воскреснути. [Евангелист указывает причину, почему ученики не поверили не только женам, которые возвестили им о воскресении, считая это за мечтание (Лк.24:11), но и двум ученикам, шедшим в Еммаус (Лк.24:13 и дал.)]. Он говорит, что ученики не понимали писаний, которые учили о воскресении Иисуса Христа; а писания эти рассеяны в различных местах псалмов Давидовых и пророческих книг.

Ст. 10. Идоста же паки к себе ученика… т. е. в свое местопребывание.

Ст. 11. Мариа же стояше у гроба вне плачущи… Она пришла ко гробу позже Петра и Иоанна, потому что не могла сбежаться с ними; не встретила она их и тогда, когда они уже возвращались, так что не могла узнать от них ничего более достоверного.

Ст. 11–12… Якоже плакашеся, приникше во гроб, и виде два Ангела в белых ризах… Это были те же ангелы, которые и прежде явились ей, и бывшим с нею женам. Но почему же они не явились Петру и Иоанну? Потому что для них, как более сообразительных, достаточно было и того, что они видели, чтобы уверовать.

Ст. 12… Седяща, единаго у главы, и единаго у ногу, идеже бе лежало тело Иисусово. Ангелы сидели здесь – ради Марии; они сияли – от радости. (При гробе Иисуса Христа оставались еще ангелы для того, чтобы возвестить и уверить, что Господь воскрес, а не похищен был).

Ст. 13. И глаголаста ей они: жено, что плачешися… Так как Мария не смела спросить ангелов, то они сами говорят к ней.

Ст. 13… Глагола има, яко взяша Господа моего, и не вем, где положиша его. Она предполагала, что тело Иисуса Христа было перенесено в другое место теми, которые погребли его.

Ст. 14. И сия рекши обратися вспять, и виде Иисуса стояща… Но почему Мария, не узнавши еще ничего от спрашивающих ее ангелов, тотчас обернулась назад? Потому что, лишь только Иисус Христос внезапно явился позади ее, ангелы, увидевши своего Владыку, тотчас же со страхом встали и смотрели на Него, как прилично рабам. Поэтому, Мария обернулась посмотреть, кто им явился.

Ст. 14... И не ведяше, яко Иисус есть… потому что Он явился в другом виде, хотя смиренном и обыкновенном, чтобы не поразить ее.

Ст. 15 Глагола ей Иисус: жено, что плачеши? кого ищеши? она же мнящи, яко вертоградарь есть, глагола ему: господи, аще ты еси взял его, повеждь ми, где еси положил его; и аз возму его. Так как Иисус Христос явился в смиренном и обыкновенном виде, и притом в саду, то Мария подумала, что это садовник. Не узнала она и голоса Иисуса Христа, потому что он был не такой, как всегда. Она предполагала, как выше сказано, что тело Иисуса Христа было перенесено в другое, более безопасное место, и вынесено садовником. (Повеждь ми, говорит она, где еси положил его: и аз возму его, и положу в другое место, безопасное от всяких злых умыслов). (Кто считает Господа Творцом и Промыслителем только тех, которые должны родиться и умереть, тот принимает его за садовника. Поэтому-то Господь и избегает прикосновения такого человека, так как Он, по мнению такого, еще не вошел в прежнее достоинство и равенство с Отцем. Недостойны Господа те, которые приступают к Нему с такими мыслями о Нем).

Ст. 16 Глагола ей Иисус: Марие, она же обращшися глагола ему: Раввуни, еже глаголется, Учителю. Теперь, переменивши голос и вид на более знакомый, Иисус Христос благоволил, чтобы Мария узнала Его; и тотчас же узнавши Его, она закричала от сильной радости: Учителю! (Но каким образом Мария, отвернувшись, могла говорить прямо к Господу? Сказавши то, что она прежде говорила, Мария обернулась к ангелам, чтобы посмотреть, есть ли они еще, или спросить, кто это так испугал их; а затем, когда Иисус Христос позвал ее, она сейчас же обернулась к Нему).

Ст. 17. Глагола ей Иисус: не прикасайся мне. Мария бросилась, чтобы обнять ноги Иисуса Христа, как бывало прежде, а Иисус Христос удерживает ее от такого обращения с Ним, как прежде, потому что тело Его уже стало божественным.

Ст. 17… Не у бо взыдох ко Отцу моему… Это сказал Иисус Христос Марии не для чего-либо другого, говорит Златоуст, а для того только, чтобы она знала, что Он теперь выше и больше должен быть почитаем. Кто хочет вместе с телом взойти к Богу Отцу, тот очевидно отверг уже тление тела. Но немного прежде она и другая Мария ухватилась за ноги Иисуса Христа, о чем сказал евангелист Матфей (Мф.28:9) и Он не удержал их от этого, предоставляя им возможность через прикосновение убедиться, что Он не призрак; а теперь не позволяет, потому что Мария забыла уже о том видении и прикосновении, и не уверовала.

Ст. 17… Иди же ко братии моей, и рцы им: восхожду ко Отцу моему и Отцу вашему, и Богу моему и Богу вашему. Но Иисус Христос не сейчас же имел взойти, а спустя сорок дней; для чего же Он говорит – восхожду? Конечно, для того, чтобы еще более возвысить мысли Марии, чтобы подтвердить, что Он теперь выше и божественнее, чтобы убедить, что теперь нужно смотреть на Него с большим благоговением. Кроме того, слово восхожду значит здесь – желаю взойти, и потому, действие это может относиться и к дальнейшему времени. Иисус Христос напоминает ученикам о том, о чем Он часто говорил им, прежде чем был предан на смерть. Братьями Он назвал учеников, потому что и Сам Он был человек и был родствен им по человечеству. В ином смысле назвал Иисус Христос Бога Отца Своим Отцом, а в ином смысле – Отцом учеников: Своим, по природе как единосущный Ему, а Отцом учеников – по творению и промышлению, как творений Его, и удостоенных Его промышления. (Назвал Его также Богом и Своим, и учеников, как вообще людей. Но почему же Иисус Христос не сказал прямо: и Богу нашему, а и здесь отделил Себя? Потому что, хотя Он был человеком и братом учеников по Своей человеческой природе, однако, далеко превосходил их, вследствие соединения с божественною природою, и безгрешности).

Ст. 18. Прииде же Мария Магдалина поведающи ученикам, яко виде Господа и сия рече ей… и, что Он сказал ей это. (Так как весьма вероятно, что ученики, услышавши это, или не поверили женщине, как и прежде, или же, поверивши ей потому, что рассказ ее был подтвержден Петром и Иоанном, начали скорбеть о том, что и они не удостоились такого видения, – то Иисус Христос является и им в тот же день. Сначала Он возбудил в учениках желание видеть Его, а потом, когда желание это у них было сильно, явился и им).

Не имея случай разделить с вами ваше горе лично, считаю своим долгом выразить вам свое полное сочувствие заочно.

Вы поражены горем великим: старший сын ваш, краса школы, в которой учился, утеха ваша и радость, навек оставил вас, – и как неожиданно. Откуда это вам такое испытание? За что это такая кара? Вы, конечно, спрашиваете себя и уже раздумываете про себя: не за это ли Бог послал на вас такое горе? не за это ли?

Мне пришли на мысль прежде всего страдания праведного Иова. За что он лишился не одного сына, а всех своих семи сыновей и трех дочерей, всего своего имения; и сам, пораженный страшною проказою, сидел за городом на навозной куче и черепком очищал гноящиеся на себе струпы? Пришедшие к нему друзья его, доказывали ему, что он видно тяжело согрешил перед Богом, когда терпит такие страдания, иначе милосердый и праведный Господь не послал бы на него такого страшного наказания. Однако же оказалось, что Иов, праведный и благочестивый человек, терпел это великое несчастие не по своей вине, а по особенным намерениям Божиим. Спрашивали и ученики Спасителя о слепорожденном: кто согрешил, он ли сам, или родители его, что родился слепым? Но Господь отвечал: не согрешили ни он, ни родители его, но это допущено Господом для того, чтобы на нем явились дела Божии (Ин.9:2–3).

Видите ли? Бывают у людей великие несчастия не все по вине их самих, или их близких, но бывают и для того, чтобы явились на людях дела Божии. Какое же дело Божие явилось в несчастной кончине вашей дорогой надежды, вашей сладкой утехи – сына? Конечно, на это прежде всего с полною покорностью верующего христианина нужно сказать: это воля Божия; Ему, Царю небесному, угодно было взять к Себе вашего сына, буди же Его св. воля! Но, размышляющий христианин найдет и пояснение этого несчастия.

Сын ваш, развившийся уже очень достаточно, скромный до излишества для светского общества, чистый как голубь, искренно верующий, отошел от вас на небо к св. ангелам, к праведным людям, отошел к самому милосердому Господу. Разве это не явное дело милосердия Божия к вашему сыну? Что ещё ожидало эту незлобивую, невинную душу в этом грешном мире? Сколько встретила бы она может быть соблазнов и увлечений, а может быть и падений! Не лучше ли, не бесконечно ли счастливее для него невинным перейти в рай, чем испытывать здесь борьбу со злом и быть иногда побежденным? Вот Господь и сохранил его от этой борьбы и чистым взял его к Себе, где он останется чистым во веки веков.

Но вы конечно об участи его и не говорите, без сомнения, вы веруете, что он на небе в райских обителях. Мне-то, конечно, думаете вы, какая потеря, какое горе! Да и вам потеря ли? Вы лишились наследника, советника, помощника, попечителя. Но ведь вы, вполне, я уверен, верующий христианин, – веруете и в то, что праведники на небе молятся за нас и своими святыми молитвами оказывают нам великую помощь (Иак.5:16). Ваш родной сын, душа которого так близка вашей душе, думаете ли забудет вас у Царя небесного? Не будет ли чистая душа его изливаться в горячей непрестанной молитве за вас пред престолом Всевышнего? Не будет ли он лучшим вашим помощником там, на небе, чем здесь на земле? И не явится ли вам с неба, ради его молитв, особенная милость Божия? Да уже не явилась ли?

Если мое предположение верно, что вы спрашиваете себя: за что это на меня такое наказание Божие? Не за то ли? То уже это благо вам от Бога. Вы, значит, рассматриваете ваши дела, сознаете, что и то-то вы не истинно по-христиански сделали, и тем-то согрешили перед милосердым Господом. И верно, никто из нас не может похвалиться своею праведностью пред Богом; все мы грешные люди. Но под тяжестью несчастья, придя в себя и сознав свои согрешения, чтобы изгладить их, чтобы очистить свою совесть и примириться с Богом, вам нужно св. дело довести до конца, – необходимо в св. таинстве получить благодать Божию, очищающую нас от всех беззаконий наших, нужно соединиться со сладчайшим Господом Иисусом Христом, приняв Его животворящие Тайны. И тогда облегчится, забудется всякое горе, как бы оно велико не было. Не к тому ли и вас влечет милосердый Господь Бог? Посетив нас несчастием, Спаситель говорит нам: приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас (Мф.11:28)⁸¹.

Без сомнения, теперь у вас только и думы, только и слов, что о своем возлюбленном сыне, улетевшем от вас на небо к Богу. Как верующий христианин, вы и сам возносите за него свою теплую молитву, и других заставляете и просите молиться об упокоении усопшего кровного сына своего. Не явно ли, что вы душой своей как бы живете на небе с сыном своим, с праведниками, с самим Богом. А жить так на земле разве не великое благо для христианина?

Видите ли, уважаемый NN, что не напрасно милосердый Господь посылает на нас несчастия; в самом несчастии Он проявляет к нам Свое благоволение, Свою отеческую заботу об нас, и через несчастие влечет нас к Себе: в самом несчастии устрояет для нас великое счастье – спасение нашей души. И мы опытно, несомненно уверяемся, что, кого любит Господь, наказывает.

П. И. П.

Подольская духовная Консистория, для предотвращения покражи из церквей денег, принадлежащих попечительствам, предписывает духовенству епархии принимать на хранение в церкви попечительские деньги в том только случае, если общество, по утвержденному мировым посредником приговору, примет на себя ответственность за целость капитала, не относя таковой к церковному причту и старосте, – притом деньги эти должны храниться в особом сундуке, под ключом кого-либо из членов попечительства, и в количестве никак не большем 100 руб. вместе с церковными деньгами, так как хранение в церкви большей суммы, кому бы она ни принадлежала, не допускается 131 статьей Устава духовных Консисторий и строго воспрещается Синодскими предписаниями. При этом духовенство предупреждается, что с виновных в неисполнении настоящего распоряжения, на случай кражи денег, будет взыскиваться через вычет из жалованья вся похищенная сумма.

– Екатеринославская духовная Консистория предписывает духовенству епархии, чтобы причты тех церквей, где имеются кружки, устроенные вне храма, или ограды для сбора пожертвований, по силе Указа Св. Синода от 23 января 1842 года, убирали кружки на ночь в церковь, для предупреждения похищения. Другим же распоряжением своим та же Консистория предписывает, чтобы кружки, устроенные вне оград церквей для сбора пожертвований без разрешения епархиального начальства, были сняты и впредь не устраивались.

– Тверская духовная Консистория объявляет всем причтам епархии, что они не имеют права записывать в метрических книгах незаконнорожденных детей, рожденных в законном браке, так как по силе действующих узаконений, все дети, рожденные в законном браке, признаются законными, и право на оспаривание законнорожденности младенца, родившегося при существовании законного брака, принадлежит только мужу его матери (ст. 119 и 123 зак. гражд. 1 ч., Х т. свода 1857 г.).

– Владимирская духовная Консистория вменяет в обязанность: 1) оо. благочинным – в присутствии причтов и церковных старост проверять наличность ценного церковного имущества (золота, серебра, камней и т. п.) по описи, и если в описях не обозначены цены каждой вещи в отдельности, то озаботиться оценкой и таковую внести в опись к местам соответствующим; 2) причтам и церковным старостам – внести в опись, купленную или даром приобретенную вещь, непременно с указанием цены; 3) оо. благочинным и причтам церковным вместе с церковными старостами – при заявлениях гражданскому начальству о краже из церкви, непременно заявлять в качестве гражданского иска убытки церкви с просьбой взыскать таковые с виновного; 4) оо. благочинным в своих донесениях о кражах из церквей сообщать епархиальному начальству определенную цифру убытков, заимствуя цену похищенного из описей, или производя оценку при участии причта, церковного старосты и, где возможно, сведущих людей.

– Ввиду установленной нормы для представления к наградам, и для более строгой и правильной оценки заслуг каждого, Новгородская духовная Консистория предписывает благочинническим советам, чтобы на будущее время представляли к награде не более одного лица из благочиннического округа, и притом такого лица, которое выдается своими заслугами, особенно по делу религиозно-нравственного образования народа, добрыми качествами и продолжительною службою, а если в округе такого лица не окажется, то и не утруждали бы начальство бесполезной перепиской; ходатайства должны быть не от одних только благочинных, а от благочиннических советов. Все ходатайства, какие будут поступать не согласно с настоящим постановлением, будут оставляемы без рассмотрения. – Что же касается лиц, бывших под судом и понесших наказание, препятствующее к получению наград, то прежде представления их к таковым должно быть возбуждаемо ходатайство о не считании препятствием, наложенного на них взыскания, к повышениям по службе и награждению их, с представлением фактических данных, для убеждения, в полном этих лиц, исправлении.

– Та же Консистория объявляет для всеобщего сведения по епархии, что псаломщики, занимающиеся в школах обучением детей церковному пению, могут показывать об этих своих занятиях в послужных списках своих, и, что на таковые занятия будет обращено внимание при определениях на высшие должности и при перемещениях на лучшие места.

– Для устранения неправильных требований волостными правлениями метрических выписок, которыми отвлекается духовенство от исполнения прямых его обязанностей, та же Консистория предписывает по епархии, чтобы священники высылали метрические выписки судебным следователям и вообще судебной власти по тем только требованиям, с коими будут они обращаться непосредственно к ним, священникам, исключая тех случаев, когда волостными правлениями при отношениях их о высылке приложено будет подлинное требование судебного следователя или прокурора окружного суда, а на просьбы волостных правлений о высылке выписок, в которых только прописывается о необходимости таковых известному должностному лицу, сразу же уведомляли о присылке к ним подлинного требования того лица.

– Так как при обращении за справками к клировым ведомостям, в большинстве случаев замечено, что многие из них пишутся небрежно, неразборчиво и с опущениями, то, в предупреждение подобных беспорядков, Полтавская духовная Консистория строго предписывает всему духовенству епархии на будущее время не допускать этого. Кроме сего, лета членов причтов и их семейств означать непременно в служебной графе, а не в графе, где должны быть выставляемы месяцы и лета прохождения службы. Детей показывать, кто из них, и где воспитывается, находится на службе, или живет при отце или матери. Прохождение службы писать не в одну строку, а порознь каждое прохождение должности; так, например: если был депутатом, или чем другим, и оставил должность почему-нибудь, или уволен, то писать: определен депутатом или членом благочиннического совета, в каковой должности состоял по такое-то время и т. д.; в графе о подсудности делать точные отметки: когда именно, и за что был под следствием или судом, с какого времени, и какому штрафу или наказанию подвергался, и на основании какого решения; или же: состоит под следствием по такому-то делу, с такого-то времени. Благочинные же обязываются под собственною ответственностью принимать от причтов и представлять в Консисторию клировые ведомости только в таком именно порядке, какой требуется, в противном случае возвращать для исправления обратно.

– Тобольская духовная Консистория предписывает священникам раскольнических приходов принять на первый раз следующие меры для противодействия раскольнической пропаганде: в деревнях, где преимущественно гнездится раскол, служить чаще литургии на переносных престолах, открывать собеседования, заботясь, чтобы на этих собеседованиях было общее пение, раздавать прихожанам книги Священного Писания в русском переводе и брошюры противораскольнического содержания и открывать в тех же деревнях церковно-приходские школы. С совращенными же в раскол из православия, сколько возможно чаще собеседовать, стараясь при этом влиять на старших в семействе лиц. В случае же усмотрения совращения православных в раскол, кроме увещаний немедленно доносить местному полицейскому управлению, для производства дознаний о действиях совратителей и своевременно давать знать епархиальному начальству, как о принятии сей меры, так и о результатах ее.

– Тобольский преосвященный воспретил всем членам причтов епархии принимать на себя обязанности делопроизводителей или казначеев в ссудо-сберегательных товариществах.

– Тот же преосвященный объявляет причтам епархии, чтобы они, в случае похищения денег и вещей, принадлежащих церкви, кроме благочинного, немедленно давали знать полиции и волостным правлениям для своевременного по горячим следам принятия мер к обнаружению преступления.

– Тульская духовная Консистория циркулярно объявляет всем благочинным епархии, а через них и всем приходским священникам и прихожанам, что 1) очередные выборы старост к приходским церквам должны быть производимы в последнем месяце истекающего трехлетия; 2) избираемы должны быть лица вполне благонадежные, не состоящие под судом и не лишенные по суду права на прохождение общественных должностей, не занимающиеся раздробительною продажею крепких напитков, имеющие в районе известного прихода собственную оседлость и постоянное жительство, и не моложе 25-летнего возраста; 3) выборы должны производиться в церкви, – ибо, о решении дел, относящихся до церкви, приличнее рассуждать в церкви, нежели в каком другом месте, – при посредстве благочинного, с согласия причта и без всяких сторонних влияний на выбирающих, и 4) приговор об избранном должен быть своевременно составлен в установленной форме и всеми выборщиками подписан поименно, так, чтобы можно было видеть, кем именно известное лицо избрано.

– Литовская духовная консистория предписывает священникам епархии отнюдь не брать на себя подрядов на содержание постойной повинности или земской почты, так как это противоречит прямым церковным и гражданским установлениям.

– Ввиду замеченного большого скопления наличных сумм при церквах и монастырях епархии, Новгородский преосвященный подтверждает монастырским начальствам и церковным причтам, чтобы все наличные суммы, не требующиеся на текущие нужды, были непременно помещаемы в сберегательные кассы при казначействах, и при этом предупреждает, что виновные будут подвергаемы взысканиям, как не радеющие о приращении, вверенных им капиталов.

– Орловский преосвященный, ввиду повторяющихся несообразностей при расписании стен храма живописью, предписывает духовенству епархии, чтобы, при прошениях о расписании стен храма живописью и священными изображениями, непременно прилагаемо было расписание картин с указанием, на каком месте храма и какая картина предполагается быть написанною; при написании же картин наблюдать, чтобы мастера строго держались подлинников Православной Церкви и писали без всякого суемудрия.

– Ставропольская духовная консистория, в силу Указа Св. Синода от 17 января 1887 г. за № 2, объявляет к должному и неуклонному исполнению, чтобы лица и учреждения духовного ведомства, в заведывании коих имеются процентные бумаги, при получении процентов по купонам в подлежащих ведомствах, старались делать справки – не вышли ли в тираж те билеты, по коим получаются проценты. При этом консистория предписывает благочинным епархии истребовать от всех подведомых им церковных причтов списки процентных билетов, в пользу церквей и причтов имеющихся, с обозначением ценности, времени выпуска билетов и №№, не включая в эти списки книжек государственного банка, контор и отделений оного, и списки эти без замедления представлять в консисторию.

– Что же вы хотите, наконец, чтобы я сделал с вашим ревматизмом? – вскричал в отчаянии знаменитый французский доктор Рекамье, приглашенный чуть ли не в двадцатый раз к больному, страдающему ревматизмом.

– Да припишите хоть что-нибудь, – молил больной.

– Я не знаю более никакого лекарства, – отвечал доктор.

– Зато я знаю, – раздался чей-то голос из кухни.

Это была старая служанка, которая вошла в комнату с капустными листьями в руках. Молча приложив листья к больному месту, она удалилась в кухню с величественным видом, который как бы говорил: «завтра вы увидите, что из этого выйдет».

Как истинный ученый, Рекамье и не подумал смеяться над лекарством старухи. Он решил обождать, и результат так поразил его, что после нескольких таких же удачных опытов, знаменитый доктор сделался самым ярым защитником употребления капустного листа в медицине.

Не один доктор засмеется вам в лицо, если вы вздумаете заговорить с ним о лекарственных свойствах капустного листа. Для докторов лекарство это – чересчур просто. Тем не менее, у Рекамье явилось много последователей и один из них, ученый доктор Блан, посвятил тридцать лет своей практики, чтобы искоренить предрассудок против капустного листа. Он издал целую книгу «О медицинских свойствах капустного листа и о способе его употребления». Двести наиболее интересных страниц этой книги посвящены перечислению излечений капустным листом. Все эти излечения подтверждены подписью, как самих больных, так и врачей, следивших за лечением.

К доктору Блан со всех сторон посыпались самые лестные отзывы и теперь в редком городе не найдете, хоть нескольких лиц, испытавших на себе удивительные свойства капустного листа.

Целебное свойство капустного листа состоит в том, что он немедленно очищает больное место, всасывает в себя испорченную мокроту и предупреждает воспаление, или уничтожает его, вызывая наружу болезненные начала.

А кто же не знает, что во всякого рода болезнях самая существенная вещь, это освободить организм от опасного болезненного начала, отвлечением его на кожу и затем уничтожить его совершенно.

Нет, кажется, болезни, которую доктор Блан не пробовал бы лечить капустой, и в большинстве случаев лечение его увенчивалось необычайным успехом.

Вот далеко неполный перечень болезней, при лечении которых капустный лист может заменить с успехом все, доныне практиковавшиеся, лекарства: нарывы, чирьи (особенно гнойные), всякого рода опухоли, крапивовидные сыпи, ногтоеда, пузыри разного рода, гнойные прыщи, накожные сыпи, поясовидная рожа, оспа, корь, скарлатина, угри, сыпь от жары, лишаи, короста (только не паразитная), рожа (воспалительная, гангренозная и от поражения), воспаление волосяных сосудов и лимфатических, воспаление вен, ядовитые поражения (из чего можно заключить о действительности средства против укусов пресмыкающихся), омертвение костей, phlegmasia alba dolens, антонов огонь (гангрена), нарывы и трещины на груди у кормилиц.

Ничем не заменим капустный лист при лечении очень болезненных ран или очень широких.

Обладая свойством восстановлять в больном нормальную температуру, капустный лист, употребленный в большем количестве, может принести неизмеримую пользу при лихорадках, злокачественной и перемежающейся, при тифозной горячке и судорожных припадках, во время которых степень опасности может измеряться степенью жара.

При лечении родильной горячки, при невралгии, при хронических и случайных головных болях, капустный лист также не имеет соперников.

Он очень помогает при лечении ревматизма и боли мышц и суставов.

Листок, положенный на лоб или на грудь, уменьшает или совсем уничтожает насморк в первом случае, и бронхит во втором.

Были единичные случаи излечения капустным листом геморроя, воспаления глаз, потери голоса, глухоты, одышки и хронического бронхита.

Одутловатые и гипертрофированные покровы приходят в нормальное состояние под капустным листом.

«Инвентарь болезней, побежденных капустным листом, является и без того блестящим, – говорит доктор Блан, – но он может увеличиваться с каждым днем». Но и теперь уже он ставит капустный лист выше всех, так называемых сильнодействующих лекарств, которыми так гордится фармакология. Капустный лист превосходит их все вместе и каждое в отдельности и по верности действия, и по непродолжительности выздоровления, и по экономии. Это утверждение примется многими с большим или меньшим недоверием, но я взываю к их личному опыту. Они поверят, когда увидят.

Способ употребления состоит в наложении капустного листа в его естественном виде без всяких прибавлений. Все сорта капусты могут служить лекарством, но наиболее действительными оказались сорта миланской капусты.

Из листьев же самыми полезными оказались зеленые толстые листы, растущие свободно от остальных листьев. Конечно, не следует выпускать из виду простой предосторожности и вымыть лист перед употреблением.

Нужно приложить лист на плоскую большую поверхность как-то: на спину, на грудь, на плечи или желудок. – Возьмите цельные листья, срежьте выпуклую часть центральных жилок, раскатайте лист бутылкой или скалкой, чтобы он сделался мягким и раздавились мелкие жилки. Затем, по охлаждении, накладывайте его на тело и завяжите рану бинтом. Можно класть несколько листов один на другой. Если же нужно покрыть небольшую поверхность, то разделите лист пополам или разрежьте его на более или менее широкие полосы, раскатайте их и, охладив, накладывайте так, чтобы они заходили одна на другую и затем забинтуйте.

Но самые тщательные предосторожности нужно соблюдать при перевязке ран и нарывов. Часто случается, что несмотря на тщательно раскатанные жилки, капустный лист причиняет нестерпимую боль. В таком случае нужно выбирать листья самые молодые и вырезывать полоски подальше от центральных жилок. За неимением же молодых листьев нужно выбирать на старых кочнях гладкие листы и вырезывать полоски по краям, или же между боковыми жилками. Полоски следует накладывать на рану подобно черепицам на кровле. При таком черепицеобразном расположении рана или нарыв будут соприкасаться всей своей поверхностью с капустой и в то же время гной и водянистые отделения найдут себе выход между полосками. Главным образом нужно заботиться, чтобы полоски лежали совершенно гладко, так как самая незаметная складка может вызвать нестерпимую боль. Те же предосторожности нужно соблюдать при наложении перевязки. Обыкновенно перевязку возобновляют утром и вечером. В случаях же более серьезных это надо делать чаще. При перевязке нужно обмыть всю поверхность, покрытую лекарством, тепловатой водой, нежно вытереть, и затем уже накладывать листы, со всеми указанными предосторожностями. При нарыве или гнойной ране в воду полезно прибавить раствор хлористой извести. Но это не необходимо.

Немалых способностей, дарований и искусства требует в нынешнее время наша пастырская работа для царствия Божия даже в самых малых, самых глухих сельских приходах. Нелегко ныне служение слова. Неверие становится так дерзко, что проповедуется чуть не на кровлях; скептицизм проникает в самые низшие слои общества; учение Церкви, иерархия церковная для многих не составляет уже непререкаемого авторитета, как это было некогда; беззаконие и нечестие высоко подняли голову и властвуют во всех сословиях, званиях и состояниях. В такое время деятелям в царстве Божием нужны не только способности, но и великие способности. Господин виноградника не может держать на службе у Себя неблагонадежных делателей.

Мы – пастыри, все законно призванные делатели в винограднике Господнем, в св. Церкви Божией; но все ли мы также способные делатели? Увы, едва ли кто дерзнет по чистой совести сказать: «да!» Даже самые опытнейшие между нами, даже те, которые признаются способными, не посмеют сказать о себе, что они благонадежны для царствия Божия и, думаю, нет ни одного между нами, кто не желал бы в сердце своем, чтобы Господь сделал его благонадежным для Своего царствия. Как же узнать, кто благонадежен, и кто нет? Указание на это мы видим в словах Господа: никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для царствия Божия (Лк.9:62). Эту приточную речь Господь обратил сначала к человеку, который сказал Ему: я пойду за Тобою, Господи! Но прежде позволь мне проститься с домашними моими. Притча требует объяснения. Понимать ее можно так: только тот благонадежен для царства Божия, кто всем сердцем своим отдается на служение ему, кто употребляет для этого все свои силы и способности, и кто безусловно верит в успех, в победу дела Божия, которому он берется служить.

Таким образом, первое, требуемое здесь условие: нераздельное сердце. Человек, заявивший Иисусу Христу о своем желании следовать за Ним, быть Его учеником и апостолом, принадлежал несомненно к числу искавших царствия Божия, жаждавших спасения своей души, но сердце его не было всецело предано Богу; оно билось у него не единственно для Господа и Его царства. Потому Господь Иисус Христос и не мог употребить такого человека в то тяжелое время на служение Себе. Ему нужны были для служения люди, которые бы с нераздельным сердцем отдались Ему. Таких людей Он ищет и теперь. Он не может терпеть на ниве Своей таких работников, которые то и дело осматриваются по сторонам, оглядываются назад, которые еще не вполне решились всецело отдаться на служение Ему, которые раздумывают, нельзя ли служить одновременно нескольким богам, которые и верою слабы, и в покаянии нетверды, которые подобны трости, ветром колеблемой. Сыне, даждь Ми свое сердце, говорит Господь к каждому из нас. Не часть только, не половину сердца Он хочет иметь от нас, но все наше сердце. Чье сердце нераздельно, всецело отдано на служение Богу, тот и может только быть благонадежным для царствия Божия. Это не то значит, что ничего уж больше и не нужно. Есть многое другое, что весьма полезно иметь для пастыря, например, здоровье, благоразумие, образование, опытность, красноречие; но все это и подобное сему имеет относительное значение; во многих случаях без особого вреда может и не быть всего этого. Но никоим образом нельзя обойтись без одного, именно нераздельного сердца. В старину говорили: pectus est, quod theologum, – а мы прибавим: sacerdotem et pastorem, – facit. Но как же, бр., стоит у нас дело в этом отношении? Всецело ли сердце наше отдано на служение Богу и св. Церкви? Держась за рало, не озираемся ли мы вспять? – Тяжелый вопрос совести. Можно, конечно, так или иначе на время уклоняться от решения его, но он все-таки будет стоять и требовать ответа. Самоиспытание во всяком случае должно быть у нас в числе первых нравственных обязанностей. Оно должно простираться на все наши отношения к миру, т. е. мы должны испытывать себя, есть ли что у нас такое, к чему мы обращаемся и после того уже, как положили руку свою на рало, и держим сердце свое привязанным к мамоне ли то, к почестям ли, к наслаждениям ли, или вообще, к чему бы то ни было. Но так как у желавшего быть последователем Господа некоего человека были домашние, к которым он озирался, то и мы обратим свой взор преимущественно на этот пункт и спросим себя, каково наше положение в этом отношении. Согласно с церковным законоположением нам не возбраняется иметь семью и, следовательно, иметь попечение о ней. Но не оказывается ли на деле того, что мы жену и детей любим больше, чем Господа Иисуса Христа? Не допускаем ли мы себе слишком большой любви к своей домашней церкви, к своим присным? Не ставим ли их на первом плане в своих заботах и попечениях?.. Нелегко иметь неразделенное сердце; нелегко следовать правилу Апостола: имеющие жен должны быть, как не имеющие (1Кор.7:29). И, однако это необходимо, чтобы быть благонадежным для Церкви Божией.

Второе требование: напряжение всех сил. Заявивший свое желание следовать за Христом некий муж, ожидал от этого себе духовной выгоды, но Господь видел, что он имел в виду блаженство, наслаждение, но не помышлял о труде, борьбе и страданиях; Христос знал, что он скоро пожелает возвратиться к тихой и спокойной жизни, какую он проводил дома. Такого человека Господь не мог употребить на служение Себе; не признает Он таких Своими и ныне. Делатель в царстве Божием находит то, что ищет душа его: правду, мир и радость о Духе Святе, но его жизнь не может быть жизнью одних радостей и наслаждений, хотя бы то и духовных, но жизнь труда и борьбы. Конечно, нельзя трудиться, когда нет сил на труд, но если мы в свои лучшие годы оказываемся бессильными, то это уже наша собственная вина. Господь подает просящему. Усталого Он укрепляет; немощствующему дает силу и крепость; всякому трудящемуся и собирающему силы прилежным употреблением спасительных средств и непрестающим практическим продолжением своего развития, Он дает столько сил, сколько ему потребно. Собравши же силы, нужно и употреблять их. Первее всего нужно прилежно и верно в самих себе вспахать собственное поле сердца, очистив его от всякой сорной травы и плевел, помня апостольские слова: усмиряю и порабощаю тело мое, дабы проповедуя иным, самому не остаться недостойным (1Кор.9:27). Затем трудиться во врученном нам приходе. Служение наше такого рода, что требует нередко напряжения всех телесных сил. Тогда, положив руку на рало, нельзя озираться на других не трудящихся, на другие времена, когда труд пастырский был легче, и неутомимо должен совершать свое дело. Призвание наше гораздо большие предъявляет требования к духу, к разуму и сердцу, чем к телу. Возьмем ли мы во внимание церковную проповедь, внебогослужебные собеседования, обучение детей закону Божию в школе или вообще пастырское руководствование пасомых, – какое требуется необычайное напряжение всех сил ума, сердца и воли, чтобы все и каждый в приходе знали непременно хоть основные истины христианской веры, знали заповеди закона Божия и деятельно участвовали в церковном богослужении. Это наш священный долг, существенные обязанности нашего звания и призвания. И что мы за священники, если не научили никого в приходе вере и заповедям Христовым, если глад слышания Слова Божия заставляет наших прихожан искать насыщения у непризванных учителей. Пусть каждый спросит свою совесть, сделал ли он, не говорю всё, а хоть немногое, что требуется нашим долгом пастырства и учительства. Господь не требует от нас невозможного. От нас зависит ваша благонадежность или неблагонадежность для царствия Божия. Ничто не помешает нашей благонадежности, если мы искренно решились трудиться для царствия Божия в нашем призвании, если мы убеждены в божественном установлении своего служения, если мы верим, что наше дело – дело Христово, во имя Коего должно преклониться всякое колено земное.

Будем же, возлюбленные братия, верить, и при всех обстоятельствах утверждаться в том, что мы находимся в услужении такого Царя, Которому никто и ничто противостоять не может, так как Он есть Царь истины. Два врага, главным образом, мешают в нашем отечестве делу устроения нами царства Божия на земле, и третий уже поднял голову. Первый враг – просачивающееся во все слои общества неверие, вследствие распространяющегося материализма и натурализма. Второй враг – индифферентизм, позорное равнодушие ко всему святому и божественному. Третий – сектантство, отрывающее от тела Церкви слабых членов его. Это три страшные враги. Но неужели мы постыдно бросились в бегство, в виду наступления на нашу паству врагов сих? Неужели опустим руки или, еще хуже, преклонимся пред ними?.. Кто дерзнет подумать даже это? Не забывайте, возлюбленные братия, что вера наша есть победа, победившая мир. Сомкнемся же плотнее плечо к плечу, человек к человеку, высоко подняв наше знамя веры и Церкви – крест; крепко возложим руки на свое рало, а сердца имея горе, чтобы неустанно пахать на ниве Господней. Не мудрствуя лукаво, будем сеять Слово Божие в таком кратком виде, как оно изложено в символе веры, молитве Господней и заповедях, и наши нивы дадут урожай и в тридцать, и в шестьдесят, и в сто крат. Не неверию победить, но вера, не заблуждение, – но истина, не плоть, – но дух, не антихрист, – но Христос. И так мужайтесь, возлюбленные братия; смотрите вперед, а не назад. Возложивший руку свою на плуг, и озирающийся назад, неблагонадежен для царствия Божия.

1

Скажите, читатель, какая проповедь производит на вас сильнейшее действие? Та ли, где обстоятельно и подробно, с полным беспристрастием и объективностью излагается догмат или заповедь, а затем, из столь же серьезного сближения различных библейских изречений проповедник с математическою неотразимостью докажет вам, что, напр., воровство действительно осуждается Откровением, что оно пагубно и с житейской точки зрения: или вы более почувствуете духовного обновления, если проповедник представит евангельскую истину помимо всяких обоснований, но во всей ее неотразимой правде, представит на суд нашей совести, припомнит нам лучшие минуты нравственного просветления и вновь заставит взглянуть на учение Спасителя, а затем, разделяя со слушателями это состояние, из глубины сердца, как любящий отец будет умолять их не поддаваться вновь суетным и жалким обольщениям жизни, но искать утешения и радости в исполнении святых заповедей Господа?

Какого ответа ждать на этот вопрос? А такого, что проповедь не есть богословский трактат, не урок по катехизису: она относится не к области риторики, но к области аскетики, то есть внутреннего настроения души говорящего. По крайней мере, мы убеждены, что лишь из доброй сокровищницы сердца можно выносить доброе⁸³.

Нам готовы возразить, и возражают: – «господа проповедники! – поучает нас г. Елагин в одной из своих книг, – поучайте нас, но, сделайте милость, не от себя. Может быть вы умнее и добродетельнее нас, но ведь прямо заявлять об этом для вас неудобно; излагайте нам только учение Церкви». И в учебнике по Гомилетике, и в множестве другого рода книгах и рассуждениях, можно встретить ту мысль, что проповедник не должен говорить от себя, забыть свое «я», как разумной и нравственной личности, и только передавать учение Церкви. Требование это само по себе довольно неопределенно: иногда оно направляется собственно против поучений, лишенных ссылок на Св. Писание, иногда оно идет гораздо дальше и требует, чтобы священник позволял себе только разъяснение библейских изречений и не более, наконец, иногда оно восстает только против чуждых божественному учению принципов и целей проповеди, восстает, напр., против проповедников, взывающих к «благородному самолюбию» слушателей, или рассуждающих, «о необходимости заниматься разведением садов около хат».

Принять приведенное требование в первом и в третьем смысле мы вполне согласны, но против второго восстаем, опираясь не только на все прошлое христианской проповеди, но и на самое ее предназначение. Христианская проповедь никогда не была лишь объективной передачей догматов и заповедей, помимо внутреннего участия души проповедника; напротив, не столько самая материя поучения, сколько состояние слушателей было центром внимания учителя. Такова была прежде всего проповедь Христа Спасителя. Он не излагал какое-либо учение, но поучал, убеждал, действовал не только убедительностью самого учения, но личною Своею любовью к людям, личною Своею убежденностью. Тем именно столь трогательна Его прощальная беседа, или притча о Добром пастыре. Также поступали и св. апостолы, бывавшие с иудеями иудеи, и эллины с эллинами, возводившие слушателей к идее искупления с точки зрения присущих тем идеалов (как св. Павел в ареопаге), а своих братьев увещавшие во имя взаимной любви и благодарности исполнять, возложенные на них Богом обязанности (увещание к пресвитерам ефесским, или послание св. Иоанна Богослова и т. п.). – «Да что вы нам указываете на Богодухновенных мужей? ведь современные проповедники не обладают такою силою, – возразят нам, – не должны ли последние во имя церковного предания подражать отцам Церкви, проповедь которых есть почти исключительно экзегетическая, не чуждавшаяся утонченных догматических толкований и, следовательно, столь же сухая и безжизненная, как и те, на которые вы теперь нападаете». Это возражение вполне справедливо; но достаточно ознакомиться с главнейшими гомилетическими принципами свв. Амвросия Медиоланского, Иоанна Златоуста и особенно Григория Двоеслова, чтобы понять, что подобный теоретический характер святоотеческой проповеди не есть существенный, но выходит из иных, практических требований. Действительно, возьмите гомилетическое сочинение св. Григория: «De cura pastorali» и вы там найдете, что объектом проповеди служит не столько самое учение (disciplina), сколько народ; проповеднические темы распределены здесь не по временам года, а по характерам и состояниям людей. Да и святоотеческая проповедь была экзегетическая, но более по форме, чем по содержанию. По каким правилам экзегетики св. Иоанн Златоуст находит в толковании Евангелия от Матфея место для описания современных ему событий и для вытекающих оттуда наставлений? Что до догматико-полемического характера проповедей, то он главным образом обусловливался жизненною необходимостью бороться с популярнейшими нападками еретиков на веру, а там, где подобного явления не было, в далеких обителях отшельников, там не догматы, но борьба со страстями была содержанием поучений. Одним словом, догматическое направление святоотеческой проповеди, вызванное усилением ереси, не есть нарушение принципов гомилетики св. Григория Двоеслова, научающего брать темы, руководясь религиозно-нравственным состоянием слушателей. Если последнее настолько возвышенно, что умиление может быть достигнуто через пространное богословствование, как у св. Григория Богослова, тогда вполне законно составлять поучения Филаретовского характера, но пока того нет, пока «аще земная рекут» людям, и они еле приемлют его, до тех пор нужно больше обращаться к жизни, более стараться о привлечении только людей к истинному христианству, а не о полном совершенстве, отводя догматам лишь небольшое место в проповеди. Такой системы держится, обращенное из унии, духовенство Холмской епархии. Не оставляя ни одного богослужения без проповеди, а при больших стечениях народа к местным святыням, произнося по три и больше патетических проповедей на народном языке, касающихся прямо быта крестьянского, эти пастыри возвели людей на высокую степень благочестия. Пишущий эти строки исповедовал больше тысячи людей в разных местах епархии и изумлялся тому горячему благочестию, незлобию в семейной и общественной жизни, а также целомудрию, честности и трезвости, которыми отличаются бывшие униаты Люблянской губернии. Любовь их к «науке Божией» доходит до энтузиазма и обильно вознаграждает собою тружеников слова.

2

В проповедничестве, как в функции пастырской деятельности, не следует опускать из виду двух существенных сторон – 1) самого пастыря и 2) слушателей. По отношению к проповедующему оно должно быть свободным излиянием его религиозно-нравственного содержания, т. е. его мыслей, чувств и желаний, не только не противного учению Церкви, но непременно с ним совпадающего. Насколько успех проповеди зависит от самого настроения пастыря, даже от самой его личности, это видно из рассказа архиепископа Иннокентия, что один проповедник вместо всякого поучения сказал однажды только три слова: «братия, будете плакать»! И все пали на землю и плакали. Много ли плачут при современном велеречии витий? Итак, не должно отделять внутренней жизни пастыря от его учительного слова; проповедник не должен думать и желать одного, а говорить другое. Все, что он говорит в проповеди, все то божественное учение, которое он излагает, должно пройти предварительно через его душу, чтобы он являлся не кимвалом, бряцающим учение Евангелия, но, чтобы уста его глаголали от избытка сердца. Нечего и говорить о том, что три четверти действенности слова зависят от настроения духа пастыря, от того, насколько в поучении заметно его собственное одушевление и вера.

По отношению к слушателям проповедь есть созидание спасения в сердцах их. Спасение же или царствие Божие не приходит «с соблюдением»: оно «внутрь вас есть». Другими словами, спасение заключается не столько во внешней деятельности человека, сколько в постепенном внутреннем просветлении его души; оно зависит не столько от внешнего течения дел, т. е. общественных порядков и обычаев, сколько от самого отношения человека к окружающим явлениям. Человек может иметь за собой все те внешние добродетели, которыми хвалится приточный фарисей, но при всем этом «принимать лишнее осуждение». Отсюда ясно, на что преимущественно должно быть направлено содержание проповеди, – на преобразование внутреннего мира слушателей, на то, чтобы заставить их смотреть на вещи с евангельской точки зрения, чтобы раскрыть им величие божественного учения, сладость исполнения заповедей Господних, и вложить в души их непотухающую ревность о достижении совершенства христианского. Подобная проповедь не останется бесплодною, подобный проповедник не будет жаловаться, что его никто не слушает, на каковую участь осуждены бывают всегда те проповедники, которые прямо бросаются на внешние обнаружения души человеческой. Насаждают не добрые чувства и желания, но прямо требуют дел; борются не со злою волею человека, но со злыми делами человека. И сколько ни ораторствуй о посещении св. храма, о гибельности пресловутого народного пьянства, ты ничего не добьешься, пока не коснешься внутренних причин лености или пьянства, – как не излечишь внешними средствами золотухи на теле, пока не позаботишься об оздоровлении крови. Тебе, впрочем, останется одно средство: грозить ужасами ада, напоминать по всяком поучении о смерти. Но неужели этот внешний страх, один, без помощи высших средств, образует жизнь твоих прихожан по духу Евангелия? Мы не против обличения внешних пороков, не против наставлений о внешнем богопочтении и внешней милости, но думаем, что все это нужно приводить в соотношение с внутренним процессом христианского просветления совести, который и должен являться объектом главы гомилетики: о содержании поучений. Так смотрел на цель проповедничества св. Иоанн Златоуст. Изобличая пьянство, он прибавляет, что он не рассчитывает пресечь своими обличениями самый порок: «Мне довольно бы и того – говорит он, – если бы ты, протягивая руку хоть к десятому стакану вина, почувствовал укор совести, если б сознал, в какую стремишься бездну» и т. д. Одним словом, лишь бы удалось пробудить деятельное религиозное чувство в людях, а через его постоянное развитие легко будет со временем вытеснить и внешние пороки.

Если проповедь имеет объектом прежде всего внутренний мир человека, то содержание и характер ее естественно должен стоять в прямой зависимости и от состояния этого внутреннего настроения в том или другом приходе, наконец, от свойств человеческой души вообще. Посему, проповеднику нужно прежде всего твердо помнить, что одно отсутствие иностранных слов еще далеко не делает проповедь понятной для народа, а совершенно необходимо избегать отвлеченных выражений, изъяснять нравственные истины через примеры обыденной жизни, не ссылаться в доказательство какой-либо мысли на общеизвестнейшие даже факты Св. Истории, оставляя последние без объяснения; ибо то, что для него кажется общеизвестным, есть для народа темный лес и т. д. Но это еще половина дела, и даже менее того. Одною из важнейших сторон проповедничества служит понимание духовных нужд паствы, умение предлагать те именно наставления и назидания, в которых она более всего нуждается по своему нравственному ли состоянию, или по своему положению в жизни и в человеческом обществе, или, наконец, по тем или другим временным условиям. Об этом дает подробные указания св. Григорий Двоеслов в сочинении, переведенном на страницах «Руководства для сельских пастырей», – О пастырском попечении. Нелегко руководиться этими указаниями, имея в виду множество различных возрастов, и характеров, и положений людей.

По всяком случае, проповеднику никак нельзя оставлять без внимания как плохие особенности слушателей, так и хорошие. Всякое общество, всякий возраст, всякое житейское состояние человека имеет свои добрые качества, имеет какую-либо общепринятую святыню. Будь ли эта святыня – патриотизм офицеров, или искание истины студентов, или жажда высших подвигов юношества, или безропотная покорность судьбам Божиим крестьянина, или попечение о славе церковной купца – всегда эти святые чувства суть для носителей их удобнейшая дверь для принятия назидания, как бы ворота, открывающие небо. Учение Господа так широко, что нет в душах человеческих ничего доброго и возвышенного, что не заключалось бы в учении веры и притом еще конечно в большем величии и привлекательности. К этим-то лучшим естественным чаяниям и убеждениям должен обращаться проповедник, как св. Апостол к афинянам с неведомым Богом, к евреям с Первосвященником по чину Мелхиседекову и т. д. Проповедник непременно должен уловлять и временное настроение слушателей; это весьма важно с гомилетической точки зрения, и упущение этого принципа бывает причиной крупных несообразностей. Так, в нашем Учебнике говорится, что проповедник не должен говорить о себе, – а в знаменитейших проповедях св. отцов в учебной хрестоматии вы найдете и у св. Иоанна Златоуста, и у Димитрия Ростовского, и у Тихона Задонского, что проповедник умоляет слушателей бросить грех и принять добрый обычай во имя личной любви к нему, как умоляет ап. Павел пресвитеров ефесских. Было ли то гомилетическим промахом? Нет: проповедник знает, что любовь к нему велика, что народа всего «очи взирающе нань» – и пользуется таким настроением слушателей, для руководства их ко спасению.

Преподаватель Гомилетики И. А.

Ст. 19. Сущу же позде, в день той во едину от суббот, и дверем затворенным, идеже бяху ученицы его собрани, страха ради Иудейска, прииде Иисус, и ста посреде… Вечером пришел Иисус Христос, потому что тогда ученики особенно боялись, и тогда все собирались. И не постучал в дверь, чтобы не испугать их, а прошел сквозь запертые, как Бог, а также потому, что тело Его сделалось уже тонким, легким и чистым. Стал посредине, чтобы все видели Его.

Ст. 19… И глагола им: мир вам… [т. е. не смущайтесь. Умирая, Иисус Христос также оставлял ученикам мир: мир оставляю вам, говорил Он (Ин.14:27). Женам, ученицам Своим, Иисус Христос прежде великого разговора даровал радость, потому что этот пол был осужден на печаль, а ученикам дарует мир], потому что они предполагали вражду со стороны иудеев и язычников.

Ст. 20. И сие рек, показа им руце и нозе и ребра своя… Найди и прочитай необходимое для объяснения этого стиха толкование 24-й главы Евангелия от Луки, начиная с того места, где говорится: и та поведоста, яже была на пути… до слов: еще же не верующым им от радости и чудящымся… (Лк.24:35–41).

Ст. 20… Возрадовашася убо ученицы, видевше Господа. Видишь ли исполнение на деле слов Господа? Прежде страданий Он говорил ученикам: паки же узрю вы, и возрадуется сердце ваше (Ин.16:22).

Ст. 21. Рече же им Иисус паки: мир вам… После того, как Иисус Христос съел поданную Ему часть печеной рыбы и сотового меда, о чем сказал евангелист Лука (Лк.24:42), – ученики были убеждены в том, что это Он; и вот Иисус Христос успокаивает теперь, происшедшее, вероятно, от радости, волнение их, чтобы они были внимательны к тому, что Он намерен говорить.

Ст. 21… Якоже посла мя Отец, и азъ посылаю вы. Еще прежде крестных страданий Иисус Христос сказал к Богу Отцу: якоже мене послалъ еси в мир, и аз послах их в мир (Ин.17:18). Прочитай объяснение этих слов. Поручивши ученикам Свое дело и поставивши их преемниками Себе, Иисус Христос возвысил души их.

Ст. 22–23. И сие рек, дуну, и глагола им: приимите Дух Свят. Имже отпустите грехи, отпустятся им: и имже держите, держатся. Но прежде Иисус Христос сказал: аще бо не иду аз, Утешитель не приидет к вам (Ин.16:6–7); каким же образом Он теперь дает ученикам Святого Духа? Он дунул, сообщая им благодать к восприятию Святого Духа, делая их способными к принятию Его, и говорит им: приимите Дух Свят, но не теперь, а когда Он сойдет. Или – Духом Святым Иисус Христос назвал здесь духовное дарование разрешать и не разрешать грехи, которое Он тогда сообщил ученикам, [и, которое больше дара чудес. Когда Иисус Христос сказал расслабленному: отпущаются ти греси твои (Мф.9:2), то книжники говорили: кто может оставляти грехи, токмо един Бог (Мк.2:5, 7)? Правда, и прежде крестных страданий Иисус Христос сказал ученикам: елика аще свяжете на земли, будут связана на небеси: и елика аще разрешите на земли, будут разрешена на небесех (Мф.18:18), но тогда Он только обещал им, а теперь даровал. Найди в седьмой главе этого Евангелия изречение: не убо бе Дух Свят, яко Иисус не бе прославлен (Ин.7:39) и прочитай его объяснение. Итак, Иисус Христос дунул, как источник дарований, – дунул для того, чтобы мы отсюда узнали, что и прежде Он вдунул в Адама дыхание жизни]. Под держанием разумей то же, что связывание, непрощение. Как царь назначал полководцев, так и Иисус Христос, посылая учеников, облекает их властью преимущественно пред всеми. (Те, которые из опасения демонов прочно укрепились на высоте божественных созерцаний и затворили свои чувства подобно дверям, – те принимают незаметным образом пришедшее к ним Слово Божие, которое является, не поражая их внешних чувств, которое дарует им свободу от страстей, как мир, и благодать Святого Духа, как бы дуновению, и которое обнаруживает во внешних знамениях свое невидимое действие).

Ст. 24. Фома же един из обоюнадесяте, глаголемый близнец, не бе ту с ними, егда прииде Иисус. Вероятно, после того, как ученики рассеялись и, оставивши Учителя, бежали, Фома еще не виделся с ними. (Хотя Фома и отсутствовал, однако чрез собратий своих апостолов и он сделался причастником сообщенной им благодати Святого Духа, как сказал святой Кирилл. Некоторые же говорят, что он только впоследствии, когда увидел руки и ребро Спасителя и поверил воскресению, – тогда он получил такую же благодать, чтобы не быть ни в чем ниже остальных апостолов).

Ст. 25. Глаголаху же ему друзии ученицы: видехом Господа… Сказали, когда он пришел к ним.

Ст. 25… Он же рече им: аще не вижу на руку его язвы гвоздинныя, и вложу перста моего в язвы гвоздинныя, и вложу руку мою в ребра его, не иму веры. Подобно тому, как, верить без всякого рассуждения и как попало свойственно легкомысленному, так и исследовать до мелочи и чрез меру испытывать – свойственно тупоумному. За это и порицается Фома. В то время, как все ученики, заслуживающие полного доверия, утверждали, что видели Господа, Фома не поверил, не столько, впрочем, не доверяя им, сколько, считая невозможным самое воскресение. Он сам хочет видеть Господа; мало того, хочет видеть раны от гвоздей. Но и на этом пытливость Фомы не останавливается: он хочет вложить палец в раны от гвоздей и руку в бок Спасителя, чтобы это не было призраком, он, как известно, слышал от других учеников, что Спаситель только показал им Свои руки и бок. Итак, осязание Фома считает более достоверным, чем зрение.

Ст. 26. И по днех осмых паки бяху внутрь ученицы его, и Фома с ними… внутрь дома, где они собирались.

Ст. 26… Прииде Иисус дверем затворенным… Пришел, чтобы убедить не верившего Фому, так как не пренебрегает и одним, хотя бы он был и тупоумным, сравнительно с другими. Но почему же Иисус Христос не убедил Фому тогда, когда он высказывал вышеприведенные требования, а спустя восемь дней? Потому что, наставляемый в течении всего этого времени другими учениками, Фома легче мог быть убежден.

Ст. 26… И ста посреде их, и рече: мир вам… как и прежде сказал. Опять Иисус Христос делает все то же самое, что сделал и в отсутствие Фомы.

Ст. 27. Потом глагола Фоме: принеси персты твои семо, и виждь руце мои: и принеси руку твою, и вложи в ребра моя… Так как Фома ничего не говорил, то Иисус Христос предупреждает его и дает ему то, чего он хотел, показывая этим, что даже тогда, когда Фома высказывал эти требования, Он и присутствовал, и слышал, как Бог. Поэтому Иисус Христос употребляет даже те самые слова.

Ст. 27… И не будь неверен, но верен. Это говорит Он в порицание Фоме за то, что он возражал прежде ученикам не потому, что хотел точнее удостовериться, а потому, что не верил воскресению.

Ст. 28. И отвеща Фома, и рече ему: Господь мой и Бог мой! Видя на руках Спасителя раны от гвоздей, и на боку Его рану от копья, Фома тотчас же поверил, не домогаясь осязать их. Некоторые, впрочем, утверждают, что Фома осязавши воскликнул: Господь мой и Бог мой.

Ст. 29. Глагола ему Иисус: яко видев мя, веровал еси: блажени не видевшие, и веровавше. Петр и Иоанн поверили воскресению Господа еще тогда, когда не видели Его, а только увидели погребальные пелены и плат, бывший на Его голове. Остальные ученики тоже, после того, как Петр видел воскресшего Господа и возвестил им, хотя сами не видели Его, однако поверили воскресению. Обретоста, говорит Лука, совокупленных единонадесяте, и иже бяху с ними, глаголющих, яко воистину воста Господь, и явися Симону (Лк.24:33). [Но почему тот же самый евангелист говорит, что, когда Иисус Христос явился ученикам, то они, убоявшеся и пристрашны бывше, мняху дух видети и т. д., а также, что еще не верующым им от радости и чудящымся, рече им: имате ли что снедно зде (Лк.24:36, 41)? Так сказал евангелист на том основании, что ученики тогда испытывали такие чувства не потому, что они не верили, что Иисус Христос воскрес, а потому, что они сомневались, Иисус ли Христос это явился им, и хотели достовернее убедиться в этом]. Блаженство, изреченное Иисусом Христом не видевшим и уверовавшим, простирается и на тех, которые уверовали через проповедь. Поэтому, если кто-либо говорит: «блаженны жившие во времена Иисуса Христа и видевшие Его», пусть припомнит, что – блажени не видевшие, и веровавше. Но как нетленное тело может иметь следы от ударов и подлежать осязанию? Как?.. Это сверхъестественно и допущено домостроительством Божиим, так как Иисус Христос и ел, и пил только для большого убеждения учеников.

Ст. 30. Многа же и ина знамения сотвори Иисус пред ученики своими; яже не суть писана в книгах сих... Речь здесь, конечно, о тех знамениях, которые сотворил Иисус Христос после воскресения; поэтому евангелист и прибавил: пред ученики своими. Как прежде воскресения нужно было много знамений для того, чтобы уверовали, что Иисус Христос есть Сын Божий, так и после воскресения нужно было совершить много их для того, чтобы уверовали, что Он воскрес. Или же здесь сказано вообще и о тех чудесах, которые были совершены Иисусом Христом прежде воскресения, и о тех, которые были совершены Им после воскресения.

Ст. 31. Сия же писана Быша, да веруете, что Иисус есть Христос Сын Божий... Не ради честолюбия, говорит Иоанн, мы записали все это, – иначе мы записали бы и много другого, – а ради одной только необходимости, именно, – чтобы вы уверовали, что Иисус есть Христос Сын Божий, предвозвещенный пророками.

Ст. 31... И да верующе, живот имате во имя Его, т. е. чрез Него, так как Сам Он есть жизнь; живот имате, конечно – вечный.

* * *

Гл.21. Ст. 1. Посем явися паки Иисус ученикам своим, восстав от мертвых, на мори Тивериадстем... После воскресения Своего Иисус Христос не находился с учениками постоянно, как прежде, но являлся им только по временам. Выражение явился, и другие тому подобные, показывают, что Иисус Христос по свойству нетленного уже тела Своего был невидим для обыкновенных глаз, но только по своему снисхождению и по особым целям домостроительства Божия Он иногда был видим. Упомянутое здесь море, находилось в Галилее, куда ученики пошли, опять ободрившись духом.

Ст. 1… Явися же сице… так как евангелист далее говорит.

Ст. 2–3. Бяху вкупе Симон Петр, и Фома, нарицаемый близнец, и Нафанаил, иже бе от Каны Галилейския, и сыны Зеведеовы, и ина от ученик его два. Глагола им Симон Петр: иду рыбы ловити. Глаголаша ему: идем и мы с тобою… Так как Спаситель теперь не постоянно находился с учениками, а другой Утешитель еще не пришел, и проповедь им еще не была совершенно поручена, то они, не имея, чего делать, обратились к прежнему своему занятию и занимались рыбною ловлею, но не с корыстною целью, как прежде.

Ст. 3… Изыдоша же, и вседоша абие в корабль… который принадлежал Петру, или сыновьям Зеведеевым, или же, кому-либо из знакомых.

Ст. 3… И в ту нощь не яша ничесоже… Это случилось по устроению Божию, – как об этом дальше еще будет сказано. Вероятно, говорит Златоуст, что и остальные ученики следовали за теми по сухому пути в качестве зрителей, чтобы занять досужное время, и вместе с ними провели ночь.

Ст. 4. Утру же бывшу, ста Иисус при брезе: не познаша же ученици, яко Иисус есть. Может быть, вид Его нетленного тела показался в большем блеске, чем прежде, или же Он не был узнан учениками по особой на то воле Божией.

Ст. 5. Глагола же им Иисус: дети, еда что снедно имате?.. Детьми (παιδία) назвал учеников, воспользовавшись обыкновенным названием работников, и назвал так потому, что они теперь находились в цвете лет и были полны сил, для предстоящих им трудов. Говорит Иисус Христос с ними так, как будто хочет купить у них что-нибудь.

Ст. 5–6. Отвеща ему: ни. Он же рече им: вверзите мрежу одесную страну корабля, и обрящете… Ученики еще не знали, что это Иисус Христос, хотя должны бы были узнать: каким образом обыкновенный человек мог бы знать, что, закинувши сеть по правую сторону лодки, они поймают? Определенно указал Иисус Христос закинуть сеть именно с правой стороны для того, чтобы ловля не показалась случайною.

Ст. 6… Ввергоша же… (Тотчас же ученики повиновались, или потому, что предполагали, что, говорящий с ними, знает по каким-либо приметам, что в этом именно месте плывет какая-то рыба, или же потому, что сами может быть увидели, что она уже бросалась там).

Ст. 6… И ктому не можаху привлещи ея от множества рыб. В отсутствии Спасителя ученики ничего не поймали, а в Его присутствии они захватили сетью множество рыб, чтобы мы знали, что без Него мы не делаем ничего полезного, а с Ним – весьма много. Поэтому, должно и нам, повинуясь заповедям Спасителя, трудиться и помнить о правой стороне, потому что эта сторона похвальна. (Найди в 5-й главе Евангелия от Луки то место, где говорится: такожде же Иакова и Иоанна сына Зеведеева, яже беста обещника Симонова (Лк.5:10) и т. д., и прочитай толкование этого места. Там же найдешь и таинственное изъяснение, которое идет и к данным словам).

Ст. 7. Глагола же ученик той, егоже любляше Иисус, Петрови: Господь есть… заключив так из удачной ловитвы, и из того, что, как будто по повелению Его собралось в одном месте такое множество рыбы.

Ст. 7... Симон же Петр, услышав, яко Господь есть, епендитом препоясася: бе бо наг, и ввержеся в море. Иоанн был проницательнее, вследствие величия чистоты, а Петр пламеннее, вследствие жара любви. Поэтому Иоанн, узнав Иисуса Христа прежде Петра, но Петр приходит к Нему прежде Иоанна. Лишь только Петр, услышал, что это – Господь, тотчас бросил все, что у него было в руках, и не дожидаясь пока судно приблизится к берегу, бросился в море, чтобы скорее прийти к Нему. Епендитом называлась льняная одежда без рукавов, покрывающая тело до колен. Она обыкновенно употреблялась рыбаками ради удобства и приличия. Петр был наг, т. е. не имел на себе никакой другой одежды, а только один епендит, и то не подпоясанный, быть же совершенно нагим было уже совсем неприлично. Теперь он, подпоясавшись, выразил свое почтение к Иисусу Христу.

Ст. 8. А друзии ученицы кораблецем приидоша, не беша бо далече от земли, но яко двесте локтей, влекуще мрежу рыб. Приплыли, таща веревки, при помощи которых тянулась сеть.

Ст. 9. Егда убо излезоша на землю, видеша огнь лежащ, и рыбу на нем лежащу, и хлеб... рыбу, лежащую на угольях, а хлеб – отдельно. Все это Иисус Христос создал из ничего, чтобы показать ученикам Свое могущество и, представляя им возможность подкрепить свои силы после трудов, высказать Свою любообильную заботу о них.

Ст. 10. Глагола им Иисус: принесите от рыб, яже ясте ныне. Говорит так, потому что знал, что ученики поймали. И прежде Иисус Христос сказал: вверзите мрежу одесную страну коробля, и обрящете, тоже потому, что знал, что они поймают. Впрочем, Господь повелел сделать это и для того, чтобы самое дело не показалось каким-либо призраком, и чтобы ученики еще более удивились, когда увидят, что рыбы поймано весьма много, рыба весьма большая и, однако сеть не порвалась.

Ст. 11. Влез же Симон Петр… Вошел в судно, как более искусный в рыбной ловле, но за ним конечно последовали и другие.

Ст. 11... И извлече мрежу на землю, полну великих рыб сто и пятьдесят и три… Некоторые изъясняют это так, что сто рыб означали тех, которые имели быть уловлены в христианство из язычников, а пятьдесят рыб – тех, которые имели быть уловлены из иудеев, так как из язычников имело уверовать во Христа больше, чем из иудеев. А три рыбы указывали на Пресвятую Троицу, в Которую эти люди имели уверовать.

Ст. 11... И толико сущым, не проторжеся мрежа… не потому, что она была крепка, но потому, что Господь так устроил.

Ст. 12. Глагола им Иисус: приидите, обедуйте… так как уже наступало обеденное время, и пора была отдохнуть после трудов. (Вероятно, немного пойманной рыбы было испечено для голодных учеников, а остальная часть ее была роздана бедным).

Ст. 12... Ни един же смеяше от ученик истязати его, ты кто еси? ведяще, яко Господь есть. Видя, что образ Его изменился и исполнен поразительного величия, ученики хотели бы спросить, но не смели, зная из вышеизложенных чудесных обстоятельств, что это Господь.

Ст. 13. Прииде же Иисус, и прият хлеб, и даде им, и рыбу такожде. Теперь Иисус Христос уже не взирает на небо и не делает ничего другого, что Он делал прежде при подобных случаях, как человек, показывая ученикам, что и все, находящееся пред их глазами, Он Сам устроил с особою премудрою целью.

Ст. 14. Се уже третие явися Иисус ученикам Своим востав от мертвых… В первый раз Иисус Христос явился вечером в тот же день, в который воскрес (Ин.20:19), во второй раз – через восемь дней после того (Ин.20:26), а в третий раз теперь. Очевидно, что после этого ученики пошли на гору, куда повелел им идти Иисус, именно после того, как они опять получили наставление от Господа (Мф.28:16). Являлся Иисус Христос и женам, которые были как бы ученицами Его, и двум тем, о которых упоминается у евангелиста Марка (Мк.16:12), и Петру, и Клеопе с его спутником (Лк.24:18), – но всем вместе ученикам Он явился теперь уже в третий раз. [Теперь Он не жил уже вместе с ними постоянно. Но здесь евангелист не упомянул, вкушал ли пищу и Сам Иисус Христос; на это указывает, как мне кажется, евангелист Лука в книге Деяний Апостольских в том месте, где говорит Петр: с ним ядохом и пихом по воскресении его от мертвых (Деян.10:41).

Астраханская духовная Консистория циркулярно предписывает благочинным и причтам городских и сельских церквей, чтобы они, при открытии неправильной торговли восковыми церковными свечами в городах, обращались для составления актов к особым торговым депутациям, а в селах – к волостным и сельским должностным лицам, а не к полиции, так как, по составленным полицейскими чинами актам о незаконной торговле свечами, казенная палата не вправе подвергать взысканию лиц, обвиняемых в производстве оной.

– Екатеринославская духовная Консистория предписывает, чтобы причты церквей Екатеринославной епархии, под строгою законною ответственностью, не допускали при церквах хранения денег свыше 100 рублей, а отдавали таковые для сбережения в отделения государственного банка. Так же поступать надлежит причтам с билетами и безыменными облигациями, причем последние, если хранятся при церквах, должны быть предварительно обменены на именные, то есть на имя церквей.

– Литовская духовная Консистория предписывает благочинным и монастырям епархии: а) своевременно доносить епархиальному начальству о случаях, когда священники и другие члены причта, по каким-либо причинам не в состоянии исправлять своих должностей; б) донесения о смерти священников и о других более или менее важных случаях и происшествиях представлять преосвященному, а не Консистории, и в) преосвященному же, а не Консистории, представлять и клировые ведомости, как того требует 87 ст. Устава.

– Та же духовная Консистория воспрещает священникам, диаконам и псаломщикам принимать, приносимую им водку прихожанами, при требоисправлениях, и вообще, при каких бы то ни было случаях, под опасением строгого взыскания за неисполнение этого распоряжения, причем поставляет в непременную обязанность священникам тех приходов, где существует обычай приносить водку при требоисправлениях, в продолжение четырех недель со времени объявления настоящего распоряжения произносить соответствующие поучения к прекращению названного обычая, вразумляя прихожан стремиться к воздержанию и трезвости для собственного их блага.

– Херсонская духовная Консистория предписывает епархиальным благочинным строжайше объявить причтам и старостам, чтобы огарки от восковых свечей в церквах ни в каком случае не были собираемы в деревянные ящики, и непременно для этой цели устроены были ящики железные, и чтобы, притом, причт и староста, выходя из церкви, внимательно осматривали ее, не остался ли где-либо огонь, и все ли свечи и лампады потушены.

– Та же духовная Консистория разъясняет духовенству епархии через благочинных, что, выдаваемые от гражданских властей листы на беспрепятственное перевезение тела в пути не могут быть принимаемы в основание, для погребения привезенных тел в таких местах, каковы ограды церковные, и, что, для погребения в таковых местах необходимо разрешение местного епархиального начальства.

– Нижегородская духовная Консистория объясняет духовенству епархии, что присяга церковным старостам должна быть совершаема после утверждения каждого из них в должности; до утверждения же их в должности, благочинные должны отбирать от избираемых в старосты подписки в повиновении епархиальному начальству, а также в том, что будут покупать свечи в епархиальном заводе.

– Та же духовная Консистория объявляет духовенству епархии, что причты должны наблюдать за исполнением старостами правил о ежемесячной проверке церковных сумм и в случае несоблюдения доносить благочинным, а благочинные, по дознании, должны увещать старост, в случае же, если увещания не подействуют, должны доносить епархиальному начальству.

– Пензенская духовная Консистория подтверждает духовенству епархии исполнять в точности: 1) § 31 Инструкции благочинным, по которому церковнослужители без ведома приходского священника, а священники без ведома благочинного, далее 25 верст ни на один день не могут отлучаться; с ведома же и дозволения благочинного могут отлучаться во все места епархии, и 2) циркулярный указ Консистории от 30 июля 1861 года, которым духовенству Пензенской епархии поставлено правилом, чтобы они, по приезде в г. Пензу по делам, относящимся до Консистории, в первый же день являлись бы в Консисторию для записки в шнуровую книгу.

– Оренбургский преосвященный объявляет по епархии, что в штатные диаконы могут проситься, или, окончившие курс семинарских наук, или опытные учителя народных школ с обязательством устроить и вести церковно-приходскую школу.

– Тверская духовная Консистория подтверждает всем священникам и благочинным епархии иметь неослабное наблюдение за тем, чтобы диаконы неопустительно, и притом с приготовлением, служили во все воскресные и праздничные дни, чтобы в свободное от священнослужения время участвовали в отправлении клиросного чтения и пения, и, чтобы помогали священникам в исполнении всех церковных и приходских треб, или же, – где будет признано возможным, – чередовались понедельно с псаломщиками; причем присовокупляет, что диаконы, состоящие учителями в церковно-приходских школах, в часы учебных занятий могут быть свободны от обязанности являться к богослужениям и требоисправлениям, кроме случаев особенных и исключительных.

– Орловское епархиальное начальство объявляет к сведению и исполнению со стороны всех псаломщиков епархии, что общие обязанности псаломщиков изложены: 1) во 2 ст. 4 т., Высочайше утвержденного 16 апреля 1869 г. журнала присутствия по делам православного духовенства, где на обязанность псаломщиков возлагается: а) исполнение при богослужениях клиросного пения и чтения, б) сопровождение священника при посещении прихожан для исправления духовных треб и в) все письмоводство по церкви и приходу; 2) – в выдаваемой псаломщикам грамоте, по посвящении в стихарь, где, между прочим, псаломщикам поставляется в обязанность хранить благолепие храма Господня и быть почтительну к иерею. Из общих обязанностей вытекают обязанности и более частные, так, например: а) к сопровождению священника для исправления духовных треб – они же, псаломщики, должны износить из храма и все необходимые принадлежности, для исправления той или другой требы, б) по обязанности хранить благолепие храма Господня – должны наблюдать за чистотой храма и за порядком в нем, а также и заведовать церковно-богослужебными звонами, и наблюдать за правильным совершением их, так как и звоны церковно-богослужебные, правильно совершаемые, служат выражением благолепия православных христианских храмов, и в) по обязанности быть почтительну к иерею – псаломщики должны оказывать своему приходскому священнику послушание во всех тех его распоряжениях, которые исходят от него по делам церкви и прихода.

– Орловский же преосвященный предписывает духовенству епархии к исполнению, чтобы причты никому не выдавали из исповедных ведомостей сведений о летах, если таковые испрашиваются прихожанами на предмет вступления в брак.

– Подольская духовная Консистория указывает благочинным следующие общие правила, которыми они должны руководствоваться при сдаче и приеме означенной должности. 1) При принятии должности от своего предшественника, новый благочинный должен: а) тщательно рассмотреть благочиннический архив и принять его с подробною описью бумаг, книг и особенно документов по делам следственным и денежным; б) обратить должное внимание на то, есть ли, и в каком порядке приходо-расходные книги по благочинию и другие денежные отчетные бумаги, особенно за последнее время, – есть ли копии с благочиннических годичных отчетов и с разных отчетных ведомостей, хранятся ли в целости все руководственные Указы Консистории, Благочинническая инструкция, Устав духовных Консисторий и другие руководственные книги; в) рассмотреть, нет ли каких-либо неисполненных по округу распоряжений епархиального начальства, какие именно, и в каком именно положении находятся ныне эти дела; г) рассмотреть, какие есть по округу следственно-судные дела, и в каком они положении, – в каком положении находятся дела благочиннического совета, есть ли, и в каком порядке ведутся журналы оного; д) точно определить, все ли собранные по округу деньги находятся в наличности, все ли представлены, куда следует, и нет ли каких-либо недоимок, какие именно, и отчего они образовались. Вообще, вновь назначенный благочинный, по требованию служебного порядка, и для ограждения самого себя впоследствии от возможной ответственности за прежнее время, имеет принимать должность от своего предшественника с самою полною обстоятельностью, подробно и документально. Сдача и прием должны происходить в присутствии членов благочиннического совета, и акт о сем должен быть подан всеми, с полною ответственностью подписавших за ее верность, – причем, в случае каких-либо обнаружившихся недостатков, должны быть приложены к акту объяснение предшественника благочинного и отзыв совета с мнением об устранении или исправлении таковых недостатков. Сдаточно-приемный акт сей должен быть представляем в возможно непродолжительном времени епархиальному начальству. 2) При первом полугодичном обревизовании церквей, вновь назначенный благочинный должен с особенною подробностью осмотреть все церкви своего округа и произвести ревизию самую тщательную по всем частям, а особенно обратить внимание на следующие предметы: о благоповедении духовенства – на следственно-судные дела священно- и церковнослужителей округа, производящиеся по распоряжению епархиального начальства или в гражданских судах, – о состоянии церковного хозяйства – на все приходо-расходные церковные и причтовые книги, и на книги попечительства, а также на состояние церковного землевладения и на то, правильно ли произведен раздел земли между членами причтов и под. О замеченных недостатках благочинный должен предложить на обстоятельное рассмотрение благочиннического совета – о мерах к устранению таковых недостатков и затем рапорт свой и заключение совета представить епархиальному начальству.

– Киевская духовная Консистория предписывает заведующим школами священникам, чтобы они пред началом каждого учебного года, сообразно суммам, имеющимся или предъявленным, составляли сметы доходов и, по рассмотрении и утверждении этих смет местными наблюдателями, руководствовались бы ими в употреблении школьных денег и делали бы отступления от них только по соглашению с наблюдателем.

– Ставропольская духовная Консистория объявляет для всеобщего руководства подведомственным ей причтам, чтобы, при разрешении лицам ходить за сбором по приходу, они тщательно осматривали, предъявляемые им сборные книги и документы, и всякий раз, когда на документах нет разрешения епархиального архиерея, отказывали в разрешении сбора и сообщали бы о сборщиках местной полиции, для зависящего распоряжения.

1) Правильно ли поступают те священники, которые, при возгласе: «Святая Святым», крестообразно возвышают св. Агнец?

По словам св. Германа, патр. константинопольского, «иерей, вознося божественный хлеб, с честным и животворящим хлебом в руках делает в воздухе трижды крестное знамение». Этим означается, по изъяснению того же св. отца, следующее: «один крест, изображаемый вверху, показывает, что освящен горний воздух; другой, делаемый ниже, над дискосом и ближайший к нему, показывает, что освящена земля, на которой погребено было животворящее тело Христово; изображение же крестного знамения в третий раз, и над потиром, означает, что освящен весь четвероконечный мир» (см. св. Германа, патр. констант., «Последовательное изложение церковных служб и обрядов и таинственное умозрение о значении их» – в «Писан. св. отцев и учителей Церкви, относящихся к истолкованию правосл. богослужения», т. 1, стр. 420. Спб. 1855 г.). Здесь св. Герман разумеет следующие три крестные знамения: первое, когда священнодействующий, подъемля Тело Христово и делая им крестное знамение, возглашает: «Святая Святым»; второе, когда, раздробив святой хлеб, священник разлагает четыре части его на дискосе в виде креста; третье, когда, опуская одну из частей святого хлеба в потир, совершает над потиром крестное знамение. Так понимаются вышеизложенные слова св. Германа, патр. констант., и автором «Новой Скрижали». Преосвящ. Вениамин в своей «Новой Скрижали» замечает, что священнодействующий творит три креста: 1) при возвышении всего Агнца (когда возглашает: «Святая Святым»); 2) при расположении его на четыре части, и 3) при положении одной части во св. потир – и это свое замечание он обосновывает на вышеприведенных словах св. Германа (см. «Нов. Скриж.» Вениамина, архиеп. нижегородского, изд. книгопр. Тузова. Сиб. 1884 г., ч. 2, гл. 7, § 71, стр. 215). Таким образом, те священники, которые при возгласе: «Святая Святым», крестообразно возносят – возвышают св. Агнец, имеют авторитетные данные, оправдывающие их образ действования.

2) Можно ли на лице умирающих в страданиях полагать воздухи, которыми при совершении литургии покрываются потир и дискос?

Полагать на лице умирающих в страданиях воздухи, употребляемые при совершении литургии, не следует, так как через это воздухи могут подвергнуться заразе и, следовательно, должны будут изъяты из богослужебного употребления. Да и какая нужда прибегать к измышленным средствам для облегчения страданий умирающих, когда сама Церковь указала и определила особенное молебное пение об умирающих в страданиях (см. в Больш. Требн. Чин на разлучение души с телом, когда человек долго страждет пред смертью; срав. Канон на исход души от тела всякого православного христианина).

З.

Чистка окрашенных поверхностей

Для очистки окрашенных поверхностей, как-то: стен, перегородок, дверей, запачканных или от времени, или копотью, лучше всего употреблять следующее, недорого стоящее средство. Мучной клейстер разбавляют водою настолько, чтобы образовалась жидкая масса, смачивают в ней тряпку и моют последней поверхность, нуждающуюся в очистке. Перед осушкой мытую поверхность полощут чистою водою. Разумеется, способ этот применим только по отношению поверхностей, окрашенных масляной краской.

Пятна на стенах и перегородках из соснового дерева

В настоящее время при постройках часто употребляют доски из соснового дерева. Скипидар, как известно, больше всего скопляется в узлах, сучьях этого дерева и вытекает наружу даже через окраску, образуя таким образом много пятен на стене. Следующее средство предохраняет стены от этих пятен. Гашеную известь и сурик, взятые в равных пропорциях, разводят в воде; последнюю берут в таком количестве, чтобы разведенный состав представлял из себя жидкое тесто. Этим тестом смазывают каждый из сучьев. Высыхая, состав этот поглощает весь излишек скипидара. Смазанное место соскабливают. Для полного предохранения дерева от появления пятен, смазывание сучьев повторяют. Перед окраской необходимо соскоблить смазанное место.

Огнеупорное средство

Всякую материю можно сделать невоспламеняемой с помощью сильного раствора аммиаковой бурокислой соли, хлористого цинка, хлористого кальция и поташной кремнекислой соли. Все эти вещества можно раздобыть в аптечных складах или химических лабораториях. Полученным раствором, с помощью кисточки или щетки, пропитывают материю; если возможно, лучше погрузить материю в раствор. После этого материю осушают, подвергая медленному испарению. Легкие материи, как, например, батист, под влиянием сильного огня превращаются в пепел, но не воспламеняются. Что касается дерева, то его делают несгораемым, покрыв его составом из квасцов, натровой сернокислой соли, буры, поташной сернокислой соли, разведенных в воде.

«Учитель, у которого не все ученики тверды в minimum’е требуемого программою, должен быть прогнан». Это требование, как бы вполне справедливое, одним из московских публицистов применяется к пастырям Церкви так: «священник, в приходе которого не все дети разумно усвоили себе символ веры, и не все способны участвовать в общественном богослужении, должен быть лишен пастырского звания». Что сказать против такого требования, являя невозможность исполнения коего влечет за собою отстранение от должности всех русских приходских священников?

Прежде всего самую параллель между школьным учителем и пастырем Церкви, как учителем прихожан, проводимую публицистом, едва ли можно признать правильною: между школьным учителем и пастырем-учителем есть немалая разница. 1) Пастырь Церкви есть не только учитель, но и священнослужитель, на нем лежит немало и других обязанностей; между тем как школьный учитель, кроме обучения детей, никакого другого дела не знает, да, по мнению некоторых, и не должен знать (см. фельетон в газете «Соврем. Извест.» за 1887 г. № 241). 2) Пастырь Церкви есть не столько учитель, сколько воспитатель целых сотен, и даже тысяч, прихожан, и притом различных по возрасту, полу, званию и состоянию, тогда как школьный учитель имеет дело с десятками и много – с сотней детей. 3) Пастырь Церкви обязывается учить и воспитывать всех своих духовных детей, хотя бы они и не приходили к нему для научения, а школьный учитель занимается обучением только приходящих к нему детей и не отвечает за познание детей, не приходящих в школу или неисправно посещающих ее. 4) Пастырь Церкви не может обращаться к каким-либо внешним дисциплинарным мерам по отношению к ленивым и нерадивым; учитель же школьный ленивых и нерадивых учеников может исправлять и внешними мерами – штрафами, а упорно ленивых и нерадивых даже совсем удалять из школы и т. д.

Если невозможно проводить параллель между школьным учителем и пастырем-учителем прихода, то нерезонно и предъявлять пастырю такое же минимальное требование, какое может быть предъявлено школьному учителю. Легко сказать, что священник должен быть лишен настоятельского звания, если в приходе его не все дети разумно усвоили символ веры и не все способны к деятельному участию в общественном богослужении! Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается: требовать всегда легче, чем выполнять требуемое. Чтобы то или другое требование могло быть выполнено, для этого нужно указать способы и средства. А, как, и каким образом священник может выполнить, предъявляемое к нему требование одним из публицистов, т. е. достигнуть того, чтобы все дети в приходе разумно усвоили себе символ веры и были способны к деятельному участию в общественном богослужении? Тот же публицист указывает некоторые способы и средства, пользуясь которыми священник мог бы научить всех детей своего прихода разумному усвоению символа веры и сделать их способными к деятельному участию в общественном богослужении, хотя практического применения, намеченных им для этой цели способов и средств, и не объясняет. Какие же это способы и средства? Заведение священником своей школы, или усиленное законоучительство в земской или городской школе, внебогослужебное собеседование, непосредственное действование священника или через родителей и особых учителей… Итак, прежде всего оказывается, что священник есть учитель, но учитель, еще не имеющий у себя школы! Так пусть же сначала дана будет священнику возможность к тому, чтобы он завел свою школу, а потом уже и применено к нему такое же минимальное требование, какое предъявляется школьному учителю. Но допустим, что священник так или иначе заведет свою школу или усилит свою законоучительскую деятельность в земской или городской школе. Что же, и тогда можно требовать от священника, чтобы все дети в его приходе были научены разумному усвоению символа веры и были способны к деятельному участию в общественном богослужении? Как известно, большая часть приходов состоит из нескольких деревень, разбросанных на довольно значительном расстоянии от приходского храма. Естественно, что в церковно-приходскую школу или в земскую школу могут ходить, особенно в зимнее и холодное время, только дети из ближайших к школе селений. Мы уже не говорим о тех детях, которых родители не отдают ни в какую школу для обучения грамоте.

Внебогослужебные собеседования, как одно из просветительных средств, уже сознаны нашими пастырями и практикуются во многих приходах; на этих собеседованиях пастыри, между прочим, обучают своих прихожан важнейшим молитвам, заповедям, символу веры и церковному пению. Только опять позволительно спросить: можно ли священнику путем внебогослужебных собеседований достигнуть того, чтобы все дети в его приходе разумно усвоили символ веры и были способны к деятельному участию в общественном богослужении? Внебогослужебные собеседования могут быть только по воскресным и праздничным дням. Наиболее удобными часами для этих собеседований, как опыт показал, признаются не промежуточные часы между утреней и литургией, а послеобеденные и предвечерние часы. Понятно, что на внебогослужебные собеседования в означенные дни и часы могут являться только сельчане да разве некоторые прихожане из ближайших к селу деревень, а из отдаленных деревень – звони хоть во все колокола по целому часу, никого не вызовешь. Те из прихожан – взрослых и малых, которые не пришли на службу церковную в воскресный и праздничный день, и подавно не пойдут на внебогослужебное собеседование, а тех, которые пришли в церковь к обедне, нельзя задерживать до послеобеденного и вечернего времени: для таких нужна пища и отдых, вторично же им прийти или приехать для внебогослужебного собеседования – времени не хватит.

Наиболее ревностные пастыри Церкви, желая научить всех своих прихожан осмысленному знанию символа веры и пониманию порядка и значения важнейших служб церковных, обращаются и к катехизации, – по воскресным и праздничным дням предлагают с церковной кафедры целый ряд катехизических поучений. Но и эти поучения выслушиваются далеко не всеми прихожанами, потому что иные из прихожан редко ходят в церковь или по расстройству в своей домашней жизни, или по недосугам, или по отдаленности от них храма, или просто по лености и холодности к вере. Нечего уже говорить о том, что посредством катехизических поучений никого не сделаешь способным к деятельному участию в общественном богослужении. Чтобы принимать деятельное участие в общественном богослужении, для этого требуется умение читать и петь, а церковному чтению и пению посредством поучений или бесед научить ли?

Нам могут сказать, и говорят: «опять же священник виноват, если он не умеет или не способен живым словом повлиять на прихожан, силою убеждения расположить их к усердному посещению храма Божия и вызвать в них усиленное внимание к своим пастырским урокам». Признаемся, что это самый излюбленный камень осуждения, который очень часто бросается в наше приходское духовенство: все непорядки, нестроения и ненормальные явления в религиозно-церковной жизни приходов обыкновенно приписывают неумелости или неспособности духовенства благотворным образом повлиять на прихожан. Но всякий раз, как только приходится слышать, возводимое на наше духовенство обвинение в неумелости или неспособности его силою слова действовать на прихожан, невольно припоминается нам высочайший образ небесного Учителя, Господа нашего Иисуса Христа, Который, живя на земле, учил людей тайнам царствия Божия. Одни из людей с полной готовностью и с сердечным умилением слушали Господа и нравственно обновлялись; другие же не хотели слушать словес Господних, или, если и слушали, то еще более озлоблялись и ожесточались. Не то ли же и теперь случается с проповедниками Слова Божия – пастырями Церкви? Виноват ли пастух, если какая-либо овца отделяется от его стада и так далеко забегает, что не слышит голоса его или не хочет слушать зова его? Виноват ли и пастырь словесных овец, если некоторые из них своенравно удаляются от двора Господня и так далеко заходят, что сколько бы пастырь не обращался к ним с самым трогательным словом, они не слышат его голоса или не хотят слышать? Да, скажем, виноват пастух и за погибель одной овцы, отделившейся от его стада, если он не настиг убегавшую овцу и насильно не возвратил непослушную к своему стаду. Но разве пастырь Церкви может обращаться к каким-либо внешним принудительным мерам относительно своенравных и упорных овец своих и силою возвращать непослушных к стаду Христову?

Случается, что иные пастыри Церкви вынуждены бывают обращаться к некоторого рода внешним побудительным мерам, для научения и вразумления своих прихожан. Так, в тех видах, чтобы побудить прихожан к изучению важнейших церковных молитв, они при совершении таинства крещения устраняют от восприемничества лиц, не знающих символа веры и общеупотребительных молитв церковных; – при браке требуют от жениха и невесты тоже знания символа веры и молитв и, если жених и невеста оказываются не знающими символа веры и молитв, отлагают венчание их до того времени, пока они не научатся символу веры и молитвам; при исповеди также спрашивают кающихся, знают ли они символ веры и молитвы, и, в случае незнания ими символа веры и молитв, требуют на будущее время приобрести необходимое знание – под угрозою удаления от св. причастия. Насколько эти и подобные им меры ведут к желаемой цели, можно судить по следующим фактам, хотя и единичным, но весьма красноречивым. Недавно один из сельских священников Киевской епархии хотел устранить от восприемничества одного крестьянина, приглашенного в кума родителями новорожденного и оказавшегося в нетрезвом виде. Как родители, так и приглашенный ими в кума, запротестовали против желания священника и не соглашались позвать другое лицо, более способное и достойное к восприемничеству. Когда же священник начал настаивать на своем желании, тогда пьяный кум до такой степени озлобился и забылся, что с бранью бросился на священника, схватил его за бороду и готов был избить его, несмотря на то, что священник уже был в облачении и приступил к совершению таинства крещения. Возникло уголовное дело, которое и разбиралось в Киевском окружном суде и кончилось тем, что крестьянин, оскорбивший священника действием чуть ли не во время совершения таинства крещения, был оправдан. Вот после того, священник, и требуй, чтобы к восприемничеству приглашаемы были лица, знающие символ веры и церковные молитвы и вообще более достойные, и способные к выполнению обязанностей восприемничества. Или вот еще случай, бывший на нашей памяти: один сельский священник Т-ской губ., узнав, что жених и невеста несведущи в знании символа вера и молитв, нашел нужным отложить венчание их на несколько дней и поручил одному из членов причта в продолжение этих дней обучить жениха и невесту необходимым молитвам. Жених и невеста не обратили внимания, на сделанное священником распоряжение, и родители жениха и невесты произвольно, без ведома священника, назначили день для свадьбы, позвали гостей и приготовили все нужное для брачного пира. Когда же священник увидел свое требование неисполненным со стороны жениха и невесты и отказался повенчать их в произвольно назначенный родителями их день, то родители жениха и невесты подали на священника жалобу к мировому судье. Мировой судья, по рассмотрении жалобы на священника, поданной родителями жениха и невесты, присудил священника к денежному штрафу – к уплате всех расходов, понесенных родителями жениха и невесты по приготовлению брачного пира. А какое действие может производить угроза священника, что, не знающие символа веры и важнейших молитв будут удалены от св. причастия, если они при следующей исповеди опять окажутся несведущими или нетвердыми в знании символа веры и молитв? С уверенностью можно сказать, что такая угроза священника, далеко не вполне произведет желаемое действие, а если священник, хотя раз приведет свою угрозу в исполнение, то многие из не знающих символа веры и молитв и не желающих научиться этому совсем не станут приходить на исповедь. К тому же нужно заметить, что священнику трудно и даже невозможно во время исповеди прихожан проверять степень знакомства их с молитвами церковными, так как отцу духовному приходится в один и тот же день и службы церковные отправить, и целые сотни своих духовных детей принять на исповедь.

Говоря о том, что невозможно проводить параллели между школьным учителем и пастырем Церкви и, что нельзя применять к пастырю Церкви такого требования, какое может быть предъявляемо школьному учителю, мы вовсе не выражаем той мысли, чтобы священник признавал учительство народа менее важнейшей обязанностью своей, чем требоисправления, чтобы он оставался спокойным в своей совести, когда паства его коснеет в религиозном невежестве. Напротив, каждый священник, по долгу своей совести и по сознанию великой ответственности пред Богом и Церковью, должен пользоваться возможными для него способами и средствами к тому, чтобы пасомые его были просвещены светом христианского учения и могли принимать деятельное участие в общественном богослужении. Так, помимо учительства или законоучительства в церковно-приходской школе, внебогослужебных собеседований, катехизических поучений, священник может обращаться и к другим средствам, для научения своих прихожан символу веры и церковным молитвам, напр., может предложить диакону или псаломщику за каждой литургией в дни воскресные и праздничные, вместо причастия, прочитывать посредине церкви ту или другую молитву и притом так, чтобы все предстоящие в храме могли за читающим повторять слово за словом. Из всех возможных способов и средств научения прихожан истинам св. веры – символу, заповедям, молитвам и проч., должно признать наиболее целесообразным и верным средством учительство или законоучительство священника в церковно-приходской школе. Посему нельзя не отнестись с живейшим сочувствием к заботам духовного и светского правительства о повсеместном заведении и устройстве церковно-приходских школ. Между тем, находятся некие из светских публицистов (см. фельетон в № 241 газеты «Соврем. Извест.» за 1887 г.), которые в самый, так сказать, час зарождения церковно-приходских школ зловеще пророчат печальную будущность для этих школ и видимо пытаются бросить грязью в пастырей Церкви, как будущих учителей в церковно-приходских школах. Смеем надеяться, что не сочувствующие переходу дела народного образования в руки духовенства, ошибутся в своих предсказаниях о печальной будущности церковно-приходских школ, и, что пастыри Церкви в качестве учителей народных мало-помалу окажутся на высоте своего призвания – будут учить пасомых вере и благочестию как словом, так и примером своей жизни.

В заключение не можем не высказать того, что относительное религиозное невежество нашего народа есть недуг давний, возникший под влиянием многих исторических причин. Конечно, вина религиозного невежества народного заключалась и отчасти заключается в нашем приходском духовенстве, но нельзя же всю ответственность за религиозное невежество народа возлагать исключительно на наше приходское духовенство. Во всяком случае, народные недостатки, нажитые веками, могут быть исправляемы, и исправляются не вдруг, а постепенно: ведь самые искусные и опытные врачи не могут же сразу уврачевать застарелых болезней.

Мирянин

Есть неприятные привычки, тяжело действующие на людей, чуждых этим привычкам, и невольно возбуждающие во многих чувство омерзения. К таким прискорбным привычкам мы относим и привычку плевания, куда ни попало, к сожалению, распространенную не только в нашем простонародье, но нередко и между вполне образованными лицами, довольно значительными по своему общественному положению. Им не указ плевальницы, расставленные чистоплотным хозяином почти во всех углах его квартиры. Гости, в пылу беседы, заплевывают ему и полы, и ковры, и низы мебели, и все, что попадается под их плевки, часто, без нужды сопровождаемые самым беззастенчивым и неприятным харканьем.

Но, что еще терпимо в крестьянских избах, и поневоле переносится в гостиных порядочного общества, то едва ли терпимо и переносимо во храмах Божиих, обиталищах всяческой чистоты и благолепия. «Дом Мой домом молитвы наречется», говорит Спаситель в Евангелии (Мф.21:13), и трудно соединить с местом молитвы, т. е. благоговейного и всецелого возношения бессмертной и бесплотной души к Богу, место каких бы то ни было нечистых отправлений, свойственных смертному телу человека. Шестой вселенский собор в своем 74-м правиле, повторенном впоследствии на Лаодикийском и Карфагенском поместных соборах, постановил, что «не должно в местах, посвященных Господу, или в церквах, совершать (даже) так называемые трапезы братолюбия и внутри храма ясти и ложе постилати». Какое же нечистое ложе молитве, и особенно – коленопреклоненной, поставляют православные своим плеванием в православных храмах!

В «Учительном известии» к нашему «Служебнику» предусмотрен ряд осквернений и очищений храма Божия от случая, «аще церковь от телесныя каковыя нечистоты на помосте осквернена будет» и до уметий церковных, которые, по правилам, «не достоит на места непотребныя изметати, но или в реку, или в неходном и непопираемом месте».

Вот как смотрит церковный Устав даже на уметия того священного дома, в котором христианин должен стоять со страхом и трепетом, «мнети на небеси пред Самим Богом стояти!»

Тот же Устав предписывает служащему иерею «иметь чистыя, целыя и благообразныя одежды, главу учесанную, лице и уста измовены, и ногти обрезаны» не только «чести ради божественных Тайн», но также и для того, чтобы «люди, на него зрящии и руку его лобызающия, чем-либо не огорчились!»

А разве не огорчает и не раздражает меня мой брат и сомолитвенник, оплевывая кругом помост, на котором я стою во храме, смущая благоговейное настроение моего религиозного чувства невольным чувством телесного омерзения, вводя меня в грех осуждения ближнего, и заменяя мою заботу о достойном предстоянии Господу во святом Его доме, заботой о скорейшем удалении с места, покрытого разными нечистотами?

Да разве мой брат нисколько и сам не огорчится в свою очередь, видя, как его соседи оплевывают пред ним и за ним незначительное пространство, необходимое ему для земного поклона, причем часто бывает, что, вследствие тесноты и постоянной давки, составляющих обычное явление в наших приходских церквах, плюющий, уже не в переносном, а в прямом и буквальном смысле слов апостола Петра в его 2 соборном послании (2Пет.2:22), «как пес, возвращается на собственную блевотину!»

Мало-мальски брезгливому человеку остается ходить в церковь со своим ковриком, или какой-нибудь подстилкой, но, во-первых, куда девать их в толпе, а, во-вторых, приятно ли приносить на них домой следы слюны и других мокрот, иногда зараженных и ядовитых?..

Прискорбная, отвратительная привычка, о которой особенно уместно напомнить православным во дни св. Четыредесятницы, когда трогательная молитва Ефрема Сирина: «Господи и Владыко живота моего», возглашаемая устами священнослужителей, призывают нас к частым земным поклонам... а поклоняться мешают и претят самые естественные требования чистоплотности.

И тем прискорбнее несчастная привычка, на которую мы указываем, что ее, к сожалению, не чужды и самые предстоятели престолов Божиих. Мы не раз были очевидцами, как священнослужители плевали на передпрестольный ковер, или в сторону от него, даже в такую торжественную минуту, когда, по молитвам и тайнодейственным словам их, Сам «Царь царствующих и Господь господствующих приходил заклатися и датися в снедь верным!».

Разница в этом случае между простолюдином и священнослужителем оказывалась небольшая: простолюдин, высморкавшись или плюнув на церковный пол, обыкновенно утирался рукою, реже – рукавом или полою одежды; священнослужитель же почти всегда вынимал из кармана носовой платок и уже им вытирал усы и бороду.

Положим, что все это делалось и делается бессознательно; но не пора ли наконец и сознать всю неприятность привычки, не совместной с чистотой и величием христианских храмов!

Пусть священнослужители начнут с самих себя и не пожалеют своих носовых платков для соблюдения должной опрятности в алтаре и в общей части храма.

Пусть затем они не поленятся наставить и свою паству. Удобным средством для этого могут послужить в Петербурге воскресные послевечерние поучения духовных проповедников, привлекающие, как известно, массы народа в здешние приходские церкви. Пусть, например, в поучении: «о должном стоянии во храмах Божиих», священнослужители объяснят народу всю несовместимость толкотни и давки во храме, с христианским смирением и сокрушением о грехах в доме Божием, а сморкания и плевания на церковный помост – с чистотой и величием этого дома. Народ наш любит проповедь и крайне чуток ко всему, что затрагивает его религиозное чувство. У народа тоже найдутся, если не тонкие и подрубленные носовые платки, то, по крайней мере, лоскутья дешевого деревенского холста или какой-нибудь ветоши, для сморкания и плевания, да народ и близких своих научит чинно и опрятно держать себя во храме Божием.

Таким образом православный люд незаметно отвыкнет от предосудительных и нечистоплотных привычек, а дому Божию будут возвращены, искони приличествующие ему чистота и благочиние. «Дом Мой домом молитвы наречется».

В. Головин

Ст. 15. Егда же обедоваше, глагола Симону Петру Иисус: Симон Ионин, любиши ли мя паче сих? глагола ему: ей, Господи, ты веси, яко люблю тя. Спрашивает Иисус Христос об этом одного только Петра, как старшего из числа учеников, как уста их. А зачем Он спрашивает о том, о чем знает, – скажем после.

Ст. 15… Глагола ему: паси агнцы моя. Агнцами Своими Иисус Христос называет учеников, как Пастырь их; дальше Он называет их и овцами. Итак, Иисус Христос требует от Петра, как доказательства любви к Себе, попечения об учениках, и желает, чтобы душу свою, которую Петр обещал положить за Него, положил за учеников.

Ст. 16–17. Глагола ему паки второе: Симоне Ионин, любиши ли мя? глагола ему: ей Господи, ты веси, яко люблю тя. Глагола ему: паси овцы моя. Глагола ему третие: Симоне Ионин, любиши ли мя? оскорбе же Петр, яко рече ему третие: любиши ли мя? и глагола ему: Господи, ты вся веси: ты веси, яко люблю тя: глагола ему Иисус: паси овцы моя. Трижды спрашивая об одном и том же, и трижды одно и то же повелевая, Иисус Христос хочет показать, что Он весьма высоко ставит предстоятельство среди учеников и считает его важнее всякого другого служения. Но Петр, смутившись троекратным вопросом и предположивши, что ему только кажется, что он любит Иисуса Христа, а на самом деле не любит, подобно тому, как и прежде ему казалось, что он никогда не отречется от Иисуса Христа, а, однако отрекся, – Петр смущенный этим опечалился и испугался. Прежнее испытание сделало теперь его более умеренным и благоразумным. Теперь он выставляет свидетелем Самого Иисуса Христа, как знающего все, прежде, чем оно исполнится, – и говорит: ты вся веси и настоящее, и будущее, как Бог, – Ты знаешь, что я люблю Тебя теперь всею душою. Больше ничего Петр не говорит теперь, так как не может знать будущего, и, так как, немного прежде высказавши противоречие, он уже изобличен был в том, что напрасно он так сильно уверен в себе. Агнцами и овцами названы ученики по своему незлобию и готовности быть принесенными в жертву, – сначала – агнцами, как менее совершенные, а затем – овцами, как более совершенные. Итак, Иисус Христос возвращает Петру право пасти верующих, так как он прежде горькими слезами смыл пятно отречения, а теперь, вместо троекратного отречения произнес троекратное исповедание, и таким образом, прежде делом, а теперь словом исправил падение, бывшее на словах. Затем, Иисус Христос приточно предсказывает Петру и род смерти его, именно, что и он умрет на кресте, показывая этим, что все то, что Он сказал Петру, сказал не потому, что не знал того, о чем спрашивал, и не потому, что не верил ему…

Ст. 18. Аминь аминь глаголю тебе: егда был еси юн, поясался еси сам, и ходил еси, аможе хотел еси… Когда ты был более несовершенным, находясь под законом Моисеевым, тогда ты делал, что хотел, и жил, как хотел.

Ст. 18. Егда же состарешися, воздежеши руце твои, и ин тя пояшет, и ведет, аможе не хощеши. А, когда ты сделаешься мужем совершенным и достигнешь меры возраста духовного (Еф.4:13), находясь под совершенным законом евангельским, то прострешь руки свои на кресте и другой прибьет тебя гвоздями, и поведет на смерть, куда не хочет идти твоя природа, хотя ты и решаешься идти. Душа по природе сострадает телу и, услышавши о смерти, отвращается от нее. Так премудро устроил Бог к нашей же пользе, чтобы во время несчастий люди не лишали себя жизни, – как об этом уже было сказано. Если даже теперь, когда душа наша сильно страдает при разлучении с телом, враг нас часто склоняет к самоубийству, то конечно многие еще скорее прибегали бы к самоубийству, если бы и этого не было.

Ст. 19. Сие же рече, назнаменуя, коею смертию прославит Бога… Смерть мученическая служит славою не только для умирающего ученика, но и для Бога, – для умирающего, потому что он умирает за Бога, а для Бога, потому что Он имеет такого ученика.

Ст. 19... И сия рек, глагола ему: иди по мне. Этим Иисус Христос опять показывает Петру, что он снова зовет его к апостольству… Или: иди по мне, то есть будь готов претерпеть одинаковую со Мною смерть на кресте.

Ст. 20. Обращся же Петр виде ученика, его же любляше Иисус, во след идуща… идущего позади Петра; случилось так, что Иоанн в это время шел ближе всех к Петру.

Ст. 20... Иже и возлеже на вечери на перси его, и рече: Господи, кто есть предаяй тя? Это было во время тайной вечери. Евангелист упоминает о возлежании на тайной вечери и вопросе, чтобы показать, насколько Петр сделался смелым, раскаявшись в своем отречении. Во время тайной вечери он не осмелился спросить Господа и воспользовался для этого помощью возлюбленного ученика, а теперь он смело спрашивает о самом возлюбленном ученике.

Ст. 21. Сего видев Петр, глагола Иисусови: Господи, сей же что? А он не последует за тобою? не пойдет по одному с нами пути смерти? не одинаковой с нами смерти подвергнется? Петр понял, какое значение имели слова: иди по мне и, сильно любя Иоанна, хотел, чтобы и он сподобился такой же смерти; но так как Иоанн не осмелился спросить Спасителя, то спрашивает сам Петр и таким образом отплачивает Иоанну за прежнюю услугу. Что же Иисус Христос? Не обращая внимания на частную взаимную их любовь, и научая не допытываться больше того, что нужно знать, Иисус Христос показывает, что им предопределена не одинаковая участь. (Когда Петр услышал (толкуют некоторые), что он умрет за Иисуса Христа, то сказал: а что же Иоанн? разве и он умрет? Иисус Христос, конечно, не отрицал этого, потому что всякий, кто родился, тот и умрет, а только сказал: если бы Я пожелал, чтобы Иоанн оставался до самой кончины мира и тогда свидетельствовал обо Мне, что тебе до того? На этом основании некоторые говорят, что Иоанн живет, и во времена антихриста вместе с Илией и Енохом будет убит за проповедь об Иисусе Христе. А если показывается его гробница, то что же из этого? Он живым вошел в нее и оттуда был взят подобно Илии и Еноху. Евангелист же опровергает ложное мнение тех, которые предполагают, что этот ученик Христов не умрет, так как действительно ложно такое предположение, что Иоанн бессмертен. Енох и Илия, хотя не умерли, однако они смертны; так и этот ученик, хотя не умер, но умрет еще. Ложно, значит, не то, что Иоанн не умер, а ложно предположение, что он бессмертен. Другие же утверждают, что Иоанн умер, и выражение: аще хощу, да той пребывает, дóндеже прииду – понимают в таком смысле, что Иоанн имел остаться в Иудее до тех пор, пока Иисус Христос придет против иудеев, чтобы поразить их руками римлян, – и что, поэтому, Петру должно было расстаться с Иоанном, чтобы проповедовать в разных местах для большей пользы. Итак, мы привели здесь все мнения, чтобы интересующиеся этим предметом могли знать все. Кроме того, те, которые говорят, что Иоанн умер, передают это таким образом: выкопали, говорят, яму и обложили кругом камнями; затем опустили его туда и закрыли. Спустя несколько дней осмотрели эту яму и не нашли его; но так как все-таки его положили туда, то и говорят, что, он умер).

Ст. 22. Глагола ему Иисус: аще хощу, да той пребывает, дóндеже прииду, что к тебе… Если Я хочу, чтобы он остался в живых до второго Моего пришествия, что тебе до того?

Ст. 22... Ты по мне гряди… Ты думай о своей смерти, не доискиваясь того, какая смерть ожидает Иоанна.

Ст. 23. Изыде же слово се в братию… Какое же это слово?

Ст. 23… Яко ученик той не умрет… Вероятно и другие слышали то, что было сказано Петру. Пронеслось между братьями слово это, т. е., что Иоанн не умрет, – хотя они заблуждались и не поняли цели этих слов. Затем евангелист исправляет такую ложную молву.

Ст. 23… И не рече ему Иисус, яко не умрет: но аще хощу тому пребывати, дóндеже прииду, что к тебе? А эти слова вовсе не означают того, что Иоанн не умрет, но имеют совершенно другую цель, как выше было сказано. Какое же остается основание у тех, которые продолжают утверждать, что Иоанн не умер, когда сам же он ясно говорит, что, предполагающие это, заблуждаются.

Ст. 24. Сей есть ученик свидетельствуяй о сих, иже и написа сия: и вем, яко истинно есть свидетельство его. Я сам, как очевидец, знаю, что свидетельство это – истинно. Очевидно, что и другие знали это. Итак, Иоанн, вполне уверенный в истине того, о чем он свидетельствовал, как бы так говорит: я знаю, что некоторым это может показаться подозрительным потому именно, что об этом нет упоминания у других евангелистов.

Ст. 25. Суть же и ина многа, яже сотвори Иисус… То же самое евангелист и прежде сказал о чудесах Иисуса Христа.

Ст. 25… Яже аще бы по единому писана Быша, ни самому мню всему миру вместити пишемых книг. (Не вместил бы этих книг мир и по другой причине, именно, не вследствие множества написанных книг, а вследствие величия того, что в них написано). Это речь гиперболическая, указывающая на великое множество дел, совершенных Господом. Гиперболой очень часто пользуются и писатели, и ораторы, когда хотят изобразить величие какого-либо предмета. Сам евангелист, прибавивши слово мню, ослабил несколько гиперболу и усилил веру в то, что могло бы показаться невероятным, показывая, что он сказал так по причине великого множества дел, совершенных Господом. Весьма много и других дел совершил Иисус Христос, как всемогущий, потому что для Него легче было делать, чем для нас говорить; но евангелисты записали только более полезное и более необходимое для веры и благочестия, в том предположении, что, не верующий записанному, не поверил бы, если бы и больше было записано, а, для принимающего с верою все записанное, не будет никакой необходимости в большем. О, если бы и нам оказаться совершенными слугами всесовершенной Троицы и окончить свою жизнь доброю кончиною во Христе Иисусе Господе нашем. Аминь.

Целесообразно ли вынимать одну-две частицы из просфоры о здравии или за упокой всех лиц, записанных в помяннике?

На этот вопрос о. Н. В-ча, свящ. К-ского у. Х-ской еп., можно ответить словами блаж. Симеона Солунского, который говорит, что «священник, благовременно получающий много просфор, обязан за всех и каждого из приносящих просфоры поименно приносить Богу частицу», – «не следует нерадеть о приношении частиц за каждого из верующих, делающего приношение, если только они не живут беззаконно и не грешат открыто, потому что частицы представляют собою лиц, делающих приношение и чрез них происходит мысленное общение поминаемых со Христом» (см. «Ответы на некоторые вопросы, предложенные блаженному Симеону от архиерея» в «Писаниях отцов и учителей Церкви, относящихся к истолкованию православного богослужения» т. III, стр. 169–170. СПБ. 1857 г.). И по существующему чину проскомидии требуется, чтобы священник на проскомидии вынимал особую частицу о здравии или за упокой каждого лица, которого он находит нужным сам помянуть, или о поминовении которого будут просить другие: «поминает и ихже имать живых по имени, – замечено в чине проскомидии, – и на коеждо имя взимает частицу»… «поминает и других, ихже хощет усопших по имени, на коеждо имя взимает частицу» (Служебн.). Это требование легко и удобно может быть выполнено каждым священником, если на проскомидию бывает подано не много просфор и помянников, т. е., когда бывает подано на проскомидию не много просфор и помянников, тогда священник без затруднения может вынуть столько частиц, сколько в поданных помянниках записано лиц, и все вынутые частицы за здравие или за упокой тех или других лиц, расположить на дискосе в известном порядке. Но что же делать священнику в том случае, когда на проскомидию бывает подано очень большое количество просфор и помянников, как это случается, например, в дни говений и в поминальные дни? И в таком случае священник по возможности должен вынуть особую частицу за каждое имя, поручив диакону или псаломщику читать заздравные записки и заупокойные помянники, а себе поставив в непременную обязанность вынуть особую частицу за каждое имя, упомянутое псаломщиком или диаконом. Что касается затруднения в помещении большого количества частиц на дискосе, то из-за тесноты дискоса еще нельзя жертвовать в некотором смысле пользою дела, и тем, что положено по чину богослужения. Нужно озаботиться приобретением большего дискоса (если нет такового), на котором бы с удобством можно было расположить и большое количество заздравных и заупокойных частиц. До тех же пор, пока не приобретется большой дискос, можно за крайностью вынимать заздравные и заупокойные частицы над другим дискосом, и даже над одною из проскомидийных тарелочек, на которые полагается антидор и богородичная просфора, а затем, все вынутые частицы заздравные и заупокойные, своевременно на литургии вложить в св. потир – погрузить в кровь Христову и таким образом ближе соединить со св. Агнцем. Естественно, что по мере увеличения заздравных и заупокойных частиц, приходится полагать их на дискосе (или на проскомидийной тарелочке) кучеобразно, не смешивая, однако, тех и других до известного времени. Понятно также, что, по мере увеличения заздравных и заупокойных частиц, приходится увеличивать и меру вина в сосуде, т. е., когда на проскомидию подается большое количество просфор и помянников, например, в дни говений и в родительские субботы, тогда в потир нужно вливать немалое количество вина, вполне достаточное для того, чтобы все частицы заздравные и заупокойные могли быть в свое время на литургии вложены в потир и погружены в крови Христовой. Как бы то ни было, но едва ли можно сказать что-либо в назидание тех священников, которые тяготятся вынимать особую частицу за каждое имя, когда на проскомидию бывает подано большое количество просфор и помянников, оправдываясь физическою невозможностью для себя вынуть столько частиц, сколько имен обозначено в целой сотне, поданных на проскомидию помянников, или, указывая на крайнее затруднение в помещении огромного количества частиц на дискосе. Еще хуже и неизвинительнее поступают те священники, которые, из каждой поданной просфоры с помянником, вынимают по одной, по две частицы за всех лиц, написанных в помяннике, и эти частицы не полагают ни на дискосе, ни в сосуде, а оставляют до следующей литургии, для употребления вместо антидора, тогда как это вовсе не антидор.

15-го июля будущего 1888 года Русская Православная Церковь собирается праздновать девятисотлетнюю годовщину своего существования. Еще много осталось времени до наступления этого высокоторжественного дня, а между тем, люди, вполне понимающие его истинное значение, уже давно готовятся к достойной его встрече. Иначе и быть не должно. Такие торжества в жизни народов повторяются не часто, а поэтому нужно дорожить и пользоваться ими; а, чтобы подобным торжеством воспользоваться надлежащим образом, необходимо предварительно серьезно к нему подготовиться: нужно прежде вдуматься в его внутренний смысл, нужно понять все его глубокое историческое значение.

Подводя общие итоги прошедшему, и сопоставляя свое время с временами Владимира и Ярослава, летописец, живший не более ста лет спустя после крещения Руси, замечает: «Володимир взора и умягчи, рекше крещением просвети: сий же (Ярослав) насея книжными словесы сердца верных людей, а мы пожинаем, ученье приемлюще книжное». Итак, летописец, уже нашел нужным задуматься, над совершившимся столетие назад событием, над тем, насколько христианство привилось на новой почве, и какие оно принесло здесь плоды… Теперь прошло не сто, а девятьсот лет со времени просвещения Руси христианством; не сто, а девятьсот лет сердца русских людей умягчались и засевались Христовыми словесами. Какие же плоды от этого получились? Вот тот вопрос, на который наши пастыри Церкви, а вместе с ними и весь русский народ, должны будут дать ответ в приближающийся юбилейный день, который по всей справедливости должен быть назван днем великой исторической исповеди всего русского православного народа. Да, чтобы этот день не остался бесследным в исторической жизни русской Церкви, он должен стать днем всеобщей исповеди, днем, в который многомиллионные сыны Русской Православной Церкви, во главе с своими пастырями, должны нелицемерно исповедовать свои исторические грехи пред Богом и своею совестью, должны дать отчет в том, как воспользовались они, данными им от Бога многочисленными талантами. Но понятно, что, если для того, чтобы отдельная личность могла надлежащим образом приготовиться к столь великому делу, требуется немало времени, то, что же сказать о личности, так сказать, коллективной, которая слагается из миллионов душ, не только теперь живущих, но в состав которой должен войти целый ряд предшествовавших поколений, служащих связующим звеном, соединяющим наше настоящее с отдаленным прошедшим? Ведь для того, чтобы надлежащим образом приготовиться к наступающей исторической исповеди, мы должны предварительно поставить и разрешить вопрос: что сделали, для насаждения и процветания в нашем отечестве Церкви Божией наши предки, и, что мы лично от себя привнесли в эту сокровищницу человеческого блага? Сумели ли мы надлежащим образом воспользоваться, полученным от них, скопленным в течение девяти веков, богатым наследием, или, может быть, подобно блудному сыну мы теперь только расточаем его? И в самом деле, не говоря уже о сильном развитии в последнее время у нас, особенно в образованных классах общества, религиозного индифферентизма, не говоря о распространении никогда не слыханных на Руси пороков, о живучести старой нашей язвы – раскола, не говоря о всем этом, в недрах нашей отечественной Церкви явилось новое, гораздо более опасное зло: наш юг разъедается страшной заразой штундизма, который силится ниспровергнуть самые основы Православной Церкви. И прежде в недрах русской Церкви не раз появлялись ереси: у нас, например, были ереси богомильская, стригольников, жидовствующих и др. Но, благодаря усердной и энергичной деятельности наших предков, это зло тотчас же было подавляемо и больше не повторялось. Кто же, спрашивается, должен будет давать отчет в этом новом расхищении человеческих душ, искупленных бесценною кровью Христа Спасителя: наши ли предки, передавшие нам в целости вверенное им Богом стадо Христово, или мы, на чьих глазах оно расхищается? Все это такие вопросы, над которыми, в виду приближения покаянного дня, нашим пастырям, а вместе с ними и всем сынам Русской Православной Церкви, нужно заблаговременно подумать, и подумать серьезно, чтобы, с одной стороны, не навлечь на себя праведного гнева Того, Кто воздает комуждо по делом его, и, чтобы, с другой стороны, не опозорить себя пред судом истории.

Бывают случаи, когда человек, преданный лени, апатии, нерадению, под влиянием какого-нибудь толчка извне, вдруг как бы просыпается, душа его загорается энергией и каждой деятельности, словом, он мгновенно как бы перерождается и из ленивого, апатичного и нерадивого становится деятельным, энергичным, рачительным. Какое было бы счастье, какое великое благо получилось бы для Церкви русской, если бы те силы, которыми она располагает в лице своих служителей, вдруг вышли из-под спуда и закипели живой, энергичной деятельностью! Все те недуги, которыми она теперь страдает, так же легко исчезли бы, как исчезают разного рода струпья, лишаи и проч., с поверхности животного организма, когда в нем, после временного застоя крови и развившегося от этого худосочия, жизнь вновь начинает бить живым ключом. А между тем, как немного, по-видимому, для этого нужно; нужно только, чтобы каждый пастырь Церкви был тем, чем он должен быть по своей идее; нужно, чтобы идея долга и чести не была для него пустым звуком, а сделалась жизненным импульсом, побуждающим его к деятельности, выходящей из круга личных, эгоистических интересов; нужно, напр., чтобы на расхищение своего духовного стада или укоренение в нем разных нравственных недугов он смотрел, как на явление столько же вредное для Церкви, сколько и позорное для него самого; а главное – нужно, чтобы каждый пастырь проникся чувством любви к своим обязанностям, без чего он перестает быть тем, чем должен быть, и из истинного пастыря превращается в наемника. Те недуги, которыми теперь страдает наша отечественная Церковь, служат неоспоримым доказательством того, что наши пастыри еще далеки от своего идеала и, что им именно не достает проникновения сознанием святости своего долга и любви к своим обязанностям. Ввиду этого, нельзя не пожелать, чтобы ожидаемый юбилейный день, будучи днем всеобщего покаяния, сделался вместе с тем и днем религиозного возрождения всего многомиллионного русского народа и в частности – его духовных пастырей; чтобы он послужил, так сказать, началом новой эры во внутренней жизни нашей Церкви.

Но не одни только мрачные чувства навеваются мыслью о приближающемся юбилейном дне. Этот день несомненно будет для нас вместе с тем и днем великой радости, которая невольно вызывается воспоминанием, как о тех условиях, при которых совершилось просвещение Руси христианством, так и о тех результатах, которые уже получились и еще могут получиться в будущем.

В X веке Русь соседила, между прочим, со следующими тремя государствами, в каждом из которых была своя религия: у занимавших низовья Волги и прикаспийские степи хазар, господствовало иудейство, у волжско-камских болгар утвердилось магометанство; в соседней Польше восторжествовало христианство, но в форме римского католицизма, который к этому времени уже стал резко уклоняться на скользкий путь позднейших нововведений. С каждым из этих народов Русь находилась в живых торговых и политических сношениях, и каждый из них, уже в видах чисто практических интересов, естественно должен был пропагандировать на Руси свою веру. И действительно, в сохранившемся у нашего летописца сказании о присылке к князю Владимиру послов с предложениями о вере, прямо указывается на то, что такая пропаганда несомненно существовала. В каком бы идеальном свете мы ни представляли славянское язычество, все же оно далеко уступало каждой из названных монотеистических религий, следовательно, каждая из них, при благоприятных условиях, легко могла утвердиться и у нас на Руси. Но Промыслу угодно было закрыть для наших предков все эти ложные пути к просвещению и открыть для них такой источник, в котором правая вера сохранилась во всей своей чистоте и неповрежденности. Акт крещения Руси совершился, и вот многомиллионный русский народ уже целых девять веков спасается в лоне истинной Православной Церкви. С совершением этого великого акта вместе с тем определилась и та великая религиозная миссия, которую Промыслу угодно было возложить на наш народ. Когда христианский восток под давлением варварских народов стал ослабевать, на долю русской Церкви выпала завидная роль стать главною хранительницею чистоты христианского учения на земле, каковую свою задачу, несмотря на все невзгоды, она выполнила свято и непогрешимо. А по мере того, как власть нашего возлюбленного Монарха и слава русского имени все более и более расширяется на земном шаре, и истины православия приобретают все новых и новых исповедников. И если каждый искренно убежденный человек верит, что его идеи рано или поздно сделаются достоянием многих, то каждый истинный сын Православной Церкви тем более должен верить, что под знамя Православия, как единой истинной веры на земле, рано или поздно соберется все человечество. И вот, как бы в ответ на эти чаяния, из католических славянских земель все чаще и чаще приходят вести о начинающемся там движении в пользу Православия. Нетрудно понять, какое благотворное влияние на это отрадное для русского сердца движение может оказать предстоящее юбилейное торжество, если мы сумеем отпраздновать его подобающим образом. Само собою разумеется, что не внешними церемониями, не богатством денежных затрат, как это любят делать на западе, мы можем еще больше расположить к себе сердца наших иноверных братьев, а искренностью и глубиною своей веры, высоким подъемом религиозного духа, который будет служить лучшим показателем истинности Православия и жизненности развивающегося под его охраной национального чувства. Но не одни только наши заграничные братья будут следить за этим нашим религиозно-национальным празднеством: культурно-политическая роль, которую играет теперь наше отечество в старом свете, заставит обратить на нас в этот день внимание всего образованного мира. Так не посрамим же земли русской, не омрачим святой памяти наших предков, честью поработавших на пользу Православия, и не опозорим себя пред целым светом! Постараемся приготовить себя к наступающему торжеству в такой степени, чтобы с наступлением этого великого дня, вся Русь, как один человек, могла соединиться в одной горячей молитве к Всевышнему о распространении и процветании истинной православной веры по всей земле; постараемся, чтобы наши мысли и чувства, наш дух, поднявшись на известную высоту, уже никогда не опускался долу… О, какое это было бы благо не только для нашей Церкви, но и для всего нашего неизмеримого отечества, а вместе с тем и для всего человечества!

В. Завитневич

Великое горе испытывают христианские родители, когда сыновья их вступают на ложный путь жизни. Тем сильнее чувствуется это горе священниками, так как, сбившиеся с пути дети, мало того, что причиняют им личную скорбь, вредят деятельности своих отцов в приходе, подрывают значение их среди прихожан и таким образом причиняют вред далеко за пределами семьи. Известно, что из священнических детей выходит немало выдающихся личностей, верных деятелей в вертограде Божием, двигателей в науке, великих во Израиле; но зато же как тягостно иному доброму, искренно преданному своему делу пастырю, видеть, что, подававший большие надежды сын его, сбился с прямого пути и удалился на страну далече. Таких сынков немало особенно в наше время, и понятно, сколько слез и горьких сетований вызывают они у несчастных отцов и матерей. Такие печальные факты естественно должны побудить пастыря и их жен удвоить заботы о воспитании своих сыновей, о насаждении в сердцах их страха Божия, который бы на всю жизнь их был руководительным началом их действий. Мы не думаем писать здесь христианскую педагогику, позволяем себе только указать на некоторые погрешности при воспитании, которые встречаются в семьях священников, особенно сельских.

1) Когда у молодого, преданного своему делу священника, родился первый сын, то вместе с этим является естественная родительская забота о том, чтобы предохранить дитя от всего дурного. Лишь только мальчик начинает понимать, заботливый родитель не скупится на наставления ему, на инструкции своего рода, за нарушение которых пускаются в ход заушения, толчки, розга, а то и палка. Из страха пред такою педагогикой сын старается скрыть от отца совершенный проступок, даже если бы пришлось этого достигнуть ложью. Таким образом, неразумная строгость отца становится для мальчика побуждением к скрытности, ко лжи. Мать, чтобы защитить любимого сына от строгости, а иногда, может быть, и жестокости отца, скрывает совершенные проступки, становится безмолвною соучастницею сына, скрывающего свои проступки, и через то вдвое увеличивает опасность. В душу ребенка закрадывается скрытность, а через это весь успех воспитания становится сомнительным, посевается дурное семя, приносящее самые горькие плоды. Разумеется, не должно делать поблажки, не следует баловать детей; безусловное, немедленное исполнение всякого отцовского приказания должно стать привычкой всякого доброго дитяти, ибо первую заповедь выполнить можно только тогда, когда исполняется пятая. Но не нужно уже так забрасывать детей приказаниями, чтобы всякое свободное движение ребенка становилось проступком; не нужно всякой малости, всякого проявления развивающихся и укрепляющихся сил ребенка относить к непослушанию родительской воле и карать какими-либо суровыми наказаниями.

2) Раннее обучение детей началам религии, приучение их к благоговейному совершению домашних молитв, посещение служб церковных составляют священную обязанность христианских родителей вообще, но для священника это обязательно вдвойне. Лучше всего, разумеется, если такое научение совершается наглядно, посредством благочестивого примера самих родителей. Но никогда не нужно при этом забывать, что отношения детей к своим религиозным обязанностям не могут быть всецело такими же, каковы они у взрослых. Если вообще, посеянные родителями в сердца детей семена страха Божия, принесут благие плоды, то с другой стороны, нужно осторожно относиться к этому нежному зерну, для правильного его развития. Поэтому, приучая сына своего от младых ногтей к исполнению требуемого правилами Церкви относительно, например, молитвы, поста, хождения в церковь в праздничные и воскресные дни, священник поступил бы гибельно для своего сына, если бы так или иначе стал показывать, что это для детей собственно необязательно, а делается по принятой взрослыми привычке, а еще хуже – своим примером не возбуждал бы чувства религиозности, церковности и истинно христианской нравственности.

3) Священник в деревне – лицо, пользующееся почетом и уважением со стороны прихожан и местного учителя, особенно там, где священник в то же время состоит и заведующим начальною школою. Если сын священника, как это и весьма желательно, посещает в школьном возрасте свою приходскую школу или частным образом учится у учителя, то последний нередко оказывает предпочтение сыну батюшки; это предпочтение может легко заронить в детское сердце зерно гордости. С батюшкиным сыном иначе занимаются, чем с прочими школьниками, батюшкин сын занимает особое место; если он провинится в непослушании, то ему делают только легкий выговор, его не наказывают так, как его сверстников. Ребенок очень скоро это замечает и легко может возгордиться. От этого же происходит, что деревенские дети смотрят на сына батюшки, выставляют его на первый план в проделках, чтобы остаться безнаказанными под его руководством, делают его своим вожаком, для участия в обкрадывании садов и т. п. Понятно, сколько вредит нравственному развитию ребенка такое отношение к нему учителя и товарищей; много нужно мудрости и преданности, чтобы устранить эту опасность. Вредным также оказывается и то, когда родители всецело хотят удалить своего сына от сообщества с деревенскими детьми, когда мать беспрестанно повторяет ему, чтобы он держал себя «прилично», не так, как мужицкие мальчишки, ибо так вести себя ему не годится. Но если в доме пастыря господствует добрый порядок, истинно-нравственный дух, если родители не торопятся развивать своих детей, если сохраняют доверие к ним, – то общение с деревенскими детьми нисколько не повредит сыну священника.

4) Много дел и забот у сельского пастыря, особенно, если у него немалый приход, да сверх того приходится заниматься хозяйством и самому учить своих подрастающих детей. Если пастырь несколько часов в день посвящает церковно-приходской школе, исполняет требы по приходу, занимается хозяйством, то ему немного остается времени на занятия кабинетные, на приготовление к проповеди или внебогослужебному собеседованию, на чтение Св. Писания и вообще книг, относящихся к делу его служения. Домашние видят его только за обедом и ужином. Малолетние дети целый день, а большие – за исключением времени занятия с матерью, предоставлены самим себе. У матери также немало забот по дому и хозяйству, так что она не находит времени и сил для того, чтобы хоть по часу ежедневно заняться с детьми, особенно позаботиться о беспокойных сыновьях. Так, иногда вырастают в домах священников сыновья, которые получают от своих родителей очень мало влияний на жизнь сердца. Многим сыновьям священников не приходится пользоваться тем, что не даст никакое обучению, – именно, религиозным воспитанием. Это недостаточное развитие сердечности впоследствии наказывается, и родители узнают, но, к сожалению, поздно, свои промахи.

Пусть лучше будет опущение по хозяйству, или по кабинетным занятиям; от этого будет гораздо меньше вреда, чем от недостатка заботливости о детском воспитании; родителям нужно много времени посвящать детям во время их развития, сердечным обращением с ними снискивать их доверие и незаметно, но настойчиво иметь правильный надзор над характером и сердечною жизнью своих сыновей.

Господь да даст пастырям и их женам мудрость и самоотвержение бдительно относиться к воспитанию дарованных им детей, чтобы благовоспитанные сыновья их могли быть радостью им в старости.

П. К.

Жалобы духовенства на неудовлетворительность обеспечения доселе не прекращаются. Доселе духовные и не духовные лица не перестают впрямь и вкривь толковать, что духовенству нашему нечем жить. Утверждают и то, что те средства к материальной жизни, которые имеет духовенство, приобретаются путем, более чем нежелательным. При этих жалобных возгласах указывается как на манну с неба и на те способы, посредством которых духовенство наше могло бы быть так или иначе обеспечено. Как жалобы духовенства на материальную необеспеченность, так и способы, рекомендуемые к устранению сего зла – то же дело не новое; все это есть не что иное, как повторение задов. Указывают как на средства к обеспечению духовенства, во 1-х, на казенное жалованье, во 2-х, на жалованье от прихожан, в 3-х, на наделение духовенства землею в большем количестве, чем владеет оно в настоящее время. Всяк указывает средство, смотря по местным условиям жизни. Но все эти указания – старая песня с новыми, ничего существенного не говорящими, вариациями. И дело материального обеспечения духовенства не только не подвинулось вперед, но даже с 1885 года приняло задний ход, и теперь наше духовенство живет при тех же условиях относительно материального обеспечения, при каких оно жило 100, 200 лет назад. Для человека, вдумывающегося в ход истории, это дело – очень знаменательное; дело, которое пропускать без внимания и без назидания для себя, более чем непростительно.

С другой стороны, доселе не прекращаются и укоры духовенству в жадности, алчности и бездеятельности. Утверждают, что духовенство не настолько бедно, чтобы иметь ему право жаловаться на свою необеспеченность; что большинство священников (имейте в виду, что в настоящее время священник получает половину из всего дохода, приобретаемого причтом) получают от 1000 до 1500 руб. годового дохода, каковое жалованье и лица с высшим образованием получают далеко не все; и, что, несмотря на такое солидное обеспечение, духовенство наше в большинстве ничего доброго для народа не делает, пробавляясь казенным исполнением казенных обязанностей, усиленными, превосходящими всякую меру, заботами о чисто материальных интересах и т. п. Все это, повторяем, уже очень неново; и многим, солидно мыслящим людям, вероятно, уже надоело обо всем этом не только читать, но и слушать.

Но если люди находят для себя благоприличным повторять зады, отчего и нам не повторить неоспоримо практическую истину, что нет общего правила без исключения, что быть может есть и такие приходы, как исключение, в которых священники получают годового дохода по 1000 руб. (значит на целый причт 2000 руб.) и даже по 1500 руб. (значит на причт по 3000 руб.); и если это правда, то очень утешительно. Но исключение остается исключением; большинство же наших священников едва ли получают годового дохода и 800 руб.⁸⁷ Пишущему эти строки, и 800 руб. представляется доходом баснословным.

Таким образом, перспектива пастырской материальной жизни, несмотря на все усилия известных личностей представить ее в самом привлекательном виде, на самом деле далеко незавидная. Трудов и физических, и нравственных пастырская жизнь требует от пастыря многое множество; а вознаграждение за все эти труды, мало понятные светским людям, дает довольно мизерное, в особенности для пастыря многосемейного.

Не будем доказывать, что 400 и даже 600 руб. годового дохода далеко недостаточно для пастыря, имеющего в семье 7–8 человек, из коих одновременно двоих, троих надобно содержать в училищах; зачем надрывать пастырскую грудь, и без того надорванную? Лучше постараемся успокоить пастырей показанием того обстоятельства, что все их ожидания на улучшение материального быта со стороны, есть химера из химер. Жизнь пастырская с материальной стороны, по крайней мере в скором будущем, не может измениться к лучшему потому, что для такой перемены нет, да пока и не предвидится никаких более или менее прочных и основательных данных. Зачем вдаваться в иллюзии?

Многие уповают на жалованье от казны. Но на это жалованье пора уже духовенству перестать рассчитывать. Это одна из тех иллюзий, которая в мечтательных головах может являться в виде галлюцинации, но реального значения не может иметь не только в настоящем, но и в далеком будущем, потому что государственных доходов, при государственных долгах, на которые платятся громадные проценты, не хватает и на удовлетворение постоянно увеличивающихся государственных потребностей.

Не понадеяться ли духовенству, как на средство к обеспечению, на наделение землей в большем, противу положенного, количестве. Но если это обеспечение и возможно, то только там, где и без того у духовенства много земли, именно в южных губерниях, где, следовательно, наделение несколькими десятками десятин земли не принесет духовенству ощутительного улучшения его материального быта, да и духовенство где живет сравнительно обеспеченно, – это, во-первых; во вторых же, при материальном обеспечении духовенства нельзя игнорировать и религиозно-нравственную сторону пастырских обязанностей. Для чего нужно обеспечение духовенству? Конечно, не для того, чтобы жить только в себя и для себя. Материальное обеспечение нужно ему для того, чтобы иметь возможность беспечально, беспрепятственно и непреткновенно исполнять пастырские обязанности, служить Церкви и спасению членов ее; иначе, для чего и хлопотать о лучшем обеспечении пастырского быта? Между тем, излишнее количество земли потребует от пастыря излишних забот, хлопот и трудов по обработке ее, и таким образом будет отвлекать его от исполнения пастырских обязанностей. Само собою понятно, что наделение пастырей землею возможно только там, где много, или казенной, или общественной земли; где нет ее, там нечего и толковать о наделении. Что же будет делать пастырь с землею? Отдавать в аренду? Но, кто согласится давать священнику хорошую арендную плату за его землю, когда у каждого домохозяина много своей земли? По необходимости придется пастырю обрабатывать ее самому, заводить в более или менее широких размерах хозяйство, нанимать работников, руководить ими и наблюдать над работами, чтобы содержать хозяйство в должном порядке. Когда же он будет заниматься собственно пастырским делом? Будет ли у него свободное время даже для исправления приходских треб, которых при большом населении прихода бывает по нескольку в день? По нашему убеждению, большое количество земли, при условии собственной обработки, составляют для священника лишнюю обузу. Необходимо иметь ему несколько десятков десятин для домашнего обихода, и только.

Всего естественнее, по нашему мнению, дело материального обеспечения духовенства отнести к обязанностям самих приходских общин. Но как это сделать? Трудно ожидать, чтобы народ наш добровольно, по собственной инициативе, согласился дать духовенству достаточное обозначение с одной стороны потому, что, находя свое материальное положение, сравнительно с положением духовенства, много худшим, он не видит никакого основания к улучшению пастырского быта; с другой – потому, что, привыкнув к старым традиционным порядкам содержания духовенства, и считая их вполне нормальными, у него нет побудительных причин к изменению их. Допустим, что приходы по требованию епархиального или другого какого-либо начальства могут согласиться положить причтам некоторую дополнительную к причтовым доходам сумму в вознаграждение, как это и сделано в некоторых епархиях, например, в Нижегородской; но дело в том, что получать-то эту сумму от сельских старост и сборщиков составляет для причтов самое тяжелое дело. Приходится выпрашивать это жалование чуть-чуть не Христа ради, с разными угощениями, и притом за год, или за полтора назад; требовать в сроки, значит входить со старостами и сборщиками, которые причтовым жалованьем уплачивают казенные подати, в крупные неприятности, и даже можно рисковать опасностью судиться у мирового судьи, от чего да сохранит Бог каждого священника.

Если уже возлагать дело обеспечения духовенства на обязанность приходов, то пусть потребную для того сумму собирают земские управы, или уездные, или губернские с уезда, или с целой губернии, и распределяют между причтами в виде третного или ежемесячного жалования. Дело это немудреное, и, если положить в вознаграждение причтам, в виде дополнения к доходам от необязательных треб от 400 до 500 руб. на причты одноклирные, и от 500 до 600 руб. на причты двуклирные в год, то будет дело и необременительное для приходов. Но это наше желание, пока тоже одна из иллюзий; ибо наша интеллигенция, от которой всецело зависит выполнение нашего желания, мало вникая в интересы Церкви, совсем не интересуется положением духовенства. Итак, долго придется ждать духовенству, когда его материальное положение так или иначе улучшится. Время это еще не наступило, и скоро ли наступит, не известно.

Что же делать? Как же быть? Да так пока и быть, как есть теперь; так и жить, как живем теперь. Надобно в силу необходимости как-нибудь мириться с настоящим положением вещей. Надобно убедиться, что настоящий способ содержания духовенства, в настоящее время есть способ единственно возможный, единственно прочный и надежный. Мы знаем, что многие с нами не согласятся и возразят нам, что, напротив, кроме того, что настоящий способ содержания духовенства неблаговиден и не дает достаточных средств, он непрочен и ненадежен, ибо, не имея под собою никакой юридической точки опоры, висит на воздухе. Платит, хоть что-нибудь прихожанин за требу – спасибо; не платит, – проси по Божьи; но, чтобы обязательно требовать от него платы, на то нет никакого закона. Откажется весь приход оплачивать священнику труды, и кончено, и жить ему нечем, и жаловаться некому, и никто прихожан не заставит платить ему, и ступай он по миру, собирай милостыню Христовым именем.

Но мы остаемся при своем мнении. То – правда, что никакого юридического права на вознаграждение священнику за службу и требоисправления в законах наших не установлено; и вознаграждение его за труд со стороны прихожанина должно быть делом чисто добровольным. Однако пастырское право на вознаграждение не совсем беспочвенно, по крайней мере не так шатко, как часто представляют его. Основание свое оно имеет в божественном Откровении Ветхого и Нового Завета и утверждено практикой ветхозаветной и новозаветной Церкви. Господь Иисус Христос, посылая апостолов на проповедь, заповедал им не брать с собою ни золота, ни серебра, ни меди на том основании, что «трудящийся достоин пропитания» (Мф.10:9–10). Апостол Павел утверждает, что священнодействующие питаются от святилища, и служащие жертвеннику берут часть от жертвенника, и, как на основу такого порядка вещей указывает на ветхозаветное учение Моисеева закона (1Кор.9:1–14). Этот порядок вознаграждения священно-церковнослужителей издревле вошел в церковную практику и имеет за собою ту же давность, что и Церковь; он современен учреждению Церкви. Такой порядок вознаграждения священно-церковнослужителей в христианской Церкви практикуется доселе, и этого достаточно, чтобы считать его прочным и надежным. Ведь он – не вчерашнее нововведение, которое падает по капризу самих нововводителей. Он существует от времен Моисея, и доселе никто не нарушал его; да и нарушить не посмеет никто.

Правда и то, что церковно-религиозное постановление вознаграждать священно-церковнослужителей за их труды не имеет для прихожан принудительного значения, оно не дает первым никакого права кому бы то ни было жаловаться на последних за неплатеж за требоисправления и притягивать их, к какому бы то ни было суду; напротив, это постановление о пастырском праве на вознаграждение основывается на чисто свободных началах; но самые эти начала, будучи началами чисто нравственного свойства, имеют основание в религиозно-нравственных потребностях человека и отсюда заимствуют свое побудительное для человека значение; так что истинно религиозный человек не может отказать пастырю в вознаграждении за его труд; мало того, он дает вознаграждение без просьбы; дает даже тогда, когда пастырь отказывается от него. Если бы наше положение было несправедливо, то ветхозаветный человек не приносил бы добровольных жертв во храм и ничего не отдавал бы священникам; христиане, начиная с первенствующих времен, доселе, не благоукрашали бы храмы и не содержали бы духовенство. Кто их неволил и неволит к тому? Никто, кроме религиозно-нравственного чувства. Истинно православный христианин не справляется о том, есть ли предписание в гражданском законе на то, чтобы жертвовать ему на храмы и на их служителей; для него это дело безразличное; он жертвует потому, что этого требуют его церковно-религиозно-нравственные обязанности, требует его собственное религиозно-нравственное чувство; и потому, жертвует он, с одной стороны – добровольно, с другой – принужденно. Никакие законы, ни гражданские, ни церковные не принуждают его жертвовать ни на храмы, ни на их служителей; но принуждает его к тому свое собственное религиозно-нравственное чувство, освещенное совестью.

Церковно-религиозные законы никого и ни к чему не принуждают, однако человек-христианин старается исполнять их; ради чего? Ради того, чтобы угодить Богу. И потому-то, жертвуя на храмы и на их служителей, православный христианин убежден, что он делает дело, угодное Богу, за которое Бог наградит его в сем веке и в будущем, напротив, за неисполнение которого Он накажет его. Надобно ли доказывать, что это основание для утверждения права священно-церковнослужителей на вознаграждение прочнее всех постановлений гражданского закона? Ввиду этого, если и могут отказывать священнику в вознаграждении за требоисправления, то разве отдельные личности, или потому, что из их сердца испарились все религиозно-нравственные потребности, или приняли превратное направление, или по злобе на священника, или по временному упрямству, или по какой-либо иной причине; могут отказывать и целые приходы, если они заражены расколом, или штундой, или если сам священник доведет их до того несообразными с пастырским духом действиями; но, чтобы без всякой причины когда-либо отказывались давать причту вознаграждение целые приходы с православным населением, на это едва ли можно найти примеры.

Итак, право священника на вознаграждение за труд утверждено на божественном установлении и религиозно-нравственных потребностях человека, закреплено практикой ветхозаветной и новозаветной Церкви и освящено древнейшей из традиций. Пастырю остается только поддерживать это право личною доброю христианскою жизнью, истовым исполнением пастырских обязанностей, расширением религиозно-нравственного кругозора прихожан, возбуждением в них религиозно-нравственных потребностей и т. п. Чем усерднее пастырь будет исполнять свои обязанности, тем охотнее прихожане будут давать ему вознаграждение, тем больше будет у него шансов на увеличение дохода. Таким образом, более или менее прочное и достаточное обеспечение материального пастырского быта зависит главным образом не от посторонних факторов, а от самого пастыря.

Мы не утверждаем, что средства, получаемые пастырем от прихода, будут вполне достаточны для безбедной жизни, так, чтобы не требовалось более никакого вспомоществования для него. Мы утверждаем только то, что доходы духовенства, получаемые от прихода, служат и должны служить главным источником к обеспечению; и что духовенству нужно не полное обеспечение, выдаваемое в виде жалованья, а только подспорье, подмога, добавление, к получаемым им от прихода доходам, каковым добавлением и могли бы служить те 400–500 руб. для приходов одноклирных и 500–600 руб. для приходов двуклирных, о которых мы говорили выше, с уничтожением права брать вознаграждение за обязательные требы: крещение, браки и похороны. Если бы это могло осуществиться, духовенство, полагаем, осталось бы довольным.

Священник Павел Руновский

Орловский преосвященный предложил Консистории предписать духовенству епархии к непременному и точному исполнению, под опасением строгого взыскания за неисполнение, – 1) чтобы события, подлежащие внесению в метрические книги, были вносимы в них записью немедленно по совершении их; 2) события крещений, бракосочетаний и погребений, совершаемые в отсутствие приходского священника, по возвращении его в свой приход, а равно и в случаях сомнения точной записи, должны быть проверяемы не далее, как в трехдневный срок, и по проверке тотчас же вносимы записью в книги; 3) чтобы каждое событие, записанное в метрические книги, своевременно было скрепляемо подписью всех членов причта; 4) ежемесячные итоги, совершенных в течение месяца событий, должны быть делаемы непременно первого числа будущего месяца и также скрепляемы подписью всех членов причта; 5) копии метрических книг должны быть писаны и скрепляемы подписью членов причта одновременно с подлинными метрическими книгами, а отнюдь не к концу полугодий пред временем благочиннических ревизий; 6) благочинные при всяком случае посещения того или другого прихода своего участка наблюдают за исполнением сего, а об упущениях замеченных без промедления должны доносить преосвященному; 7) независимо от полугодичных ревизий благочинные должны в то или другое время экстренно требовать от причтов того или другого (по усмотрению) прихода метрические книги и копии их, и наблюдать, своевременно ли, и с точною ли аккуратностью, согласно распоряжению епархиального начальства, ведутся таковые книги и копии, о всяком же случае неисправности без промедления доносить преосвященному; 8) таковые же экстренные ревизии благочинные должны производить и в отношении наблюдения за точным и исправным ведением приходо-расходных церковных книг; 9) независимо от донесения о неисправных в данном случае благочинные в то же время имеют настоятельно требовать от причтов немедленного исправления замеченных недостатков и упущений.

– Черниговская духовная Консистория предписывает духовенству епархии, чтобы при совершении крещения детей, рожденных от лиц, проживающих в их приходах по паспортам, требовали от родителей тех детей, для удостоверения об их личности, паспорты, и делали на паспортах надписи о рождении от них детей.

– Тверская духовная Консистория объявляет духовенству епархии, чтобы оно доставляло неопустительно в подлежащие учреждения метрические выписи о лицах мужского пола, подлежащих призыву, отнюдь не позже 15 января, и притом с соблюдением всех законных по сему предмету требований.

– Киевская духовная Консистория вновь предписывает благочинным епархии, чтобы они, при представлении на утверждение епархиальному начальству выборных актов об избрании лиц на должности церковных старост, обязательно в рапортах своих поясняли о том, не состоят ли эти лица содержателями, приказчиками и сидельцами заведений, для раздробительной питейной продажи вне городских поселений.

– Тобольская духовная Консистория, в устранение тех неудобств, с которыми сопряжено бывает получение св. мира для отдаленных от городов церквей, т. е. в устранение напрасных расходов и траты времени со стороны священно-церковнослужителей, объявляет благочинным для исполнения, чтобы они, запасаясь заблаговременно, откуда следует, св. миром, снабжали оным, сообразно нужде, все церкви своего благочиния во время полугодичного и годичного обозрения ими церквей.

– Екатеринославская духовная Консистория объявляет к сведению и точному исполнению духовенства епархии, чтобы, во избежание случающихся иногда несчастных случаев, во время причащения св. Таин в церкви, для соблюдения порядка между причащающимися, непременно были поставляемы два прихожанина близ священника.

– Полтавская духовная Консистория предписывает всем благочинным и причтам епархии, при прошении о выдаче просительной книги, которое непременно должно быть заверено благочинным, представлять от местных уездных полицейских начальств удостоверение относительно поведения и благонадежности сборщиков, в противном же случае прошения будут оставляемы без последствий.

– Архангельский преосвященный, в виду того, что многие не только из сельских, но и из городских священников, нередко даже и в дванадесятые, и храмовые праздники во время всенощных бдений не совершают литий и в самые праздники водосвятных молебнов, циркулярно чрез местную Консисторию предписывает благочинным епархии строго наблюдать за тем, чтобы в подведомых им благочинных не допускались причтами указанные отступления от церковных узаконений, и, чтобы о всяком таковом отступлении немедленно доносили епархиальному начальству.

– Могилевский преосвященный циркулярно напоминает чрез местную Консисторию настоятелям церквей своей епархии, чтобы они совершали богослужение со вниманием и благоговением, без поспешности, и просит их обратить особенное внимание на церковное пение. Кроме того, настоятелям сельских церквей, а где удобно – и городских, предлагает заводить общее пение прихожан во время богослужения, особенно же во время литургии, как это уже введено или вводится в других епархиях и в некоторых приходах Могилевской епархии.

– Полтавская духовная Консистория, в ограждение церковного имущества, предписывает циркулярно настоятелям и настоятельницам монастырей, архиерейским домам, благочинным, церковным причтам и старостам принять к непременному и неотложному исполнению следующие меры: 1) ключи от церкви и колокольни хранит священник; 2) окна, находящиеся в нижнем ярусе в церквах, должны иметь крепкие железные решетки; 3) двери церковные должны быть железные, или же из крепкого дерева и окованы железом, с надежными замками внутренними и наружными; алтарные двери непременно запирать такими же замками; 4) церковные суммы свыше ста рублей вносить для приращения процентов в государственные кредитные учреждения на имя церквей, а могущие оказаться у церквей билеты внутренних с выигрышами займов неотложно передать под расписку на имя церквей, для хранения в местное отделение государственного банка; 5) для хранения церковных сумм и ценных вещей завести кованые железные сундуки с прочными замками и запорами, а там, где этого, по каким-либо обстоятельствам невозможно будет сделать, устроить прочные деревянные и обить прочным железом, и для большей безопасности от ворот запирать их двумя внутренними и двумя наружными висячими замками, и таковые сундуки хранить в более сокровенных местах, в ризнице или алтаре; 6) наблюдать, чтобы причетники и сторожа церковные внимательно осматривали церковь как при входе в нее, так и при выходе, причем обращали бы особенное внимание на исправность замков и запоров; 7) устроить помещение для сторожей или под колокольней, или отдельно в ограде на месте безопасном от огня; 8) нанимать совместно с сельскими обществами сторожей из лиц вполне честных и благонадежных – не дряхлых и неспособных, а здоровых и расторопных, и непременно по два, которых ни причты, ни церковные старосты, ни под каким предлогом не должны употреблять на свои работы; при найме сторожей обязать их по ночам безотлучно караулить церковь сменами, по часам, а днем обоим разом не отлучаться от церкви; 9) обязать причты и старост наблюдать во всякое время за исправностью ночных и денных караулов; 10) если и за сим, где случится воровство в церкви, то благочинные, при донесениях преосвященному о случившемся воровстве (тогда же отдельно должны донести и секретарю Консистории), должны прилагать объяснения от причтов и старост о причинах воровства, и, кто виновник в допущении такового. Кроме всего этого, обязать все приходские причты и церковных старост в начале производства следствия светскими властями заявлять им на случай отыскания лиц, совершивших преступление, о возмещении ими убытков, происшедших от преступления, и, наконец, 11) в случае и после этого останутся на хранении в церкви 100 руб. и более, и будут похищены, или не будут исполнены указанные предосторожности, то виновные священники и церковные старосты в допущении по небрежению похищения церковного достояния, будут подвергаемы очень значительному денежному штрафу в пользу попечительства и, независимо от сего, взысканию с них всего похищенного.

– Та же духовная Консистория предписывает причтам и церковным старостам епархии, чтобы сборы по просительным книгам и определенные епархиальным начальством поступали непременно в ведение и распоряжение церковного причта и старосты, и вносимы были в записи по церковным книгам, хотя бы сборные книги были выдаваемы и по прошениям попечительств.

– Екатеринославская духовная Консистория предписывает благочинным епархии, чтобы они не ограничивались донесениями наблюдателей, а, при обозрении церквей своего благочиния, каждый раз обязательно посещали и школы как церковно-приходские, так земские и министерские, с донесением каждый раз его преосвященству, в каком состоянии найдено преподавание закона Божия в той или другой школе.

– Подольский преосвященный объявляет через Консисторию благочинным и настоятелям церквей, чтобы, под личной их ответственностью, никаких заместителей (викариев) по должности псаломщиков не допускали, а требовали личного исполнения оной, окончившими курс духовной семинарии, когда они определяются псаломщиками.

1) Когда на проскомидию подаются вместе с помянниками и просфоры, тогда следует ли вынимать за здравие или за упокой, означенных в помянниках лиц, частицы из одних служебных просфор, или же – только из приносимых просфор, или, наконец – из тех и других просфор?

Когда на проскомидию подаются одни помянники без просфор, тогда за здравие или за упокой, написанных в помянниках лиц, вынимаются частицы из служебных просфор. При этом нужно заметить, что там, где большею частью одни помянники без просфор подаются на проскомидию (по незнанию или по отсутствию обычая подавать с помянниками и просфоры на проскомидию), там должно, особенно во дни говений и в родительские субботы, заготовлять заздравную и заупокойную просфоры немалой величины. Если с поминаньями подаются на проскомидию и просфоры, то частицы за здравие и за упокой, означенных в помяннике лиц, должны быть вынимаемы из приносимых просфор; иначе поступать – оставлять приносные просфоры не вынутыми, значит совершенно упразднять всякое значение древнехристианского обычая приносить на проскомидию просфоры, для поминовения живых и усопших. Да и не отсюда ли произошло то, что в некоторых местах прихожане стали подавать и подают на проскомидию одни помянники без просфор? Нет, на каждом пастыре лежит обязанность не упразднять, а поддерживать значение древнехристианского благочестивого обычая приносить просфоры для поминовения живых и умерших; и там, где этот обычай не принят, или почему-либо упразднен, необходимо приходскому священнику восстановить его. Относительно же вынутия частиц за одних и тех же лиц не только из приносимых, но и из служебных просфор, нужно сказать, что это представляется делом излишним, так как вынутие частиц и из одних приносных просфор за здравие или за упокой известных лиц вполне достаточно для действенного поминовения их.

2) Вдовец, имея дочь от первой жены, вступил в брак со вдовой, имеющей дочь от первого мужа. И дочь мужа, и дочь жены, по выходе замуж, имели детей: одна – сына, а другая – дочь. Могли ли эти последнее быть повенчаны, хотя бы с разрешения преосвященного? Если не могли, то какой ответственности по закону должен подлежать как священник, повенчавший их, так и выдавший предбрачное свидетельство?

По общему церковному правилу относительно определения родственных отношений, в родстве разнородном или свойстве, степени родственные исчисляются так же, как и в кровном родстве, – между мужем и женою не полагается степени, и в отношении к своим родственникам муж и жена считаются в одной степени, так как муж и жена составляют одну плоть. Но в указах Св. Синода, разновременно последовавших на имя некоторых преосвященных, было разъяснено, что муж и жена, составляя один род для нисходящего потомства, не смешивают родов в восходящей от них линии, а потому между мужем и женою полагается раздельная степень по отношению к родственникам их, находящимся от них в восходящей линии (см. прим. на 223–224 стр. в 1-й ч. кн. «Права и обязанности пресвитеров». Киев. 1884 г.). – В родстве сводном, по общему церковному правилу относительно исчисления родственных степеней, между мужем и женой также не полагается раздельной степени и муж, и жена по отношению к своим родственникам считаются в одной степени. Но Св. Синодом (см. там же), на основании 79 пр. св. Василия Великого (в котором родство пасынка с мачехой приравнено к родству с сестрой) разъяснено, что в родстве сводном супруги должны полагаться в разной степени к своим родственникам даже в нисходящей линии, а потому, между детьми, например, двух сводных сестер должно считать не четыре степени (как бы следовало применительно к родству однокровному или кровному), а пять. Брак же в родстве разнородном или свойстве, а равно и в родстве сводном безусловно запрещается до четырех степеней включительно, а в пятой степени может быть разрешаем епархиальным архиереем. Таким образом, оказывается, что сын падчерицы, если и мог быть повенчан на внучке мачехи, то не иначе, как с разрешения епархиального архиерея, и притом, по сношении последнего со Св. Синодом, так как вышеизложенные разъяснения относительно исчисления родственных степеней в родстве разнородном и в родстве сводном сделаны были Св. Синодом в частных – сепаратных указах на имя только некоторых преосвященных. За повенчание же лиц, соединенных родством в запрещенных первых четырех степенях, священно-церковнослужители, если сделали это по несоблюдению предосторожностей, которые могли бы открыть незаконность брака, наказываются содержанием в монастыре от трех до шести месяцев. А если будет доказано, что они повенчали не без ведома о препятствии, то священнослужители лишаются санов, с оставлением в духовном ведомстве на низших должностях, а причетники наказываются содержанием в монастырях на послушании сроком до шести месяцев или исключаются из духовного звания, смотря по их поведению в других отношениях (Уст. дух. Консист. ст. 189 и 190 по изд. 1883 г.).

3) Как поступить священнику в том случае, когда со стороны жениха и невесты будут все необходимые и правильные документы к составлению брачного обыска, и, когда жених и невеста выразят взаимное согласие на вступление в брак, но какая-либо девица перед составлением брачного обыска заявит, что жених имел намерение жениться на ней и обманул, – избрал себе в жену другую, и это заявление, письменно изложенное, будет представлено благочинному, и благочинным будет сделана надпись – «причту, к обыску».

Обвинение, возводимое на жениха в обещании жениться на какой-либо другой девице, и просьба с чьей-либо стороны о недопущении его к повенчанию с избранным им лицом, не может служить препятствием к заключению брака. В том случае, когда на жениха будет возводимо обвинение в неисполненном им обещании жениться на какой-либо девице, священник может поступить так: перед составлением обыска или перед венчанием, о возводимом на жениха обвинении сообщить родителям или опекунам невесты, а равно и самой невесте, и если после этого невеста и родители ее будут настаивать на браке, то венчать брак. Подобным же образом, по распоряжению Кишиневского епархиального начальства, должно поступать даже в том случае, когда на жениха будет возводимо обвинение в обольщении, а именно: о возводимом на жениха обвинении сообщить родителям или опекунам невесты, и самой невесте, прочитать всем им 1531 ст. улож. о наказан. (по изд. 1866 г.), и, если, несмотря на ожидаемые последствия за обвинение жениха в обольщении, невеста и родители ее будут настаивать на браковенчании, то венчать. Отступление от этого правила, по справедливому замечанию Кишиневского епархиального начальства, поощряло бы разврат, и давало бы повод бесчестным женщинам, часто совершенно недобросовестным обвинением приостанавливать и затем совершенно расстраивать браки (Кишин. Еп. Вед. 1880 г. № 8). Считающая себя обманутой или обольщенной женихом какая-либо девица или женщина, может искать себе удовлетворения законным судебным порядком, но не обращаться с жалобами или просьбами к священнику о недопущении жениха к повенчанию с избранным им лицом.

Паломник. Бывали вы, батюшка, в Киеве?

Священник. Был раз, лет четырнадцать тому назад.

Палом. И по пещерам тамошним ходили?

Свящ. Да, был и в пещерах, и в ближних, и в дальних. Хотя в Киеве мне нельзя было надолго останавливаться, – я пробыл там всего одни сутки, – тем не менее, Киевские пещеры – это такая святыня для каждого православного, что не посетить их было бы грешно. Успел побывать я и в главных Киевских церквах.

Палом. И мироточивую главу видели в пещерах?

Свящ. Видел и удостоился помазания сим миром.

Палом. Это удивительно!

Свящ. Т. е., что именно вы хотите сказать вашим удивлением?

Палом. Да то, что слишком уж невероятно, чтобы сухой череп мог источать миро, как и вообще я недоумеваю относительно святых мощей. Как это умершее тело может оставаться нетленным, когда в здешнем мире и все живое, собственно говоря, тленно и изменяемо?

Свящ. И кости твои утучнеют, говорит величайший из пророков, Исаия, о праведнике (Ис.58:11). Было бы, напротив, весьма удивительно, если бы святые угодники Божии имели по своей кончине одинаковую участь с грешниками. Известно, что причина нашей смерти и тления нашего тела есть грех. Одним человеком, – говорит святой Апостол, – грех вошел в мир, и грехом смерть, и таким образом смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили (Рим.5:12). Бог созда человека в неистление, учит ветхозаветный премудрый (Прем.2:23). Отсюда должно быть ясно, что, где жало греха притуплено, как именно у святых, там должны измениться и следствия греха. Если и для святых неизбежна самая смерть, так как и их природа была причастна греху, то по крайней мере род этой смерти, или, так сказать, качество и проявление ее должны быть у святых иные, чем у грешников. Мы и в смерти грешников видим различные характеры ее, соответственно возрасту усопшего, бывшему образу его жизни, роду болезни и прочее: к трупу одного покойника часто нельзя и подойти, вследствие быстрого и сильного его разложения, между тем как останки покойника другого почти не издают никакого трупного запаха. Как же, тем более, не ждать существенного отличия в кончине святых от смерти грешников? Противное, повторяю, было бы не естественно.

Палом. Отсутствие зловония в умершем теле еще может быть объяснено. Представим, что умерший пред своею смертью долгое время не принимал никакой пищи и во всю свою жизнь отличался постоянным воздержанием; его телесный организм еще при жизни является как бы высохшим, бескровным, а потому по смерти может и не издавать обыкновенного трупного запаха. И вообще тут могут быть найдены различные физиологические и химические законы, которыми нетрудно объяснить, указываемую вами неодинаковую разложимость трупов умерших. Но как допустить отсутствие самой этой разложимости? Как объяснить нетление мощей, когда, как я уже заметил, и живые организмы, собственно говоря, тленны и изменяемы?

Свящ. Если умершее тело бальзамируют, то предается ли оно обыкновенному тлению, или, наоборот, сохраняет свою целость на много лет, как сохраняются египетские мумии в течении многих тысячелетий?

Палом. Конечно сохраняет, потому именно, что оно набальзамировано.

Свящ. Но действие Духа Божия, без сомнения, должно иметь силу несравненно большую, чем какую имеет бальзамирование. Ведь тела св. угодников суть истинные храмы, живущего в них Святого Духа, как учит св. Апостол (1Кор.6:19); они, так сказать, пропитаны благодатью Духа Божия: как же таким сосудам Божией благодати тлеть и разрушаться одинаково с телами умирающих грешников? Вы говорите, что и живые организмы, собственно говоря, тленны и изменяемы? Совершенно верно: но ведь они, тленны и изменяемы (разумею в настоящем их образе или форме), вследствие того же греха: тварь, учит тот же Апостол, покорилась суете не добровольно; когда же не будет на земле греха, то и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих (Рим.8:21). Следует смотреть на вещи с их собственных точек зрения, не смешивая одной с другой.

Палом. Прекрасно, но в таком случае, откуда, или каким образом в числе св. мощей оказываются одни лишь голые черепа, без глазных яблоков, без кожи и волос, словом – только кости? Каким образом, и в сохранившихся частях, напр., ручной кисти, два-три пальца целы, а остальные отпали и т. д.? Если на черепе не сохранилось ни кожи, ни волос, ни мускулов, то не означает ли это того, что они истлели? И, если вообще одна часть св. останков имеется налицо, а других частей нигде нет, то не означает ли такое распадение частей их разрушения? Каким образом останки одного и того же св. угодника Божия и тленны, и нетленны?!.. Подобные противоположности едва ли мыслимы.

Свящ. Представляющаяся вам противоположность может зависеть прежде всего от того, что многие останки св. угодников Божиих еще при самой кончине сих угодников были раздробляемы и видоизменяемы. Кому не известно, что многие св. угодники Божии окончили свою жизнь мученичеством, под ударами палачей, будучи сожжены в огне или в кипящей смоле, или были истерзаны зубами зверей и проч.? Понятно, что тут должны были оказаться и голые черепа, и изувеченные кисти рук, и многое множество других «противоположностей», каковые противоположности «весьма мыслимы». Далее, неполная сохранность останков некоторых св. угодников Божиих могла и может зависеть от новых насильственных причин (стихийных ли то, или происходящих от злой воли и небрежения человека), разрушительные действия которых допускаются Господом по отношению к величайшим святыням. Если грех расстроил природу первозданную, когда было «все добро зело», то тот же грех может вредить и природе воссозидаемой, освящаемой, пока он окончательно не побежден добром и доколе не разрушатся расстроенные грехом стихии (2Петр.3:10). Крещенская вода, не портящаяся вследствие освящения ее, может оказаться негодною к употреблению, когда злая воля всыплет в нее, положим, ядовитый порошок. Так и в рассуждении св. мощей. Огонь, пожиравший тела св. мучеников при самой их кончине, может по допущению Божию действовать истребляющим образом и на св. мощи, в период прославленного их почивания; рука нечестивца, разрывавшая тело св. страдальца на части при самом акте страдания, может точно также расхищать и разбрасывать и уцелевшие от страдания останки св. угодника и т. д. Вообще, Господь Бог без надобности не насилует ни законов стихийных, ни злой воли человека, – Он не творит чудес механически.

Палом. Во всяком случае, исчезновение тех или других частей в останках чтимого святого должно ослаблять нашу веру в нетление св. мощей: если часть разрушима, то и целое тленно.

Свящ. Напротив, неполная сохранность останков некоторых св. угодников Божиих должна возбуждать в нас еще большее благоговение и бо́льшую веру в нетление св. мощей. Если рядом с отсутствующими пальцами имеются в полной целости два-три остальные пальца, или, если с отсутствием кожи и мускулов нетленна св. кость, то такое нетление бок о бок с тлением еще более поразительно.

Палом. Но чем объяснить мироточение из мертвого черепа?

Свящ. Конечно, святостью его. Очевидно, под этим черепом некогда носились святые, благочестивые мысли: вот он и источает благовонное миро; тогда как череп грешника, у которого в голове кипят мысли грязные, по смерти источает из себя смрад.

Палом. Однако не все же черепа усопших святых источают из себя миро?.. Не признаете, конечно, вы и того, что весьма многие из святых, быть может, тмы тем их, вовсе не прославлены нетлением их мощей, и никому из нас не известны. Равным образом, немало мощей под спудом… Чем все это объяснить?

Свящ. В первом послании апостола Павла к Коринфянам мы, между прочим, читаем: дары различны, но Дух один и тот же; и служения различны, а Господь один и тот же; и действия различны, а Бог один и тот же, производящий все во всех. Но каждому дается проявление Духа на пользу. Одному дается Духом слово мудрости, другому слово знания, тем же Духом; иному вера, тем же Духом; иному дары исцелений, тем же Духом; иному чудотворения и проч. (см. 1Кор.12:4 и след.). Вот одно из объяснений в ответ на последний ваш вопрос. Как при жизни святых действия в них и через них Духа Божия различны, так различны же дарования Духа Господня во святых и через святых и после их блаженной смерти. Причем, дарования сии, через почивших святых, ниспосылаются Богом собственно для нас, живущих, чтобы мы, по учению того же Апостола, взирая на кончину жизни святых, подражали вере их (Евр.13:7); для самих святых земное прославление их не имеет особенного значения – их слава на небе. Приведенные слова Апостола о дарах Духа Божия, да послужат заключительным звеном нашему разговору. Вместо праздного совопросничества будем молиться, чтобы и нам был ниспослан дар Духа Святого, а именно – дар веры. Веровать от чистого сердца несравненно логичнее, чем намеренно недоумевать и бездоказанно отрицать.

Протоиерей Г. Титов

Основываясь на примере Господа нашего Иисуса Христа, крестившегося через погружение (в Евангелии Мф.3:16; Мк.1:10 замечено, что Иисус Христос, после крещения Своего от Иоанна Предтечи, изыде из воды; это выражение дает понять, что Иисус Христос для крещения Своего сходил в реку Иордан и, следовательно, крестился через погружение; иначе, если бы Он крестился через обливание, то Ему не было бы нужды сходить в воду) и согласно с заповедью Спасителя о крещении (Мф.28:19), апостолы крестили также через погружение (напр., в Деян.8:36–39 повествуется, что, когда ап. Филипп и слуга царицы эфиопской подъехали к воде, и когда этот слуга произнес исповедание веры своей во Иисуса Христа, как Сына Божия, то оба они сошли в воду; это замечание книги Деян. Апост. опять указывает на то, что ап. Филипп крестил слугу царицы эфиопской через погружение; в противном случае ни ап. Филиппу, ни слуге царицы эфиопской не было бы никакой надобности сходить в воду). Совершая крещение через погружение, апостолы возвели этот образ крещения на степень положительного – общеобязательного правила, что видно из 50 Ап. правила, в котором говорится: «аще кто епископ или пресвитер совершит не три погружения единаго тайнодействия, но едино погружение, даваемое в смерть Господню, да будет извержен». Погружательный же, а не иной образ крещения утвердили и узаконили св. отцы и соборы древне-вселенской христианской Церкви. Второй Вселенский собор и св. Василий Великий, упоминая о видимом образе крещения, говорят о погружении, и последний, кроме того, называет погружательный образ крещения «изначальным преданием» (Васил. Велик. пр. 91). Вообще нужно сказать, что на каноническом языке древне-вселенской Церкви нет слова, для обозначения таинства крещения каким-либо другим словом, кроме «погружения» (βάπτισμα, βαπτισμός, βαπτίζω).

Православная русская Церковь, приняв погружательный образ крещения от Церкви восточной-греческой, всегда строго соблюдала и соблюдает этот образ крещения. В истории нашей Церкви мы встречаем целый ряд канонических постановлений, направленных к тому, чтобы крещение не было совершаемо через обливание. Еще в 13 в. на Владимирском соборе было постановлено: «Боле да не обливают никогоже, – говорится в актах этого собора 1274 г., – но да погружают: несть нигдеже писано обливание, но погружение в сосуде отлучене» (Русск. истор. библ. 1880 г., т. VI, стр. 94). «А что есте доныне крещали дети, в руках держа, а водою сверху поливали, а то неправо крещение», – писал митр. Киприан к псковскому духовенству в 1395 г. (там же стр. 240). Тот же митрополит в ответах к игумену Афанасию (1390–1405 г.) говорил по этому поводу: «крещение же святое творите сице: не обливати водою, якоже латини творят, но погружати в реце или сосуде чистом, уставленном на нее; глаголати же на коегождо погружение едино имя Святыя живоначальныя Троицы: во имя Отца и Сына и Святаго Духа; не творяй же сицо, неправо крещение творит» (Там же, стр. 255). «Крещение творите, по преданию святых апостол, – писал в своем послании в Новгород от 1410 г. митр. Фотий, – не обливайте водою, но погружайте в воде, в кадце таковской, трижды, молвя на первое погружение: «во имя Отца», а на второе погруженье: «во имя Сына», а на третье погруженье: «во имя Святаго Духа и ныне и присно и во веки веков аминь» (Там же, стр. 274). То же самое повторял он и в послании во Псков от 1410–1417 г. и в поучении «попом и инокам», написанном в 1431 г. (Там же, стр. 283). И Стоглавый собор определял, чтобы детей крестили в церквах по уставу и по преданию апостол и святых отец, и не обливали водою, но погружали бы в три погружения, крестили бы детей по священным правилам, достоверно» (Русск. истор. библ. VI, стр. 517).

Правда, древне-вселенская Церковь допускала и признавала действительность и обливательного образа крещения, но только при таких обстоятельствах, когда не было возможности совершить погружения, именно, когда крещение совершалось в тяжкой болезни верующего, или, когда был недостаток в воде – в темницах. Так, напр., архидиакон Лаврентий некоего Романа воина, находившегося в темнице, крестил через обливание, в другой раз он также крестил некоего Луцилла. Но, как мало допускаем был обливательный образ крещения, и как далека была Церковь от мысли вводить такой образ крещения во всеобщее употребление, видно из того, что крещенные через обливание назывались клиниками (от κλίνη – ложе, одр) и не были допускаемы в клир церковный, так как обстоятельства, при которых допускался обливательный образ крещения, т. е. крайняя нужда и поспешность крещения, заставляли опасаться несовершенства веры крещаемых таким образом. Известная история с Новатом служит одним из доказательств этой мысли: народ и клир свидетельствовали о том, что Новата, как крещенного в болезни, через обливание, не следовало бы рукополагать во епископа (св. Неок. соб. пр. 7). Обливательный образ крещения допускался и в практике древнерусской Церкви, равно как и теперь допускается, в случае действительно крайней нужды. Но некоторые современные иереи нашей Православной Церкви, особенно живущие в пределах юго-западной Руси, желали бы признать этот исключительный образ крещения за общее правило. Один из иереев этого края письменно заявляет, что «не только городские, но и очень многие сельские священники – большая половина священников в западных губерниях» – совершают крещение через обливание. Сам принадлежа к числу городских священников, он выставляет на вид целый ряд обстоятельств, по которым для священников, особенно городских, приходится совершать крещение не через погружение, а через обливание. Вот эти обстоятельства: 1) в городах, говорит он, чрезвычайно трудно (?) и дорого (?) стоит приобретение потребного для крещения количества воды и нагревание ее; 2) самому священнику постоянно (?) приготовлять воду для крещения убыточно и хлопотливо, а заставлять прихожан платить за это невозможно, так как за крещение никакой платы не полагается и требованием от прихожан вознаграждения за воду для крещения можно возбудить ропот в них; заставлять же восприемников приготовлять и нагревать воду для крещения уже положительно невозможно; 3) приготовление и нагревание воды для крещения замедляет дело и вызывает разные неудобства: восприемники могут тяготиться ожиданием, да и священнику бывает не время сидеть с восприемниками и ожидать, пока нагреется вода, так как у него есть и другие занятия; 4) крещение через погружение небезопасно для младенца: он легко может захлебнуться. Все эти доказательства, приведенные в оправдание священников, совершающих крещение через обливание, по меньшей мере странны, и не заслуживают серьезного внимания, а потому мы находим возможным ограничиться только краткими и беглыми замечаниями о них.

«В городах чрезвычайно трудно и дорого стоит приобретение потребного для крещения количества воды и нагревание ее...» В этих словах выражается крайнее преувеличение действительности и желание во что бы то ни стало доказать правоту иереев, совершающих крещение через обливание. И в самом деле, разве у нас есть такие города, для жителей которых приобретение и нагревание нескольких ведер воды было бы чрезвычайно трудно и дорого? Правда, есть у нас некоторые города, особенно большие – многолюдные, в которых и беднейшие жители (и притом все-таки не все) покупают воду (и она обыкновенно продается по 1½ коп. за ведро) и согревают ее для своих ежедневных и домашних потребностей. Почему же и для таких жителей может быть чрезвычайно трудным и дорогим приобретение и нагревание воды на тот случай, когда она требуется для крещения собственного их ребенка, и притом на случай, быть может, единственный в году? Это непостижимо. «Самому священнику постоянно приготовлять и согревать воду для крещения убыточно и хлопотливо, и заставлять прихожан платить за это невозможно, так как никакой платы за крещение не полагается, и требованием от прихожан вознаграждения за воду для крещения можно возбудить ропот в них; заставлять же восприемников приготовлять и нагревать воду для крещения уже положительно невозможно...» Подумаешь, сколько фальши, натяжки, меркантильной расчетливости и неискренности слышится в этих словах! Изволите видеть: «самому священнику постоянно приготовлять воду для крещения убыточно и хлопотливо». Но, где же это видано и слыхано, чтобы для священника, и притом городского, оказывалась нужда самому постоянно приготовлять и согревать воду для крещения?.. Городские и деревенские прихожане, когда бывает холодное время года, или, когда новорожденные дети слабы, обыкновенно приглашают священника для крещения к себе на дом. А как скоро крещение совершается в домах прихожан, то прихожане сами, еще до прибытия к ним священника и без всяких понуждений с его стороны, приготовляют воду для крещения; следовательно, тут и речи не может быть о приготовлении воды самим священником. Бывает, что дети приносятся для крещения или на дом к священнику, или в Церковь, но и в таких случаях восприемники сами непосредственно или через домашнюю прислугу священника, или через церковного сторожа приготовляют воду для крещения, не вводя священника ни в какие расходы и хлопоты. Допустим, хотя несколько таких случаев в году (маловероятных), что лица, приносящие для крещения младенца (или восприемники его), настолько бедны, что не в состоянии израсходовать несколько копеек на покупку и приготовление воды для крещения. Что же? неужели священник, издержавший несколько ведер своей воды для крещения, будет обеспокоен какими-либо хлопотами и останется в убытке? Или для него дорого будет стоить часть воды, согретой в своей кухонной печи или в самоваре, из которого он кушает чай? Или для него нежелательно и тягостно будет, если прислуга его будет отвлечена от своего дела приготовлением горячей воды, нужной для разбавления холодной? Право, ведь это такие мелочные – ничтожные расходы, что слышать о них из уст пастыря Церкви как-то совестно. Во всяком случае, если пастырь Церкви доходит до столь меркантильных расчетов, то как-то трудно поверить, чтобы он следовал постановлению, запрещающему требовать платы за крещение, и опасался требованием от прихожан вознаграждения за свои хлопоты возбудить ропот в них. «Приготовление и согревание воды для крещения замедляет дело и вызывает разные неудобства: восприемники могут тяготиться ожиданием, да и священнику бывает не время сидеть с восприемниками и ожидать, пока согреется вода, так как у него есть и другие занятия...» Говоря так, пастырь забыл об апостольской заповеди: проповедуй слово благовременно и безвременно (2Тим.4:2). То краткое время, в которое приготовляется вода для крещения, пастырь может и должен посвятить на религиозно-нравственного характера беседу с восприемниками. И было бы странно, если бы при таком случае пастырь Церкви не вспомнил о своем долге частного учительства, а стал бы тяготиться праздным ожиданием, пока будет приготовлена вода для крещения, не найдясь сказать восприемникам какое-либо умное и полезное слово. Да и какие другие занятия – важные и неотложные могут быть у священника, которые давали бы ему право сказать, что приготовление воды для крещения замедляет дело, и, что священнику бывает не время сидеть с восприемниками и ожидать, пока согреется вода для крещения? Совершению таинства крещения не могут мешать не только какие-либо частные – домашние занятия священника, но и отправление служб церковных и, под известными условиями, даже совершение самой важнейшей из них – литургии. Можно ли после этого говорить, что приготовление воды для крещения замедляет дело, и, что священнику бывает не время сидеть с восприемниками и ожидать, пока согреется вода для крещения?!.. «Крещение через погружение небезопасно для младенца: он легко может захлебнуться...» Действительно, при неумении священника надлежащим образом взять и погрузить младенца в воду, легко может быть такой несчастный случай. Но дело в том, неумение священника крестить через погружение можно ли выставлять на вид, как одно из резонных доказательств того, что погружательный образ крещения следовало бы и следует заменить обливательным? Полагаем, что, не умеющему крестить через погружение, следует только поучиться этому способу крещения, а не желать замены его другим – обливательным способом…

Впрочем, честный иерей, которому столь не нравится погружательный образ крещения, сам видимо чувствует и сознает всю слабость своих резонов, приводимых в доказательство замены погружательного образа крещения обливательным. В конце своего письма, несмотря на все доводы, изложенные им в пользу обливательного образа крещения, он спрашивает: «как же помочь горю городских священников? Какие способы употреблять, для ускорения крещения через погружение? Не придумано ли наукою каких-либо способов для быстрого нагревания воды, например, посредством электричества? Как погружать младенца, чтобы, сохрани Бог, он не захлебнулся? Не лучше ли до шеи погружать, а на голову обильно возливать воду из стеклянного сосуда?» Итак, оказывается, что иерей, по словам которого погружательный образ крещения, особенно в городах, соединен с хлопотами, убытками, затруднениями, непроизводительною тратою времени и даже с опасностями, невольно проговаривается о том, что погружательный образ крещения не может быть устранен и совершенно заменен обливательным. Хотя не один он, но (по словам его) и большая половина священников в западных губерниях совершает крещение через обливание, – все-таки он чувствует свою неправоту, сознает невозможность всегда крестить через обливание, когда заявляет о своем желании знать о более ускоренных и безопасных способах крещения через погружение. Относительно того, что приготовление воды для крещения через погружение будто бы замедляет дело, заставляет священника и восприемников тяготиться праздным ожиданием, непроизводительно тратить время, мы уже заметили выше, после чего говорить и думать о каком-то ускоренном приготовлении воды для крещения и обращаться к науке за указанием способов быстрого нагревания воды, было бы делом, по меньшей мере, неуместным. Как бы то ни было, но мы не можем предполагать, чтобы «иерей, недолюбливающий погружательного образа крещения и спрашивающий у науки о способах быстрого нагревания воды для крещения, напр., посредством электричества», желал совершать таинство крещения с быстротой электрического тока, хотя в практике некоторых пастырей поспешность и торопливость при крещении доходит до того, что и вода не освящается по установленному чинопоследованию (употребляется простая, только с прибавлением богоявленской), не совершается каждения, не бывает «хождения образом круга» и т. п. опущения. Что касается до наиболее безопасных и удобных способов крещения через погружение, то об этих способах было сказано нами на страницах нашего журнала еще в прошлом 1886 году, и об них должно бы быть известно вопрошающему. Или, быть может, вопрошающий находит более безопасным тот способ погружения, какой он указывает в конце своего письма, т. е. чтобы «крещаемого младенца погружать до шеи, а на голову его возливать обильно воду из стеклянного сосуда?» Но если погружать младенца до шеи, а на голову его поливать водой, то опасность для младенца не устраняется, да и самому священнику без посторонней помощи – без участия других, невозможно погружать младенца до шеи и в то же время поливать на его голову водой. К тому же нужно заметить, что подобный этому способ крещения употреблялся еще в практике древнерусских пастырей и (как мы говорили в начале своей статьи) был строго осуждаем и запрещаем древнерусскими соборами и митрополитами.

З.

Пастыри Церкви знают, и людей учат, что православному христианину во все посты Церкви Христовой нужно ходить на исповедь – каяться в грехах своих. Между тем, на исповедь в эти посты не ходят ни клирики, ни даже сами пастыри – учители, руководители и их семейные… После этого нет ничего удивительного в том, что и миряне начинают равнодушно относиться и действительно холодно относятся к первейшему и необходимейшему долгу христианскому – к говению и исповеди во все посты, даже во дни св. Четыредесятницы многие из прихожан перестают ходить на исповедь к своим духовным отцам. Замечая равнодушие в прихожанах к христианскому долгу говения и исповеди во дни постов, многие пастыри словом хотят расположить и располагают своих духовных чад к исполнению этого долга. Но что поможет тут красноречивое разглагольствование пастырей о пользе говения и исповеди, когда слово их расходится с делом? Пасомые, видя, что сами пастыри, учители и руководители их не ходят на исповедь во дни постов, естественно думают и могут вслух сказать им: «вы, пастыри, учители и руководители наши, заставляете нас ходить на исповедь, говорите о пользе говения, а сами-то не ходите на исповедь и редко совершаете службы во дни постов». Так пастыри сами первые подают пасомым пример, повод и даже основание уклоняться от исполнения христианского долга – говения и исповеди во дни постов. Не пора ли поэтому самим пастырям вдуматься в столь опасное для них самих и для пасомых их положение, и всею ревностью поревновать об обязанностях христианских в посты? Иначе ведь мало кто поверит пастырям, что в посты нужно ходить на исповедь и усиленнее молиться о своем спасении, если сами пастыри, подчиненные им клирики и семейные их, не будут показывать живого примера к тому.

Конечно, многие из собратий наших не послушают нашего слабого голоса; по крайней мере, желательно было бы, чтобы таковые услышали более сильное и действенное слово других о том, что не ходящие на исповедь не будут и ни под каким видом не должны в ведомостях духовников отмечаться бывшими у исповеди. Быть может, сего да послушают, сего да устыдятся! Во всяком случае, практикующийся ныне во многих благочиннических округах обычай отмечать в ведомостях духовников бывшими у исповеди тех, которые ни разу не бывают у исповеди – ни в Рождественский, ни в Петров, ни в Успенский пост, – всецело должен быть уничтожен.

Сельский священник-духовник

«Устне иереовы сохранят разум, и закона взыщут от уст его» (Мал.2:7). Слава и благодарение Господу! «Слово Его течет и славится» (2Фес.3:1); скоро не будет такой семьи, в которой не было бы Нового Завета на русском или славянском языке; ученики и ученицы церковно-приходских школ, и неграмотных своих родителей, и родственников приучат полюбить радостную весть о спасении людей, и взрослые неграмотные «примут слово со всем усердием, ежедневно разбирая Писание» (Деян.17:11) со слов своих детей. Если же и в крестьянских хижинах Слово Божие находит ныне себе доступ и распространение, то в священническом доме оно, мало сказать, должно иметь прием, но и быть основою жизни и деятельности всех членов священнической семьи, и всех, живущих в священническом доме. Поэтому невероятным почти кажется тот факт, что в некоторых местах преосвященные, при обозрении своих епархий, заходя в дома священников, среди кой-каких книжек священнической библиотеки не находили Библии и даже Нового Завета!.. Ужасное явление. Духовный воин, приставленный на стражу, бросил где-то свой меч, свое оружие!.. Нет, отцы и братия, это немыслимо, чтобы в священническом доме не было Библии, которая должна быть драгоценнейшим семейным богатством и самым лучшим украшением священнического дома. И старый, и молодой священник, при всяких обстоятельствах жизни, в Библии почерпают необходимую для себя силу в добром подвиге веры и практической своей жизни; и жена священника – в той же святой книге почерпнет мужество и крепость для своей доблестной деятельности в заботах о семье и прихожанах; и всякий другой член семьи найдет то, что нужно для умиротворения совести и укрепления во внутреннем труде покаяния и спасения. Tolle, lege! внушал небесный голос блаж. Августину. Господь Спаситель вещает ко всем нам: исследуйте Писания: ибо вы думаете через них иметь жизнь вечную (Ин.5:39). Славна поэтому задача наша, возлюбленный брат, исследовать Писание в глубинах его, чтобы разуметь со всеми святыми, какая широта и долгота, глубина и высота нашей бедности и любви Божией. Как часто иное простое библейское изречение занимает меня целый день! Вдумываясь в него, иду я на требы по приходу, и, прочитанное утром дорогое слово из уст Божиих, неотступно сопровождает меня во всех моих приходских делах, и это именно слово, если случалось мне вести беседу у одра больного и умирающего, служило путеводною звездою бедной страждущей душе его и давало мне материал для наилучшей беседы. Для меня это было всегда как бы голос свыше: «иди и неси это слово дальше: окажется место, где найдешь применение ему». И вот оно первее всего касалось больного места в моей собственной душе и давало мне силу действовать благотворно на того или другого из моих прихожан. О, таинственная сила, могучее действие Св. Духа, проникающего в сердца и утверждающего в них все, что необходимо к животу и благочестию. Глаголи же, Господи, в сердцах наших словом Твоея истины! Слово Твое дороже для нас злата и серебра! С словом Твоим мы всегда найдем доступ в сердца своих прихожан. Чем привлекают в свои сети штундистские пресвитеры, не ведущих православной веры наших прихожан? Не сладостью ли Слова Божия? Дадим же славу Богови и докажем, что в устах наших Слово Божие живо и действенно проникает до разделения души и духа, суставов и мозгов, и судит чувствования и помышления сердечные, у слушающих нас прихожан наших.

* * *

Благовестити ми подобает царствие Божие, яко на се послан есмь (Лк.4:43). Это – яко на се послан есмь – нам – пастырям надобно принять себе в непреложный закон. И Апостол заповедует нам в лице св. Тимофея: обличи, запрети, умоли, настой благовременне и безвременне (1Тим.4:2). Истину принес на землю Господь Спаситель Иисус Христос и Дух Святый, исполнивший апостолов в день Пятидесятницы, – и ходит она по земле. Проводники ее – уста иереев Божиих. Кто из нас затворяет уста свои, тот преграждает путь истине, просящейся в души верующих. Оттого и души верующих томятся, не получая истины, и мы сами чувствуем томление от истины, которая, не получая исхода, тяготит нас. Облегчимся же, иереи Божии, от сей тяготы, испустим потоки Божеских слов, в отраду себе и в оживление вверенных нам душ. Когда же усмотрим, что и у нас самих нет истины, возьмем ее; она в святых писаниях; и исполняясь ею, препроводим ее к детям нашим духовным: только не будем молчать. Мы на то и призваны, чтобы проповедовать.

* * *

Богослужение не всегда совершается нами в храме, но и во дворах дому Господня… В дворы храма иерусалимского имели доступ и язычники, там происходили всякого рода собрания, был церковный базар, жили чередные священники и левиты. Но все происходившее здесь находилось в непосредственной связи с богослужением в храме. Дым жертвенный и благоухание кадильное разносились по всем дворам, звуки священных песней левитских хоров раздавались далеко вокруг храма, придавая всему окружающему особенный священный характер. Богослужение в святилище должно было – такова по крайней мере была воля Божия – всему, совершаемому в притворах и дворах храма давать характер богослужения. Так должно быть и в наших дворах храма, в наших погостах церковных, где наши жилые дома и помещения.

Наши священнические дома строятся обыкновенно на погостах, вблизи церкви и у могил, в которых прежние поколения прихода почивают до дня своего воскресения. Наши предки любили ходить в церковь и к священнику и, проходя кладбищем, каждый раз вспоминали о смерти и умерших, а с тем вместе о скоротечности земной жизни, о покое, ожидающем людей Божиих. В наш гигиенический век считается вредным для здоровья жить вблизи кладбищ и часто посещать могилы умерших, потому ныне кладбища устрояются обыкновенно вдали от жилых помещений. Но дома для священников и причта повсеместно строятся вблизи церкви, на погосте церковном, может быть, в неясном сознании того, что, происходящее на погосте церковном, что жизнь в доме священника, как находящемся под сенью церкви, должна быть непрерывным служением Богу. Чем сильнее из церкви раздается, и слышно бывает в священническом доме литургическое и богослужебное пение, тем меньше в доме священника должна находить свой отзвук беспокойная деловая жизнь села и приселков, с ее мелочными интересами, грешными делами, вообще погоней за наживой и плотскими наслаждениями. Чем больше священник должен заботиться о том, чтобы в доме его прихожане видели пример того, что он проповедует им в церкви, тем меньше он должен конкурировать с так называемой приходской интеллигенцией в житейских модных обычаях и общепринятых недобрых привычках семейной и общественной жизни. Как в церкви каждому верующему без различия званий, состояний, полов и возрастов подается туне все необходимое для спасения, так и в доме священника каждый прихожанин, без различия состояний, имеет право на открытый слух и сердце священника к своим душевным нуждам, к своему успокоению, утешению и спасению.

Пермская духовная Консистория поставляет в обязанность причтам тех церквей, у которых есть государственные процентные бумаги, выписывать какой-либо из календарей, в которых печатаются таблицы, вышедших в тираж государственных процентных бумаг, или выписывать из государственного банка тиражные таблицы тех билетов, какие, при какой церкви имеются; духовным же учреждениям, в которых имеются ипотечные процентные бумаги и закладные листы земельных банков и обществ взаимного кредита, предлагает выписывать ежегодно «Вестник тиражей».

– Волынская духовная Консистория строго воспрещает выделку в церковных лесах дегтя посредством сдирки с березовых деревьев верхнего слоя коры (бересты), так как по заключению специалистов, сдирка с берез коры (бересты) оказывает вредное влияние на произрастание дерева в том отношении, что деревья приостанавливаются в росте, имеют болезненный вид, дряблую древесину, и для них раньше наступает старость.

– Холмско-Варшавская духовная Консистория предписывает благочинным епархии, чтобы они, на основании 144 ст. Устава духовных Консисторий, наблюдали за всеми, производящимися в церковных зданиях на счет церковных или казенных сумм постройками и починками, как во время производства работ, так и по окончании оных; а в тех благочиннических округах, в которых приходы находятся в значительных расстояниях от благочинных, они, благочинные, осматривали бы означенные постройки и починки по окончании церковно-строительных работ при полугодичном посещении церквей, и, как в первом, так и во втором случае доносили епархиальному начальству о результате своих наблюдений и осмотров с оценкой прочности работ и доброкачественности материалов.

– Минская духовная Консистория внушает священнослужителям епархии, чтобы при наречении имен младенцам они избегали давать имена, малоизвестные крестьянам и неудобопроизносимые, как, напр., Агаф, Вант, Гад, Евил, Зинон, Иуда, Когам, Иист, Пуд, Тарах и т. п., а давали бы имена общеупотребительные между крестьянами и удобопроизносимые, особенно имена тех святых, которые положены в святцах в дни рождения младенцев или в ближайшие к ним числа.

– Новгородская духовная консистория вменяет в обязанность священникам епархии, чтобы они предоставляли просфоропечение при вверенных им церквах по преимуществу сиротам духовного ведомства, а благочинным поручает иметь за этим наблюдение.

– Курская духовная консистория внушает духовным следователям епархии, чтобы они отнюдь не уклонялись от исполнения предписаний начальства без особо уважительных причин и старались бы исполнять таковые в возможно непродолжительном времени. Если же кто-либо из них по болезни, или по какой-либо особо уважительной причине не найдет для себя возможным исполнить возложенное на него поручение начальства, то, возвращая неисполненное дело, представлял бы или медицинское свидетельство о своей болезни, или удостоверение местного благочинного о невозможности исполнить поручение начальства по уважительным причинам, с указанием в удостоверении и самых причин, по которым признается исполнение невозможным.

– Архангельская духовная консистория циркулярно дает знать благочинным, чтобы они неопустительно с своей стороны делали распоряжения о вычете из жалованья должника из священно-церковнослужителей законной части (с неженатых – одну треть жалованья, с женатых же или вдовых, если последние имеют детей, одну четвертую часть), а, где нет жалованья, таковой же вычет производили бы из доходов. При этом консистория поставляет в известность благочинным, что какие-либо объяснения должников о невозможности ими уплатить из жалованья долга принимать в уважение нет законного основания, и они не должны служить к приостановке вычета. Таковые объяснения, независимо от удержания благочинным законной части из жалованья и доходов должников, могут быть представляемы на рассмотрение епархиального начальства.

– Полтавская духовная консистория объявляет благочинным епархии, чтобы они не только об открытии церковно-приходских школ и утверждении законоучителей, но и обо всех переменах в оных, кроме донесения епархиальному начальству, в то же время сообщали немедленно и епархиальному училищному совету к сведению.

– Курская духовная Консистория объявляет духовенству епархии, что священники могут ходатайствовать особыми на каждый случай рапортами о дозволении лучшим по успехам и поведению ученикам церковно-приходских школ надевать стихари при церковных священнодействиях, представляя к сему не более двух или трех человек, с обозначением имен и фамилий их, доколе они учатся в школе.

– Тобольский преосвященный предписывает, чтобы в двух- и трех-клирных приходах псаломщики обязательно присутствовали все на всех церковных службах, помогая один другому в клиросном пении и чтении, исключая случаев занятий в церковных школах и действительной болезни, или отлучек со священником по отправлению треб, о чем благочинные имеют обозначать в своих полугодовых рапортах.

– Екатеринославская духовная Консистория объявляет псаломщикам, освобожденным по 2 п. 62 ст. Уст. о воинск. повин. от поступления в военную службу до шестилетнего срока службы в должности псаломщика, чтобы они ежегодно, не позже 2 сентября, представляли в воинские присутствия удостоверения своих благочинных в том, что они не оставили псаломщицкой должности. – Такое же распоряжение сделано и Полтавской духовной Консисторией.

– Томская духовная Консистория объявляет всем благочинным епархии, что для обеспечения правильности избрания церковных старост нужно принимать следующие меры: а) заблаговременно объявлять от себя священно-церковнослужителям, где, и когда должны быть производимы выборы, чтобы без стеснения для себя и других явиться на оные самим; б) к выбору на должности церковных старост приглашать и допускать всех прихожан, имеющих домохозяйство и право голоса по своему возрасту (не моложе 25 лет), и по образу жизни не опороченных, так как церковь в экономическом отношении есть достояние всех прихожан; священно-церковнослужители же, получив извещение от благочинного о времени выборов и заготовив повестки с приглашением прихожан, должны посылать оные, для объявления к сельским старостам, и сверх того, особым волостным начальникам, и другим проживающим в приходе лицам привилегированных сословий, чем, однако ж, благочинный не обязывается ожидать и требовать непременно собрания всех прихожан, из коих многие и после объявления могут – или по уважительным причинам, или по холодности к делу – не явиться к выбору; в) самые выборы производить в следующем порядке и с соблюдением ниже показанных предосторожностей: при самом начале должны быть составлены списки явившихся к выбору и объявлены всем явившимся с требованием отзывы, нет ли в числе явившихся лиц, не имеющих почему-либо права голоса, а по поверке таким образом списков, требовать от избирателей, чтобы они указали кандидатов на должность в числе трех или более; по избрании кандидатов, священно-церковнослужители должны заявить, согласны ли они на избрание их в должность, и если нет, то представить отзыв, почему не согласны на выбор которого-либо из указанных кандидатов, и тогда выбор должен быть произведен из прочих кандидатов; если прихожане изберут кого-либо из указанных кандидатов единогласно, об избранном должен быть составлен приговор, о порядке избрания – обстоятельный акт, – а, если при избрании голоса разделятся, то приговор составить по большинству голосов, с объяснением об этом в акте, который в первом случае может оставаться при делах благочинного, а в последнем – должен быть представлен с приговором к преосвященному; г) время выбора назначать по возможности удобное для прихожан, а производство выбора – открытою или закрытою подачею голосов, что предоставляется благоразумию благочинного и желанию прихожан; д) свидетельство о правоспособности избранных представить ответственности избирателей и священно-церковнослужителей, и потому, ни в какие сношения по сему предмету с волостными правлениями и другими неприсутственными местами не входить, и самые приговоры об избранных, как производившиеся в присутствии благочинного, не должны быть свидетельствуемы никакими другими местами и лицами, кроме священно-церковнослужителей, которые в надписи должны объяснить о своем согласии и о бытии, или небытии, избранного у исповеди и св. причащения, и в течение скольких лет, – и благочинного, который должен надписать о присутствии своем на выборе и о беспристрастии произведенного выбора.

Пред нами недалеко то время (988 г.), когда вся православная Русь будет праздновать 900-летие крещения русских равноапостольным князем Владимиром. Это предстоящее юбилейное торжество (в 1888 г.), помимо живейшего общерусского интереса, всего ближе касается нашего духовенства и весьма многознаменательно и поучительно для него. Св. Владимир, крестив русский народ, призвал тем самым к существованию и наше духовенство, на которое и возложил свои дальнейшие заботы о просвещении России св. верою. Он был только виновником и первым инициатором, подобным Константину Великому (с которым его по справедливости и сравнивают), того великого дела, естественным продолжателем которого явилось наше духовенство. Создав при жизни своей первый контингент духовенства, св. князь Владимир со смертью своею завещал последнему быть достойным завершителем начатого им самим важного дела – просвещения России св. верою Христовою. Насколько успешно древнерусское духовенство выполняло, возложенную на него князем Владимиром задачу, мы не имеем в виду на сей раз касаться этого. Скажем только, что, отчасти, вследствие неблагоприятно сложившихся для него исторических условий, отчасти же, по его собственной вине, только задача эта далеко оказалась не выполненною последним. Целые столетия уже спустя после Владимира, мы, к прискорбию, видим еще и глубокие следы язычества среди просвещенных св. верою, и религиозное невежество, и грубую нравственность среди них. Мало того, целые народы и племена, входившие в состав русского государства, долгое время были совсем не озарены светом Христовой веры. Было бы, разумеется, вдвойне утешительно, что, если не в прошлом, так, по крайней мере, в настоящем, завещание или завет великого князя Владимира вполне осуществлены нашим духовенством. Но и этого утешения не суждено нам иметь. Положа руку на сердце, и призвав в свидетели лучезарный образ самого просветителя России, князя Владимира, наши пастыри не могут, не погрешая против правды, сказать: да, мы исполнили дело, на которое были призваны тобою, Равноапостольный Князь, и, как награды, чаем твоего одобрения и заступничества в обителях Отца небесного! Не могут сказать потому, что современная нам действительность не дает права сказать этого. Самое беглое обозрение современной нам религиозно-нравственной жизни русского народа рисует последнюю в таких непривлекательных чертах, что, право, кажется, будто мы весьма недалеко ушли от времени первоначального состояния на Руси христианства.

Обращая свой взор на высшие и вообще образованные классы общества, мы находим, что истинный свет учения Христова далеко еще не проник в умы и сердца их. Весьма многие из так называемых образованных людей нашего времени открыто заявляют себя вполне холодными и индифферентными в делах веры. Хотя по внешности они и считаются христианами, но в сущности оказываются хуже, не просвещенных еще христианским учением, язычников. Они, например, считают делом не важным и даже излишним посещение храмов для служения служб церковных, соблюдение положенных Церковью постов и разных ее установлений. Являясь людьми индифферентными в религиозно-практической жизни, такие лица и в области теоретических верований оказываются крайне неустойчивыми, вернее – «колеблющимися всяким ветром учения». Не редкость в наше время встретить среди так называемой интеллигенции приверженцев всевозможных религиозных учений вроде Пашкова, Толстого и др. Истинное учение Евангелия Христова, завещанное в наследие России великим просветителем князем Владимиром, весьма многими оставляется теперь в угоду разным модным лжеумствованиям. Мало утешительного представляет собою и нравственное состояние высших классов общества. Если мы не встретим среди них разврата, насилия и разных пороков в грубых и резких формах, отличавших собою сословие бояр в дохристианский и даже христианский период русской истории, зато мы повсюдно встретим утонченный разврат, подрывающий в основе семейную и общественную жизнь; мы чуть не на каждом шагу можем встретить в благовидной форме и нарушение прав ближнего, граничащее с насилием, и разные другие проявления низких страстей. Но может быть более отрадного представляет собою религиозно-нравственное состояние низших слоев общества, простого народа? И этого нельзя сказать.

Всматриваясь в жизнь простого народа, мы видим, что последний в деле религии страдает не менее – если не более – крупными недостатками, чем и высшие классы общества. Разница между ним и последними не столько в существе дела, сколько во внешнем обнаружении его. В то время, как в высших классах общества замечается индифферентизм и полная холодность в делах веры и Церкви, господствующим недостатком низших слоев служит, напротив, религиозное невежество и вместе с тем слепая привязанность к внешней – обрядовой стороне религии. Если первый недостаток часто ведет за собою религиозное неверие, то последний, замечаемый в простом народе, граничит с суеверием и даже идолопоклонством в общем и широком смысле. Не редкость встретить в наше время поселян, именуемых христианами, но мало чем отличающихся от язычников. Многие из наших сельских жителей не имеют надлежащего, а то даже и никакого представления о главнейших истинах христианства; многие не умеют правильно положить на себе и крестного знамения, а равно произнести правильно и с пониманием ту или другую молитву. Наряду с религиозным невежеством и вообще непониманием духа и силы христианства, является, как неизбежное следствие, слепая приверженность наших поселян к внешнеобрядовой стороне религии. В данном случае в нашем простом народе происходит то же, что и повсюдно в человечестве: где отсутствует истинная, разумная религиозность, там ее место заступает одна слепая привязанность к внешнеобрядовой стороне религии. Последняя у наших поселян выражается в посещении храмов и разных религиозных торжеств, и церемоний, в соблюдении постов, положенных Церковью, путешествиях ко святым местам и других внешних проявлениях религиозного чувства… Без надлежащего уразумения сущности христианства, вся религиозность простого народа сводится в конце концов к одним только обрядам, указанным нами. При внешнеобрядовом направлении религиозности простого люда весьма легко и охотно удерживаются последним и разные полуязыческие обычаи, отличавшие наших предков. Кому, напр., не известен обычай, распространенный в наших селах, по которому крестьянские парни и девушки, как бы в честь языческого идола Купалы, накануне праздника Рождества Предтечи Христова (24-го июня) завивают венки, ходят в полночь в лес, отыскивают какой-то чудодейственный папоротник, разводят костры и пляшут вокруг них… Или, есть еще и теперь обычай, зажигать костер накануне нового года, прыгать через него с песнями, гадать, рядиться в святые вечера и многое другое справлять в честь какого-нибудь Купалы или Ладо. По местам же можно встретить чисто языческие обряды. Так и теперь, как в старину, когда начинает распространяться какая-нибудь смертоносная зараза, напр., холера, во многих местах деревенские жители собираются ночью, впрягают в соху женщину, вдову или девицу, и она с распущенными волосами, в сопровождении соседок и подруг, проводит сохою борозду вокруг селения. Все это более или менее грубые остатки языческой старины, свидетельствующие собою о религиозном невежестве народной массы. Тут видно даже двоеверие, которым отличались на первых порах принятия христианства наши предки. А сколько в нашем народе всевозможных суеверий! Если бы жил теперь среди нас препод. Феодосий, то он с не меньшим правом, чем к современникам мог бы воскликнуть, обращаясь к нам: «не по-язычески ли мы поступаем? Если кто встретит чернеца или черницу, или свинью, или лысого коня, – то возвращается назад: разве это не по-язычески? Иные верят чиханью, которое бывает на здравие главе» и т. д.⁸⁸ Мы не касаемся уже нравственности крестьянской среды, представляющей широкое проявление всякого рода излишеств, цыганства (против которого так вооружался тот же преподобный Феодосий печерский и другие древнерусские моралисты), воровства, грабежа и разных других непотребств. Всякому приходится подчас быть свидетелем весьма невысокого нравственного уровня среди нашего народа.

Взвешивая сказанное нами о религиозно-нравственном состоянии, как высших слоев современного нам общества, так и низших, приходим к тому малоутешительному выводу, что для многих русских 900-летнее существование на Руси христианства как будто прошло бесследно, как будто они ничем не отличены от тех язычников-руссов, крещением которых князь Владимир снискал себе бессмертную славу между потомками. Не касаясь в данном случае разнообразных причин, вызвавших столь печальное состояние у нас религиозно-нравственной жизни, мы заметим только, что немалою виною этого служит и наше духовенство. К нему-то теперь и обращаем мы свое слово – не с целью укора или упрека, нет, – от этого храни нас Господь, – а с целью пробудить в нем бо́льшую энергию и самодеятельность на пользу просвещения России. Пусть, если не в прошлом, так теперь наше духовенство окажется достойным носителем идеала, предначертанного ему св. Владимиром в известных знаменательных словах, сказанных в момент крещения русских: «Боже великий, сотворивый небо и землю! призри на новые люди сия и дажь им, Господи, уведети Тебе, истиннаго Бога, якоже уведеша страны христианския, и утверди в них веру праву и несовратну...»⁸⁹ Внимая указанным словам молитвы великого князя Владимира, и имея в виду пред собою предстоящее празднование памяти Равноапостольного, наше духовенство этим самым как бы призывается сугубо к исполнению важнейших пастырских обязанностей. Такими обязанностями, к которым призывает наших пастырей воспоминание о 900-летии крещения Руси князем Владимиром, должны быть признаны, во 1-х, миссия их внутренняя, направленная к утверждению правой веры среди русских, просвещенных уже христианством, и, во 2-х, – внешняя, обращенная на распространение св. веры среди не познавших еще Бога и Его учения.

М. Е.

(Продолжение следует).

Каждый пастырь Православной Церкви должен не только утверждать в своей пастве слово истины, но и охранять ее от увлечения воззрениями, несогласными с учением Слова Божия и отцов Церкви. Поэтому ему необходимо заранее знакомиться с теми лжеучениями, которые распространяются врагами христианства и православия, чтобы своевременно оградить свою паству от проникновения их в ее среду. В этих именно видах мы считаем не бесполезным познакомить наших пастырей с теософизмом, который, хотя выдвигает на первый план научные и филантропические цели, однако по своему существу представляет собою форму лжеучения, направленного против христианства. К этому побуждает нас также и то обстоятельство, что в нашей литературе встречаются очень мало сведений о теософизме (именующемся также оккультизмом и эзотеризмом), а между тем, он получил уже довольно широкое распространение во многих странах и нашел приверженцев в нашем отечестве. Даже самое происхождение теософизма связано с именем одной из наших соотечественниц⁹⁰.

Теософизм впервые заявил о себе в 1875 г., когда североамериканским полковником Генрихом Олькоттом и нашей соотечественницей (впоследствии натурализованной в Америке), вдовой эриванского вице-губернатора Еленой Петровной Блаватской⁹¹, было основано в Нью-Йорке, по инициативе тибетских ученых отшельников, первое теософическое общество. Но так как теософизм в особенности благоприятную почву нашел в Ост-Индии, то центральное управление этого общества сначала было перенесено в Бомбей, а потом в Адьяр (предместье Мадраса), где оно находится и в настоящее время. Пожизненным президентом этого общества состоит Олькотт, а главным секретарем г. Блаватская. Какое широкое распространение получил теософизм в настоящее время, это видно из того, что к концу истекшего года теософическое общество имело сто тридцать шесть отделений, рассеянных по всем частям света, а именно: в Индии 96, в Бирме 3, на острове Цейлоне 8, в Америке 15, в Англии 4, в Шотландии, в Ирландии, в России (в Одессе), в Германии, в Австрии, во Франции, в Голландии, в Греции, в Африке и в Австралии по одному. В числе своих членов теософическое общество имеет немало лиц, пользующихся известностью в области политики, науки и литературы, каковы, напр., известный натуралист Уоллес, философ Гартман и знаменитый изобретатель Эдиссон. К последователям теософизма принадлежит также г. Всеволод Соловьев, известный между прочим своими статьями по церковным вопросам, доставившими ему далеко не лестную репутацию. Основные задачи теософического общества формулируются Фр. Гартманом и Синнетом в следующих трех пунктах: а) основать зерно всеобщего братства, которое содействовало бы распространению филантропических идей и взаимной любви между всеми людьми без различия племен, верований и цвета кожи; b) изучать тайные науки, религии и литературы восточных народов (восточную мудрость) и выяснять то важное значение, какое имеет это изучение; c) исследовать таинственные законы природы и развивать сокрытые силы (les pouvoirs latents) человека. Но все эти три пункта в сущности сводятся к одному – к возможно более широкому пропагандированию теософизма.

Что же такое в сущности теософизм? Ответить определенно на этот вопрос довольно трудно, потому что и сами поборники теософизма отказываются от точной формулировки своих воззрений⁹². Так, например, один из них, Фр. Гартман, говорит: «теософическое общество, кроме учения о взаимном родстве всех людей, как происходящих из одного духовного источника, не установило еще ни одного догмата. Поэтому мы ничего не знаем о вероисповедании теософического общества, о научных и религиозных воззрениях его. Из указанных целей общества мы можем лишь заключать, что оно верит в пользу изучения восточной мудрости и признает, что в природе есть предметы и силы, которые еще недостаточно известны. Если кто-либо из членов высказывает какое-либо мнение, то делает это на собственный риск (auf eigene Faust), и общество за это не ответственно»⁹³. Подобным образом высказывается и Синет. Но учение о единстве происхождения рода человеческого и о взаимном родстве всех людей не составляет открытия теософистов – оно начертано на первых листах книги Бытия и подтверждено божественным Основателем христианства. Ничего оригинального не заключает в себе и заявление теософистов, что в природе есть много неизвестного. Это слишком старая истина, которая многократно высказывалась в древности, во время младенческого состояния науки, и непреложность которой признается всеми современными нам серьезными умами, несмотря на громадные успехи, достигнутые в последнее время наукой в изучении природы. Серьезные умы никогда не отрицали и пользы изучения всякой «мудрости» (если она действительно заслуживает этого названия) и в частности мудрости восточной. Мало того, в настоящее столетие многие из исследователей, еще до возникновения теософического общества, весьма тщательно изучали литературу, философию и религии восточных народов, и в частности индийцев, и через это немало содействовали обогащению науки, между тем как теософическое общество не может указать ни на одного из своих членов, который бы из теософии открыл что-либо новое и полезное для науки. Еще более оказываются странными притязания теософистов на распространение идеи всеобщей любви и на соединение всех людей в одно общее братство. Видеть в этих задачах что-либо новое и могущее осуществиться посредством теософического общества, могут лишь лица, не желающие обратиться к первоисточнику учения о всеобщей человеческой любви, к христианству, которое уже около двух тысячелетий преследует эти задачи и достигло на этом поприще таких успехов, каких никогда, и никто не достигал. Теософическим же обществом пока ничего существенного не сделано в этом отношении, да и не может быть сделано. Члены этого общества с гордостью заявляют, что указанные цели отчасти уже достигнуты ими и, что, благодаря им, уже «установилось сердечное согласие между европейцами и индийцами, христианами и язычниками и проч., – факт, который еще за несколько лет признавался невозможным»⁹⁴. Но насколько это заявление несправедливо, видно уже из того, что даже в Индии, где деятельность теософического общества наиболее развита, отношения между туземцами и их европейскими повелителями имеют тот же неприязненный характер, какой они имели и до учреждения этого общества, несмотря даже на то, что члены его, европейцы, употребляют всякого рода меры для сближения с туземцами, и с этою между прочим целью (без сомнения, не без политических расчетов) стараются действовать на их самолюбие, превознося их «мудрость» и религию пред европейской наукой и христианской религией. Теософическое общество, несмотря на свое двенадцатилетнее существование, не открыло также ни одного из таинственных законов природы, исследованием которых занимается наука с самых первых времен своего существования, и не развило ни одной из сокрытых сил человека».

Обратимся теперь к рассмотрению тех воззрений, которые проводятся членами теософического общества. Хотя воззрения эти и не санкционированы обществом, однако анализ их может послужить к уяснению специфического характера и специальных задач теософизма.

«Theosophia, – говорит один из поборников теософизма Фр. Гартман, – означает высшую мудрость; а так как действительная мудрость есть мудрость чистого разума, то действительный теософ есть тот, кто достиг такой степени развития, что он чрез свой разум может достигать правильного познания предметов, хотя далеко не все члены теософического общества обладают таким познанием и многие из них неправильно присвояют себе наименование теософов, вместо того, чтобы называться лишь членами теософического общества»⁹⁵. Таким образом, теософисты заявляют притязание на обладание (если не в действительности, то in spe) высшей мудростью. Мудрость эта достигается будто бы, как деятельностью чистого разума, так и чисто практическим путем, посредством опыта. Но главным источником этой мудрости, по учению теософистов, служат те тайные знания, начало которых относится к доисторическим временам, и которые доселе еще сохранились среди «посвященных» на востоке; главными же носителями этой мудрости являются те ученые, которые ведут созерцательно-отшельническую жизнь в Тибете и Индии (магатмасы), и которые в последнее время будто бы решили, по выражению Синнета, «познакомить весь мир с своим таинственным существованием и опустить на наши языки, воспаленные борьбой критического периода, несколько капель жизненного эликсира». Ученые древних времен (как египетские жрецы, халдейские маги, ессеи, теургиты-неоплатоники и т. п.) работали втайне, не публикуя своих открытий, но сообщая их лишь своим ученикам, избиравшимся с особою тщательностью. Ученики же, по смерти своих учителей, занимали их место и, не ограничиваясь сохранением полученных знаний, продолжали развивать и усовершенствовать их. Таким образом, уже в древние времена постепенно выработалась будто бы «система полного знания» или мудрости, характеристическим признаком которой служит «тесная, неразрывная связь науки и религии, единство физики и метафизики». Мудрость эта, конечная цель которой состоит в том, чтобы показать, чем человек был, есть, и будет, имеет столь же важное значение для спиритуалистической философии, какое санскрит имеет для сравнительного языковедения, и служит источником для всех религий, не исключая иудейства и христианства⁹⁶. Но современное общество упустило ее из вида, – она сохранялась и сохраняется доселе лишь в кругу адептов, особых лиц, посвященных в ее тайны. Адептом никто никого не делает, но каждый может сделаться, если он, по истечении известного периода приготовления, продолжающегося обыкновенно не менее семи лет, достигнет требуемой степени совершенства. Для этого между прочим необходимо вести «безусловно безукоризненную (chaste) жизнь с физической точки зрения», но не требуется никакого умерщвления плоти: приготовляющийся к посвящению может даже вести жизнь джентльмена в таком обществе, как лондонское. Но, несмотря на двенадцатилетнее существование теософического общества, никто из членов его не достиг посвящения, кроме тибетских и индийских отшельников (тайных братьев, эзотериков) и отчасти Олькотта и Блаватской. Самое посвящение совершается тайно, так что никто из непосвященных не знает, кто именно посвящен. Посвященные могут совершать, – но не для возбуждения удивления, а для особых, высоких целей, – такие действия или явления, которые другим людям кажутся сверхъестественными, чудесными, но которые основываются на знании сил и законов природы. Сходство некоторых из этих таинственных явлений с теми, которые производятся спиритами, дает повод многим смешивать теософизм или оккультизм с спиритизмом. Но теософисты энергически протестуют против этого смешения. Спиритизм, по их заявлению, не зная причин таинственных явлений, все объясняет сверхъестественным образом, через сношение с духами или через их содействие. Медиумы-спириты производят эти явления, не будучи в состоянии ни понимать, ни контролировать их. Между тем, оккультист действует вполне сознательно и опирается не на вере или на метафизической спекуляции, а на опыте, – для него нет сверхъестественных или чудесных явлений, потому что он знает те силы и законы природы, вследствие которых совершаются эти явления. Могущество оккультиста, представляющееся для непосвященных чудесным, главным образом объясняется знанием той силы природы, которая в санскритских книгах называется akas; но мы не имеем имени для этой силы, и не можем знать ее сущность или природу, вследствие недостаточности опыта. Так, адепты оккультизма могут сноситься между собою на каком угодно расстоянии посредством «психологического телеграфа». Для обыкновенных смертных тело есть темница души: мы не можем видеть того, что находится пред ее окнами, знать того, что заграждается ее решетками. Но адепт владеет ключом своей темницы и может выходить из нее, когда захочет. Для него это не темница, а обыкновенное жилище. Другими словами, он может отделять свою душу от тела и с быстротой мысли переносить ее, куда угодно, и затем снова возвращать ее на прежнее место. При этом нужно заметить, что теософисты отличают душу от духа. Душа по их учению, состоит из тончайшей материи (астрального тела); дух же есть «душа души».

Но, хотя теософисты заявляют притязание на обладание системою полного знания, и руководятся будто бы исключительно разумом и опытом, устраняя всякого рода веру, однако, для обыкновенных смертных, даже принадлежащих к членам теософического общества, все здесь окутано мраком таинственности и неизвестности, и они должны слепо, на веру принимать лишь то, что соблаговолят открыть им Олькотт или Блаватская от имени тайных братьев, самое даже существование которых остается для других сомнительным, потому что лично они никому из непосвященных не известны. Только Олькотт и Блаватская могут сноситься с ними при помощи «психологического телеграфа», которому тайные братья отдают предпочтение пред другими, обыкновенными способами сношения, «как стеснительными и несовершенными». Но и Олькотт, и Блаватская еще не получили полного посвящения, и должны почерпнуть вдохновение из сношения с тибетскими и индийскими отшельниками. Так, Блаватская писала свое сочинение «Isis Unveiled» будто бы под их диктант (их присутствие, конечно, было невидимо), а часть этого сочинения даже непосредственно была написана ими: по утрам она нередко находила по несколько листов в своей рукописи, писанных неизвестною рукою, принадлежащею будто бы одному из тайных братьев. Являясь к посвященным в невидимом, астральном теле, адепты иногда дают знать о своем присутствии через стук разного рода предметов или звон невидимого колокольчика (как и духи спиритов). Самая беседа посвященных между собою остается также неслышною для непосвященных. Впрочем, в виде исключения, они иногда удостаивают своим посещением и непосвященных. В числе таких избранных счастливцев оказался и г. Вс. Соловьев. Так, в Эльборфельде, куда он ездил для свидания с г-жой Блаватской, он между прочим был сильно поражен чрезвычайно типичным портретом неизвестного лица, которое г-жа Блаватская выдавала за тайного брата Кут-Гуми (Kont-Houmi). Возвратившись от нее в свою квартиру, он вскоре заснул крепким сном, который был следствием сильного утомления во время путешествия. По пробуждении от сна, г. Соловьев увидел самого Кут-Гуми, который явился ему в астральном теле, велел зажечь свечи и долго говорил с ним вполне понятно, но на таком языке, которого г. Соловьев не мог определить, хотя он и уверен, что это не была галлюцинация, а действительность. Впрочем, из этого явления г. Соловьев не получил никаких откровений, – разговор касался исключительно личных дел, занимавших г. Соловьева в то время. Но адепты сносятся между собою также и посредством писем, которые будто бы моментально переносятся в определённый пункт невидимо для непосвящённых. Так, когда жена Синнета пожелала получить несколько слов, написанных кем-либо из тайных братьев, то Блаватская, изъявив согласие на исполнение этого желания, взяла клочок неписаной бумаги, от находившегося у неё какого-то письма, подержала его несколько минут в своих руках и сказала, что это её письмо к одному из братьев, и, что теперь оно уже отправлено. Г-жа Синнет пожелала, чтобы ответное письмо упало на собственные её колени; но Блаватская, снесшись мысленно с одним из тайных братьев, нашла это неудобным и заявила, что ожидаемое письмо будет найдено в саду. И действительно, в саду был найден листок исписанной бумаги, хотя и не под тем деревом, которое первоначально было указано Блаватской. Конечно, каждый беспристрастный человек скажет, что листок был подброшен самой Блаватской во время разыскивания этого листка, и ничего не увидит здесь, кроме очень грубой проделки с её стороны. Но приверженцы теософизма должны принимать на веру все нелепые россказни г-жи Блаватской. Подобного рода характер имеют и другие таинственные явления, которые приверженцами теософизма приводятся в доказательство могущества своих адептов, как, например, способности их моментально, силою своей воли, не только переносить с одного места на другое существующие, но и создавать новые материальные предметы, или один существующий предмет превращать в несколько тождественных с ним предметов. Так, Синнет рассказывает, что однажды устроился пикник, вопреки первоначальному предположению, из семи лиц, вместо шести, и так как седьмому лицу недоставало чашки для чая и кофе, то, по предложению г-жи Блаватской, в месте, указанном ею, стали рыть землю и нашли чашку и блюдечко, совершенно сходные с другими, и, будто бы доставленные невидимо одним из тайных братьев. Когда во время одной прогулки в лесу истощился запас воды и нигде не могли найти хорошей воды, то в складках платья г-жи Блаватской оказалась полная бутылка с чистою водою. Когда некая г-жа Юм пожелала получить через кого-либо из тайных братьев свою брошку, уже несколько лет считавшуюся потерянною, то г-жа Блаватская сказала, что эта брошка будет найдена в саду, где действительно и нашли ее. Впрочем, некоторые из лиц, бывших при этом, не без основания подозревали, что сама Блаватская через разговор навела г-жу Юм на мысль о получении этой брошки, которая заранее была спрятана в известном месте. Даже сам Синнет сознается, что все изложенные и подобные им явления допускают возможность предположения обмана. Поэтому, как несомненное доказательство могущества тайных братьев, он пожелал получить в Индии номер Лондонского Таймса в самый день выхода его в свет. Но тот тайный брат (Kout-Houmi Lal Sing), которому заявлена была просьба об исполнении этого желания, ответил, что «этот опыт не может быть допущен именно потому, что он закрыл бы уста скептикам. Мир не подготовлен к этому; он смотрел бы на подобные явления не как на естественные, а как на сверхъестественные, чудесные; дух свидетелей потерял бы свое равновесие и результат был бы плачевный… Всех скептиков удовлетворить нельзя, – потребовались бы доказательства за доказательствами. В борьбе с предрассудками и суеверием мы должны были бы постоянно идти crescendo или пасть жертвами собственного оружия. На нас обрушилась бы ярость невежд, другие же продолжали бы по привычке относиться к нам отрицательно и злословить нас». Такой ответ, конечно, не может удовлетворить никого из людей, беспристрастно относящихся к делу; но Синнет, по-видимому, удовлетворился им. Многие критики не без основания упрекали Синнета в чрезмерной наивности и легковерии. По их предположению, письма таинственного Кут-Гуми к Синнету, получавшиеся через посредство Олькотта, фабриковались этим последним при содействии Блаватской. Что Кут-Гуми и его таинственные собратья, посвященные во все тайны, суть лица не действительные, а вымышленные Блаватской и Олькоттом, в этом едва ли можно сомневаться после разоблачения, сделанного Генрихом Киддлем (Henry Kiddl), который в журнале Light (Свет) 1 сентября 1883 г. заявил, что значительная часть одного письма, напечатанного Синнеттом в 1-м издании сочинения «Таинственный Мир» (The Occult World) и полученного им будто бы от Кут-Гуми, есть не что иное, как буквальное воспроизведение речи, произнесенной самим Киддлем в обществе спиритов, и напечатанной в свое время. Разоблачение это произвело сильное смущение среди членов теософического общества, хотя и не уничтожило доверия их к Олькотту и Блаватской. Синнет вскоре получил будто бы объяснение этого инцидента от Кут-Гуми, который, однако, не разрешил ему опубликовать это объяснение. Только по истечении значительного времени, Синнет получил новое письмо с правом напечатать его в новом издании своего «Таинственного Мира». Здесь Кут-Гуми пишет, что он лишь мысленно сообщил письмо, наделавшее столько шума, своему ученику (chelas), который должен был написать его, и, когда оно было готово, то отправил, не прочитав и не проверив его, вследствие чего, в письме оказались, по вине переписчика, пропуски и между прочим были пропущены, направленные против спиритов, критические замечания, ради которых будто бы и была сделана выдержка из речи Киддля. Почему всезнающий Кут-Гуми допустил такую неосторожность и не мог своевременно узнать об ошибке своего ученика, это осталось не разъясненным. Многие из проделок г-жи Блаватской были разоблачены в 1884 г. супругами Куломбами (Coulomb), которые прежде были ее союзниками, но впоследствии изменили ей. Разоблачения эти сильно поколебали доверие к заправителям теософического общества. Деятельность Блаватской и Олькотта нашла заслуженную оценку и в той части английской печати, которая с должным беспристрастием отнеслась к делу. Так в Saturday Review (3 сентября 1881 г.) они называются «четою бесстыдных авантюристов». В Revue du collège chrétien de Medras (в сентябре 1884 г.) те, якобы необычайные явления, которые производятся Блаватской, признаются за наглый обман. Посланный в ноябре 1884 г. лондонским «Обществом психических исследований», для изучения этих явлений, Р. Годгсон (R. Hodgson) говорит о Блаватской, что она «приобрела место в истории в ряду наиболее ловких, изобретательных и интересных обманщиков (imposteurs), имя которых заслуживает того, чтобы перейти к потомству». Но мы думаем, что и этой чести едва ли удостоится г-жа Блаватская: в своей лжи она не обнаруживает оригинальности и изобретательности, а все ее фокусы слишком грубы и несколько не стоят выше тех, которые проделываются спиритами и антиспиритами.

Подводя итог всему высказанному, мы приходим к заключению, что теософизм не представляет в сущности ничего оригинального, – это видно из тех ненормальных явлений, которые всегда возникали в той или другой форме, коль скоро человечество уклонялось от пути правильного умственного и религиозно-нравственного развития. Теософизм представляет собою болезненный нарост современной западной цивилизации с ее материалистически-атеистическим направлением.

Наш век – по преимуществу век опытного знания, объектом которого служит физическая природа с ее силами и законами. Наука на этом поприще сделала большие успехи. Но, чем далее она движется вперед, тем более убеждается в недостаточности достигнутых знаний, в своем бессилии раскрыть все те тайны природы, на которую она наталкивается почти на каждом шагу. Тем не менее, деятели современной науки продолжают идти по прежнему пути, не замечая того, что путь их ошибочен, что направление их, как одностороннее, никогда не может увенчаться надлежащим успехом, что физическая природа с ее силами составляет малейшую часть мироздания, которая никогда не может быть должным образом познана без связи с целым, и без отношения ее к миру духовному, и в частности, к ее Творцу, что ключ ко многим тайнам природы заключается в божественном откровении и, что полное познание всех тайн ее, для слабых сил человека невозможно. Гордые теми успехами, которых уже достигла наука, они самонадеянно напрягают силы, надеясь в будущем достигнуть того, что недостижимо для них в настоящее время. Но это напряжение естественно должно было вызвать в некоторых из них ослабление сил, утомление и желание достигнуть познание тайн природы возможно более легким путем. И вот они приостанавливаются в своем движении вперед и обращают взор свой назад, к тем исследованиям древних ученых, которые не сделались достоянием современной науки, стараясь найти здесь то, чего они не могли достигнуть путем собственных исследований. Разрешение этой задачи прежде всего и принимает на себя теософизм. Воспользовавшись тем обстоятельством, что ученые нашего времени иногда открывали в восточной мудрости такие знания (напр., астрономические), которые до последнего времени признавались неизвестными, он предлагает ее современному обществу, как, заключающую в себе систему полного знания, как ключ к раскрытию всех тайн природы. Но вместе с указанною задачею, теософизм, как продукт атеистически-материалистического духа времени, преследует и другую существенную цель – уничтожение всякой религии, основывающейся на вере в божественное Откровение, и в частности христианства⁹⁷. Объявляя, что все религии имеют свой источник в восточной мудрости, представляющей собою лишь «систему полного знания», он совершенно исключает религиозную веру и признает лишь «религию знания» (Wissensreligion), отрицая таким образом сверхъестественные проявления промыслительной деятельности Божией в мире, или чудеса. Антихристианские стремления теософизма в особенности видны из того, что в задачи теософического общества входит между прочим издание буддистских текстов с толкованием, разъясняющим превосходство религии Будды пред прочими религиями⁹⁸. Но, отрицая веру в области религии, он требует веры, и даже не обыкновенной, а самой слепой, не основанной ни на каком авторитете, там, где она менее всего уместна, в области точной науки, в которой каждое положение должно основываться на неопровержимых доказательствах: теософизм, заставляя своих приверженцев верить, что в восточной мудрости заключается ключ к познанию тайн природы и, что есть лица, обладающие этим знанием, и вследствие этого, могущие производить такие явления, которые лицами непосвященными признаются за сверхъестественные, отказывается подтвердить это несомненными доказательствами, а ограничивается ссылкой лишь на такие явления, которые, по сознанию приверженцев теософизма, «оставляют возможность предположения обмана», людьми же беспристрастными должны быть признаны за очень грубое фокусничество. Но этим не ограничиваются противоречия теософизма с самим собою и с требованиями науки. Поставляя одну из основных своих задач содействие научному прогрессу, который прежде всего требует света, возможно более широкой публичности и делает каждое свое открытие общим достоянием, и, выставляя себя проповедником любви ко всем людям без различия происхождения, теософизм закрывает «высшую мудрость» завесою мрака и таинственности и обещает поделиться этою мудростью лишь с избранным кругом посвященных. Таким образом, теософизм представляет собою учение не только антихристианское, но и антинаучное и носит в себе задатки саморазложения, как стоящий в прямом противоречии с самим собою. И если он тем не менее получил на западе довольно широкое распространение и даже успел завербовать в число своих последователей немало деятелей науки, то это объясняется лишь ненормальностью современного умственного и религиозно-нравственного состояния, которое имеет, без сомнения, лишь временный, преходящий характер. Мы не имеем никакого основания не верить в жизненность христианства и истинной науки, и твердо убеждены, что недалеко то время, когда в душах неверующих снова возгорится светоч христианской веры, и когда наука освободится от своей односторонности и вступит на надлежащую дорогу, а вместе с тем остынет увлечение теософизмом, от которого затем не останется и следа. Теософизм надеется через свое учение положить конец скептицизму и избавить человечество от той политической, экономической и нравственной анархии, какую переживают теперь некоторые из европейских обществ. Но если бы мечты теософистов о распространении их учения осуществились, то это привело бы к совершенно противоположным результатам, как это можно видеть уже из того живого участия в пропагандировании теософических доктрин, какое принимают французские социалисты, надеясь через популяризацию их достигнуть своих стремлений, стоящих в прямом противоречии с началами нравственности и основами политико-экономической жизни. Будучи сам болезненным продуктом своего времени, теософизм уже вследствие этого одного не может врачевать современных недугов и должен вместе с ними исчезнуть, как только человечество обратится к тому истинно «жизненному эликсиру», который заключается в христианской религии и нравственности.

Н. Д.

И прииде третицею, и глагола им: спите прочее и почивайте, приспе конец, прииде час: се предается Сын человеческий в руки грешником (Мк.14:41).

Спящим же человеком прииде враг его, и всея плевелы посреде пшеницы и отъиде (Мф.13:25).

Востаните, идем: се предаяй Мя приближися (Мк.14:42).

Пастыри Церкви все еще говорят и толкуют об открытии церковно-приходских школ и внебогослужебных собеседований, думают о различных мерах и способах к поднятию религиозно-нравственного состояния нашего народа, а между тем враг рода человеческого не только в столицах и городах, но и в деревнях и селах успешно сеет свои семена. Какие это семена, об этом известно каждому пастырю и об них мы не будем говорить, а скажем несколько слов о тех путях, которыми злые семена проникают всюду в наш народ, и начинают приносить свои плоды.

1. Первый и уже многим знакомый путь к распространению безверия и нравственной распущенности в нашем народе – это временная жизнь нашего серого люда в городах, – особенно в Петербурге и Москве. Идя на заработки в Петербург или Москву, крестьянин бывает еще человеком, целым и неиспорченным, но стоит ему пожить в городе один месяц или два, и он становится неузнаваемым. Его скромность и терпение, любовь к труду и порядку в семейной жизни, почтительное отношение к старшим себя и священникам, и послушание к начальству заменяются противоположными качествами: леностью, пьянством, нахальством, гордостью, строптивостью, своеволием. Словом, весь строй внутренней и даже внешней жизни крестьянина, пожившего более или менее долгое время в городе, изменяется. Вот посмотрите на такого крестьянина, когда он приезжает в деревню, и вы невольно подивитесь той перемене, какая произошла с ним. Приезжает он в сапогах с галошами и в пиджаке, и непременно пьяным. Первым делом по приезде в деревню созывает он всех своих родственников и знакомых, покупает водки, и начинает угощать их. При угощении водкой своих родных и знакомых, приезжий гость непременно старается показать им, что «вот, дескать, у нас деньги водятся, а у многих из вас, сидящих в деревне, может быть, и бутылки не на что купить; нам же и ведро нипочем, потому мы народ особенный, а вы что? Мужичье!» Относясь с таким высокомерием к своим деревенским родным и знакомым, расходившийся «питерец» мало-помалу обнаруживает всю свою нравственную разнузданность. Что ему отец, братья и сестры? «Он сам умнее их всех!» А жена? «Он видал и не таких красавиц в городе!» Ему и всякое крестьянское начальство нипочем, потому «он видал и почище сельского начальства», «он видал и почище сельских священников; а потому он с какою-то нахальною удалью играет на гармонике в то время, когда сельское приходское духовенство идет с иконами и крестами. А что касается постов, так ведь «он не виноват, что у него утроба особенная» и «не может принимать постной пищи, да и то еще нужно сказать, что за еду не будешь в аду». Понятно, что столь развязный «питерец», как человек бывалый и виды видавший, не может не действовать заразительно и на других, в особенности, на молодых крестьян. Последние усваивают его слишком свободные мысли и стараются подражать его действиям.

2. Другой путь к проникновению и к распространению безрелигиозности и безнравственности среди народа – это влияние деревенской сельской интеллигенции на жизнь деревенского серого люда. Деревенская интеллигенция (в лице некоторых становых, урядников, старшин и проч.) свое холодное отношение к религии и обязанностям христианским прививает и к крестьянам. Не могут же в самом деле крестьяне не подражать примеру людей, по их мнению, ученых и просвещенных. А какой пример подает деревенскому люду, приезжающая из городов, или, служащая и проживающая в деревнях интеллигенция, можно судить по следующим фактам. Приезжает раз в деревню М. следователь из города. Останавливается на постоялом дворе и первым долгом заказывает себе пирог с говядиной и яйцами. Дело было в пятницу на первой неделе Великого поста. Содержатель постоялого двора, всегда соблюдавший Великий пост, естественно был очень озадачен желанием судебного следователя и смущен его пренебрежительным отношением к святости Великого поста. В ту же неделю Великого поста и в ту же деревню приехали «баре» бить медведей. За облаву охотники платили не деньгами, а водкой, да еще и приговаривали: «тот, кто не пьет, тому ничего и не будет». И сами первыми сделали почин. Крестьянам сначала не хотелось пить вино постом, но, когда они увидали, что «баре» пьют, и сами разрешили на вино. «Они, баре-то, не хуже нас, – говорили крестьяне, – да пьют, а мы почему хотим быть святее их?»

3. Третий путь к распространению безверия и безнравственности среди деревенского люда – это влияние на жизнь крестьян, интеллигенции в собственном смысле, – интеллигенции мыслящей, думающей и пишущей «книжки» для народа. Последние обыкновенно присылаются в земские народные школы, для прочтения их мальчиками и девочками. Правда, в последнее время у нас обратили внимание на этот предмет, но еще во многих школах читаются с большим удовольствием и «Свечка», и «Сказка об Иване дураке», и под. книжки Л. Толстого. Как в книжках Л. Толстого, так и в других брошюрках для народа, изданных и распространенных книжною фирмою «Посредник» чего только нет? Вот, например, «Сказка об Иване дураке»: в ней отвергается все то, на чем зиждется благосостояние всякого государства; в ней отвергается и разность общественных состояний. Физический труд становится выше всякого труда, и «мозоли на руках» считаются как бы вывеской – билетом на обед. Естественно, что крестьянин, прочитавши такую книжку, поймет, что он, как имеющий всегда мозоли, – один только настоящий человек и достойный хлеба, а остальные сословия – все дармоеды и никуда не годны, что тем, которые живут умственным трудом, не следует давать настоящего обеда, а следует давать им «объедки», потому, не стоят, да и мозолей нет у них… И как после того возгордится наш крестьянин своими «мозолями», да и какое для него будет побуждение к образованию? Или вот «Свечка», несмотря на текст из Евангелия, помещенный в начале книжки, далеко светит не христианским светом. Читаешь эту «Свечку» и думаешь: вот-вот сейчас убьют крестьяне приказчика… Но нет, не убили и потому, что крестьяне были «не люди, а воробьи». «Постоят, постоят, – говорили они, – а пришло дело, все под застреху. Так-то воробьи против ястреба собирались: не выдавать, не выдавать, постоим, постоим! А как налетел, – все по крапиве». Впрочем, несмотря на воробьиные свойства крестьян и в «Свечке» произошло бы убийство, если бы она сама не навязалась, как чудо, заставившее крестьян не убивать приказчика, а сего последнего – не притеснять крестьян. Не явись «Свечка», убийство непременно совершилось бы, что будто бы так и следует, да и простые люди, или воспитанники народной школы, прочитавши «Свечку», так и вывели бы, во-первых, потому, что они не воробьи же в самом деле, а во-вторых – «не притесняй крестьян!» За убийство говорит не только самолюбие читателя – нежелание быть подобным воробью, а и некоторые места, находящиеся в самой «Свечке»: «грех человека доброго убить, а такого, собаку, и Бог велел» или: «не убить его грех больше будет» и др., а против убийства говорит сон жены приказчика и Свечка, и еще сентенции одного крестьянина. Свечка и сон – мотивы, признаться, не сильные: сон, как сон, а свечка – чудо, – а чудес-то у нас немного; – остаются слова крестьянина, но, что они значат в сравнении с таким могучим рычагом, как самолюбие и страданию? Итак, за убийство многое говорит в «Свечке». Как же такую книжку можно признать хорошей в воспитательном отношении, особенно если взять во внимание своеобразный способ чтения книг нашими крестьянами? Иной крестьянин едва разбирает и в целый год едва прочитает одну книжку. Этот уж не обращает внимание на идею книги, а только следит за частностями, за каждым предложением; другой, прочитав половину книги, остальную совсем не прочитает, или потому, что ему некогда, или потому, что у него нет желания дальше читать; третий, первую половину читает прилежно, вдумывается в каждое слово, а остальную читает поверхностно. Вот такие-то книжки, как «Свечка», и многие другие, подобные ей, не годятся для простых людей: в первой половине «Свечки» говорится о том, что приказчика следует убить; здесь встречаются такие предложения, как: «грех человека доброго убить, а такого, собаку, Бог велел» или: «не убить его грех больше будет» и под. Что ж хорошего, если крестьянин, прочитав первую половину «Свечки», запомнит все, что в ней говорится?

4. Одним из путей к проникновению и распространению безнравственности и безрелигиозности среди нашего народа, нельзя не признать крестьянские «поседки» или «беседы». На «беседах» обыкновенно собирается немало народа: приходят девицы и замужние женщины, неженатые парни и женатые мужья, старые и малые. Из собравшихся на «беседу» всегда найдется несколько разудалых крестьянских молодцов, желающих повеселить или чем-нибудь удивить «публику». И вот один из таких молодцов скажет или сделает что-либо безобразно смешное, другой уже старается сделать еще хуже, третий ломает голову над тем, чтобы удивить чем-нибудь всех или вызвать общий смех. Возникает между собравшимися какое-то лихорадочное соревнование в придумывании всяких плоских шуток и острот, в изобретении всякого рода цинических и даже кощунственных игр. Таким образом, «беседа» превращается в безобразное сборище и делается источником нравственной грязи, которая течет по деревням и селам, увлекая за собою весьма и весьма многих. Подробно говорить о той нравственной заразе, которая исходит из деревенских «бесед», нет надобности, так как сельским пастырям хорошо известен характер этих «бесед», да о всех «безобразиях», творимых на этих «беседах», и говорить-то совестно.

5. Нам остается сказать о последнем из самых сильных путей распространения плевел посреди пшеницы. Путь этот – винные лавки и постоялые дворы в наших селах и деревнях. В настоящее время пьянство как бы выгнано из стен всякого здания и происходит на улице, чтобы, значит, все видели и брали пример, во-первых, а во-вторых, чтобы и эстетически развивались. Да и как эстетически и не развиться при такой картине. Около винной лавки нельзя ни проехать, ни пройти, потому что народу всегда около нее столько, что в больших приходах и в Пасху столько в церкви не бывает. Шум, гам, крик, хохот. Кто пьет, кто безобразно ругается, а кто и дерется… Тут же маленькие стоят, смотрят, любуются и учатся тому же, что делают их отцы и братья. Впрочем, пьянство у нас не совсем выгнано из стен здания: оно нашло себе приют в постоялых дворах. Постоялые дворы в настоящее время – это прежние кабаки, да, пожалуй, и похуже кабаков, потому что на постоялых дворах можно пить по целым неделям, и никто не имеет права выгонять отсюда пьяных, потому – «постоялый двор!» Да и постоялые дворы в наших селах и деревнях открываются не столько для того, чтобы какому-нибудь проезжему или прохожему в них можно было остановиться, отдохнуть, оправиться, а с целью раздробительной продажи. Последнее видно уже из того, что в некоторых постоялых дворах ничего нельзя найти, кроме водки: ни отдельной комнаты, ни самовара, ни пищи, ни постели и даже какого-либо места для сна.

И так нравственная грязь просачивается разными путями в среду нашего темного серого люда и мало-помалу начинает захватывать все, что до сих пор было в простом народе здорового, разумного и прочного. Что же, неужели пастырям Церкви остается быть равнодушными зрителями падения религии и нравственности в нашем народе? Или неужели мы думаем взяться за дело религиозно-нравственного просвещения народа в то время, когда все будет гладко и ровно, и когда нашей деятельности не только кто-нибудь или что-нибудь будут мешать, а все и все содействовать?!

Священник Николай Иустинов

1) В житии преподобного Феодора Сикеота (22-го апреля) описывается между прочим следующее: «Егда святый Божий Феодор совершаше божественную литургию (в 6-й день июля) и приспе время возношения св. даров, подъемшу ему, по обычаю, дискос со св. Агнцем в высоту и возглашающу: «Святая Святым», Агнец божественный сам о себе на дискосе подъяся на воздух, невидимою рукою возносимый, и паки сступи на дискос, на место свое» (Четьи-Минеи 22-го апреля). Приведши эти слова, один из священников справедливо вопрошает: «в служебниках литургии св. Иоанна Златоустого сказано: «священник же, вознося святый хлеб (а не дискос со агнцем), возглашает: Святая святым»; как же понимать сказанное в житии преп. Феодора, что он поднимал дискос со агнцем, а не самый Агнец, – и как люди могли видеть это, когда святое возношение совершается обыкновенно в алтаре, при закрытых царских вратах, куда простые верующие в это время и входить не должны?»

Чтобы ответить на предложенный вопрос, надо иметь прежде всего в виду то простое обстоятельство, что преп. Феодор жил в VI веке и скончался в начале VII, в 613 году, когда обычай устроять закрытые иконостасы еще не установился в Церкви Православной, вследствие чего, во многих храмах «священнодействие литургии было совершаемо, согласно примеру первенствующей Церкви, на обыкновенном столе, где от всех предстоящих могли быть видимы откровенно все действия евхаристии» (Изъяснение на божественную литургию Ив. Дмитриевского, § 130). На это отчасти имеется намек и в нашем Служебнике, когда о возглашении диаконом перед возношением святых даров: вонмем говорится: «Егда же видит диакон священника простирающа руце и прикасающася святому хлебу, во еже сотворити святое возношение, возглашает: вонмем». Ясно, что во время установления литургийного чина св. Златоустом, еще можно было диакону видеть, как священник совершал св. возношение, – а с диаконом могли видеть оное и прочие, присутствующие в церкви, – не только во время св. Златоуста, но и долго после него. Что же касается поднятия преп. Феодором св. Агнца не руками через непосредственное взятие его, как у вас, а на дискосе, то это было сделано, вероятнее всего, согласно местному обычаю галатийской Церкви, к которой преп. Феодор принадлежал и по месту рождения своего в Сикее или в Сикеоне в Галатии, и по месту своего епископства в Анастасионе, который, по свидетельству жития преподобного, находился в 12000 шагах от Сикеи. Что это так, на сие имеется доказательство в самом, приведенном выше сказании, из того же жития, где прямо говорится, что преп. Феодор поднимал дискос со св. Агнцем по обычаю, явно своему, местному… Нечто подобное можно видеть и ныне и в литургии латинской, где священник прежде причащения св. Телу, «мало наклонившись, берет обе части гостии (т. е. св. Агнца) указательным и большим перстом лавой руки, а дискос указательным и средним той же руки...», подлагая таким образом дискос под св. Агнец и т. д. (Missale Romanum, Canon Missae). Само собою разумеется, что как особый, местный обычай, он не может и не должен иметь никакого обязательного значения для священников нашего времени, в виду строго и точно установившегося векового обычая поднимать один Агнец без дискоса, – и притом обычая, освященного авторитетом таких вселенских учителей, как св. Василий Великий, Иоанн Златоуст и др.

2) «Законно ли поступает священник, когда является с погребальной процессией в другой приход (ближайшее село) для взятия тела своего прихожанина, который на неопределенное время (самое короткое; – имеется в виду совершившейся факт) поселился в другом приходе, где исповедовался и причащался, и пред смертью напутствован был св. тайнами?»

Нет, незаконно, потому что, поступая таким образом, без согласия местного священника, священник другого села входит или вторгается в чужие права, – что противно условиям правильной постановки распределения приходов; – тогда отчего же не являться в чужие приходы и для венчания браков и совершения других треб? А во-вторых, самое перенесение тела из одного, хотя бы и ближайшего села в другое, да еще с крестным ходом, является явным нарушением существующих узаконений насчет крестных ходов, в силу каковых узаконений всякие крестные ходы могут быть совершаемы вне района данного прихода, а тем более по дороге из одного села в другое, не иначе, как с разрешения епархиальной власти и с согласия местного гражданского начальства (Срав. т. XIII Уст. медиц. полиции, стр. 933). Потому во всех, подобных указанному, случаях погребение должно быть совершаемо на месте смерти данного лица, само собою разумеется, не иначе, как с участием местного причта. Священник же другого села здесь может участвовать в качестве сослужителя, приглашаемого для большей торжественности погребения, но отнюдь не как самостоятельного лица, без всяких претензий на посягательство власти местного приходского иерея. В случае же, если бы родные или другой кто пожелали перевести тело умершего из одного села в другое с особою торжественностью, то на сие всякий раз должно быть испрашиваемо разрешение, если не епархиального преосвященного и губернатора, то ближайшего благочинного и такового же пристава, – и затем уже, как родные, так и священники должны действовать согласно их указанию и распоряжению (Инструкц. благоч. § 21).

3) «Правильно ли поступают те из священников, которые, произнося на литургии слова: «благодать Господа нашего Иисуса Христа...», во все время произношения стоят, обратившись лицом к народу; затем, произнося: «горе имеим сердца», поднимают обе руки вверх; и, наконец, после слов: «благодарим Господа» осеняют себя крестным знамением, и только после этого обращаются лицом к св. престолу?»

Ни в Служебнике иерейском, ни в Новой Скрижали, ни в других литургических источниках нет указания, как священники должны действовать в указанных случаях. Потому, само собою разумеется, священники должны в этом случае держаться общеустановившейся практики, унаследованной от древних времен. А эта практика, как известно, состоит в следующем: произнося слова: Благодать Господа нашего Иисуса Христа… буди со всеми вами, священник действительно обращается к народу, при этом, конечно, безразлично, будет ли он делать это таким образом, что обратится к предстоящим в начале означенных слов и в таком положении простоит до конца их, или только обратится с произнесением последних слов: буди со всеми вами. Первый способ всего более практикуется, хотя нет основания осуждать и последний, тем более, что и архиереи практикуют его при своем служении. Но, чтобы затем священник имел право произносить «горе имеим сердца», также обратившись к народу, да еще при этом «подымая руки вверх», и затем, таким же образом, стоя лицом к народу, заканчивать слова: благодарим Господа, – на это нет указания не только ни в каких книгах, но и в практике. Очевидно, таковой способ произнесения означенных слов является желанием некоторых из иереев подражать архиереям, которые действительно и означенные слова произносят, обращаясь к народу, но при этом поступают так потому, что в это время, по Уставу, они осеняют народ дикириями и трикириями в три стороны, раз – при произнесении слов: благодать Господа нашего Иисуса Христа, другой – при словах: горе имеим сердца, и в третий раз – благодарим Господа. Но то, что усвоено архиереям, не может быть правилом для простых иереев, не имеющих права употреблять какие-либо осенения свещами при литургии. Единственно, что может быть допущено в данном случае, и, что действительно практикуется многими, это то, что священник, произнося слова: горе имеим сердца, может поднять руки горе для большего возбуждения у предстоящих чувства отрешенности от земли и возвышения к небесному, но, не обращаясь к народу, а стоя на обычном месте, лицом к св. престолу.

Х.

Едва ли можно указать другую должность, которая бы совмещала в себе столько разнообразных обязанностей, как должность пастыря, хотя задача пастырского служения в сущности одна. Не удивительно поэтому, что для обозначения различных сторон пастырской деятельности издавна существовало и несколько различных названий, усвояемым и пастырям, как носителям этих обязанностей. Древнейшее из наименований для пастырей πρεσβύτεροι, без перевода перешедшее к нам и в другие языки, обозначало собственно старейших или старейшин, как показывает и самое название. Оно давалось представителям и руководителям первых христианских общин, в руках которых находилось заведование всеми делами этих общин. Не указывая точно на ту или другую сторону пастырской деятельности, оно употреблялось только в смысле представительности, как почетное название главы христианской общины, вроде нашего старшины или старосты⁹⁹. Другие из древних наименований для пастырей, менее общие по характеру, отличаются большею определенностью, так как в самом названии дают указание на ту или другую пастырскую обязанность. Таковы, напр., наименования: греческ. ἱερεύς и латинск. sacerdos, которым в русском языке соответствует название «священник»¹⁰⁰. Все эти названия одним своим значением указывают на пастырей, как на служителей алтаря, получивших от Духа Святого особое назначение: посредством совершения таинств блюсти и сохранять Церковь святою. Наименованием пресвитеров пастырями или настоятелями, как называются обыкновенно настоятели протестантских приходов, выражается собственно высокая обязанность священников руководить свою паству в делах веры и охранять ее духовную целость, так как прихожане каждой церкви представляют для пастыря стадо Христово, вверенное его попечению. Название это заимствовано из Евангелия, где Сам Иисус Христос усвояет Себе имя пастыря доброго (Ин.10:10–11), и дается у нас как высшим, так и низшим священнослужителям Православной Церкви, от священника до архиерея. В русском языке оно признается самым почетным названием для священнослужителей и употребляется обыкновенно людьми, относящимся с истинным и неподдельным уважением к их высокому служению¹⁰¹.

Совершенно в ином смысле, именно, бранном, в приложении к православным пастырям употребляется у нас только слово «поп». Нужно заметить, что бранное значение, с каким употребляется это слово в настоящее время, ему усвоено у нас не особенно давно. Древние памятники славянской письменности показывают, что слово «поп» с давних времен употреблялось для названия православных священнослужителей и ничего позорного или обидного в себе не заключало. В России же слово «поп» было долгое время даже официальным названием православных священнослужителей русской Церкви. Интересно проследить историю этого слова в русском языке; но предварительно сделаем несколько замечаний о его происхождении и первоначальном у нас появлении.

Слово «поп», очевидно, нерусского происхождения. Для его объяснения существует два предположения, по-видимому, одинаково справедливые. Одни производят его от латинск. слова popa, другие от греческ. слова πάππας – отец. Защитники латинского происхождения основываются, очевидно, на современном употреблении этого слова в русском языке и думают, что такое же бранное значение оно имело и при первом своем появлении. У древних римлян словом рора называлось лицо, приготовлявшее животных к жертвоприношению. Это была самая низшая и нисколько не почетная служительская должность. На этом основании и считают возможным предполагать, что слово рора – поп перенесено к нам с запада, где этим именем, после разделения церквей, называли, будто бы, священников восточной Церкви, с одной стороны – в насмешку и с презрением, а с другой – с целью уронить их во мнении восточных и западных христиан. Но против такого объяснения говорит раннее употребление этого слова во всех памятниках древней славянской письменности, где ему, как мы сказали, не придается никакого унизительного значения¹⁰². Даже и в настоящее время оно употребляется на востоке не всегда в бранном значении, а между тем, по смыслу приведенного толкования, это слово должно было перейти туда именно с бранным значением. В сербской литературе, напр., равно как и в разговорной речи, слово «поп», иногда с прибавкой господин, употребляется почти безразлично наравне с словами: отец, батюшка и др., хотя нельзя не заметить, что, при личном обращении к пастырю, и в Сербии предпочтение отдается в настоящее время названиям: батюшка, отче и господин поп.

Что касается употребления слова «поп» в русском языке, то, как мы сказали, оно долгое время было официальным титулом и есть древнейшее у нас название священнослужителей Православной Церкви и преимущественно приходских священников. Как официальное название для пастырей, оно употребляется в уставах св. Владимира и Ярослава, в уставе «белеческом» или «заповеди» митр. Георгия, в древних святительских и великокняжеских грамотах, в соборных актах, как, например, Стоглав, и вообще во всех памятниках древнерусской письменности. Такое почти исключительное употребление слова «поп» ясно говорит, что как официальный титул оно не заключало в себе ничего бранного или унизительного. Да и трудно предположить, чтобы на первых же порах ему придали у нас такое именно значение. Не говоря уже о крайней нетерпимости наших предков к латинянам, общей боязни их заразиться от последних ересью, не допускавших возможности каких бы то ни было заимствований с запада, в то время русские пастыри по своим взглядам и убеждениям, по своим привычкам и занятиям, даже по своим заблуждениям и суевериям, были только первыми из народа. Связанные с ним духовными и материальными интересами, они всегда пользовались в его среде значительным влиянием и авторитетом, что опять-таки говорит не в пользу первоначального усвоения для них названия «поп» с бранным значением.

С другой стороны – и в первые времена христианства в России наряду со словом «поп» употреблялись и другие названия для пастырей, особенно, когда нужно было обозначить точнее ту или другую из пастырских обязанностей; так, например, слово «иерей» чаще всего употребляется при изложении обязанностей пастыря, как служителя алтаря и совершителя треб, хотя и в этом случае не видно постоянства и точной определённости. В великорусских областях слово «поп» ещё в конце 17 века продолжает служить официальным титулом для пастырей и названием для должностных лиц, каковы «поповские старосты и десятские». С таким значением оно употребляется в актах противораскольнического собора 1666–1667 гг. и затем в указах и пастырских посланиях последующего времени до самого начала 18 века, то есть до издания Регламента. Только с этого времени оно начинает выходить из употребления и заменяться другими названиями, хотя всё ещё встречается в официальных бумагах и челобитных и даже в произведениях зарождавшейся тогда светской литературы. В самом Регламенте оно употреблено около 20 раз, но во всех случаях только в речи о провинившихся священниках, о неисправных по службе или отличавшихся беспорядочною жизнью, как-то: о покидающих свой приход, скрывающих раскольников, вымогающих большие платы за требы, порочных и лишенных сана и т. п.¹⁰³ С этого времени название «поп» получает у нас унизительное значение, становится бранным словом или вернее прозвищем и заменяется в разговорах и в печати более почетным названием «священник». Таким образом, доселе почетному названию «поп», каким оно было и в греч. языке (πάππας – папа, отец), впервые дает противоположное, так сказать, западное значение Регламент, что объясняется, вероятно, тем, что творцами его были бывшие воспитанники западной школы, с деятельностью которых совпали и вообще западные заимствования Петра.

Более ранним влиянием запада, быть может, объясняется и несколько иная судьба слова «поп» на западе России, где официальное его употребление оставлено было гораздо раньше, чем на севере. Название «священник», как более почетное, употреблено уже в привилегии православному духовенству польского короля Александра в 1499 г., в актах виленского собора 1509 г. и затем во всех последующих гражданских и церковных актах, касающихся южнорусской Церкви. Впрочем, и на западе России слово «поп» выходило из употребления только постепенно. В некоторых челобитных мы встречаем его даже во второй половине 18 века и притом не в бранном смысле; такова, напр., челобитная монашествующих Свято-Троицкого Матронинского монастыря по поводу гонения униатов на православных в 1766 г.

В настоящее время слово «поп», совсем вытесненное из официального употребления другими названиями, осталось только в живом употреблении простого народа на юге, и преимущественно на севере России. Люди же среднего и высшего сословий, если и употребляют это название, то только заочно или во гневе и почти исключительно с целью унизить, оскорбить служителя Церкви, к которому они не чувствуют никакого уважения. Даже простой народ считает его не вполне и не всегда приличным для священника и, при личном обращении с ним, обыкновенно заменяет его более почетным названием «батюшка», вполне соответствующим греч. πάππας¹⁰⁴ и указывающим как на близкие, чисто отечественные отношения наших пастырей к пасомым, так и на любовь к ним последних¹⁰⁵. На юге России, кроме общего названия «батюшка», священнику иногда дается еще в народном употреблении название «панотец», а его жене «паниматка». Это, как нам кажется, остаток от времен польского владычества в крае. Известно, что западнорусское духовенство до последнего восстания находилось под сильным влиянием польских панов и сообща с польским панством смотрело на крестьян, как на «быдло» (скот), способное только к физической работе. С другой стороны – и крестьяне почти отожествляли православное духовенство с польской шляхтой, считая его преданным панству телом и духом. Но после восстания влияние шляхетного панства стало быстро исчезать, духовенство заговорило с крестьянами другим языком и другим тоном. Крестьяне отлично сознавали такую перемену и прежнее название священника «панотец» заменили названием «батюшка». Однако в то время как в великорусских губерниях давно сложилась поговорка: «знает и крестьянин, что поп не боярин», западное духовенство еще и теперь во многом может напоминать крестьянам, если не настоящего пана, то какого-то «полупанка». Вот почему и южноруссы, относясь с глубоким уважением к пастырям Церкви, до сих пор еще не оставили совсем прежней прибавки к их названию «пан», чаще всего называя и детей духовенства не иначе, как «панычами».

Интересно, что в то время как на западе в некоторых государствах, напр., в Австрии (1784 г.), особыми правительственными декретами название «поп» признавалось унизительным для пастырей на том основании, что в народном языке оно принадлежало к бранным словам, у нас никогда не обращалось внимания на появление этого слова с бранным значением в печати. И это не потому, чтобы на такие, по-видимому, мелочи у нас вообще не обращали внимания: в 1853 г. 25 июля было же постановлено – название русских «москалями» допускать только в старых сочинениях на польском языке, не распространяя этого снисхождения на новые книги.

Л. К-ский

Главный долг и в то же время обязанность, налагаемая на наше духовенство внутренней миссией, это – долг учительства народного. Сам Владимир святой до крещения и после крещения русского народа первее всего заботился о научении его подданных истинам христианства. С этою целью он, как известно, приказывал духовенству (митрополиту, епископам и священникам) обходить «стогны» Киева, посещать жилища киевлян и наставлять их в главнейших истинах Евангелия¹⁰⁷. О научении народа при помощи духовенства истинам Евангелия прекрасно дает нам разуметь и молитва Владимира, стоявшего под осажденной Корсунью: «Господи Боже, Владыко всех! Сего у тебе прошу, даси ми град, да прииму и да приведу люди крестьяны и попы на свою землю, да научат люди (моя) закону крестьянскому»¹⁰⁸. Что делал князь Владимир в разных областях русской земли (Киев, Новгород, Ростов и др. местах), то же заповедал он делать и своим сыновьям, посланным на уделы. «И посла с пими (в их области), – говорит летопись, – и священники, заповедая им, да каждо по всей области своей повелевает учити люди и крестити людей и церкви ставити, еже не бысть»¹⁰⁹. Обучение народа основным истинам христианства как до крещения (огласительная проповедь), так и после крещения его служило, как известно, одним из наиболее верных средств к успешному распространению христианства. Вот почему мы и видим, что великий князь Владимир во всех распоряжениях и действиях своих относительно крещения русских, в непременную обязанность поставляет духовенству обучение последних «закону крестьянскому».

Согласно завету и собственному примеру князя Владимира, научение народа пастырями истинам христианства или, что то же, пастырская учительность составляла всегда первую и главную обязанность нашего духовенства. Не всегда только последнее с должным усердием и вниманием относилось к этой своей первой обязанности. Знающему хотя отчасти историю нашей Церкви, должно быть известно, как слабо вообще выполнялась нашим духовенством эта главная его обязанность. Едва ли мы преувеличим, если скажем, что со времен князя Владимира в течение долгого периода истории нашей Церкви, до времени, по крайней мере, Петра Великого в нашем духовенстве замечались весьма слабые зачатки учительности. Священник являлся, обыкновенно, в глазах народа не столько учителем, наставником его, сколько требоисправителем. И такой, чисто обрядовый взгляд на служение пастырей наших, до того вкоренился в народе и даже духовенстве самом, что до последнего времени у нас смотрели на пастырей, главным образом, как на требоисправителей.

Но если прежние пастыри по своей малообразованности и другим неблагоприятно сложившимся для них условиям страдали указанным нами недостатком, то современным пастырям, достаточно образованным и развитым, пора уже освободиться от него. Пора уже, и давно пора нашему духовенству, всецело проникнуться идеей учительства, составляющего первую и существенную принадлежность пастырского служения. К этому как бы призывает наших пастырей и лучезарный образ князя Владимира, первонаставника и просветителя России, память которого мы в недалеком будущем собираемся праздновать.

Обычною формою обнаружения пастырями их учительности, как известно, служат: богослужение с его существенной частью – проповедью, внебогослужебное собеседование с народом, школьное обучение и печатное слово. О каждой из этих форм обнаружения пастырями их учительности, мы и поговорим с читателями отдельно.

Религиозно-воспитательное значение для народа храмового богослужения вполне сознавалось у нас с самых первых пор принятия нами христианства. Еще равноапостольный князь Владимир оценил по достоинству важное значение для народа храмового богослужения. Делая распоряжения о постройке церквей на месте бывших идолов языческих, он этим самым имел в виду ближайшим и наивернейшим способом научить новокрещенных вере в Единого Триипостасного Бога вместо прежних многих, чтимых нашими предками. Вообще же храмовое богослужение было предметом особенных забот и попечений Равноапостольного Князя, как замечает о нем и древнее житие: «памяти святых в церквах творяше пением и молитвами, и праздноваше светло праздники Господские»¹¹⁰. Подражая жизнедеятельности князя Владимира, и наши пастыри, совершаемому ими богослужению, должны сообщать возможно более назидательный и поучающий характер. Для того же, чтобы богослужение действительно отличалось таким характером, от пастырей Церкви требуется чинное и благолепное отправление его. Для назидательности богослужения, от священнослужителей прежде всего требуется: произносить возгласы и ектении, а также читать Евангелие и молитвы громко, внятно и отчетливо – одним словом – так, чтобы все молящиеся могли слышать и понимать совершающееся в храме. Священнослужители обязаны следить и за тем, чтобы церковнослужители в свою очередь читали и пели не спеша, раздельно и вразумительно для народа. Нарушение этих элементарных, так сказать, условий правильного богослужения (а оно часто случается) ведет к тому, что богослужение теряет обыкновенно свой назидательный характер и значение. Кроме наблюдения пастырями этих чисто, повторяем, элементарных условий всякого богослужения, – желательно видеть в наших пастырях в отношении богослужения и нечто другое, более высшее, это – вполне осмысленное и прочувствованное отправление ими храмового богослужения. Такое именно состояние священнодействующего пастыря сообщит возможную степень наглядности и назидательности богослужебных действий и слов для всех молящихся. Вместе с этим, привношение пастырями в их богослужение того, что называют «благолепием» – окажет весьма благотворное действие на предстоящих в церкви, вызывая в них ряд религиозно-благочестивых мыслей и чувствований. Недаром великий князь Владимир так ревновал о благолепии и вообще торжественном богослужении: он уже тогда понимал важное, религиозно-воспитывающее значение его, для общества¹¹¹.

Но, что в особенности может сделать богослужение назидательным для молящихся, так это, без сомнения, объясняющая смысл и значение его, проповедь. Последняя составляет зерно пастырской учительности вообще и потому в ряду других средств пастырского действования на общество заслуживает занимать одно из видных мест. При всем том нельзя сказать, чтобы на самом деле в практике нашей Церкви она занимала всегда подобающее ей место. Мы видим, напротив, слабые зачатки проповедничества во весь древний период истории нашей Церкви, и даже средний, до самого 18 века. Известны в истории и такие случаи, когда живая назидательная проповедь признавалась многими русскими опасным «новшеством», чуть ли не ересью (известный случай с Орловским священником, проповедовавшим во второй половине 17 века в Перми, в усольях Строгоновых). Теперь, положим, таких случаев у нас не встречается, но все же и теперь мы не можем похвалиться всеобщим и повсюдным распространением у нас проповеди и, главное, успешным действованием ее на умы и сердца слушателей. И теперь, как в старину, не раздается во многих церквах никаких проповедей, а если и раздаются подчас, то такие, что не оставляют по себе никакого следа в слушателях.

Не входя в объяснение причин незавидного состояния у нас проповедного слова, мы, имея в виду вышеуказанное знаменательное для России торжество, позволим себе пожелать нашему духовенству возможно широкого распространения и господства среди него проповедного слова. Необходимость широкого и повсеместного развития у нас проповедничества вызывается в особенности современным нам, весьма невысоким, религиозно-нравственным состоянием общества, о чем было говорено нами раньше. Чрез частое сказывание назидательных поучений духовенство явится в собственном смысле ближайшим учителем и воспитателем общества в религиозно-нравственном отношении. Оно вкоренит в сознании последнего правильное уразумение христианского учения во всей его полноте и глубине, непониманием чего страдают в особенности наши поселяне. В форме, напр., катехизических поучений последним удобно могут быть сообщены начатки христианской веры и нравственности. Одновременно с разумным усвоением нашими поселянами основ христианства, им могут быть преподаны пастырями в форме поучений и важнейшие из христианских молитв с объяснением их. При этом весьма важно, чтобы пастыри научили своих прихожан правильно и со смыслом произносить молитвы, а также полагать на себе крестное знамение (тому и другому можно обучать в церкви во время самой проповеди или в другое более удобное время).

Стремясь к утверждению в народе, согласно завету князя Владимира, веры правой и несовратной (см. выше молитву Владимира), наши пастыри позаботятся и о том, чтобы искоренить в нем вредные суеверия и особенно остатки языческой старины. Указывая в своих проповедях вред и безнравственность разных языческих и полуязыческих обрядов и обычаев, пастырь Церкви может в то же время рекомендовать народу замену их чисто христианскими обычаями. Вместо, напр., полуязыческого обычая «опахать» село или деревню по случаю какой-нибудь смертоносной заразы, не лучше ли рекомендовать поселянам обращаться в таких случаях к Церкви Божией, приглашать в свои домы священнослужителей с св. иконами, обносить святыню вокруг жилищ и полей своих и окроплять их освященною водою. Точно также силою проповеди могут быть уничтожены в нашем народе разные полуязыческие игры и забавы, особенно – накануне 24 июня (празднования памяти Иоанна Предтечи). Живое и действенное слово пастыря Церкви способно на наш взгляд произвести религиозно-нравственное перерождение современного нам общества, как в высших слоях его, так и в низших; оно способно вдохнуть в него совершенно новую струю жизни, разливаемую христианством. Напрасно, поэтому, иные пастыри отказываются говорить свои поучения в присутствии, так называемой, интеллигенции, считая такого рода дело, совершенно бесполезным и бесплодным занятием. Ни со взглядами, ни с практикою таких пастырей мы никак не можем согласиться. Если бы пастырь предлагал интеллигентным лицам свое собственное и вообще человеческое учение, – тогда другое дело – можно бы еще спорить о плодотворности его слова для слушателей; но ведь – что дает ему несравнимое преимущество пред всеми обыкновенными ораторами, – он говорит не от себя и не от других людей, а от имени и лица Господа нашего Иисуса Христа и Его св. Евангелия. И если на некоторых, по жестокосердию и упорству их, слово пастыря не окажет желаемого действия, зато немало среди интеллигентных лиц найдется и таких, которые, подобно пропавшей овце евангельской, будут обретены для Христа и Его учения. Главное же – постоянное и со властью произносимое слово пастыря, в значительной степени может ослабить, развившиеся в высших классах общества, религиозный индифферентизм и неверие. Служа положительным целям пастырского служения – насаждению в умах и сердцах слушателей истин веры и нравственности, проповедь будет служить также и целям отрицательным – противодействием сильно развившемуся в наше время сектантству (штунде, напр.) и разным лжеучениям вроде Пашкова, Толстого и др. Слыша часто произносимое с церковной кафедры слово Божие, наш русский человек будет относиться с недоверием ко всякому лжеучителю, предлагающему свою веру. Он скажет, подобно равноапостольному князю Владимиру, ответившему на предложение миссионеров римских – крестить его в свою веру: «идите назад, ибо отцы наши сего не принимали»¹¹².

Дополнением и как бы спутником проповеди должно быть, без сомнения, простое внебогослужебное собеседование пастыря со своими пасомыми. Оно иногда может оказаться даже более удобною формою народного учительства, чем сама проповедь (в тех, напр., случаях, когда пастырь имеет дело с людьми крайне неразвитыми или зараженными самомнением). Не нам указывать время, место, а также предмет внебогослужебного собеседования пастыря с пасомыми, так как все это зависит сколько от пастыря, столько и от духовных нужд его прихожан. Не можем не отметить только, что, для успешного действования на прихожан последней формой народного учительства, от пастыря требуется одно важное условие, это – близость его к своим пасомым. Нельзя в данном случае не сослаться, как на пример, достойный подражания, на ту близость отношений духовенства к народу, какая существовала во времена князя Владимира, и близкие ко Владимиру. Отношения эти были тогда настолько близки, что духовенство по справедливости можно было назвать народным – тем более, что последнее и по самому-то происхождению своему было большею частью «из народа». Указывая для подражания одни лучшие стороны из времен первоначального состояния на Руси христианства, мы не можем не пожелать и нашему духовенству большей близости его к народу, большей, так сказать, его народности.

М. Е.

(Окончание следует).

Шедше научите вся языки (Мф.28:9).

Отцы и братия!

В Евангелии мы читаем, что Иисус Христос, видев, как народ толпою сбегается к Нему, удалился на гору, и присев, отверз уста Свои, учаще их (Мф.5:2). Уста Его отверзлись, чтобы подобно живительному источнику, подобно райскому потоку, оросить, освежить, оплодотворить землю; и из этих уст, никогда не ошибающихся, ключом полилась неподражаемая речь о блаженствах, представляющих как бы ступени из драгоценных камней, по которым мы должны всходить, чтобы достигнуть царства небесного. Гора, на которой садится Спаситель, и с высоты которой обращается к народу, представляет сходство с той христианской кафедрой, на которую вы восходите, чтобы поучать христиан, порученных вашему пастырскому попечению. Мы остановимся на этом сходстве и сделаем его предметом нашей беседы на тему: Иисус Христос, как образец священника в деле проповедничества.

Можно ли сомневаться в том, что божественный Учитель Господь Иисус Христос должен служить образцом для каждого священника в деле проповедничества? Проповедь Спасителя была великим оружием, которое вручил Ему небесный Отец для достижения еще более великой цели Его – пришествия на землю – искупления людей. Посла Мя благовестити (Лк.4:18). Дух Господень на Мне, егоже ради помаза Мя благовестити (Ис.61:1). Обязанность, которую мы исполняем, поучая народ с высоты наших кафедр, есть только продолжение божественной деятельности Спасителя. Подобно тому, как Его послал Отец, Он посылает нас проповедовать всем народам святые истины, которые Он Сам объявил нам. Якоже Отец послал Мя, и Аз посылаю вы… Шедше убо научите вся языки, учаще их блюсти вся елика заповедах вам (Мф.28:9). Проповедуйте Евангелие всей твари (Мк.16:15).

Отцы и братия! вы видите, как божественный Учитель, применяясь к нашей слабости и желая установить наши взгляды на исполнение этого высокого назначения, указывает нам в подражание Свою собственную проповедь. Следует с несомненностью признавать, что св. Евангелие есть единственная книга, по которой священник должен учиться искусству говорить красноречиво и убедительно, и откуда должен заимствовать, как форму своих проповедей, так и содержание их. В нем Воплощенное слово, наряду с Своим божественным учением, дает нам образцы Своей божественной речи, с которой не может сравниться риторика, выработанная усилиями людей. Чтобы вынести пользу из Его наставлений, последуем за Ним во всех Его странствованиях, подобно тому, как за древними философами следовали их ученики; пойдем за Ним из града в град, из селения в селение, через всю Иудею, внимая каждому Его слову, всякой Его речи. Обозрев места, где Он проповедует, проследим, как Он приступает к Своим проповедям, как Он выражает Свои мысли, и, что Он делает после окончания проповеди.

Иисус Христос проповедует во всяком месте и всякий раз, как к этому представляется случай, потому что всегда и везде Он ищет спасти погибших, сидящих во тьме и тени смертной. Проповедует Он обыкновенно после глубокого размышления и горячей молитвы; в этом заключается все Его приготовление к проповеди. Проповедует Он с неподражаемой простотой, которую, однако, так мудро согласует с важностью и достоинством, которых требует, как Лице Его, так и предмет проповеди. Все слова Свои Он подкрепляет и подтверждает поразительными примерами. Наконец, окончив проповедь, Он поспешно удаляется, дабы снова предаться молитве.

Проповедующие Слово Божие! перед вами образец ваш. С каким вниманием, с каким рвением должны вы изучать его и стараться подражать ему!

Мы уже сказали, что божественный Учитель всегда готовится к проповеди, и указали, в чем заключается это приготовление. Готовится Он в тишине и уединении, в полнейшем сосредоточении Своих мыслей. Чем было Его скромное и спокойное жилище в Назарете, как не приготовлением к проповедническому Его служению? В Назарете Спаситель проводит почти 30 лет; однако, отцы и братия! тогда тоже Слово бе к Богу, и Бог бе Слово (Ин.1:1). Чей сотворенный ум в состоянии достигнуть величия мыслей, занимавших Его? Кто в состоянии измерить глубину Его всеведения? Изочти звезды, аще возможеши исчести я (Быт.15:5). Легче, кажется, пересчитать звезды на небе, и пылинки, покрывающие поверхность земли! Но каковы намерения Спасителя, и как долго намеревается Он проповедовать среди людей? Всего три года! Таким образом, Тот Свет, лучи Которого освещают каждого человека, приходящего в мир сей, намереваясь проповедовать всего три года, готовится к этой деятельности целых тридцать лет, не говоря уже о ближайшей подготовке – сорокадневном удалении в пустыню, – предшествовавшей непосредственно Его служению. Какое отсюда высокое мнение должны мы вынести о важном назначении проповедничества! Что может лучше убедить нас в необходимости приступать к этой деятельности только после продолжительных научных занятий и зрелых, серьезных размышлений?

Нередко приходится слышать, как некоторые священники с чувством самодовольства выставляют на вид, что, обладая даром слова, они приступают к проповеди без всякого приготовления. Судя по чрезмерному многословию их, речь их можно сравнить с переполненным водоемом, разливающимся потоками со всех сторон. Не всякий, однако источник, бьющий сильным ключом, оплодотворяет почву. Слыша же, как пастыри эти хвастаются своим красноречием и обильной фразеологией, невольно подумаешь, что подобное легкомыслие и тщеславие в состоянии только повредить успеху дела, имеющего в виду прославление имени Божия и спасение душ.

Дух Святый ясно говорит нам, что приступающий к молитве, но не настроивший надлежаще свою душу, дерзко искушает Господа Бога: прежде даже не помолившися, уготови себя, и не буди яко человек искушая Господа (Сир.18:23). Есть ли среди пастырских обязанностей хоть одна, которая бы не требовала особенной подготовки, соответствующей большей или меньшей важности ее? Проповедническая деятельность одна из самых важных и требует поэтому особенной серьезной подготовки. Величайшие проповедники – св. Василий, св. Григорий, св. Иоанн Златоуст, несмотря на свои гениальные дарования, обрекали себя тяжкому и постоянному труду, посвящали много времени научным занятиям и размышлению прежде, чем осмеливались явиться пред народом. Неужели же молодой, неопытный священник, без выдающихся талантов, может решиться взойти на проповедническую кафедру и считать себя посредником и выразителем предвечной мудрости, не почерпнув у нее предварительно сил и советов путем серьезного размышления об истинах, которые он намерен провозглашать пред народом? Нам кажется, что всякий пастырь, восходящий на проповедническую кафедру, как на мирскую трибуну, говорящий оттуда все, что ему взбредет на ум, еще более искушает Господа Бога, нежели человек, приступающий к молитве и не настроивший к ней своего ума и сердца. Подобный пастырь ни в каком случае не может рассчитывать на помощь и благословение Господне.

Мы сказали, что каждый проповедник должен изготовлять свои проповеди, по крайней мере, что касается содержания их. Советуем, однако, всем пастырям обращать внимание и на внешнюю сторону своих речей. Лучше всего заранее определить ход своих наставлений и развитие своих мыслей, выбрать выражения и образы, способные произвести впечатление на слушателей, изложить свою речь на бумаге и запечатлеть ее в памяти.

Да, священники должны прилагать все свои усилия и старания, чтобы представить слушателям истину в возможно изящном и привлекательном виде, дабы она понравилась им и произвела на них впечатление.

Молодые пастыри! Ваша личная польза требует, чтобы вы обратили должное внимание на предлагаемые вам советы и хорошо взвесили их. Не мы предлагаем вам их. В данном случае мы являемся выразителями мнений людей более авторитетных. Знаменитейшие проповедники всегда записывали свои речи и много раз просматривали и переделывали их, прежде, чем обнародовали с кафедры. Следуйте этому благому примеру, если желаете, чтобы проповеди ваши отличались последовательностью, основательностью взглядов, ясностью и точностью положений, – тогда только могут они приносить надлежащую пользу. Когда же вы, вследствие навыка, приобретете некоторую легкость в выражении своих мыслей, когда продолжительные и серьезные занятия обогатят ум ваш и сердце мудростью Св. Писания, учением отцов Церкви, познаниями в области истории, вам возможно будет посвящать меньше времени изготовлению своих проповедей. Но и тогда вы не должны будете приступать к провозглашению Слова Божия, не настроивши себя к этому глубоким размышлением. Если труд, чтение, научные занятия и исследования дают нам материал и документальные данные, одно только размышление может вдохновить нас великими и сильными мыслями. Отцы и братия! размышление и мысленная молитва – единственное средство самим проникнуться всеми великими истинами, провозглашаемыми нами. Проповедник не может растрогать своих слушателей, если сам не растроган. «Если хочешь, чтобы я заплакал, тебе самому нужно заплакать», – говорит древний поэт. Лед не греет, облако без влаги не орошает, и самый лучший инструмент, если он не настроен как следует, не издает мелодичных звуков. Душа наша, по выражению псалмопевца, должна быть насыщена и упитана Словом Божиим, дабы уста наши могли распространять его с успехом и с порывами радости. Яко от тука и масти да исполнится душа моя и устнама радости восхвалят Тя уста мои (Пс.62:6); отрыгну сердце мое слово благо (Пс.44:1). Тогда, будем ли мы говорить, будем ли мы писать, святое вдохновение охватывает нас и воспламеняет, вдесятеро увеличивает наши силы и способности, истина вырывается из уст наших со стремительностью стрелы и проникает в души самых мятежных и закоснелых. Независимо от вышеуказанного приготовления к проповеди путем занятий и размышления – приготовления, которое можно сравнять с накоплением электричества в проводнике, предназначенном к распространению его на большом расстоянии, существует еще другое, более важное, молитва. Сколько примеров в этом отношении дает нам Господь Иисус Христос! Бл. Августин в следующих словах советует всем проповедникам прибегать к молитве перед началом проповеди: «когда приблизится час проповеди, пусть проповедник прежде, чем откроет уста, вознесет к Богу свою душу, жаждущую небесной влаги, чтобы наполнить ею затем души верующих. Кто лучше укажет нам, какого поучения требуют настроение и нужды слушателей, как не Тот, Кто проникает тайные мысли всякого человека? Если Дух Св. говорит устами тех, которые обречены мученической смерти за учение Иисуса Христа, тем более говорит он устами тех, которые прилагают все свои усилия и старания, чтобы распространить это учение. Пусть поэтому каждый проповедник перед началом проповеди предается горячей молитве». Так говорил этот знаменитый учитель Церкви, которому были хорошо известны все тайны науки и красноречия человеческого. Следующий пример тоже говорит в пользу сказанного нами. Один знаменитый проповедник, будучи спрошен, откуда он черпал свои обширные знания и столь возвышенные мысли, указал на Распятие и отвечал следующими словами: «Вот мой Учитель, вот источник всех моих знаний! У подножия Его я приобрел больше знаний, чем в сочинениях богословов и философов». Неужели после этого мы можем решиться проповедовать Слово Божие пред народом, во имя Церкви, во имя Иисуса Христа, не приготовившись предварительно к нашему апостольскому призванию продолжительными научными занятиями и размышлением, не призвав на себя благословение свыше горячими молитвами?

Отцы и братия! Псалмопевец говорит: аще не Господь созиждет дом, всуе трудишася зиждущии (Пс.126:1). Несмотря на свою ученость, на все труды свои, мы не к состоянию положить ни одного камня в постройке здания, если всевышний Строитель не воздвигнет Сам стен его! Напрасно полными руками будем мы разбрасывать семена на поле своем! Ни одно зернышко не пустит ростков, если всевышний Раститель не оросит и не оплодотворит его! Ибо ни насаждаяй есть что, ни напаяяй, но возвращаяй Бог (1Кор.3:7). Если мы рассмотрим наше призвание с другой точки зрения, если будем смотреть на себя, как на посланников Иисуса Христа к людям, «по Христе убо посольствуем» (2Кор.5:20), то придем к тому заключению, что мы не в состоянии исполнить успешно свое призвание, если не получим точных приказаний и наставлений от пославшего нас. А где же черпать нам эти высочайшие повеления и распоряжения, как не в молитве? Не служат ли в этом случае молитвы, так сказать, аудиенцией, на которой Царь царей передает Своим министрам Свои распоряжения и повеления? Не есть ли она, упоминаемая пророком пещь, у которой проповедник воспламеняется божественным вдохновением, чтобы затем, в свою очередь, воспламенять души верующих? «В поучении моем разгорится огонь» (Пс.38:4). Итак, отцы и братия, не забывайте, что размышление и молитва придают словам проповедника несравненное красноречие, непреодолимую силу, и способствуют к достижению цели поистине удивительному.

Р.

(Продолжение следует).

Об обязанности штатных диаконов вести часть письмоводства по церкви. – Об исправном ведении метрич. записей. – К участию в совершении каких треб должны быть приглашаемы псаломщики. – На какие суммы можно страховать здания церквей и причтовых построек. – Об учителях церк. прих. школ, окончивших курс в дух. семинарии. – Об обязанности оо. наблюдателей содействовать открытию ремесленных классов при церк.-прих. школах. – Новая обязанность законоучителей народных школ. – В чью пользу должны идти доходы с церк.-прих. кладбищ. – Священно-и церковнослужители оспопрививатели. – В какие бумаги удобнее всего обращать церковные и причтовые деньги. – О хранении при церквах церковных денег и о способе ведения отчетности по этому предмету. – В какое время, и при соблюдении каких условий можно отлучаться от приходов. – Куда должны быть передаваемы деньги, поступающие в пользу часовен и молитвенных домов. – Какие сведения должны быть сообщаемы в Консисторию о новообращенных в православие.

– Новгородская духовная Консистория объявляет во всеобщее сведение и руководство по епархии, что определяемые к церквам штатные диаконы, в свободное от службы в церкви и приходе, и от занятий в церковно-приходской школе время, должны вести и часть письмоводства по церкви, помогая в нем священнику и псаломщику.

– Ввиду часто повторяющихся случаев неправильной записи в церковных документах событий рождения и крещения младенцев, и даже совершенной не записи таковых событий, та же Консистория вновь и строжайше подтверждает всем причтам епархии, чтобы вели метрические книги с совершенною исправностью и аккуратностью, под опасением строжайшей ответственности за всякую в них неправильность и неисправность. А, для избежания неправильностей в метриках, Консистория рекомендует причтам завести черновые тетради, особенно на тот случай, когда приходится совершать крещение на домах, и из этих тетрадей записи событий рождений и крещений не прежде вносить в выданные из Консистории метрики, как по внимательной и надлежащей поверке записей в тетрадях. Подобное же распоряжение сделано и Холмско-Варшавской духовной Консисторией.

– Ввиду нередко повторяемой псаломщиками жалобы на то, что священники нарочно не приглашают их к исправлению треб, в особенности же таинства крещения, между тем, записывают их в графу совершающих таинство, Волынская духовная Консистория объявляет духовенству епархии, чтобы совершение треб, за исключением молитв о родильницах, наречения имени, воцерковления в 40-й день после рождения младенца, исповеди больных, обязательно исполнялось священниками совместно с псаломщиками, и об этом отмечалось в записях в определенных графах по метрическим книгам; причем объявляет также в частности и псаломщикам, что отсутствие их при требах, обозначаемое отсутствием их и в записи в графе метрической книги: «кто совершал требу», еще не освобождает их от подписи месячных и годичных итогов; наконец, благочинным напоминает, чтобы они, при представлении метрических и других книг в Консисторию, объясняли в своих рапортах, как причины отсутствия псаломщиков при требоисправлениях, так и причины отсутствия подписей тех или других членов причта под итогами этих книг.

– Та же духовная Консистория объявляет учителям церковно-приходских школ, из окончивших курс в духовной семинарии, чтобы они, при прошениях своих о назначении их на священнические места, прилагали свидетельства Училищного Совета об исполнении ими учительской должности, а приходским священникам внушает, чтобы они не давали отпуска учителям в учебное время без разрешения, по особенно уважительным причинам, от Училищного Совета.

– Архангельская духовная Консистория предписывает оо., наблюдающим за церковно-приходскими школами, чтобы они рекомендовали попечителям школ устроять при оных классы деревянных изделий, в которых ученики учились бы плести, делать посуду, мебель и другие предметы, нужные в домашнем быту.

– Та же духовная Консистория циркулярно предписывает всем священнослужителям епархии, состоящим законоучителями в каких-либо школах, чтобы они завели классные журналы, в которые бы ежедневно вписывали по окончании урока: 1) баллы, спрошенных по закону Божию учеников и 2) то, что служило предметом занятий законоучителя с учениками в течение урока. Журналы эти должны находиться при училище.

– Ставропольская духовная Консистория объявляет сельским и станичным обществам епархии, что покосов на церковно-приходских кладбищах, как принадлежащих церквам епархии, ни в пользу обществ, ни в пользу местных церковных причтов не должно быть, и, что сенокошение на упомянутых кладбищах заботою церковных старост по соглашению с церковными причтами может быть производимо только в видах содержания кладбищ в надлежащей чистоте и опрятности, а вырученные за сено деньги должны быть обязательно вносимы в церковные суммы, как по бесспорному праву церкви принадлежащие.

– Уфимская духовная Консистория, руководствуясь 985, 986 и 987 ст. Св. Зак. уст. медиц. полиции, предписывает всем причтам епархии, чтобы они всемерно убеждали своих прихожан к благовременному привитию оспы детям своим, и, чтобы ежемесячно сообщали участковым земским врачам именные списки о родившихся в их приходах младенцах. Независимо от сего, поручает благочинным немедленно предложить всем подведомым им псаломщикам и диаконам, чтобы они приняли на себя труд изучить оспопрививание, и чтобы о тех из них, которые изъявят на это свое согласие, на основании 985 и 986 ст., XIII т. Св. Зак., сообщали списки участковым земским врачам, для преподания таковым лицам надлежащих наставлений оспопрививания, и, чтобы затем, по надлежащем испытании в знании оспопрививания, врачи выдавали бы им об этом свидетельства и допустили бы под своим надзором к практике каждого из них в своем приходе.

– Могилевский преосвященный предлагает духовенству епархии деньги, на причты или на церкви поступающие, или жертвуемые на вечное время, обращать в четырехпроцентные непрерывно-доходные именные билеты, которые приобретаются через Комиссию погашения государственных долгов в С.-Петербурге, с приложением пересылочных обратных или с вычетом из присланных для обмена на пересылку, – тем более, что для этих билетов не требуется круглая сумма сотнями, а принимаются с сотнями и десятками рублей.

– Оренбургская духовная Консистория подтверждает духовенству епархии о точном исполнении существующих узаконений, относительно хранения и помещения церковных сумм, в частности же, чтобы выигрышные билеты и наличные деньги свыше 100 руб. не хранились при церквах и монастырях, а отсылались бы в государственный банк, его конторы и отделения – выигрышные билеты для хранения, а наличные деньги, для обращения из процентов; процентные же бумаги приобретались бы только государственные и непременно именные. Причтам и настоятелям монастырей предписывает также при этом с точностью обозначать в клировых ведомостях, представляемых преосвященному и Консистории, какие процентные бумаги имеются при церкви, с объяснением наименования бумаг, времени выпуска, а относительно выигрышных билетов – и №№ серий, если деньги пожертвованы, то объяснить, кем именно, и на каких условиях. Благочинным вменяется в обязанность при ревизии церквей проверять эти сведения по наличности и о результатах проверки объяснять в полугодичных отчетах своих.

– Полтавский преосвященный, в виду того, что многие священники и псаломщики отлучаются от своих мест без уважительных причин и в такое время, когда должны быть при своих церквах, напр., Великим постом, или в воскресные и праздничные дни, оставляя храмы без богослужения, объявляет по епархии: 1) в св. Четыредесятницу, кроме особо важных случаев, обращаться с прошениями чрез почту или передавать оные благочинным для направления. 2) В другое время года отлучаться от своих должностей не иначе, как с ведома благочинным, которые, рассмотрев причину отлучки и уважительную надобность, должны делать о том на прошениях надписи; при недостатке же уважительных причин, оставлять прошения без своего заверения. 3) Все прошения, поданные без заверения благочинного, будут оставляться без последствий. А так как 4) главная причина бесполезных отлучек – сильно развившаяся привычка к перемещениям ради выгод, близости к родне, к своему имению и т. п., то преосвященный просит оо. благочинных убеждать подведомое им духовенство, особенно священников, крепче держаться своих мест, которые даются по воле Божией, благодушно переносить в первые годы лишения и недостатки, ни для кого неизбежные во всех ведомствах: постоянный пастырь, полюбивший данную ему Богом паству, непременно будет награжден сугубо прихожанами и милостью Божией, а от частого перемещения не будет пользы ни ему, ни приходу.

– Томская духовная Консистория предписала по епархии, чтобы деньги, поступающие в пользу часовен и молитвенных домов, немедленно сдавались в приходские церкви, к которым молитвенные дома и часовни приписаны, и записывались в приходные книги отдельными статьями.

– Ставропольская духовная Консистория опубликовала распоряжение, чтобы в донесениях преосвященному об обращенных в православие, кроме представления метрических выписок о крещении обращенных и отбираемых от них подписок, сообщаемы были сведения о том, где новокрещенный жил до св. крещения, и где, и при каких условиях он имеет жить, ставши православным.

1) Какой припев петь пред чтением страстных Евангелий в Великий пяток, – и кто должен читать в этот день Евангелие на вечерни, диакон или священник?

Священник, сообщивший этот вопрос, от себя же замечает, что протоиерей Дебольский в своем сочинении: «Дни богослужения Православной Церкви» (ч. 2, стр. 162) говорит: «чтения Евангельские (в Великий пяток) предваряются и оканчиваются пением: «Слава долготерпению Твоему, Господи», – а в некоторых местах поют: «Слава страстем Твоим, Господи...». С своей стороны к этому мы можем присовокупить, что в Триоди, равно как и в Уставе, Слава долготерпению Твоему полагается петь только после страстных Евангелий. Напротив того, в книге, издаваемой Святейшим Синодом под заглавием: «Службы на каждый день Страстной седмицы», в начале каждого страстного Евангелия положено петь: Слава Тебе, Господи, слава Тебе… Такие же припевы полагаются в означенной книге и пред началом страстных Евангелий в Великий пяток на часах и на вечерни. Откуда же, спрашивается, взялся, ныне употребляемый у нас припев, пред Евангелиями страстными: Слава страстем Твоим, Господи?» Следует заметить, что этот припев употребляется, не «в некоторых только местах», как пишет священник, предложивший рассматриваемый вопрос, а везде, во всех почти местах нашего отечества, в Киеве, Москве и т. д. Очевидно, это один из тех неписаных обычаев, которые не вошли в книги, но соблюдаются по неизменному преданию, тем паче, что в такого рода припеве заключается особый, глубокий смысл, в сущности, как нельзя более соответствующий содержанию страстных Евангелий. Оттого припев: Слава страстем Твоим, Господи значится ныне во всех нотных изданиях, относящихся к пению страстей, наравне с припевом: Слава долготерпению Твоему и т. д. Что же до того, кто должен читать страстное Евангелие в Великий пяток на вечерни, то сие всего более открывается из того положения, какое вечерня в этот день занимает в составе дневного богослужения. В сущности, как известно, вечерня эта заменяет литургию, совершение которой в Великую пятницу не полагается. Поелику же на литургии Евангелие всегда читается диаконом, то таким же образом должно быть читаемо Евангелие и на вечерне Великого пятка, т. е. диаконом же. На это имеется, впрочем, и ясное указание в чинопоследовании вечерни Великой пятницы в помянутых выше «Службах на каждый день Страстной седмицы». Здесь прямо говорится, что означенное Евангелие «чтет диакон», а отнюдь не иерей. К сему надобно присовокупить, что когда Благовещение случится в Великую пятницу, тогда совершается в этот день литургия с вечернею, и уж, конечно, не иерей будет читать Евангелие на ней, а диакон, несмотря на то, что чтение это относится по существу не к литургии, а к вечерне, как и в обыкновенные заурядные дни Великого пятка.

2) В исповедных ведомостях нужно ли записывать всех исповедующихся у данного приходского священника, или только одних прихожан его церкви?

Известно, что есть священники, которые в этом случае записывают в своих исповедных ведомостях всех сплошь и рядом, без различия, относятся ли исповедующиеся к их приходу или к приходу другой церкви. Это неправильно и явно вредно для самого дела. Неправильно, потому что в самом оглавлении исповедных листов, выдаваемых от Св. Синода, прямо значатся, что в этих листах должна вестись «ведомость такой-то церкви, обретающимся при оной церкви в приходе чинов людям», т. е. только о прихожанах данной церкви, а не о посторонних людях, в ней исполняющих обязанность говения, исповеди и причащения святых Таин. Еще более – запись всех и вся, как говорят иные, вредна для правильного счета говеющих, исповедующихся и причащающихся, – так как при таких порядках очень часто случается, что одно и то же лицо записывается и ведется в счет по нескольку раз и в своем собственном приходе, и в приходе той церкви, где он говел и т. д. Потому всего прямее и целесообразнее поступают те священники, которые в своих исповедных ведомостях ведут запись только настоящих своих прихожан, оседлых ли то, или живущих на квартирах и т. п. О тех же лицах, которые попадают в тот или другой приход случайно, как, например, слуги разного рода, приезжие на время из других мест и т. п., всего лучше вести запись отдельно, в особой, специально для этого назначенной книге, для того, чтобы о них было по чем справляться в случае, если бы они сами потребовали себе исповедное свидетельство, как это водится обыкновенно, – а равно и для других разного рода справок, которые могут понадобиться по суду и т. п.

3) Может ли священник в крайней надобности исповедовать близких родных, отца, брата, жену и пр.?

Не только может, но и должен, во-первых, по чувству долга христианского, чтобы не оставить своих ближних без надлежащего напутствия в вечность, так как, очевидно, указанный случай может прилучиться только в смертной опасности. Не менее того имеет право сделать это священник и по самому существу исповеди, так как власть вязать и решить в таинстве покаяния не связана у него никакими узами, в том числе и узами родства, а равно простирается на всех, в каких бы отношениях к священнику они ни находились. Так и в учении нашей Православной Церкви говорится, что «невидимые действия благодати в таинстве покаяния, по своей обширности и могуществу простираются на все беззакония человеческие» (Догмат. Богословие преосвящ. Макария, ч. II, § 225, 3), без всякого различия, будут ли это грехи родных нам или чужих людей и т. п. К сему можем присоединить еще следующее, параллельное данному случаю, правило Церкви: «аще несть ин поп, священник сам да крещает отроча свое» (Номоканон при Большом Требн. прав. 207). Если же по учению нашей Православной Церкви, «для согрешающих после крещения покаяние является другим средством для очищения наших новых грехов» (Правосв. Катехизис, о таинстве крещения вопр. последний), то, заменяя таким образом крещение, которое может быть совершаемо священником «над своими детьми», почему же, подобно этому, оно, то есть покаяние, не может быть совершаемо священником и над его ближайшими родственниками вообще, «аще несть ин поп» и непреодолимая опасность того требует?

4) Пред литургией преждеосвященных даров все ли входные молитвы следует читать?

Пред совершением литургии преждеосвященных Даров, последняя из входных молитв: Господи, ниспосли руку Твою, в которой испрашивается для приготовляющихся к священнодействию помощь благодатная и укрепление к совершению бескровной жертвы, никак не должна быть читаема, потому что таинство евхаристии совершено уже прежде – в предшествовавший воскресный день, когда приготовлен был и Агнец для преждеосвященной литургии.

5) При погребении младенцев, по 9-й песни, какую ектению произносить?

В чине погребения младенческого замечено, что по 9-й песни канона должно произносить «малую ектению». «Под этою ектенией, – пишет о. П. И-ский свящ. села К-нки К-ского у. С-ской еп., – все священники разумеют обыкновенную малую ектению, т. е. «Паки и паки миром Господу помолимся» и «Заступи, спаси, помилуй и сохрани нас, Боже» и т. д. Если, – продолжает о. П. Н-ский, – такое понимание должно быть признано правильным, и по 9-й песни канона, при погребении младенцев необходимо произносить обыкновенную малую ектению, то возникает новое недоумение относительно того, каким возгласом она должна заканчиваться»

Оставляя на ответственность о. П. Н-ского справедливость сделанного им заявления, что будто бы все священники под малой ектенией после 9-й песни канона в чине погребения младенческого разумеют обыкновенную малую ектению, позволяем себе в свою очередь спросить о. П. Н-ского: если при погребении младенцев, по 9-й песни канона, произносить обыкновенную малую ектенью, то какое же недоумение может быть относительно возгласа в конце этой ектении? Ведь известно, что обыкновенная малая ектения и заканчивается обычным возгласом: «Яко Твоя держава и Твое есть царство» и т. д. Еще некоторое недоумение может быть относительно самой ектении, которая должна быть произносима по 9-й песни канона в чине младенческого погребения, т. е. должна ли быть произносима обыкновенная малая ектения, или же заупокойная малая ектения? Но и это недоумение разрешается на основании самого чина погребения младенческого. В последовании погребения младенческого указано четыре раза произносить ектению: в первый раз – по 3-й песни канона, во второй раз – по 6-й песни канона, в третий раз – по 9-й песни канона и в четвертый раз – пред отпустом. По 3-й песни канона не только указывается, но излагается и самый текст малой заупокойной ектении, ту же малую ектению предписывается произносить по 6-й песни канона и пред отпустом (см. чин погреб. младенческого). Ясно, что и по 9-й песни канона разумеется «та же малая ектения», то есть заупокойная же, а не обыкновенная малая ектения. Если по 3-й и 6-й песня канона и пред отпустом малая заупокойная ектения сопровождается особою молитвою («Господи Иисусе Христе Боже наш, родившихся от воды и духа» и пр.) и заканчивается возгласом: «Яко Ты воскресение, живот и упокоение всем рабам Твоим» и так далее, то и по 9-й песни канона малая заупокойная ектения должна сопровождаться тою же молитвою и заканчиваться тем же возгласом. И, насколько нам известно, священнослужители обыкновенно и поступают так, что, при погребении младенцев, после 9-й песни канона произносят малую заупокойную ектению и в конце ее возглас: «Яко Ты воскресение, живот и упокоение всем рабам Твоим» и проч.

6) Когда таинство елеосвящения совершается одним священником, то как произносить слова, находящиеся в разрешительной молитве: «Царю Святый… Твою руку крепкую (полагаю) и сильную, яже во святом Евангелии сем, еже сослужители мои держат на главе раба Твоего, и молюся и прошу милостивно» и так далее? Следует ли как-либо видоизменять или совсем оставлять слова: «еже сослужители мои держат на главе раба Твоего»?

На это незамысловатое недоумение о. В-а Б-ча, свящ. С. З. К-ского у. С-ской еп., можно кратко ответить: при совершении таинства елеосвящения одним священником, неуместно было бы произносить молитву разрешительную с буквальною точностью, удерживая без всякого изменения, находящиеся в этой молитве слова: «еже сослужители мои держат на главе раба Твоего...», а потому правильнее означенные слова видоизменять так: «Царю Святый… Твою руку крепкую и сильную, яже во святом Евангелии сем, лежащем на главе раба Твоего… или, еже лежат на главе раба Твоего...».

Педагогика в нашем отечестве наука новая. Она начала развиваться у нас в настоящее столетие под влиянием германских педагогов. До этого же времени у нас почти не было определенных методов и приемов обучения и воспитания. Обучение большею частью велось у нас примитивными способами и настолько обременяло детей, что недаром составилась пословица: «корень учения горек». Даже на западе педагогика, как наука возникла сравнительно недавно. Но многое из того, что в особую заслугу себе ставит современная педагогика, как-то: внесение в дело первоначального обучения и воспитания принципа гуманности, стремление к возможно большему облегчению обучения, чтобы оно не отягощало дитяти, а служило забавою для него и доставляло ему удовольствие, выработка наглядного метода обучения и т. под., не служит открытием последних столетий, но было известно и находило в известной степени применение в отдаленной древности. И, что в особенности замечательно, так это то, что делом воспитания и обучения в древности (мы имеем в виду первые века христианства) интересовались и занимались люди, от которых, по-видимому, менее всего можно было ожидать этого. Таков именно блаженный Иероним. Этот суровый аскет, по-видимому, всецело был погружен в свои богословские, филологические и исторические изыскания, в борьбу с врагами Церкви и в дело утверждения веры и благочестия среди православного общества. Однако прочтите два его письма к Лете (403 г.) и Гавденцию (413 г.), в которых он преподает советы об обучении и воспитании двух маленьких девочек: Павлы и Пакатулы¹¹³ – и вы поразитесь той высокой любовью к детям, тем глубоким знанием детской природы, какими дышат эти письма. Так мог писать лишь человек, горячо преданный делу воспитания и обучения, и изучивший его не за письменным столом в своем кабинете, а на опыте. И действительно, живя в монастырском уединении, блаженный Иероним, среди своих аскетических подвигов и научных исследований, принял на себя также обязанности учителя порученных ему детей и отдался этому делу со всею горячностью своей пылкой натуры. Мало того. Он готов был заняться даже воспитанием и обучением дитяти, едва увидевшего свет. «Если пришлешь Павлу, – пишет он Лете, – даю торжественное обещание, что я сам буду ее учителем и воспитателем. Буду сам носить ее на руках своих; при всей дряхлости своей, я буду лепетать по-детски». Поэтому вышеупомянутые два письма, как произведение не только глубокого мыслителя, но и человека, горячо преданного делу воспитания и обучения, и практически изучившего его, представляют глубокий интерес. В них, как написанных случайно, с целью дать несколько полезных советов двум благочестивым родителям, невозможно, конечно, искать полной системы обучения и воспитания; тем не менее, в них заключаются почти все основные положения педагогики. Большая часть заключающихся в них советов стоит на уровне современных педагогических требований. Если исключить из них несколько строк, имеющих строго-аскетический характер и объясняющихся как духом того времени и характером автора, так и тем обстоятельством, что одна из девочек, Павла, еще до рождения своего была предназначена матерью к иноческой жизни, – то под большею частью этих советов могли бы подписаться многие и из современных педагогов.

В настоящее время мы в особенности считаем уместным и полезным остановить внимание наших пастырей на этих письмах. По части педагогики у нас сделано немало. Но наши педагоги работали большею частью в том направлении, какое имеет педагогика на западе. Они много трудились над обсуждением разного рода систем преподавания, способов укрепления и развития физических сил дитяти, методов воспитания дитяти с целью сделать его полезным членом общества и т. под., но мало касались вопросов о воспитании духа православной веры и христианского благочестия. У нас доселе еще нет ни одного руководства по христианской педагогике, в котором бы с надлежащей полнотой и обстоятельностью были раскрыты способы к утверждению и развитию религиозно-нравственных начал в обучающихся детях. Это направление педагогики отразилось и на нашей прежней начальной школе, ставившей на первый план общеобразовательные цели и поэтому не удовлетворявшей потребностям народа, который прежде всего искал в школе религиозно-нравственного просвещения. Только в последние годы, когда наше православное духовенство было призвано к возможно более широкому участию в деле народного образования, у нас обнаружилось стремление сделать начальную народную школу тем, чем она должна быть, и главною целью ей поставлено утверждение в народе православного учения веры и нравственности христианской. Прекрасное пособие к ведению дела воспитания и обучения, как собственных детей, так детей прихожан, в этом последнем направлении наши пастыри и могут иметь в выше указанных двух письмах блаженного Иеронима.

Блаженный Иероним прежде всего обращает внимание на облегчение первоначального обучения чтению и письму, чтобы дитя не возненавидело учение, но находило в нем удовольствие и училось с любовью. С этою целью он советует употреблять наглядный способ обучения, и притом так, чтобы учение служило для дитяти не трудом, а забавою, и чтобы оно соединялось с играми. Он ведет дело наглядного обучения отчасти даже далее, нежели современные педагоги. У нас при обучении чтению обыкновенно употребляется разрезная азбука, наклеенная на картон, вследствие чего, формы букв воспринимаются лишь одним из внешних чувств, зрением; блаженный же Иероним рекомендует при обучении чтению употреблять буквы, вырезанные из крепкого дерева или кости, вследствие чего формы букв воспринимаются не только зрением, но и осязанием, и вместе с тем буквы могут служить игрушками для дитяти и потому легче усвояются. Но в особенности отличается практичностью, рекомендуемый блаженным Иеронимом способ обучения письму. Чтобы легче и скорее приучить дитя делать правильные очертания букв, для этого у нас обыкновенно или сам учитель сначала водит пальцами дитяти, или же заставляет его водить пером по знакам, заранее написанным бледными чернилами или карандашом. Но первый способ, который был знаком и блаженному Иерониму, лишает дитя самостоятельности и может иметь применение лишь при домашнем обучении, а при втором обыкновенно проходит немало времени, прежде, нежели дитя приучится справляться с своею работою: руки его на первых порах большею частью дрожат и перо скользит, уклоняясь то в ту, то в другую сторону от изображенных очертаний букв, вследствие чего и формы букв получаются неправильные. Этот недостаток вполне устраняется, если дитя, согласно с советом блаженного Иеронима, будет водить пером по изображениям букв, не написанным на бумаге, а вырезанным на доске. Он признавал также то важное значение, какое имеет пение при первоначальном обучении, и поэтому он советует самые названия букв обращать в песенки для детей. Но, обучаясь чтению, дитя в то же время должно приобретать для себя полезные знания. Поэтому, ознакомившись с буквами, оно должно упражняться в складывании из них не случайно взятых слов, а лишь известных, и таких, знание которых может пригодиться дитяти при дальнейшем его образовании. Само собою разумеется, что при такой постановке обучения не может быть места для наказаний. Блаженный Иероним не позволяет даже бранить дитя. Он советует поощрять дитя похвалами и наградами, или подарками, которые могли бы доставлять ему удовольствие. С этою целью он советует также обучать дитя вместе с другими детьми одного пола, чтобы в них возбуждалось соревнование. Но по вопросу о совместном обучении детей обоего пола, по которому еще не установился определенный взгляд между современными педагогами, он высказывается отрицательно, признавая общение полов даже в детском возрасте вредным в нравственном отношении. Он не допускает даже игры мальчиков с девочками, что объясняется, может быть, не столько его строго-аскетическими воззрениями, сколько теми злоупотреблениями общением женского пола с мужским, какие часто происходили в древности, и какие в наше время могут быть лишь в исключительных случаях. Вот в каких именно словах высказываются, охарактеризованные нами педагогические воззрения блаженного Иеронима: «Для нее (Павлы) должны быть сделаны азбучные буквы из букового дерева или из слоновой кости, и названа каждая своим именем. Пусть она забавляется ими, чтобы самая забава была для неё учением. И не только порядок букв должна она помнить, и названия их обратить для себя в песни, но нужно азбуку часто приводить в беспорядок, смешивать последние буквы со средними и средние с первыми, чтобы она узнала их не только по звуку, но и по виду. Самые имена, над которыми понемногу будет приучаться она складывать слова, не должны быть какие-нибудь случайные, но известные, и выбранные нарочито. Это для того, чтобы, занимаясь одним, она подготовляла память свою к другому, будущему. А когда начнёт она дрожащею рукою водить пером по бумаге, необходимо, или кому-нибудь водить её нежными пальчиками, или вырезать буквы на доске, чтобы, проводимая по бороздкам черта тянулась в окраинах и не могла выходить за пределы их. Пусть она соединяет слоги для того, чтобы получить награду, и подарочки, служащие забавою для этого возраста, пусть будут побуждающим для неё средством… Пусть предлагаются ей в награду лакомства, сласти и всё, что приятно на вкус; пусть она успевает в надежде получить что-нибудь из милых цветов, красивых игрушек, любимых кукол… Пусть и псалмы поёт из-за награды, чтобы полюбить учиться тому, чему заставляют её учиться, чтобы занятие было не работою, а удовольствием, делом не принуждения, а добровольного желания… Пусть учится она вместе с подругами, которым она могла бы завидовать¹¹⁴, похвалы которым могли бы подстрекать её. Если она будет менее их понятлива, бранить её не следует, но нужно возбуждать её способности похвалами, чтобы она радовалась, когда одержит над ними верх, и жалела, когда они превзойдут ее. Больше всего должно остерегаться, чтобы она не возненавидела ученья, чтобы отвращение к нему, предзанятое в детстве, не перешло за молодые годы… Женский пол пусть соединяется со своим полом: пусть не знает, даже боится, играть с мальчиками, – общество резвых мальчиков должно быть удалено от нее».

Заслуживает внимания также взгляд блаженного Иеронима на обучение детей иностранным языкам. В наше время нередко люди состоятельные, вопреки требованиям здравой педагогики, сначала обучают детей иностранным языкам и даже после того родному языку. Этот обычай нередко практиковался и в древности. Блаженный Иероним ясно сознавал, насколько вреден этот обычай, и потому, признавая нужным обучать детей греческому языку, который для его соотечественников имел то же значение, какое у нас имеют французский и немецкий языки, требует вместе с тем, чтобы дитя с самого начала приучалось говорить на родном языке. «Пусть учит (Павла), – говорит он, – греческие стихи. Но с этим вместе пусть изучает она и латинскую (т. е. родную) речь: если к ней не приучить нежного языка с самого начала, то звуки иностранные испортят речь, и отечественный язык будет неприятно поражать слух ошибками, свойственными иностранцу».

К обучению музыке блаженный Иероним относится отрицательно. «К музыке пусть она будет глуха. Она не должна знать, для чего существует флейта, лира, арфа». Столь строгое отношение к музыке объясняется тем, что среди древних христиан с нею обыкновенно соединялось представление о языческих обычаях и о крайней нравственной распущенности. Она в древности употреблялась при религиозных церемониях, в театре, цирке, и при разного рода празднествах и пиршествах, и имела грубо-чувственный характер, действуя на слушателей возбуждающим образом. Поэтому даже в древней Греции, в которой музыка имела наиболее широкое развитие и входила в программу общего образования, нередко раздавались жалобы на вредное влияние музыки на народные нравы. Впрочем, мы не знаем, для всех ли детей блаженный Иероним признавал неуместным изучение музыки, потому что выше приведенный совет относится лишь к Павле, которая, как мы уже упоминали, заранее была предназначена к монашеской жизни.

Но блаженный Иероним обращает внимание не столько на обучение, сколько на воспитание и в частности на религиозно-нравственное воспитание. Он прежде всего указывает на важность воспитания, выясняя, что от воли родителей зависит дать то или другое направление своим детям, которое большею частью сохраняется в течение всей последующей жизни. Свои суждения он подтверждает ссылками на свойства детской природы, на физические явления и на свидетельства истории и книг Св. Писания. «Как вода на ровной площади следует за пальцем, который впереди ведет ее, так и мягкий нежный возраст удобно склоняется и на ту, и на другую сторону, и влечется туда, куда его поведешь…» Пишут, что красноречию Гракхов принесла великую пользу речь матери, которую слушали они с детства. Речь Гортензия привилась к нему еще в отцовских объятиях. С трудом истребляется то, что впечатлевается в молодые души. Кто возвратит прежнюю белизну шерсти, окрашенной в пурпур? Новый кувшин долго хранит вкус и запах того, чем впервые был налит. Греческая история рассказывает, что Александр, будучи могущественнейшим царем и победителем вселенной, долго не в силах был освободиться от недостатков в характере и походке учителя своего Леонида, которыми заразился еще в детстве. Поэтому родители, не радящие о воспитании своих детей и не удерживающие их от уклонения на путь порока, подлежат тяжкой ответственности, а тем, которые воспитали своих детей в духе веры и благочестия, вменяются в заслугу добродетели детей их. Священник Илий подвергся гневу Божию за пороки детей своих (1Цар.2:2–3). Епископом не может быть тот, кто имеет детей невоздержных и непокорных (1Тим.3:4). И наоборот, о женщине пишется, что она спасется чадородия ради, если пребудет в вере и любви, и во святыне с целомудрием (1Тим.2:15). Если образ жизни детей совершенного возраста, и вышедших из-под отцовской власти, вменяется родителям, то не тем ли более на ответственности родителей должен лежать тот возраст их, младенческий и слабый, который, по словам Господа (Ин.4:11), не знает руки правой и левой, то есть различия между добром и злом? Если ты с заботливостью присматриваешь за дочерью, чтобы не ужалила ее ехидна, – почему не присмотришь с такою же заботливостью, чтобы не поразил ее млать всея земли (Иер.50:23), чтобы не пила она из золотой чаши Вавилона, чтобы не выходила вместе с Диною, ища знакомства с дщерями страны чужой (Быт.34:1), не кокетничала ножками, не тащила за собою туники? Кто еще очень мал и смысл имеет малютки, все доброе и дурное его вменяется родителям, пока не войдет он в лета мудрости».

Главною целью воспитания, по воззрению блаженного Иеронима, должно служить религиозно-нравственное усовершенствование. Поэтому уже в период младенчества должно знакомить дитя с основными началами религии и нравственности. «Еще младенческий язык ее (Павлы) пусть научится сладким псалмам». Впрочем, в этом отношении не следует торопиться, но должно вести дело, как и при обучении письму и чтению, мало-помалу соблюдая постепенность и применяясь к особенностям, естественным потребностям и развитию дитяти. «Как увещевать к воздержанию ту, которая просит пирожков, которая на груди матерней лепечет болтливым язычком, которой приятнее сласти, чем слова? Будет ли внимать глубокомыслию Апостола та, которую больше забавляют бабушкины сказки? Поймет ли пророческие предвещания та, которую тревожит лишь печальное лицо няни? Уразумеет ли она величие Евангелия, о сиянии которого притупляется всякий ум смертных? Как я буду внушать повиновение родителям той, которая нежною рукою бьет смеющуюся мать?»

С основными началами религии и нравственности дитя должно знакомиться по первоисточникам, т. е. книгам Св. Писания. Но и в выборе этих книг должно соблюдать постепенность и сообразоваться с возрастом дитяти и степенью его понимания и развития. К изучению их оно должно приступать лишь тогда, когда ему «пойдет седьмой год и оно начнет краснеть, будет знать, о чем нужно молчать, сомневаться, о чем нужно говорить». Для будущей монахини блаженный Иероним указывает и тот порядок, в каком она должна изучать их. Изучение их должно начинаться именно с Псалтири, которая и среди нашего простого народа до последнего времени служила, а отчасти и теперь служит, первою после азбуки и Часослова учебною книгою. «Пусть она прежде всего изучает Псалтирь, и песнями ее утешает себя; в Притчах Соломоновых пусть изучает науку жизни. Из Екклезиаста она приобретет навык презирать мирское. В книге Иова найдет примеры добродетели и терпения. Когда перейдет к Евангелиям, пусть никогда не выпускает их более из рук. Деяния и послания апостольские она должна глубоко напечатлеть в своем сердце. А когда хранилище сердца своего обогатит этими сокровищами, пусть упражняет свою память над пророками, Пятокнижием, над книгами Царства, Паралипоменоном, также Ездры и Неемии. Книгу же Песнь Песней пусть изучает уже в заключение всего; это для того, чтобы, читая ее сначала, не повредила душе своей, не будучи в состоянии понять, что это под чувственными образами – брачная песнь духовного супружества». Она должна также читать произведения христианских писателей, написанные согласно с учением веры, и в особенности творения отцов Церкви. Но вместе с тем, блаженный Иероним не только не отрицает, но признает необходимым чтение и других сочинений, внушая лишь, чтобы она не увлекалась ими и не принимала на веру, высказываемые в них суждения, но относилась к ним критически. «Сочиненьица Киприана она должна иметь всегда под руками. Письма Афанасия и книги Илария пусть читает беспрепятственно. Увлекать ее должны суждения и одушевленная речь только тех писателей, в книгах которых нет следов колебания в вере. Остальных она должна читать так, чтобы более судить о них, чем усвоить их на веру». Под «остальными» здесь разумеются между прочим и языческие классические писатели, образовательное значение которых блаж. Иероним весьма высоко ценил, как это видно из того, что, занимаясь во время своего пребывания в Вифлееме обучением детей, порученных ему «для научения страху Божию», он не только преподавал им грамматику, но изъяснял также Вергилия, поэтов комических, лирических и сказания древних языческих историков и этим навлек на себя обвинение со стороны своих врагов в развращении детей. Он не допускал лишь неумеренное увлечение языческими писателями, воспитание в языческом духе. Поэтому он восставал против тех епископов и пресвитеров, которые давали языческое воспитание своим детям, и негодовал на то, что дети, воспитываемые на счет Церкви, нередко отсылались к языческим учителям, так, что приношение девы и вдовицы для отпущения грехов, – милостыня, которую бедный уделял из своего жалкого имущества, переходили в руки грамматика или оратора или обогащали храм языческий¹¹⁵.

Главною учительницею и воспитательницею детей должна быть мать, авторитет которой должен основываться не на страхе, а на любви и уважении. «Ты, – пишет блаженный Иероним Лете, – будь ей учительницею. Каждый день она должна представить тебе свой урок, как пучок цветов, набранных из Писаний… Жесть матери пусть будет для нее вместо слов и увещаний, и вместо приказания. Пусть любит ее, как родительницу, подчиняется, как госпоже, боится, как наставницы». Если же мать почему-либо не может посвятить себя воспитанию детей, то пусть поручит их своим родственницам, могущим заменить ее. «Ты скажешь: каким образом успею я присмотреть за всем этим, я, женщина светская, в таком многолюдстве, какое в Риме? В таком случае не бери на себя бремени, превышающего твои силы, а, отняв от груди, отошли ее к бабке и тетке».

Как глубокий знаток детской природы, блаженный Иероним, конечно, не мог не знать того, как сильно в детях бывает развита подражательность, и какое могущественное влияние имеет на них пример тех лиц, с которыми они входят в соприкосновение, и особенно пример лиц, наиболее близко стоящих к ним. Поэтому он внушает родителям учить детей не столько словом, сколько примером, постоянно служить для них образцом доброй жизни, никогда не оставлять их без своего надзора и удалять от дурного сообщества. «Пусть тебе (т. е. матери) подражает молоденькое дитя. Ни в тебе, ни в отце своем не должна она видеть ничего такого, чему подражая, она могла бы согрешить. Помните, что вы родители девочки и, что вы можете учить ее более примерами, чем словом. Быстро вянут цветы; быстро губительный ветер сушит фиалки, лилии и шафран. Если переезжаешь в загородный дом, не оставляй дочь дома; пусть она и не умеет, и не будет в состоянии жить без тебя; пусть она дрожит от страха, если останется одна. Когда она станет подрастать и, по образу жениха своего, укрепляться в премудрости (Лк.2:40 и след.): пусть ходит в храм истинного Отца с родителями своими. Пусть не ходит слишком свободно в публичных местах и пусть не всегда стремится в большие собрания в церквах. Все удовольствия ее пусть будут в ее комнате. В общественных местах она никогда не должна появляться без тебя. В базилики мучеников и в церкви пусть не входит без тебя. Дни бдений и торжественные всенощные бдения наша девочка должна праздновать так, чтобы не отходила от матери ни на волос. Никакой юноша, никакой кудрявый не должен улыбаться ей. Она не должна вести разговоров с людьми светскими. Пусть никогда не видит она завитых молодых людей. Сладострастные разряженные юноши обыкновенно ищут знакомства через кормилиц или приживалок ласками, приветливостью, подарками, и, скромно вступивши в дом, из искорки зажигают пожары, мало-помалу доходят до бесстыдства, и никоим образом их нельзя обуздать, так как про них сложен этот стишок: трудно сердиться на то, чему позволил обратиться в привычку. Пусть будут удалены от нее сладкие речи, которые через слух уязвляют душу, и забавы девушек, которых тем труднее удалить, чем свободнее они держат себя, и которые секретно научают тому, чему научились сами, и грубыми речами оскорбляют заключенную Данаю. С дурными девицами она не должна иметь сообщества. На браках рабов она не должна присутствовать, и в играх шумного характера не должна принимать участия».

Но все эти меры родителей не могут привести к желанным результатам, если дитя в своей семейной среде будет встречать лиц, могущих оказывать дурное влияние на него. Поэтому блаженный Иероним рекомендует крайнюю осторожность в выборе лиц, окружающих дитя – мамки, няни, воспитательниц, учительниц, компаньонок, прислуги, и указывает те требования, которым должны удовлетворять эти лица. «Самая мамка должна быть не пьяница, не вертлявая, не болтушка: няньку должна она иметь скромную, воспитателя – степенного… Сопутницей ее пусть будет учительница и стражем – воспитательница, не преданная много вину, по Апостолу, не ленивая и болтливая, но трезвенная, строгая, трудолюбивая, и говорящая только то, что душу девическую располагает к добродетели. Пусть выберет себе в компаньонки не щеголиху и красавицу, которая плавным горлом распевала бы песни, но женщину серьезную, бледную, одетую бедно, несколько печальную. К ней должна быть приставлена девица старая, испытанной веры и нравов. Учителем должно выбрать человека зрелых лет, доброй жизни и с хорошими сведениями. Я не думаю, чтобы ученый муж постыдился принять на себя по отношению к родственнице или благородной девице такие же точно обязанности, какие принял на себя Аристотель по отношению к сыну Филиппа, чтобы самому учить азбуке за такую же дешевую цену, какую получают писцы. Не следует презирать как маловажное то, без чего невозможно и великое. Самое произношение букв и первые начатки учения иначе преподаются ученым и иначе невеждой. Самые девушки и горничные должны воздерживаться от мирских разговоров с нею, чтобы тому, что они худо поняли сами, не научили еще хуже. Не желал бы я, чтобы она любила какую-либо из своих служанок столько, чтобы перешептывалась с нею втихомолку. Что говорит она с одною, то должны знать все. «Добрая беседа не ищет тайны; она даже находит удовольствие, когда ее многие слушают и одобряют». Эти замечания, обнаруживающие в блаженном Иерониме глубокое понимание дела воспитания, представляют особый интерес для нашего времени. В наше время большею частью не обращают никакого внимания на нравственные качества не только мамок, нянек и прислуги, имеющей отношение к дитяти, но даже воспитателей и учителей. Большинство родителей не принимает во внимание также тех преимуществ, какие имеет «ученый» учитель пред полуобразованным, и обыкновенно отдает предпочтение недоучкам, если только последние соглашаются учить дитя за более низкую плату. Поэтому дитя, до поступления в школу часто приобретает такие недостатки, которых не было бы, если бы родители с должным вниманием относились к тем требованиям здравой педагогики, которые указывает блаженный Иероним.

При том высоком значении, какое блаженный Иероним приписывает религиозно-нравственному воспитанию, и при его строгих аскетических воззрениях на воспитание, мы естественно могли бы ожидать от него некоторых крайностей в воззрениях на воспитание, предъявления требований, непосильных для дитяти. Но он стремится избегать этого недостатка. Он ясно сознавал, что в деле воспитания существенное значение имеет не внешнее благочестие, а самый дух или направление воспитания, и, что от дитяти нельзя требовать того, что можно требовать от взрослого человека. Поэтому он предостерегает родителей, что они относительно внешнего поведения детей должны сообразоваться с силами и потребностями их природы, и не обременять их непосильным воздержанием или постом, не отказывать в нарядах, доставляющих им невинное удовольствие и т. под., указывая вместе с тем и на те пагубные следствия, которые возникают при несоблюдении этих требований. «Не нравятся мне долгие и неумеренные посты в очень молодые годы, посты, которые тянутся на целые недели, и в которые запрещается употребление в пищу и масла, и овощей. Из опыта научился я, что молодой осел, уставший на пути, делает повороты с дороги. Это должно быть всегдашним правилом для поста, чтобы, несмотря на долгий путь, силы постоянно оставались равными, и чтобы, пробежав первую упряжку, могли бы пробежать и другую… Слабым, прежде достижения зрелого возраста, воздержание и опасно, и трудно. До того времени, если бы потребовала необходимость, пусть она ходит и в бани, пусть употребляет в умеренном количестве и вино ради стомаха, пусть кушает и мясную пищу, чтобы ноги не ослабели прежде, чем придется бежать. Но я говорю это по снисхождению, а не как бы давал предписание, – говорю, опасаясь изнеможения, а не учу невоздержной жизни… Женский пол любит украшения, и мы знаем, что многие, даже особенно целомудренные, с удовольствием наряжаются, хотя не для мужчин, а для себя. Пусть лучше она тешится нарядами, имея их, а не смотрит, как другие хвалятся тем, чего она не имеет. И лучше, если, наскучивши ими, она получит отвращение к ним, чем, если, не имея их, пожелает иметь». Но если возможно, то следует совсем удалять от дитяти то, чего оно не должно иметь, и не приучать к тому, от чего впоследствии нужно будет отвыкать. «Она не должна объедать в обществе, т. е. на пирах у родителей, чтобы не видела кушаний, которых могла бы пожелать. Хотя некоторые и считают большою добродетелью – презирать действительные удовольствия, но я полагаю, что для воздержания безопаснее не знать того, к чему бы ты мог устремиться».

Вместе с нравственным воспитанием блаженный Иероним обращает внимание и на воспитание физическое. Он советует постепенно приучать дитя к физическому труду, – к тем полезным занятиям, которые соответствуют полу и силам дитяти. Но эти занятия не должны обременять дитяти и должны сменяться играми и ласками матери и родных. «Пусть она учится приготовлять лен, держать мычку, носить на поясе корзину, крутить веретено, вести пальцами нитку. Пусть учится разделять ткань шелковичного червя, шерсть серов¹¹⁶ и золото на гибкие нити. Пусть приготовляет одежды такие, которые защищают от холода, а не такие, которые обнажают одетое тело… Пусть тоненьким пальчиком пробует прясть; пусть часто обрывает нитки, чтобы когда-нибудь уже не обрывать, а после труда пусть забавляется играми, вешается на шею матери, ласкается к родным».

Надеемся, что наши читатели не посетуют на нас за то, что мы решились остановить их внимание на содержании изложенных двух писем блаженного Иеронима, представляющих образец мудрых советов относительно воспитания, основывающегося на началах православной веры и христианского благочестия и на глубоком понимании детской природы.

Н. Д.

Всякая школьная наука, без приложения её к делу – к жизни, не есть наука совершенная, и как несовершенная никогда не оправдает надежды на обучающееся юношество. И без науки добрый пример бывает благоплодным, а худой пример и при науке доброй бывает увлекательным и пагубным. Чтобы яснее была такая истина, достаточно обратить внимание на наши сельские земские школы. Все эти школы имеют добрую цель; есть между ними и такие, которые могут считаться по своему устройству образцовыми. Но посмотрите на жизнь обучающихся и обучившихся в этих школах, как христианина, и вы невольно усомнитесь в пользу школьного образования и воспитания. Вот, например, праздник, день воскресный, или высокоторжественный день (восшествие на престол, коронация, рождение и тезоименитство Государя Императора, Государыни Императрицы и Наследника Цесаревича): воспитанника школы нет на утрени в храме Божием, редко он является и на божественную литургию. Или вот домашний семейный праздник, например, день ангела школьника или его родителей и т. п.: школьника нет в храме Божием ни на утрени, ни даже на литургии. В святые посты добрые христиане целую неделю говеют, ежедневно в продолжение недели ходят на утреню и литургию и прочие службы и затем уже приступают к исповеди, воспитанника же школы нет в числе говеющих и готовящихся к исповеди, – он приходит в храм только в день исповеди и то на одно вечернее богослужение. Когда раздается благовест к божественной литургии, или к «Достойно», школьник, находясь дома, не осенит себя крестным знамением и не призовет милость и благословение Божие, хотя бы в краткой молитве. Не делает он того при начатии и окончании всякого дела вне школы. Идет ли школьник мимо храма Божия, он не остановится воздать должное поклонение Живущему в нем. Встречается ли он со священником, не думает снять «фуражки» с головы и сделать хотя легкое наклонение служителю Церкви Божией. Встречается ли он с почтенными старцами? он не только не сделает поклона им, а, пожалуй, еще и посмеется над ними, и проч., и проч. Приходит наш школьник в возраст, делается членом общества, главою семьи… Помня, что он ученый, имея притом похвальное свидетельство о своем образовании, он большею частью все в жизни старается «кроить на свой лад», не прислушивается и не присматривается к старшим себя, не принимает внушения пастырей и даже своих родителей. «Я сам-де все знаю, мне указывать или учить меня, нечего!» говорит он. И откуда только развилась в нем какая-то особенная дерзость, беззастенчивая бойкость, озорство, неуважение, самонадеянность, пренебрежение к церковным установлениям и к слову пастыря, неподчиненность и т. п. Вразумляющее слово пастыря вооружает его против духовенства и нередко против самой Церкви; сердечное слово и заботы родителей выгоняют его из дома¹¹⁷ родительского на житье в своей хате по своей воле… «Посмотришь, все глупы, не так живут и делают, нужно вот так!» – думает наш питомец школьный. И вот все в его жизни идет согласно его желанию. Без доброго навыка и воспитание детей у него «из рук вон». Сельскохозяйственные дела у него плохи, жена и дети холодны и голодны, общественные повинности не исправлены – постоянные недоимки. Словом – вся жизнь его расшатана, испорчена.

Отчего же так? Оттого, что воспитанник школы, хотя и доброму учился в школе, но мало видел доброго примера в своих руководителях и не навык еще в школе и потом далее в жизни самым делом строго выполнять христианские обязанности; – оттого, что он не усвоил истины святой, изреченной Творцом: без Мене не можете творити ничесоже. Не удивительно после того, что он и живет, и делает, и поступает лишь по лжеименному своему разумению и хотению. Конечно, не все вышедшие из школы, оказываются такими: есть между ними хорошие члены Церкви и общества, представляющие из себя счастливое исключение.

Церковно-приходская школа призвана поднять нравственность и внедрить силу веры Христовой в народе. Благонадежными деятелями ее признаны преимущественно – священник и диакон – служители Слова, проповедники и насадители правды, истины и чистоты и воспитатели чад Церкви Божией «в мужа совершенна». Но успех учебно-воспитательной деятельности и этих лиц, также будет зависеть не столько от искусного обучения детей, сколько от собственного доброго примера, подаваемого детям: только тот велий наречется в царствии небесном, который прежде сам «сотворит» и потом «научит» других «сотворить» то же. Следовательно, настала желанная пора духовенству явить себя истинным светом и солию для пасомых своих. Настала святая пора духовенству войти прежде всего в самих себя – в жизнь свою и дела, в жизнь и дела семейств своих, и собственным примером назидать и устроять жизнь народную. Обращая постоянно деятельное внимание во всю глубину своей жизни и своего великого призвания, оно и само во многом изменится, все неприглядное, веками наслоившееся, очистит в себе и дружно, и с успехом возьмется за долг свой по призванию. В благопоспешение своего великого дела, по призванию, духовенство, конечно, прежде всего должно обратить надлежащее внимание на свое служение и исправить его по Уставу св. отец, все службы церковные и требы в домах приходских совершать с душою – истово, неспешно – вразумительно и назидательно, чтение и пение в церкви совершать внятно, со смыслом, без пропусков и также назидательно и с душою, и благоговением, как пред лицом Самого Бога. Поучения с кафедры церковной и в домах приходских, хотя краткие внушения, должны быть неопустительно предлагаемы – везде, всегда, где, и когда только появится свет мира – пастырь Церкви – соль земли. Посты и праздники нужно блюсти постоянно в духе православия, служа безупречным примером для чад Церкви Божией. Современные развлечения – пьянство, увеселения, состоящие в карточной игре, танцах-плясках с музыкой, папиросами или сигаркой и т. п. отнюдь более не должны иметь места ни в доме священника, ни в доме диакона, ни даже в доме псаломщика. Немиролюбие, тяжбы, судбища – кляузничество, происки, вымогательство и т. п., злословие друг друга между собою и тем более в домах приходских, должны быть совершенно оставлены и забыты. Подчиненность, вежливость в общениях и без благословения священника ничего ни делание, ни начинание в причте должны быть примером для всякого прихожанина. Равно, молитва, изображение на себе крестного знамения при всяком удобном случае, когда, и где нужно, должны совершаться служителями Церкви с полным благоговением, как пред очами вездеприсущего и всеведущего Бога и Промыслителя нашего, – в пример и назидание всякому. Вообще, во всем, всегда и везде, и в слове, и в деле, в служении, в жизни супружеской, семейной, хозяйственной, общественной, даже в нищете, одежде и проч., да светит назидательность, святой пример или урок всем и каждому, и юному, и возрастному, и сединою украшенному старцу. Школьники церковно-приходской школы, как и сами руководители, и наставники их, начиная и кончая занятия свои молитвою, должны проникнуться духом полной любви и благоговения, как во время, так и после занятий и всегда в жизни, ко всем священным предметам религии, даже к самым книгам, к священным словам и изображениям и т. п. В праздники и дни воскресные и высокоторжественные, школьники должны быть предварительно собираемы в школу и отсюда, выслушав краткое изъяснение дневного евангельского чтения или историю праздника, должны быть приведены своим наставником в храм Божий и поставлены пред алтарем Божиим для общего пения и славословия Единого всех Бога, Творца и Промыслителя. День ангела своего и родителей школьники также должны почитать как домашней молитвой, так и хождением в храм Божий на утреню и литургию. Школьники также должны быть не только научены, но и на деле приучены собственным примером и внушениями наставников всякому благотворению, миролюбию, скромности, честности, правдивости, бережливости, уважению к старшим, любви, признательности и послушанию к пастырям Церкви, к своим родителям и благодетелям, подчинению начальствующим, к строгому соблюдению уставов церковных и т. п.

Но не одни священники и диаконы должны участвовать в деле школьного воспитания детей приходских, а непременно и псаломщикам должна быть дана обязательная доля участия в этом воспитании. Каждый псаломщик, смотря по способностям, умению, обязательно должен обучать, или детей приходских чтению, пению на клиросе, или известное число возрастных обучать молитвам. По поручению священника, псаломщик может в промежуточные часы между службами читать собравшимся в храме жития дневных святых или другие назидательные и душеполезные книжки. По указанию же священника, псаломщик может давать прихожанам и детям книги и для домашнего чтения и т. п.

Таким образом, дело религиозно-нравственного просвещения и воспитания народа путем школы пойдет успешнее и несомненно принесет добрые плоды в свое время.

Итак, постараемся все единодушно учить взрослых и детей благочестию и жизни христианской не только словом, но и прежде всего собственным примером. Только под этим условием наука христианская будет благотворною и всех приведет во «едино стадо», где «Един пастырь».

Сельский священник

Одной из видных форм учительности нашего духовенства является школьное обучение им детей, а также взрослых поселян. Сам просветитель Руси, равноапостольный князь Владимир, в своей деятельности на пользу школьного образования дал прекрасный образец для подражания и нашему духовенству. Вскоре по возвращении своем из Корсуня, Владимир, по свидетельству Летописи, «послав, нача поимати у нарочитые чади дети и даяти нача на ученье книжное»¹¹⁹. Заботясь о распространении книжного образования между боярами или знатью (нарочитая чадь), Владимир, как и в крещении всего народа, начал с собственного семейства: ибо известно, что сыновья Владимира (Ярослав, Мстислав, Изяслав, Борис) были научены грамоте и сами любили читать книги¹²⁰. Заведенная им при своем дворце школа, в которой обучались его собственные дети, а также дети и некоторых бояр, служила высшим рассадником просвещения и наук в тогдашнее время. Из этой как бы центральной, а равно и других частных школ, основанных в Киеве учителями греками и болгарами, выходили люди не просто грамотные, но и достаточно образованные, как то показывает нам личность Ярослава, усвоившего себе греческое образование или, напр., высокопросвещенного пресвитера (впоследствии митрополита) Илариона¹²¹. Вообще же, благодаря заботам князя Владимира о введении на Руси, в собственном смысле, просвещения или наук, у нас появился первый контингент образованных по-тогдашнему русских людей – в лице бояр и духовенства. Ревнуя об интересах высшего просвещения, Равноапостольный не оставил без внимания и начальное народное образование. Повелевая духовенству повсюду крестить, он, без сомнения, давал ему приказ и насчет обучения детей грамоте, как об этом и передает нам писатель XI века: «и повеле (Владимир) попом по градом и по селом люди ко крещению приводити и дети учити грамоте»¹²². Воля Владимира была та, чтобы в каждом приходе при церкви находилась школа, в которой местное духовенство занималось бы обучением детей. И мы видим, действительно, что уже во времена князя Владимира у нас существовали первоначальные народные школы (частные или домашние, такие, напр., в каких учился в Курске преп. Феодосий) и, что уже тогда у нас заведено множество училищ книжных, как об этом сообщают позднейшие летописи¹²³.

Вверенное попечению нашего духовенства, дело народного образования претерпевало со времени Владимира целый ряд перемен то к лучшему, то к худшему и более к худшему. Теперь, когда само правительство призывает наших пастырей к непосредственному участию в деле народного образования, весьма благовременными и даже необходимыми являются особые заботы последних о школьном обучении народа. Как бы живым напоминанием и в то же время побуждением для наших пастырей в их заботах о школьном образовании народа служит и приведенный нами пример в лице Владимира святого. Известно, что великий князь, ревнуя о распространении просвещения в Киеве и других местах, старался заводить повсюду школы, приближающиеся к нашим церковно-приходским школам и бывшие последними, так сказать, прототипами. В первоначально заводимых великим Князем школах или училищах, обыкновенно, обучали славянской грамоте, письму, церковному чтению и пению. Что именно этому обучали в наших первоначальных школах, в этом удостоверяют нас, как известия других летописей, так и то обстоятельство, что в этих же школах получало образование и наше духовенство, для которого знание указанных предметов обучения было крайне необходимо. О том же говорят нам и позднейшие известия, правила, напр., Стоглавого собора (1551 г.), которыми определено между прочим: а) «чтобы в Москве и по другим городам местное духовенство, с благословения своего святителя, избрало достойных священников, диаконов и женатых дьячков, способных обучать грамоте и письму, и в домах их открыло училища; б) чтобы в эти училища не только местное духовенство, но и все православные христиане в каждом городе отдавали своих детей для обучения грамоте, книжному письму, церковному пению и чтению налойному¹²⁴. При этом собор, жалуясь на оскудение просвещения в его время, не без основания ссылался на доброе старое время, когда при церквах и монастырях существовали школы с указанною им программою занятий. Видно, что еще свежа была в памяти деятельность духовенства по народному образованию времен Владимира и последующего времени. Не имея в виду ограничивать школьные занятия нашего духовенства вышеуказанными предметами первоначального обучения, мы все же должны сказать, что обучение последним должно лежать в основе деятельности духовенства по народному образованию. Пожелаем же нашему духовенству трудиться на пользу народного образования согласно завету князя Владимира и наставлениям одного из ближайших сотрудников его по народному образованию, первосвятителя Михаила: «учить детей не только грамоте, но и православной вере и благонравию, действовать на них не гневом и не жестокостью, а ласковостью и страхом, растворенным любовью, и благоразумно приспособляться в своих уроках к силам и понятиям каждого»¹²⁵.

В тесной связи с указанными нами формами пастырской учительности стоит и печатная деятельность пастырей, направленная к одной и той же цели с предыдущими – религиозно-нравственному просвещению пасомых. Печатное слово от наших пастырей зачастую не менее требуется, чем и устное: оно требуется от них, с одной стороны, для того, чтобы доставить больший интерес и оживление духовной и, в частности, богословской литературе, а с другой – чтобы идти в уровень с требованиями и запросами времени. Как часто в наше время приходится пастырю встречать людей, зараженных неверием или превратными учениями века сего! Не следует ли в таких случаях достаточно развитому пастырю обличать разные лжеумствования не только устным путем, но и печатно, по зрелом обсуждении написанного. Или, при виде скудости и, главное, малопригодности нашей народной литературы, как не порадеть могущим писать пастырям о снабжении народной читальни полезными книгами. Забвение пастырями этого важного дела ведет обыкновенно к тому, что светские люди, часто незнакомые с духовными нуждами и потребностями народа, принимаются издавать для последнего книжки и брошюры, совершенно противоречащие духу Церкви и подчас никуда негодные. Лучшим противодействием распространению в народе последних будут служить книги и брошюры, издаваемые самими пастырями и написанные в строго православном духе.

Заботясь о распространении среди своих прихожан книг общеполезных и назидательных, пастыри Церкви прежде всего и первее всего должны позаботиться о распространении между ними книги вечных истин или св. Евангелия. Приобретая экземпляры священной книги по сравнительно невысокой цене от Общества для распространения Св. Писания в России, они могут всеми зависящими от них мерами содействовать приобретению прихожанами этой священной книги. При всяком удобном случае, отправляясь, напр., на требы, или, ходя с иконами по домам в праздник Пасхи и другие праздники, пастыри Церкви, ревнующие об этом святом деле, могут внушать прихожанам и особенно детям о необходимости иметь в доме св. Евангелие¹²⁶. Деятельность их по распространению книг Св. Писания в России будет продолжением и в то же время живым напоминанием миссионерской деятельности князя Владимира, старавшегося насадить святые истины Евангелия в умах и сердцах своих подданных.

Второю обязанностью нашего духовенства, с которой призывает его предстоящее чествование памяти великого князя Владимира, служит, как мы сказали выше, внешняя миссия его среди непросвещенных еще верою Христовою, и равно просвещенных, но уклонившихся от чистоты и правильности ее. Как в деле внутренней миссии, так еще более – внешней, личность Владимира святого опять-таки являет собою высокий образец для подражания нашему духовенству. Вся жизнь великого Князя по крещении его в Корсуни (в течение 25 лет) протекла в беспрерывных трудах и заботах по обращению в христианство русских язычников и инородцев. Сохранились летописные известия, что он с этой целью предпринимал неоднократно поездки по обширным пределам своего государства (в Суздальскую, напр., страну), где принимал даже личное участие в крещении народа. Деятельность его по обращению русских в христианство была вообще настолько велика и обширна, что он по всей справедливости получил прозвание «Равноапостольного».

Духовенству, которому после Владимира святого пришлось быть продолжателем апостольской миссии последнего, более или менее успешно выполняло возложенную на него задачу: благодаря ему, христианство распространилось не только в больших и малых городах России, но даже в селах. При всем том, как в прошлом, так и теперь, мы видим множество русских подданных, не озаренных еще светом Христовой веры. Особенно же следует это сказать относительно окраин России: северной, северо-восточной, Сибири, Кавказа и др. мест, где в большом числе живут, так называемые, инородцы. Существуют у нас, правда, миссии по обращению в христианство инородцев; немалый имеют они и успех в выполнении принятой ими на себя задачи. Но без деятельного содействия этим миссиям со стороны нашего духовенства, наших просвещенных пастырей, они всегда будут оставаться одиночными, не имеющими под собою твердой почвы. И это потому, что дело, так называемых, инородческих миссий – есть в сущности ближайшее и непосредственное дело пастырей Церкви, пекущихся и об иных овцах, «яже не от двора суть». Энергическое, поэтому, содействие пастырей делу миссий в тех районах России, где обитают, так называемые, инородцы, а также иноверцы, требуется прямым пастырским долгом первых. Точно так же чувствуется настоятельная потребность и в обращении пастырями на путь правой веры разных сектантов и раскольников. Необходимость близкого участия в этом деле нашего духовенства засвидетельствована на недавнем съезде в Москве и русскими миссионерами. В своих суждениях о лучших способах к обращению на путь православия раскольников и сектантов (штундистов), миссионеры одинаково засвидетельствовали особенную пользу и важность содействия им со стороны духовенства в местностях, зараженных штундой или расколом. И помимо суждений указанного съезда миссионеров – особенная полезность и даже необходимость участия духовенства в обращении раскольников и сектантов открывается сама собою; ибо, кому лучше, как не местным пастырям, могут быть известны характер болезни и способы лечения их пасомых. Имеющее скоро праздноваться 900-летие крещения Руси налагает в этом случае на пастырей как бы особенную обязанность миссионерских подвигов на благо Церкви и отечества.

М. Едлинский

О порядке пользования кружечными и свечными доходами при отводе какой-либо церкви для постороннего причта и прихода. – Как должно относиться духовенство к требованиям следователями метрич. выписей. – К вопросу о ведении клировых ведомостей. – Кто должен вести записи бывших у исповеди и св. причастия. – О доставлении в Консисторию списков лиц, исполнивших христ. долг исповеди и св. причастия, после долговременного уклонения их от этих таинств. – Способ ведения описей причтовых домов. – Условия производства капитальных церковных построек. – Запрещение возлагать на умерших покрывала со свящ. изображениями. – Еще о мерах к охранению церковного имущества. – К ведению причтами приходо-расходных книг. – О внесении в клировые ведомости незаконнорожденных детей жен церковнослужителей. – Какого порядка должны придерживаться катехизаторы при составлении своих поучений.

– Курская духовная Консистория объявляет причтам и церковным старостам церквей епархии, чтобы они в тех случаях, когда причту какой-либо церкви по особенно уважительным причинам будет предоставлено право совершать богослужения для своих прихожан в соседней церкви, вошли с причтом и старостою последней церкви в соглашение между собою, касательно пользования свечными и кружечными доходами. Если же такого соглашения между ними не последует, в таком случае местный благочинный при отводе какой-либо церкви для постороннего причта и прихода должен распорядиться, чтобы церковный староста прикомандированного прихода продавал церковные свечи и пользовался кружечным и кошельковым сбором в пользу своей церкви только тогда, когда приходский его причт будет совершать богослужения; во время же совершения богослужений причтом той церкви, к которой прикомандирован причт с приходом, церковный староста прикомандированной церкви не продавал бы свечей и не производил кружечного и кошелькового сбора.

– Новгородская духовная Консистория предписывает духовенству епархии, чтобы требования судебных следователей о высылке метрических выписей исполнялись сряду по получении таковых, и, если в них и не будет ясно указано время рождения, или не обозначены какие-либо другие сведения, которых и сами следователи не могли получить от подсудимых, то собирать таковые на месте без промедления, не задерживая хода дела.

– Полтавская духовная Консистория, поставив на вид духовенству, что клировые ведомости часто пишутся небрежно, неразборчиво и с опущениями, предписывает, кроме того, лета членов каждого причта и их семейств означать непременно в служебной графе, где должны быть выставляемы месяцы и лета прохождения службы; относительно детей показывать, кто из них и где воспитывается, находится на службе, или живет при отце или матери; прохождение службы писать не в одну строку, а порознь каждое прохождение должности или служебную перемену, не упуская и времени оставления или увольнения от какой-либо должности; в графе о подсудности делать точные отметки, когда именно, и за что был под следствием или судом, с какого времени, и какому штрафу или наказанию подтверждался, и на основании какого решения; или же состоит под следствием по такому-то делу, с такого-то времени.

– Калужская духовная Консистория разъясняет духовенству епархии, что запись бывших у исповеди и св. причастия священники должны или сами производить, или поручать тем членам причта, которым преимущественно пред другими они могут доверить это дело под своею личною ответственностью.

– Нижегородский преосвященный вменяет в обязанность приходским священникам ежегодно в начале января доставлять в Консисторию чрез благочинных особые списки таких лиц, которые в минувшем году исполнили христианский долг исповеди св. причастия после долговременного уклонения от этого долга, причем обозначать число лет, в течение которых они дотоле не исповедовались и не причащались.

– Архангельская духовная Консистория циркулярно предписывает по епархии, чтобы 1) все причты церквей немедленно заготовили в двух экземплярах деловые книги и препроводили их к местному благочинному для шнурования и скрепы по листам, а затем записали в те книги все, касающееся причтовых домов; 2) упомянутые описи составили бы по той же форме, по которой составляются описи церквей, т. е. опись разделили бы на части и главы, в каждой части и главе вели особую нумерацию вещей, против каждой вещи в особой графе отмечали, когда, и чьим иждивением она устроена, или, когда, и кем пожертвована, и оставили в описи особую графу для нужных отметок об изменении вещей; 3) при описании домов и служб, означали бы местоположение их и количество занимаемой ими земли, а равно означали длину, ширину и высоту их, число этажей и комнат, число окон, рам, дверей и печей, материал, из коего построены дома и службы, и чем покрыты они; 4) при описи движимого домового имущества с точностью означали бы вид, меру или вес, и цену; 5) между главами описи оставляли бы достаточные пробелы, для внесения прибылых вещей; 6) на конце описи оставляли бы значительное число белых листов для надписей о результатах проверки благочинным полугодично, а священно-церковнослужителями и старостами при вступлении в должность и при сдаче оной; 7) по написании опись должна быть поверена благочинным с наличностью описанного имущества, и о последующем должна быть сделана надпись; 8) по проверке благочинным описи, один экземпляр ее должен быть передан в церковь для хранения, а другой в благочиннический архив; 9) никакая вещь из утвержденной описи не должна быть исключаема и по законным причинам, прежде получения на то письменного разрешения от местного благочинного, а в особо важных случаях и епархиального начальства.

– Владимирская духовная консистория, по рассмотрении дела о падении сводов в одной сельской церкви, постановила: 1) вменить в непременную обязанность благочинным епархии для наблюдения, священникам и старостам к исполнению, чтобы никакая капитальная постройка по духовному ведомству не производилась без надзора архитектора, чтобы к надзору этому обязательно был приглашаем архитектор как при начале кладки церковных строений, так при продолжении работ и в особенности при возведении сводов и при выбитии кружал из-под них; 2) вменить в обязанность наблюдающим за сооружением храмов, или строителям храмов, или комитету строительному иметь книгу, в которой записывались бы уведомления, посылаемые архитектору, и в которой архитектор должен собственноручно записывать как время своего прибытия для наблюдений, так состояние работ в момент его прибытия и те замечания, какие он найдет нужным сделать по ходу работ; 3) книгу эту представлять при прошении об освящении оконченной постройки на рассмотрение епархиальной власти. Означенная книга должна служить, с одной стороны, документом, удостоверяющим действительность надзора, а с другой – основанием для привлечения к ответственности архитектора в случае неправильностей, допущенных при сооружении тех или других церквей.

– Та же духовная Консистория предписывает духовенству епархии не допускать возложения на усопших покрывал с священными изображениями.

– Курское епархиальное начальство признает необходимым и неотложным принять к охранению церковного имущества от святотатственных расхищений следующие меры: 1) поставить в непременную обязанность всем благочинным теперь же освидетельствовать подведомые им церкви, и замеченные в них неисправности обязать причты и церковных старост немедленно исправить, а за исполнением сего наблюсти, и на будущее время подобных неисправностей не допускать; 2) так как церкви почти везде созидаются и украшаются на средства прихожан, то пастырям Церкви поставить в непременный долг внушать прихожанам принимать полное участие в охранении близкой их сердцу святыни; 3) определять в церковные сторожа людей благонадежных, крепкого телосложения, а на ночное время предложить сельским начальствам через волостные правления назначать к постоянным церковным сторожам других лиц из прихожан, для совместного с сторожами усиленного охранения церквей; 4) учредить часовой ночной колокольный звон, который в зимнее время будет служить вместе с тем и метельным звоном; 5) церковно-приходские попечительства, где таковые есть при церквах, цель учреждения которых по положению оных (1 п.), Высочайше утвержденному 2 авг. 1884 г., и заключается в том, чтобы заботиться о благосостоянии их приходской церкви, пригласить также принять зависящие от них меры к изысканию средств для производства исправлений в церквах и для предотвращения расхищения из оных, и 6) наблюдение за исправностью церковного караула возложить на церковных старост совместно с причтами, под строгою ответственностью за небрежение о вверенных их попечению церковно-приходских интересов. – Подобные же меры предлагает и Полтавская духовная Консистория.

– Холмско-Варшавская духовная Консистория подтверждает духовенству епархии, чтобы все доходы и расходы церковных сумм записывались в выданные из Консистории шнуровые книги своевременно, т. е. доходы – в тот самый день, когда поступили, а расходы – когда произведена выдача или отсылка церковных денег, и, чтобы благочинные, согласно 44 § Синодальной инструкции, обозревая церкви в полугодичное время, ревизовали в числе других церковных документов приходо-расходные книги, делая в них свидетельство об исправности или неисправности записей и донося о последствиях высокопреосвященному в полугодичных рапортах.

– Полтавское епархиальное начальство сделало предписание, чтобы, если в каком-либо причте имеются, непременно были показываемы в клировых ведомостях и такие дети жен церковнослужителей, которые прижиты ими незаконно до брака.

– Самарская духовная Консистория подтверждает по епархии, чтобы катехизаторы составляли поучения в последовательном порядке сначала на символ веры, а затем уже на дальнейшие части катехизиса; благочинным же предписывает к исполнению относительно своевременного донесения епархиальному начальству о замене одних катехизаторов другими.

Можно ли на литургии несколько раз повторять заупокойную ектению?

Этот вопрос – по словам о. С. П-ва, священника города В-а Тверской губернии – возникает вследствие того, что в один и тот же день заказывается заупокойная литургия иногда несколькими прихожанами, из которых каждый желает и просит, чтобы на обедне произнесена была отдельная заупокойная ектения об усопших родственниках его. Желание некоторых прихожан, чтобы на заказанной ими обедне произносима была отдельная – особая ектения только о почивших родственниках их, возникает из недостаточно осмысленных побуждений и не гармонирует с духом христианской любви. По чувству христианской любви каждый из нас должен молиться и просить молитв Церкви не только о своих усопших родственниках, но и о всех почивших отцах и братьях наших по вере Христовой. И Православно-христианская Церковь всякий раз, как только по нашей просьбе совершает моление о почивших родственниках наших, в то же время и нас приглашает молиться, и сама молится, о всех усопших отцах и братьях наших по вере. И мы верим, и должны верить, что прошения Церкви имеют силу и значение как для наших усопших родственников, о которых мы просим молить ее, так и для тех почивших, о которых она сама совершает заупокойное моление.

«Не посоветуете ли какого-нибудь простого средства против сипоты голоса? – спрашивают нас, – это полезно было бы для священников, диаконов и псаломщиков, для которых голос такая существенно необходимая вещь. Что касается лично меня, – пишет вопрошающий, – то от малейшего жара, от малейшего холода, а также и от усталости я совершенно хриплю, особенно в Великий пост, когда приходится многих исповедовать, причем речь тихим голосом больше раздражает мое горло, чем громкая речь».

Против осиплости голоса считают действительным следующее питье: 6 ложек воды, 4 ложки флер-д’оранжевого сиропа и 12 капель азотной кислоты (acide nitrique). Ложка этого лимонада уничтожает охриплость; употребление его предохраняет от осиплости голоса и укрепляет голосовые струны.

Известно и другое средство. Осиплость голоса, если она наступает по временам, зависит от высыхания слизи на голосовых связках, вследствие чего, эти последние не могут совершать правильных колебаний, и таким образом голос делается прерывающимся, хриплым, беззвучным. Для устранения этой временной охриплости (бывает хрипота и от других причин, но такая хрипота всегда продолжительна) можно употреблять следующее полосканье: взять 6 золотников имбиря (rhizoma zingiberi) в измельченном виде и облить его в стакане 15-ю ложками (столовыми) горячей воды и, когда охладится, прибавить 10 капель спиртной настойки стручкового или турецкого перца, взболтать и процедить через чистую, густую холщовую тряпицу. Приготовленная таким образом жидкость, заключает в себе вещества, способствующие увлажнению слизистых оболочек, с которыми приходит в соприкосновение, усиливает отделение слюны и действует таким образом на очищение голоса. Полосканье это не нужно употреблять постоянно, а только тогда, когда появилась хрипота, вследствие продолжительного громкого разговора, чтения, пения и т. п. Но при хрипоте, являющейся вследствие простуды, средство это не совсем пригодно. В таких случаях уместнее потогонное лечение (бузинный и липовый чай на ночь), растирание ног горчичным спиртом и воздержание от громкого разговора.

1887 г. Апреля 30-го. Прочитал в Руководстве для сельских пастырей «Взгляд на перемещение пастырей из прихода в приход»¹²⁸. Искренно говорю, при чтении этой прочувствованной статьи почтенного о. М. душа загоралась святою пастырскою ревностью и ум приходил к твердому убеждению в истинности высказанного взгляда. Но что делать? Немощны мы; часто и при твердом сознании в справедливости какой-нибудь истины, шатаешься и туда, и сюда, и семо, и овамо, «как трость ветром колеблемая». И приходится, видно, опять повторить, что ни в каком добром деле не обходится без врагов и борьбы – даже бывают «враги человеку и домашние его». Сошлюсь на себя и исповедаю грех свой пред братией. Идем однажды с псаломщиком от вечерни, он и говорит:

– Батюшка, позвольте съездить в N к преосвященному!

– Хотите во диакона прошение подавать? – спрашиваю.

– Да, отвечает, – хочу попробовать, – да позвольте уж, батюшка, и ваш отзыв о моей службе.

– Хорошо, – говорю, – пойдемте ко мне, сейчас напишу.

Потом, подумавши немного, добавляю:

– Впрочем, скажу правду, я не могу написать о вашем чтении и пении хорошего отзыва и напишу только – «порядочно».

Вижу, опечалился мой псаломщик и жалко мне его стало¹²⁹.

–Послушайте, – говорю, – ведь вы помните слова преосвященного мне и благочинному, когда он был у нас? Вот его заповедь: «скажите в своих отзывах правду, без лести и укрывательства!» А потом, обратившись к вам, сказал: «не рукоположу, если будешь плохо читать и петь!» Да и сами-то вы должны же сознать, что чтение и пение ваше нельзя назвать хорошим, как вам хочется».

Вижу, однако, что сослужитель мой совсем огорчился и чуть не плачет. Еще больше жалость меня взяла: «Ну, успокойтесь, – говорю, – и не думайте, что мне хочется зло сделать вам, одно желаю: правду сказать архипастырю. Поверьте, что ведь великий грех искать благодати Св. Духа путями лживыми, а вы хотите, чтобы я солгал и признал ваше чтение хорошим, когда оно далеко не таково. Впрочем, чтобы утешить вас, напишу «довольно хорошо», а больше этого не требуйте от меня». Вскоре с отзывом псаломщик уехал в N. Между тем, как он ушел, в моей семье составился совет: «как быть, и что делать?».¹³⁰ Оказалось, однако, что сами мы не могли прийти ни к какому определённому заключению в таком важном вопросе и решили: ехать мне в N к некоторой влиятельной особе и, что эта особа посоветует, то и делать. Поехал. Особа настроила меня так: «Собери сход, выскажи прихожанам недостаточность своего материального положения в виду поступления 3-го лица, как диакона, и предложи обществу ходатайствовать, где следует, о совершенном вытеснении этого лица по причине крайней бедности прихода. Не согласится, пусть земли прибавят, а не то, скажи, перейдёшь-де в другой приход». Приехал домой и в общем семейном совете признали мнение особы основательным; а, чтобы не откладывать дела в дальний ящик, порешили завтра же созвать сход. Горячо молился я, чтобы вразумил меня Господь сказать в собрании слово благое, несоблазнительное. Всю почти ночь не спал, продумывая. Я чувствовал, что стою не на твёрдой почве; внутренний голос говорил мне, что я поступаю не по-пастырски и иду против долга. «На каком основании, – думалось мне, – я вытесняю псаломщика? Приход беден? Но ведь есть и ещё беднее, и живут там часто достойные пастыри, которые безропотно несут возложенное на них бремя. Да и то ещё надо взять в соображение, что псаломщик не без воли Божией поступил сюда, как же я осмеливаюсь нарушать непреложное определение божественного Промысла?.. Потом «земли просит», и, положим, дадут. Но заслужил ли я её, да и заслужу ли? не будет ли этот вынужденный подарок моей пастве постоянным безмолвным укором моего небрежного для неё служения? Да и у кого ещё просить помощи и отбирать землю? У бедных и голодных, которые сами едва-едва кормятся, и которым часто я же с церковной кафедры говорил: «терпите, переносите свою бедность безропотно, не заботьтесь о житейском, не прилагайте к нему сердца, – скорбьми бо подобает внити в царствие Божие» и проч. Как же буду завтра говорить против себя самого? Неужели же в одну минуту разрушить то, что созидал в несколько лет? Нет, лучше уйду из прихода, а земли просить не стану!» решил я. И уныние овладело мною.

На другой день собрались мужички. Вышел на сход и говорю:

– Скоро у вас, братия, диакон будет, а я, должно быть, уйду в другой приход.

– Как же это, батюшка? – загорили, – мы было привыкли к тебе; не уходи от нас, зачем уходить?

Слезы навернулись у меня.

– Знаю, – говорю, – братия, что привыкли, и я привык, и мне не хочется уходить, да ведь делать-то нечего, диакон поступит – 9 десятин земли отойдет от меня, да рублей 150 деньгами; не упоминаю о хлебном сборе. У вас просить земли не хочу, потому вижу, вы и сами едва пробавляетесь. А семья моя, как известно вам, увеличивается, растет.

– А как же мы то, батюшка, живем, бьемся? – послышался один голос, и хотя его тотчас же задавили многие другие голоса, но в собрании вдруг воцарилось глубокое молчание. Немудреный вопрос правдивого крестьянина смутил меня, и я не знал, что сказать, молчал. О, как тяжело было это молчание! Наконец, я не выдержал и – каюсь пред Богом и прошу у братии прощения – против совести и долга пастырского (сознаю это) сказал:

– Одно средство для вас, братия, – советую вам просить преосвященного удалить из вашего прихода, как бедного, 3-е лицо и оставить причт в прежнем его составе (т. е. при 2-х лицах).

– Что ж, батюшка, – загудело собрание, – мы согласны! поедем к архиерею и будем просить.

И уехали.

Мая 2-го. Хожу с молебнами по приходу. Одна женщина и говорит мне:

– Мы слышали, батюшка, ты уходить от нас хочешь?

– Думаю, – говорю ей.

Она и отвечает:

– А! а вот нам-то толкуешь – «терпи, да переноси!» Что же сам-то?

Признаюсь, опешил, и, хотя сказал что-то в свое будто оправдание, но хорошо сознавал справедливость замечания своей духовной дочери. «А ведь это, – думаю, – скверно, с какими же глазами я буду теперь проповедовать о терпении, да о нестяжательности? Не скажут ли мне: «врачу, исцелися сам?» Но как тяжело потерять доверие в приходе!

Спрашиваю одного 12-летнего мальчика после исповеди:

– Ну, не припомнишь ли какого греха еще?

Вижу, хочет что-то сказать и стесняется.

– Не бойся, – говорю ему, – скажи!

– Да я, батюшка, – отвечает, – серчал на тебя.

– За что? – спрашиваю.

– Да ты уходить от нас хотел, а мне жалко тебя.

Признаюсь, до слез тронула меня эта детская откровенность, и я от души молил Господа до конца жизни утвердить мое служение в приходе и разрушить соблазнительное дело «о вытеснении псаломщика», начатое прихожанами по моему предложению. И Господь услышал меня. Просьба прихожан не уважена. Псаломщик посвящен во диакона. Мужички, однако, не забыли меня.

Мая 7-го. Приходит ко мне староста и говорит:

– Пожалуйста на сход, батюшка, старички просят вас!

Выхожу. Поздоровались.

– Что, братия, нужно? – спрашиваю.

– Да вот, – отвечают, – землицы тебе жертвуем.

– Благодарю вас, братия, – говорю им.

– Дай Бог тебе на здоровье, батюшка! – дружно заговорили мужички.

– Еще раз спасибо, братия, – продолжаю я, – вы не словами, а самым делом показали теперь ко мне свое расположение, и говорю искренно, для меня это расположение ваше дороже всего. От души благодарю вас!

– Владей, батюшка, владей на доброе здоровье! – еще громче и оживленнее загудело собрание. – Мы к тебе привыкли! нам не хочется упустить тебя! не то что нас – больших, ты и маленьких приучил; за службу твою, да за ласку даем, пока ты живешь у нас.

Смотрю на них: лица оживленные, радостные, как одно лицо. «А все-таки попробую!» – решил я.

– Братия, – говорю им, – знаю, что ваш подарок требует взаимного ответа с моей стороны; сознаю, что нужно чем-нибудь отблагодарить вас! только откровенно скажу: вина не стану подносить!

– Не нужно, батюшка, не нужно! – зашумели все, – не возьмем! не требуем!

– А вот, – продолжаю, – на церковь вашу жертвую вам десятину.

– Вот благодарим, спасибо за это, – отвечают.

Радостно у меня было на душе. Сознание того, что паства моя любит меня, что немощное слово мое не пропало даром, а понемногу, при помощи Божией, отражается в сердцах порученных мне людей, что, наконец, несмотря на свои многочисленные нужды они ценят слабые труды мои и помощь оказывают, – все это сильно радовало меня и я от всего сердца благодарил Бога, молясь с любовью о присных своих чадах духовных.

Мая 12-го. Был в нашей земской школе экзамен. Инспектор приезжал. После испытания, в беседе с ним, я высказал, что мысль, проведенная в одном из номеров наших местных епархиальных ведомостей «об открытии церковно-приходских школ, вследствие неудовлетворительности религиозно-нравственного воспитания в земских школах, оправдывается на практике. Наш народ, по преимуществу, требует от школы воспитания религиозного, между тем, учитель земский нередко безразлично относится к религиозным обрядам и уставам церковным, а к некоторым обычаям, освященным русскою стариною, даже уж слишком насмешливо, презрительно». Сделаю небольшое отступление и приведу пример. Приходит ко мне как-то земский учитель. Зашла речь об обычаях и предрассудках народных. «Представьте себе, – говорит просвещенный педагог (он, нужно сказать, и сам из крестьян вышел), – я до сих пор не знал, для чего это мужики крестят себе рот, когда зевают! И что же оказывается? это они боятся, как бы бес не влетел к ним в утробу, – ха, ха, ха!! потеха, да и только!» Конечно, неправ мужик, что в грубо-чувственном виде представляет себе духа злобы и чисто по-детски смотрит на дело в данном случае, но, думается, учитель вдвойне неправ за свое глумление над обычаем, существование которого, кажется, обусловливается обыкновением древних христиан при всяком почти движении произвольном и непроизвольном (напр., чихание) осенять себя крестным знамением. Да не подумает кто, что я защищаю суеверие мужика, нет, а больно здесь глумление. Ведь мог бы учитель свой взгляд на дело высказать деликатнее, серьезнее, а не с таким насмешливым презрением. Положим, нынешние люди обычай креститься считают несовременным и вас засмеют, в так называемом, хорошем обществе, если вы вздумаете, напр., проходя мимо храма Божия помолиться, или при входе в дом осенить себя крестным знамением. Ныне и пред обедом не молятся, равно как и после обеда, хотя выкурить папиросу¹³¹ в то же время, занять компанию веселым разговором и даже песенку какую пропеть, – это считается у нынешнего просвещенного общества «хорошим тоном». И как грустно на душе бывает, когда некоторые христиане в душе, но, не желающие показаться отсталыми, садясь, напр., за стол, делают у себя на груди, нечто подобное крестному знамению. Так будто и хотят сказать они: «уж извините, пожалуйста, что мы молимся, мы, впрочем, немного, так только, для приличия». И невольно, при этом, вспоминаются грозные слова Искупителя: «аще кто постыдятся Мене в роде сем прелюбодейнем и грешнем, того и Аз постыжуся пред лицем Отца Моего небеснаго».

Однако, я уклонился в сторону. «Итак, – говорю я инспектору, – бывают учителя, которые и в церковь не ходят почти, и постов не соблюдают, что само собою возбуждает в родителях недоверие к наставнику, а на детей производит дурное влияние». – «Так что ж из этого? – вспыхнул инспектор, – ведь учитель не монах и невозможно стеснить его строгими требованиями церковного Устава. Я знаю только то, – продолжал он, – что в земских школах плохой учитель – редкое явление, а в церковноприходских-то педагоги и сейчас показывают себя безграмотными, а, не умея сами читать как следует, могут ли они учить других?» Тут инспектор привел в пример некоторых дьячков, которые своим чтением безграмотным и бессмысленным производят только соблазн в церкви, а не назидание, что, к сожалению, и чуть ли не в большинстве случаев, горькая правда. «Теперь в сельских храмах (некоторых), – говорит он далее, – любо послушать учеников земских школ, читающих часы или шестопсалмие; а кто трудился и научил? учителя земские! Обратили бы вы лучше внимание на то, что дало духовенство, как оно относится к народу? Народ требует жизни духовной, а пастыри его с клиром спят; да это еще туда-сюда, много есть таких примеров, что они, эти мнимые руководители, служат явным соблазном для народа: пьянство беспросыпное, сребролюбие алчное, выражающееся в прижимании мужика в случае свадьбы, похорон и проч., небрежное исполнение своей обязанности, чтобы только отделаться, с шеи свалить, – что вы на это скажете?.. Да, наконец, развитие сектантства не есть ли отчасти плод этой бездеятельности духовенства и его безнравственности? Разумеется, – прибавил инспектор, – я не о всех говорю, есть личности и светлые, но это единицы. Если же сами вожди таковы и идут прямо против требований Церкви, то можно ли, справедливо ли, бросать камень осуждения в земских учителей?». Одним словом, речь клонилась к тому, чтобы доказать несостоятельность, возникающих церковно-приходских школ, в виду отсутствия хороших учителей и средств¹³², и что земские школы несомненно приносят пользу для народа. Что же? Неужели все это правда? Нет, многое и многое здесь не договорено…

Мая 25-го. Читал статью священника Н. Урбсского в № 19-м Руководства для сельских пастырей. Думается, что о. Н. уж слишком-то преувеличенно смотрит на дело собеседований с народом, обусловливая успехи их множеством знания, сил и проч. Не запугивает ли он нас – слабых? Или же не верит, что «сила-то в немощи совершается?» По крайней мере, по прочтении его статьи (я уж не говорю о приходах с деревнями) всякая посредственность (а ее большая половина) вздохнет и скажет: «да, счастлив, кто обладает многими знаниями, обилием сил, способен сосредоточиваться и душевно покоен!» да и ограничит свою деятельность бездушным исправлением треб, да изредка «прочитает что-либо, подходящее из Сборника поучений», что, по словам о. Н., выходит уж «не беседа, а горе!..». А вот мне недавно пришлось прочитать прекрасную беседу старца-инока в VI томе сочинения Феодора Михайловича Достоевского. Не могу удержаться, чтобы не выписать этой беседы. Вот она:

«Други и учители! слышал я не раз, а теперь, в последнее время, еще слышнее стало о том, что у нас иереи Божии, а пуще всего сельские, жалуются слезно и повсеместно на малое свое содержание и на унижение свое, и прямо заявляют, даже печатно, что не могут они уже теперь, будто бы, толковать народу Писание, ибо мало у них содержания… Господи! думаю, дай им более сего столь драгоценного для них содержания (ибо справедлива и их жалоба), но воистину говорю, если кто виноват сему, то наполовину мы сами! Ибо, пусть нет времени, пусть он справедливо говорит, что угнетен все время работой и требами, но не все же ведь время, ведь есть же у него хоть час один во всю-то неделю, чтобы и о Боге вспомнить. Да и не круглый же год работа. Собери он у себя раз в неделю, в вечерний час, сначала лишь хоть деток, – прослышат отцы, и отцы приходить начнут. Да и не хоромы же строить для сего дела, а просто к себе в избу прими; не страшись, не изгадят они твою избу, ведь всего-то на час один собираешь. Разверни-ка он им эту книгу и начни читать без премудрых слов, без чванства, без возношения над ними, а умиленно и кротко, сам радуясь тому, что читаешь им, и что они тебя слушают и понимают тебя, сам, любя словеса сии, изредка лишь остановись и растолкуй иное непонятное простолюдину слово, – не беспокойся, поймет все, все поймет православное сердце! Прочти им об Аврааме и Сарре, об Исааке и Ревекке, о том, как Иаков пошел к Лавану и видел во сне Господа и сказал: «страшно место сие», и поразишь благочестивый ум простолюдина. Прочти им, а деткам особенно, о том, как братья продали в рабство родного брата своего, отрока милого, Иосифа, сновидца и пророка великого, а отцу сказали, что зверь растерзал его сына, показав окровавленную одежду его… Отцы и учители, простите и не сердитесь, что как малый младенец, толкую о том, что давно уже знаете… От восторга лишь говорю сие и простите слезы мои, ибо люблю книгу сию! Пусть заплачет и он, иерей Божий, и увидят, что сотрясутся в ответ ему сердца, его слушающих. Нужно лишь малое семя, крохотное: брось он его в думу простолюдина, и не умрет оно, будет жить в душе его во всю жизнь, таиться в нем среди мрака, среди смрада грехов его, как светлая точка, как великое напоминание. И не надо, не надо много толковать и учить, все поймет он просто… Не забудьте тоже притчи Господни, преимущественно по Евангелию от Луки (так я делал), а потом из Деяний Апостольских обращение Савла; наконец, из Четы-Минеи, хотя бы житие Алексия человека Божия и преподобной матери Марии Египтяныни – и пронзишь ему сердце его сими простыми сказаниями… И увидишь сам, что милостив народ наш и благодарен, отблагодарит во сто крат, помня радение иерея и умиленные слова его, поможет ему на ниве его добровольно, поможет и в дому его, да и уважением воздаст ему большим прежнего (том 6-й, стр. 200–202).

Сентября 19-го. Приходит ко мне сегодня один из прихожан – «старичков». Разговорились. Говорили и о приближающемся престольном празднике. «А хорошо бы, батюшка, – сказал к слову старичок, – уничтожить это дурное наше обыкновение – гулять на праздник! Мне многие уж говорили: возблагодарили бы Господа, если бы как-нибудь целым обществом порешили «не подымать праздника» («подымать» значит пить, есть, веселиться)». Признаюсь, порадовался я в душе и благодарил Бога, что хоть мысль-то стала являться об уничтожении этого языческого обычая. И придумали мы тут же со стариком: скажу я завтра после утрени об этом народу. И сказал. Обещались на сход прийти и решить дело. На сходе, однако, народу немного было. Были и несогласники. Один старик, напр., обращается к другому такому же старому товарищу и говорит: «Вот, брат, до чего мы дожили!».¹³³ А один из молодых с силой даже возражал: «Да что ж, батюшка, у меня есть, я и подымаю! а у кого не на что, так тот и без приговора не станет гулять… Да и бедность-то не от праздников, не от гулянья. Прежде, говорят, в старину-то так ли гуливали? а ведь жили-то в довольстве, в достатке...». Сильно раздражен был я этим протестом. Собственно, раздражило крайнее непонимание дела, упорное отстаивание укоренившихся грубых обычаев в силу их давности, старины. Ведь сколько раз говорил об этом и разъяснял все это в церкви! Помню, начал свой ответ противнику словами: «Когда люди хотят что-либо доброе сделать, враг всегда помеху делает». Потом указал собранию примеры, как многие из них последнюю десятину отдают, последнее зерно везут на базар, чтобы праздник поднять, чтобы гулянье устроить, и от людей, главное, не отстать. Доказывал, что урожаи в старину не от того бывали, что гуляли предки наши, а, что просто, любовно жили между собою, не делились как ныне, и, что отсюда вовсе не следует гулянье и пьянство святым делом считать, считать потому, что оно же от стариков к ним перешло: хорошее стариковское удержим, а дурное бросим. После этот молодой человек просил прощения, в ноги кланялся, и я видел, что искренно просил, со слезами: «Я и сам, – признавался он, – не знаю, как это сорвалось у меня с языка… И как вы сказали, что всякому доброму враг мешает, я и не знал куда деться… Уж простите ради Бога!» Приговор, однако, написали и отослали без меня, добровольно, в волостное правление. В приговоре мы просили правление оповестить ближние веси, что-де жители села N не желают гулять – подымать праздника. К несчастью, правление, как говорили мне, отнеслось к нашему заявлению холодно и отчасти насмешливо: «Откуда-де мы вам столько лошадей наберем для повестки». Так приговор наш под сукном, надо полагать, и до сих пор лежит. На другой день праздника, когда разгул по обыкновению бывает в самой силе, я сказал после обедни слово против обычая бесчинно, по-язычески проводить праздники храмовые. Упомянул и о приговоре. Причем, помню, сказал: «Братия! Цель наша не та, чтобы прекратить свидание родных между собою, нет, мы, напротив, благодарим вас, что навестили, просим милости и на будущее время ездить (в церкви много было гостей – родных), мы только хотели гулянье оставить в праздники, пьянство безобразное вывести, бесчинство уничтожить...». И благодарение Господу! Нынешний год у нас много тише и благочиннее прошел храмовой праздник… Да, борьба с излюбленными народными обычаями весьма трудна и только Божия благодать, «немощная врачующая», может дать этой борьбе благоприятный исход.

(Продолжение следует.)

На первый взгляд может показаться не совсем удобным говорить о народном характере христианства и о содействии со стороны кого бы то ни было развитию и возвышению такого характера. Народный характер свойствен, по-видимому, только языческим религиям и иудейству. Каждая из них возникла на почве отдельного народа, удовлетворяла его индивидуальным потребностям и вообще стояла в соответствии со всем складом и направлением его жизни. Между тем, христианство по своему предназначению и по своим основным началам есть религия универсальная, общечеловеческая; оно не ограничивается пределами какой-либо одной народности, но должно обнять собою все народы, все человечество. Поэтому можно ли, и нужно ли в самом деле говорить о его народном характере, и о каком бы то ни было содействии развитию и возвышению такого характера? Думаем, что при более внимательном взгляде на дело, недоумение разрешается без особенного труда. Христианство несомненно – религия универсальная и по содержанию, и по предназначению. Но столь же несомненно и то, что все универсальное, общечеловеческое, как скоро вступает в действительное существование – в жизнь того или иного народа, необходимо воспринимает и главнейшие отличительные особенности последнего. Так и христианство. Вступая в жизнь народа, оно с тем вместе вступает и в связь с разнообразными проявлениями и особенностями его национального характера, которые на нем и отпечатлеваются. Иначе не может и быть. Каждый народ, как и отдельный человек, не есть ведь что-то абстрактное, а есть живая личность, только коллективная, имеющая свои отличительные особенности, и эти-то особенности неизбежно отражаются более или менее на всем, что воспринимается народом в свое собственное существо, а, следовательно, и на христианстве. Таким образом, очевидно, универсальность христианства отнюдь не исключает и его народного характера. Следует сказать даже более. Христианство без всякого сомнения несравненно глубже какой бы то ни было языческой религии проникает в жизнь народа, как и отдельной личности, а, следовательно, оно и более способно обладать характером народности сравнительно со всякой языческой религией. Язычник, как и целый языческий народ не находил и не находит в своей религии истинного удовлетворения своему религиозному сердцу и обновления, так как самая религия его не обладает истиною, и животворно преобразующею и обновляющею силою; не находя же удовлетворения и обновления для себя, народ естественно должен был переходить от одной религиозной формы к другой, каковое явление действительно и замечается повсюду в истории языческих религий. Твердой и постоянной связи между народом и его религией в язычестве не было и нет. Впервые христианство принесло то, в чем нуждается отдельный человек и целые народы; проникая во внутреннейшую глубину сердца человеческого, оно с тем вместе действует возвышающим, облагораживающим и обновляющим образом, а оттого и связь его как с отдельным человеком, так и с целыми народами, принявшими его, теснее и прочнее; это – не преходящая связь, а постоянная и неразрывная. Между тем, прочность и постоянство связи религии с народом бесспорно составляет очевиднейший признак и ее глубокой народности. Глубокий народный характер христианства открывается еще и из того факта, что оно не механически-одинаковым образом воздействует на человека и народы, принимающие его, а свободно и разнообразно. Христианство не подавляет и тем более не уничтожает индивидуальных особенностей ни в отдельных личностях, ни в целых народах, напротив, оно только очищает, возвышает и облагораживает их и в этом виде допускает им проявляться и в сфере религиозной жизни. Правда, у ап. Павла есть место, где высказывается мысль, что между верующими во Христа, кто бы они дотоле ни были – еллины ли, или иудеи, обрезанные или необрезанные, рабы или свободные, – нет уже различия, ибо во Христе все едино (Гал.3:21), но здесь отсутствие различия между верующими во Христа несомненно следует понимать не в смысле уничтожения индивидуально-национальных и социальных особенностей их, а в смысле лишь братски-тесного единения их во Иисусе Христе. Если же допустить, что Апостол в приведенном месте разумел уничтожение национальных особенностей верующих в Иисуса Христа, тогда, оставаясь последовательным себе, он должен был бы признать неуместной и так называемую патриотическую любовь, т. е. любовь к своему народу и отечеству. А между тем, Апостол, да и вообще христианство отнюдь не отвергает любви к народу и отечеству, а только возвышает ее и освобождает от национальной исключительности. Высокий образец такой любви представляет сам же ап. Павел. Несмотря на то, что после своего обращения ко Христу он почти всю свою жизнь провел среди чуждых ему языческих народов, возвещая им слово о Распятом, все же и в отношении к своему собственному народу, «к братьям, родным по плоти», он сохранил настолько сильную и живую любовь, что ради его спасения желал быть отлученным от Христа, т. е. пожертвовать собственным спасением (Рим.9:3). И наш Спаситель Иисус Христос, хотя явился на земле ради спасения целого человечества, однако первее всего и ближайшим образом посвятил Свою деятельность на служение Своему народу, иудеям, и горько оплакивал судьбу его, не внимавшего Его спасительному учению и как бы спешившего к своей погибели. Итак, и самое уже признание христианством патриотической любви достаточно ясно показывает, что христианство далеко от того, чтобы отвергать индивидуальные особенности народов и проявления их; оно, повторяем, только возвышает и очищает их, но не отвергает и не уничтожает, и, вступая в жизнь народа, через посредство них само глубже проникает в нее и теснее соединяется с ней.

Но не во всякой, однако форме (или исповедании) христианство одинаково глубоко проникает в жизнь народа и имеет потому одинаково глубокий характер народности. Нельзя сказать этого прежде всего о протестантстве. Главнейшую отличительную черту этого исповедания составляет несомненно субъективизм и рационализм. Чтобы спастись, мы, по учению протестантства, должны веровать; но, чтобы веровать, нужно убедиться, а, чтобы убедиться, нужно мыслить, и вот мышление, и притом мышление свободное, личное (или личный разум, ratio) выдвинулось на первый план, а с тем вместе естественно ослабел и авторитет откровения и святоотеческих, и церковных вероопределений. Протестантство умалило также значение и внешних проявлений религиозной веры. Протестантское богослужение, как известно, монотонно и сухо; один из главных составных элементов его составляет (после пения) учительство или проповедь; действий же, полных священной торжественности и глубокого значения, в нем мало; немного также и празднеств, и торжеств, имеющих церковно-национальный характер. Зависело же это между прочим от того, что протестантство, отвергнув религиозное почитание святых, икон и мощей, не могло потому и учреждать никаких празднеств в воспоминание того или иного святого, той или иной высоко чествуемой иконы, и это было тем хуже для протестантства, что празднественно-торжественное почитание святых, их останков и прославленных икон имеет немалое влияние на пробуждение и развитие религиозного духа в народе. Но протестантство отвергло не только почитание святых, икон и мощей; оно отвергло также и многие таинства, как такие священнодействия, в которых сообщается особенная благодать Божия, необходимые каждому человеку для устроения спасения, и через то, если не прерывало, то по крайней мере ослабляло связь своих последователей с церковно-благодатною жизнью. Все указанные особенности протестантства, при его общем рационалистическом направлении, не могли, понятно, благоприятно и влиять на углубление его в жизнь народа, а, следовательно, и на развитие его народного характера.

С более народным характером, чем протестантство, является католичество. «Нужно пожить в католических странах, – говорит один протестантский пастор, – чтобы видеть, насколько там религиозная жизнь не только проникла жизнь народа, но даже та и другая взаимно покрываются. Религиозные предписания перешли там в плоть и кровь народа, так, что даже и неверующий подчиняется им. Благодаря, напр., тому, что католическая церковь заменой празднования дня рождения празднованием дня ангела сумела придать этому столь естественному для человеческого сердца празднованию религиозный характер, теперь каждый уже, и верующий, и неверующий, празднует именно день своего ангела (а не день рождения)… Или, чтобы привести другой пример, если бы кто в Великую пятницу захотел удовлетворить свой голод в ресторане мясным блюдом, то он напрасно стал бы требовать его. Предписания католической церкви касательно поста настолько вошли в жизнь народа, что в указанный день нигде и не заготовляется мяса» (Zeitsch. für pastoral-Theologie, 1889, 9 heft, s. 388). Но несмотря на все это, нельзя все же сказать, что католичество на самом деле истинно и глубоко народно. Процитованный сейчас автор народность католической церкви считает даже простою лишь видимостью, почти ничего истинного не имеющей. Разве, говорит он, свидетельствует о народности католичества то, напр., что у католиков в Великую пятницу нельзя достать в гостиницах мясного блюда, и они даже запираются, так как в этот день никто в них и не показывается? Догматы, равно как и учреждения католической церкви большею частью приспособлены лишь к слабостям человеческого сердца и к любви к удобствам. Легче и удобнее, напр., обращаться с молитвами к святым, в отношении к которым чувствуешь себя ближе и смелее, нежели к Богу всеведущему и святому, пред Которым ощущаешь трепет, – и вот почему культ святых стал столь популярным у католиков. Или: легче механически проговорить 10 раз молитву Господню, нежели только один раз сердечно произнести ее, а то и свою самостоятельную молитву, хотя бы она была и не длиннее молитвы Господней. В приведенных словах протестантского пастора, очевидно, слишком уже много сказано, и сказать так, особенно о культе святых и посте, мог только протестант. Культ святых никоим образом нельзя считать продуктом лишь приспособления к слабости человеческого сердца; напротив, он есть выражение глубокой потребности, сознающей свою греховность души человеческой – иметь в лице святых молитвенников и ходатаев пред Богом; в нем выражается также и идея живого общения между живыми и отошедшими в вечность душами, идея истинно и глубоко христианская. Точно так же и пост, в определенные Церковью времена, имеет глубокий смысл: в нем выражается наша покорность пред определениями Церкви, а главное – давая перевес духу над плотью, он тем самым возвышает и настраивает нас духовно. Но как ни пристрастны и ни преувеличенны вышеприведенные слова протестантского пастора, однако в них есть и доля истины. Католичество действительно имеет такие особенности, которые не могут благоприятно влиять на развитие его народного характера. Прежде всего оно, подобно протестантству, в некотором отношении также не свободно от рационализма. Оторвавшись от единства вселенского церковного предания, и оно предоставило разуму некоторое право решения в вопросах веры, но только, в отличие от протестантства, не разуму каждого верующего, а разуму иерархии и главным образом представителя ее, папы, и правом этим иерархия или собственно папа не преминул воспользоваться: объявлены были новые догматы, каких вселенская Церковь не знала (догмат об исхождении Св. Духа и от Сына, догмат о непорочном зачатии Богоматери и догмат о главенстве и непогрешимости папы). Чрез это, а также и вследствие других причин, говорить о которых здесь нам нет нужды, папа и иерархия вообще были возвышены в католичестве до таких пределов, в которых терялась уже живая непосредственная связь между иерархией и остальными верующими, составляющими паству. Последние почти совсем принижались пред иерархией; им не дозволяется, напр., причащаться под обоими видами, не дозволялось даже беспрепятственно пользоваться Св. Писанием, этим неистощимым источником христианского просвещения и воспитания. Но и этого еще мало. У пасомых отнимается в католичестве и самое, по-видимому, неотъемлемое право – свобода мыслить о религиозных предметах; бывали даже посягательства отнять у них свободу и в области мирской их жизни, в области науки, искусства, жизни общественной и государственной. И здесь оно хотело господствовать столь же безгранично, как в области религиозно-церковной, хотело предписывать и светской жизни не только направление, но и самые формы. Словом, оно хотело, как бы выдрессировать верующих по-своему и во всех отношениях, убить в них всякую самодеятельность, живое сердечное отношение их к христианской религии, довести их до пассивного состояния, в котором бы они механически исполняли религиозные обряды и рабски подчинялись церковной дисциплине. Но при таком стремлении католичества к полному господству над совестью верующих возможно ли, чтобы оно глубоко проникало в народную жизнь и как бы сливалось с нею? Нет; где одна сторона хочет только безусловно господствовать над другой, иерархия над паствой, где, вследствие этого, необходимо подавляется живое отношение верующих к христианской религии и церкви, где даже затрудняется им пользование самым источником богооткровенных истин, Св. Писанием, там трудно ожидать и глубокого проникновения христианства в жизнь народа. И действительно, это и замечается по крайней мере в некоторых католических странах. Известно, что во Франции и в Италии, странах изначала католических, в настоящее время христианство ослабело в весьма значительной степени, и это начальное явление нельзя не объяснить отчасти и недовольством народа католическою системою, действующею деспотически подавляющим образом. Немало могло бы, по-видимому, привлекать народ к католичеству его богослужение, стройное и блестящее, но дело в том, что блеск и пышность его доведены в католичестве уже до крайности, и оттого оно более поражает внешние чувства верующих, чем будят мысль и внутреннее чувство их, более останавливает внимание на себе самом, чем служит средством для обращения духа к миру высшему, духовному. К тому же, совершается оно на латинском языке, неприятном для большинства верующих.

Наибольшею народностью бесспорно обладает православие, так как оно глубоко и всестороннее обнимает жизнь народа. В нем нет тех крайностей, в какие впали римское католичество с одной стороны, и немецкое протестантство с другой. Оно не возводит, как католичество, человеческие мнения и соображения в достоинство богооткровенных истин, не выводит новых догматов через ряд рациональных заключений, каков догмат о Filioque, не возвеличивает сверх меры человеческого достоинства, хотя бы и по отношению к Богоматери и святыне, не приписывает, ни Богоматери свободного от первородного греха зачатия, ни святым – сверхдолжных якобы заслуг пред Богом, и только одного Богочеловека Иисуса Христа признает непричастным первородному греху, равно как и всякому личному, и только на Его заслуги смотрит, как на непреизбыточествующие. Тем не менее, оно высоко чтит как Божию Матерь, величая Ее честнейшею Херувим, так и святых, как благоугодивших Богу и близких Ему, и действенных ходатаев за нас пред Ним, и тем существенно отличается от протестантства, отвергнувшего культ святых. Оно не возвышает также и иерархии настолько, чтобы придавать ей исключительное, безусловно – господственное значение к отношению к остальным верующим, как делает это католицизм; но, с другой стороны, и не унижает ее, как протестантство, не смотрит на нее, как только на орган учительства и управления; по православному учению, иерархия – не только орган учительства и управления церковного, но и раздаятельница благодатных даров, и потому существует она не jure humano, а jure divino. В отношении к пасомым православная иерархия стоит несравненно ближе, чем католическая. Она не стремится деспотически господствовать над ними, не подавляет самодеятельности и самостоятельности их, напротив, допускает свободу и другие права, принадлежащие пасомым совместно с членами иерархии, дозволяет всем читать Св. Писание, приобщаться св. Тайн под обоими видами и т. д. Но с другой стороны, она заботится и о том, чтобы самостоятельность и свобода отдельных верующих не переходили за границу, за которой они, переставая быть полезными для них, грозят им отпадением от общецерковной веры и сопровождаются вредом для их вечного спасения, – и этим отличается от протестантства, допускающего полное, ничем не сдерживаемое, свободомыслие и равноправность частных лиц с иерархией. Самое богослужение Православной Церкви имеет особенный характер: в нем нет ни той крайней пластичности и помпы, какая свойственна католическому богослужению, ни той сухости и монотонности, какая свойственна богослужению протестантскому, напротив, в нем внешнее и чувственное гармонически соединено с внутренним и духовным, и вот почему в противоположность как католическому богослужению, которое, благодаря преобладанию в нем внешней чувственной стороны, действует преимущественно на внешние же чувства верующих, – так и протестантскому, которое, благодаря преобладанию в нем учительства действует преимущественно на ум, – богослужение православное действует сколько на чувства, столько же и на дух верующих, или точнее – от чувственного и видимого оно постепенно возводит дух верующих к высшему, невидимому и духовному. Во всех указанных отношениях православие несомненно представляет собою христианство в его истинном и неповрежденном виде; а как все истинное и чуждое односторонностей по самой природе своей, конечно, глубже и целостнее охватывает человека, так должно быть и с православием. И действительно, оно целостнее, чем протестантство и католичество, охватывает жизнь народа и глубже проникает ее, особенно – жизнь нашего родного русского народа. Всем известно, как высоко русский народ дорожит своею православною верою; это – неприкосновенная его святыня; за нее он готов жертвовать всем, даже самою жизнью, и не раз доказал это на деле. Когда, напр., в смутный период междуцарствия грозила опасность не только отечеству, но и самой православной вере от нашествия поляков, русский народ восстал тогда, как один человек, на защиту отечества и своей веры. Православие не было подавлено, несмотря на все усилия к тому со стороны польского духовенства и панства, даже и в тех русских провинциях, кои подпали польскому владычеству и долгое время находились под ним. Все, что было достигнуто в этом отношении, ограничивалось лишь образованием унии, но и она не могла, однако, пустить глубоких корней в народе, что и доказывается фактом возвращения униатов к православию. Можем даже сказать, что вне православия жизнь русского народа не может быть и понята, как следует. И прежде всего православие в значительной мере содействовало развитию сознания единства, присущего (сознания) русскому народу, и во времена разделения его на мелкие княжества, содействовало именно тем, что, распространяясь все дальше и дальше от своего центра, матери русских городов, сближало разрозненные русские племена и связывало их крепкими узами духовного общения. Оно же содействовало и развитию в русском народе духа смирения, терпения и самопожертвования – тем между прочим, что дало ему такие высоко назидательные произведения, как псалмы Давида, творения св. отцов и жития святых, к которым и доселе народ русский продолжает питать великую любовь. А всем известная набожность нашего народа, выражающаяся и в любви его к храмам, как местам особенного присутствия Божия, и в богатом украшении их, и в почитании, и украшении св. икон, особенно прославившихся чудодейственною силою; и в путешествиях ко св. местам, и в соблюдении постов, в подаянии милостыни как нищим, так и заключенным в тюрьмах, и в частом употреблении крестного знамения и т. д. – есть уже прямое и очевиднейшее доказательство глубокого влияния православия на жизнь народную. Так, значит, тесно и всесторонне связана жизнь нашего народа с православием. Она почти и не отделима от него. На этом основании славянофилы стали усвоять православию даже исключительно национальное значение и были близки к отрицанию значения его общечеловеческого, что, очевидно, было уже ошибкой с их стороны. Но сколь ни народно наше православие, это, однако ж, не значит, чтобы не было и никакой уже необходимости заботиться более о развитии и возвышении его народного характера. В чем же заключается эта необходимость, и в чем затем должно выражаться самое содействие, особенно со стороны пастыря Церкви, развитию и возвышению народного характера православия?

Ф. Ор-ский

(Окончание следует).

Что в наше время пастырь Церкви должен быть лицом научно-образованным, что деятельность его лишь в том случае может достигать своей цели, если он будет обладать не только богословским образованием, но и основательными сведениями по всем тем предметам, которые входят в программу общего образования, – это не подлежит сомнению. Сомневаться в этом могут лишь недоброжелатели нашего духовенства или лица, недостаточно знакомые с характером пастырской деятельности и ее задачами. Но должен ли пастырь Церкви знакомиться также с произведениями современной светской литературы, не имеющими научного характера? Этот вопрос решается различно и поэтому нуждается в разъяснении.

Нашу современную светскую литературу нередко упрекают за ее крайне реальное направление, за то, что она, вместо того, чтобы быть руководительной обществом, вместо того, чтобы указывать ему высшие идеалы, сама подчиняется испорченным вкусам и разнузданным инстинктам «толпы» и отражает в себе, как в зеркале, весь ее жалкий внутренний мир со всем его скудоумием, пошлостью чувств, мелочностью интересов и т. под. Упреки эти, к сожалению, небезосновательны. Небезосновательны также жалобы на то, что чтение многих современных литературных произведений часто производит на заурядного читателя не столько полезное, сколько вредное влияние, знакомя его с разного рода ненормальными явлениями жизни человеческой и возбуждая в нем такие стремления, которые не соответствуют требованиям религии и нравственности. Поэтому многие из лиц, хорошо знакомых с направлением современной светской литературы, не только не позволяют своим детям и воспитанникам читать без выбора всякое первое попавшееся под руки произведение, но и находят несоответствующим высокому званию пастыря Церкви, если заставляют последнего за чтением какого-либо романа или светского журнала.

Но, как не все полезное для всех и всегда полезно, так, равным образом, и вредное для многих, не для всякого вредно и даже может быть иногда для некоторых полезным. Так, например, яды, разрушительное действие которых на человеческий организм общеизвестно, могут при надлежащем употреблении содействовать укреплению и восстановлению здоровья. Подобным образом и те литературные произведения, которые производят вредное влияние на одних читателей, другим могут приносить пользу. Пастырь же Церкви не только может, но и должен извлекать пользу из произведений светской литературы и обращаться к ним, как к одному из средств к достижению целей своего спасительного служения.

Пастырская деятельность вращается по преимуществу в сфере духовной жизни. Главная ее задача состоит в том, чтобы врачевать духовные недуги и развивать, укреплять и охранять в душах верующих начала православной веры и христианского благочестия. Поэтому пастырь Церкви должен тщательно изучать духовную жизнь своей паствы как в ее существе, так и во всех ее разнообразных проявлениях. Только в таком случае он может с точностью определять, какие именно недостатки своей паствы он должен исправлять и устранять и какие задатки добра и истины развивать или ограждать от пагубных влияний. Одним из главных средств к изучению духовной жизни паствы служит возможно более близкое общение пастыря с нею. Но духовная жизнь человека представляет собою такой таинственный мир, что проникновение в него и изучение всех его тайн представляет собою задачу, невыполнимую для единоличных сил человека. Поэтому пастырь Церкви должен пользоваться опытами других лиц и прежде всего искать для себя руководства в Слове Божием, в творениях св. отцов и учителей Церкви и в нашей богословской литературе. Но вместе с тем он не должен пренебрегать и теми опытами изучения духовной жизни нашего народа, какие представляет современная светская литература. Хотя в нашей светской литературе преобладает отрицательное направление, тем не менее в ней встречается немало и произведений противоположного характера, так, что в общем она представляет довольно верный образ современной жизни. Поэтому пастырь Церкви чрез чтение современных литературных произведений может знакомиться со многим из того, что могло ускользнуть от его внимания при непосредственном изучении своей паствы, но на что должна быть направлена его пастырская деятельность для духовной пользы прихожан. По-видимому, некоторые из сельских приходов настолько замкнуты в себе, настолько изолированы, что жизнь в них течет совершенно независимо от общей культурной жизни народа, отражающейся одной из существенных своих сторон в литературе. Но это явление лишь кажущееся. На самом деле жизнь не только целых общин, но и каждого отдельного индивидуума течет в связи с общею жизнью народа, и все, что происходит в последней, отражается более или менее на первой. Поэтому и жизнь каждого прихода вполне может быть понята лишь в связи с общею жизнью, воспроизводимою в литературе. Сверх того, должно иметь в виду то, что далеко не вся современная светская литература имеет реалистический характер. Она не ограничивается изображением действительности, но представляет немало таких произведений, которые имеют целью проводить в общество те или другие воззрения, направлять его в ту или другую сторону. В особенности это следует сказать о народной литературе, которая в последнее время получила довольно широкое развитие благодаря тому живому участию, какое приняли в ней лица, обладающие несомненным литературным талантом и желающие оказать посильное содействие делу народного просвещения, и которая поэтому может оказывать сильное влияние на простой народ, с особым доверием относящейся к печатному слову. Хотя авторы подобного рода произведений обыкновенно преследуют добрые цели, но иногда они, вследствие недостаточного знакомства с учением христианской веры и нравственности, и вследствие увлечения ложными учениями, не столько направляют народ на путь истины, сколько совращают с него. Поэтому пастырь Церкви с особым вниманием должен следить за этою литературою, чтобы своевременно знать, согласные или несогласные с христианским учением воззрения проводит она в общество, и, чтобы таким образом постоянно иметь возможность, первые – развивать на почве христианской веры и благочестия, а от вторых – охранять свою паству. В этом отношении он должен следовать примеру св. отцов и учителей Церкви, из которых весьма многие самым тщательным образом изучали даже языческую и еретическую литературу, и распространяемые в ней лжеучения и клеветы на Православную Церковь, имея в виду главным образом ту цель, чтобы выяснять их несостоятельность и предохранять свою паству от увлечения ими, противопоставляя им истинное учение христианской веры и нравственности.

Но ознакомление с современной светской литературой лишь в том случае может быть плодотворным для пастыря, если оно будет иметь характер не простого чтения, а изучения. Оно должно быть 1) строго критическим. В значительной части произведений современной светской литературы преследуются определенные тенденции, и одни и те же явления жизни изображаются различно, смотря по тому, с какой точки зрения к ним относятся. Поэтому пастырь Церкви должен уметь из разноречивых изображений составить верное представление об интересующих его явлениях жизни и отличать правильные воззрения от ложных, полагая в основу своего суждения учение Православной Церкви. 2) Оно не должно быть случайным и бесцельным, но должно иметь строго определенную цель. Пастырь Церкви должен должен знакомиться со светскою литературою не ради лишь наполнения своего досуга и не для того, чтобы иметь возможность при удобном случае заявить о своем знакомстве с литературным произведением, составляющим предмет разговоров в светском обществе, но для того, чтобы изучать то, что стоит в непосредственной связи с задачами пастырского служения. Поэтому он должен останавливать свое внимание не на каждом первом попавшемся под руки литературном произведении, но лишь на таких, которые могут содействовать достижению указанной цели. 3) Оно, как и всякое изучение, должно вестись систематически, по определенному плану и, по возможности, в определенные часы, свободные от исполнения прямых пастырских обязанностей.

Н. Д.

1. Как совершать литургию двум священникам без диакона?

Порядок совершения литургии двумя священниками без диакона практикуется во многих епархиях следующий: 1) проскомидия и первое каждение перед литургией оглашенных совершаются младшим священником; 2) начало литургии и первую ектению произносит старший священник; 3) малую ектению с возгласами произносит младший; 4) на «малом входе» несет Евангелие и произносит «премудрость прости» и возглашает «яко свят» старший; 5) по «Святый Боже» перед прокимном и перед чтением Апостола и Евангелия возгласы «премудрость» и «вонмем» произносит младший, а – «мир всем» старший; 6) во время чтения Апостола совершает каждение младший, а старший читает Евангелие и произносит сугубую ектению; 7) ектению об оглашенных и возглас «елицы оглашенния изыдите» и проч. произносит младший, а старший последнюю ектению перед Херувимской песнью, – он совершает и каждение во время пения этой песни; 8) на «великом выходе» старший берет потир и поминает Государя Императора и Государыню Императрицу, а младший берет дискос и поминает Наследника Цесаревича и весь царствующий Дом, Св. Синод и местного архиерея, потом старший заканчивает поминовение по обычаю, ставит чашу на престол, берет дискос от другого священника и, поставив его на своем месте, совершает каждение, а младший закрывает завесу и произносит ектению «исполним молитву нашу Господеви»; 9) начиная от «мир всем» (после возгласа «милостию и щедротами») и до «и да будут милости» совершает старший священник; 10) ектению «вся святыя помянувше» произносит младший, а старший возглашает «и сподоби нас Владыко», выносит св. чашу, произнося «со страхом Божиим» и т. д. до «всегда, ныне и присно»; 11) ектению «прости приимше» с возгласом «яко Ты еси освящение» произносит младший, а старший на возглас «яко Ты еси освящение» берет Евангелие и полагает его на антиминсе по обычаю; 12) возглас «с миром изыдем» и «Господу помолимся» произносит младший священник, – он же читает и заамвонную молитву, а старший делает «отпуст».

Впрочем, в некоторых епархиях порядок совершения литургии двумя священниками без диакона несколько разнится от вышеизложенного, а именно: на «великом выходе» старший священник вместе с потиром выносит и дискос, а младший – св. крест. Так как у нас нет правила, определяющего порядок совершения литургии одним священником без диакона, то установление того или другого порядка в этом случае зависит от усмотрения местной епархиальной власти, вследствие чего мы рекомендовали бы о. В-лию М-цкому свящ. В-ской епархии, возбудившему вопрос о порядке совершения литургии двумя священниками без диакона, или следовать тому порядку (изложенному нами), какой практикуется во многих епархиях, и какой, быть может, принят и в В-ской епархии, или же в противном случае обратиться за необходимыми разъяснениями к местной епархиальной власти.

2) Можно ли священнику принимать к себе на исповедь ближайших родственников?

В крайних случаях, напр., в случае смертной опасности, угрожающей родственникам, священник может и должен исповедовать их, чтобы они не отошли в загробную жизнь, не получив разрешения во грехах и не лишившись последнего напутствования св. Таин. Без крайней же нужды священнику лучше не принимать ближайших родственников на исповедь к себе, так как они по естественному чувству стыда могут не искренно раскаяться в своих грехах, да и сам священник из исповеди родственников легко может узнать то, что может расстроить его добрые отношения к родным. Конечно, искренняя исповедь исключает ложный стыд в кающемся пред духовником, хотя бы и родным, да и сам духовник должен невозмутимо относиться ко всему, что он узнает от кающихся на исповеди, но дело в том, что люди остаются людьми – с своими слабостями и немощами, а потому лучше для них без крайней нужды не подвергать себя искушениям.

3) При освящении храма иереем, должны ли быть помазываемы стены освящаемой церкви св. миром, или по крайней мере св. елеем?

Этот вопрос, по словам о. благочинного – священника К-ской еп. В-лия Б-ского, возникает в виду того, что некоторые иереи при освящении храма руководствуются «Пособием к изучению устава богослужения в Прав. Церкви» свящ. К. Никольского и, следуя указаниям этой книги, помазывают стены храма св. миром, так как в ней, хотя и приведено определение Св. Синода 1732 г. июля 18 дня, запрещающее при освящении храма иереем помазывать стены храма св. миром, но в другом месте ее, немного выше, говорится, что при освящении храма священником совершаются, за немногими исключениями, те же священнодействия, какие бывают при освящении храма архиереем, и в подстрочном примечании той же книги сделана ссылка на какую-то книжку, в которой указано иерею помазывать св. миром трапезу и стены храма, и при этом оговорено, что «обыкновенно и ныне таким же образом совершается освящение храма иереем» . Другие же священники, по словам того же о. В-лия Б-ского, при освящении храма руководствуются какой-то старинной книжкой, содержащей полное последование освящения храма иереем и, следуя этому последованию, помазывают стены храма св. елеем. Кто же, спрашивает о. Б-ский, поступает непогрешительно?

В разъяснение недоумения, заявляемого о. Б-ским, должно сказать, что о. К. Никольский в своем «Пособии к изучению устава богослужения в Православной Церкви» излагает, что освящение храма иереем вполне согласно с тем чином, который содержится в Большом Требнике под заглавием «Последование, како священный антиминс положити в новосозданном храме, данный от архиерея архимандриту, или игумену, или протопресвитеру, или пресвитеру, избранну на сие и искусну». Понятно, что этому последованию, как санкционированному у нас высшей церковной властью и данному в руководство священнику на случай освящения храма пресвитером, и должно им руководствоваться, а не другим последованием, находящимся в какой-то старинной книге. Только при этом нужно заметить, что некоторые иереи, руководствуясь книгой о. К. Никольского, в которой, как мы сказали, чин освящения храма иереем изложен вполне согласно с чином или последованием, находящимся в Большом Требнике, совершенно напрасно и неосновательно находят в этой книжке указание на то, чтобы при освящении церкви иереем помазывались св. миром стены храма. Дело в том, что ссылка о. К. Никольского (в подстрочном примечании) на какую-то старинную книжку, в которой говорится о миропомазании иереем трапезы и стен храма, не имеет практически-обязательного для кого-либо значения, а имеет чисто историческое значение. Правда, о. К. Никольский, сославшись (в подстрочном примечании) на какую-то старинную книжку, в которой говорится о миропомазании иереем трапезы и стен храма, выражается, что и «ныне обыкновенно таким же образом совершается освящение храма». Но это выражение не дает основания думать, что и ныне священник, освящая храм, может помазывать стены храма миром, так как оно, во-первых, относится ко всему порядку освящения храма, изложенному о. К. Никольским по старинной книге и процитованной в подстрочном примечании, а, во-вторых, потому, что о. К. Никольский в самом тексте своей книги поместил определение Св. Синода 1732 г. 18 июля, запрещающее иерею при освящении храма помазывать св. миром стены его, какое запрещение имеет безусловно обязательное и действующее по сие время значение; да и в другом месте – немного выше, и тоже в тексте своей книги, о. К. Никольский дает понять, что при освящении храма священником совершаются, за небольшими исключениями, те же священнодействия, какие бывают при освящении храма архиереем, к каким исключениям он потом отнес и помазание миром стен храма. Итак, по книге о. К. Никольского вовсе не выходит, чтобы священник, руководствуясь ею при освящении храма, мог миропомазывать стены, освящаемой им церкви.

Что касается того, что другие священники при освящении храма руководствуются какою-то (?) старинною книжкою, в которой говорится о помазании от иерея стен храма св. елеем, то если бы такая книжка и действительно существовала, и была у кого-либо из приходских пастырей, то она не имеет канонического руководственного значения, как несогласная с существующим чином освящения храма иереем. В существующем чине освящения храма иереем помину нет о помазании стен храма елеем; не упоминается об этом действии и в частных руководствах, данных священникам на случай освящения ими храма, как, напр., в руководстве, напечатанном во Владимирских епархиальных ведомостях, составленных на основании существующего чина освящения храма от иерея, по соображению с таковым же чином освящения храма от архиерея. (Это руководство было перепечатано в кн. Маврицкого «Свод узаконений и заметок по вопросам пастырской практики», в календаре для духовенства за 1879 г., и др.). Еще некоторым основанием, для помазания стен храма елеем (но не миром), при освящении иереем новосозданной церкви, может служить то, что и по чину освящения нового дома (изданному с благословения Св. Синода и вошедшего в так называемый Дополнительный Требник) полагается помазывание елеем стен дома, наподобие помазания миром стен храма при архиерейском освящении его.

4) Падучая болезнь служит ли препятствием к заключению брака?

В нашем законодательстве о брачном союзе падучая болезнь не признана препятствием к заключению брака; потому священник не имеет права уклоняться от повенчания лиц, подверженных падучей болезни. Само собою разумеется, что в том случае, когда придется ему венчать лиц, подверженных падучей болезни, должен действовать не на формально-юридической только почве, но и поступать по внушению пастырского долга: как отец, искренно заботящийся о душевном и внешнем благе своих духовных детей, он может, и нравственно обязан, с пастырскою настойчивостью внушать страдающим падучею болезнью, чтобы они воздержались от брачного союза, указав как им самим, так и родственникам их на опасный характер и на возможность наследственной передачи этого недуга.

Слава Богу, Господь сподобил меня приобрести для св. Церкви Христовой и евреев, и лютеран, и католиков, и раскольников. Расскажу, что помню, о том, как я поступал при присоединении означенных лиц.

1) На первых же порах моей священнической деятельности является ко мне еврей и объявляет о своем желании принять св. крещение. Надобно сказать, что в округе моего прихода подавляющее большинство были лютеране, но еврей хотел принять именно православную веру, как веру русского Царя, которого именем и захотел он назваться. Высказал он мне еще и ту причину своего обращения в православие, что православные радушнее, чем лютеране, и, что самое богослужение православное ему более нравится, чем лютеранское. Но в присоединении к св. Православной Церкви, явившегося ко мне еврея, оказались важные затруднения. В моем приходе евреям жить не позволялось; притом, паспорт желающего окреститься был просрочен и, если бы он явился в полицию, конечно, его отправили бы, куда следует, по этапу. Поэтому, а равно и для того, чтобы мне можно было удобнее учить его св. вере Христовой, я приютил его в церковном доме, представил его прошение о желании его принять православие с паспортом епархиальному начальству и просил его разрешения по научении еврея истинам Православной Церкви окрестить его.

Большое затруднение было для меня научить св. вере желающего креститься; кроме еврейского языка он понимал только по-немецки и по-латышски. Так как у меня были катехизисы и молитвенник на латышском языке, на этом же языке и отправлялась церковная служба для латышей, то и стал я учить еврея св. вере по-латышски. Заповеди он изучил скоро; они были ему знакомы, но туго давались ему символ веры и молитвы. Около месяца еврей прожил у меня, в страхе за себя, и прилежно обучаясь св. вере Христовой; питался он большею частью сухоядением. Наконец, по наведении нужных справок об ищущем св. крещения, прислало мне епархиальное начальство разрешение крестить его, но было предписано мне предварительно научить его истинам Православной Церкви. Теперь я и мои ученики ободрились, и еврей стал учиться еще прилежнее. Найдены были восприемники, приготовлена была достаточная купель, поставлены были в церкви ширмы, за которыми нужно было оглашенному раздеваться пред крещением и окрещенному одеваться. И вот, в одно воскресенье пред литургией Бог привел мне просветить св. крещением возрастного человека и за литургией приобщить его св. Таин; бывшие в церкви мои прихожане радовались вместе со мною этому событию и как родного принимали новопросвещенного св. крещением Николая, особенно его крестные отец и мать. Впоследствии он был приписан к одному христианскому обществу и был повенчан на православной девице.

Через несколько лет по окрещении мною еврея Николая, является ко мне другой еврей тоже с желанием присоединиться к св. Православной Церкви. Новопросвещенному Николаю мною внушено было склонять к вере во Христа Спасителя, истинного Мессию, и других своих единоплеменников; и вот, живя в одном месте, Николай сошелся со знакомым ему евреем, объявил ему о своем крещении и начал убеждать его, чтобы и он последовал его примеру. Еврей не отказался и после некоторого колебания, по указанию Николая, обратился ко мне. Я принял его и уже по прежнему примеру и порядку представил при своем рапорте его прошение епархиальному начальству. Новый еврей имел свой паспорт в порядке, и я уже не опасался за него, как за Николая. Он жил уже не в церковном доме и по уведомлении мною полиции о желании еврея принять св. крещение, она не беспокоила его. Только вновь ищущий св. крещения оказался не так усердно изучающим истины св. веры Христовой, как Николай. К тому же он очень плохо знал и латышскую грамоту, а русской совсем не знал. И вот мне долго и трудно пришлось научение желающего креститься, хотя самым необходимым истинам св. веры. Но, наконец, и этот еврей просвещен был св. крещением и назван по имени уже нового русского Царя, Александром. Приведет ли мне Господь просветить св. крещением третьего еврея при третьем Царе русском, не знаю, будущее в руках Божиих.

2) Сколько лиц мною присоединено к св. Православной Церкви из лютеранства, не помню. Но, когда служил я при латышском приходе, едва ли какой год проходил без того, чтобы я не присоединил к православию нескольких лютеран. Так как лютеране – люди грамотные, и христиане, то учить их св. вере Христовой гораздо легче, чем евреев. Они не знают только православных молитв и символа веры, молитву Господню и десять заповедей они знают, хотя с малым отличием в десяти заповедях: у них, не почитающих св. икон, по какой-то странности нет нашей второй заповеди, а наша десятая разделена на две. Но при присоединении лютеран-латышей в Лифляндии, где пришлось мне служить, было другое затруднение. Там был закон присоединять к православию латышей не ранее, как спустя шесть месяцев по изъявлении ими желания принять св. веру православную. Свое желание латыш должен был заявить священнику при полицейском чиновнике, обычно лютеранине, и это заявление по заведенному порядку записывалось в шнуровую при церкви книгу, а изъявившему желание принять православие давалось печатное свидетельство за подписью священника и полицейского чиновника. Хорошо было, если желающий присоединиться к православию сохранял это свидетельство, или заявил о своем желании принять православие при той же церкви, при которой желал и присоединиться; тогда сомнения в присоединении его не было. В противном случае нужно было явиться со священником той церкви, при которой он изъявлял прежде свое желание присоединиться к православию. Бывало и так, что изъявивший желание принять православие при множестве изъявлявших оное иногда целыми сотнями, был пропущен и не был записан в книгу. И вот, нужно было вновь записывать его только в число желающих принять православие и потом уже через шесть месяцев присоединять к св. Православной Церкви, если только он оставался тверд в своем желании принять православие в течение полугода, находясь в лютеранской среде, чуждой православию. Слава Богу, закон о шестимесячном сроке для латышей-лютеран, желающих принять православие, уже отменен.

Помню вот какие случаи при присоединении мною из лютеранства к православию.

а) При каждой церкви в Лифляндии обычно полагалась школа, в которой дети крестьян обучались Закону Божию, русскому языку, арифметике, письму и пению. Так как русскому языку в лютеранских школах дети не обучались, то крестьяне и лютеранского исповедания, желавшие научить своих детей по-русски, отдавали их в православные школы при церквах. Вот и в мою школу отдал учиться своих двух мальчиков отставной солдат-лютеранин. Дети-лютеране, попав в среду детей православных, на первых порах терпели насмешки и сами не щадили обычаев православных. Узнав об этом, при первом же уроке своем по Закону Божию я строго запретил детям православным осуждать лютеранские обычаи, а равно и вновь прибывшим детям лютеранам порицать православие. «Ведь вы еще не знаете всей важности обычаев Православной Церкви, – говорил я им, – как же вы можете ценить их: худы ли они, или хороши? А вот, сперва поучитесь здесь, послушайте не меня, а вот св. Библии, которую и мы почитаем, как и лютеране, за книгу божественную, тогда уже и судите о православии, истинная ли это вера, или неистинная?» Сначала я не заставлял детей лютеран учить православный катехизис, но потом они выпросили его у меня, отец их позволял им учить его; да правда в кратком катехизисе, который тогда один еще и был переведен на латышский язык ничего почти и не было против лютеранства. Но я дополнял его и разъяснял детям отличие православия от лютеранства. И дети-лютеране не только не стали осмеивать обычаи православные, но охотно стали вместе молиться с православными, читать и петь молитвы православные, ходить в Церковь Православную, а через год стали уже просить меня присоединить их к Православной Церкви. Разумеется, я им отказал в этом и сказал, что они еще дети и должны быть в полном повиновении своим родителям. После лета, на осень, отец снова привозит их в мою школу и объявляет мне, что дети его хотят присоединиться к Православной Церкви. Я объявил ему, что дети в его полном распоряжении; поэтому я могу присоединить их ко св. вере Христовой только тогда, когда он и его жена захотят этого и дадут мне письменное обязательство, что своих детей будут учить православной вере и не будут отклонять от нее в лютеранство. А еще лучше он и его жена сделают, если сами присоединятся к православию – этой самой древней, твердой и истинно Христовой вере. – «Я сам, пожалуй, присоединился бы к Православной Церкви, – сказал мне служивый, – да моя жена никак не хочет этого; притом в нашей волости почти нет православных, и Церковь русская очень удалена от нас; неудобно нам присоединиться к православию». «Это воля ваша, я не могу заставить вас присоединиться к св. Церкви Православной, равно как присоединить к ней и ваших детей. Подумайте об этом; торопиться таким важным делом нужды нет: слава Богу, вы сами и ваши дети здоровы». Отец не решился пока дозволить детям принять православие, но оставил их в моей школе.

На праздник Рождества Христова дети-лютеране уехали домой, но после праздника отец, привезший их в школу, объявляет мне, что дети-ученики крепко настаивают на присоединении их к православию, и, что он и его жена позволяют им присоединиться. Я объявил отцу, что я присоединю его детей к св. православной вере в Великий пост, когда они поговеют и приобщатся св. Таин Христовых вместе с другими детьми православными. Так я и сделал; как рады были мои новоприсоединенные дети, что были удостоены св. миропомазания и причащения святейших Тела и Крови Христовых! Этого великого дара лишены были они в лютеранстве.

6) Как выше сказано было, в моем ведении были и православные арестанты, заключенные в тюрьме. Там я их посещал, утешал, наставлял; всегда давал я им книги для чтения, особенно свои сочинения, отпечатанные мною на латышском языке¹³⁵, а латыши составляли самую большую часть арестантов. Православные арестанты находились не одни, а с другими, большею частью лютеранами, которые слышали мои наставления православным и читали, даваемые им мною, книги. В тюрьме была особенная комната, где можно было отправлять богослужение для арестантов, – и я по временам, обычно в воскресный, или праздничный день, после литургии в церкви совершал для них часы, на которых обычно говорил им поучения. За православным богослужением дозволялось быть и неправославным арестантам, по их желанию, и они охотно посещали православное богослужение; редкие только оставались в камерах, а обычно и лютеране, и католики приходили за отправляемое мною богослужение и слушали мои поучения.

В одно из моих посещений тюрьмы два важных арестанта изъявили мне желание присоединиться к православию; я усугубил посещение тюрьмы и наставление в истинах св. Православной Церкви изъявивших желание принадлежать к ней. По достаточном наставлении, я присоединил к православию двух лютеран арестантов и официально уведомил об этом начальство тюремное, обычно лютеранское. Сильно встревожено было оно таким моим поступком и в следующее же мое отправление богослужения в тюрьме позволило быть при нем только православным, а лютеранам и католикам воспретило. Удивился я, когда пришли за богослужение только трое или четверо православных. «Отчего же иноверцы сегодня не пришли за богослужение?» – спрашиваю я смотрителя тюрьмы, не начав еще богослужения. «Да они не желают», – ответил мне смотритель. «Странно, – говорю я, – всегда желали быть при православном богослужении, а сегодня не нашлось даже ни одного желающего». Приглашаю смотрителя в камеры и спрашиваю, кто из арестантов желает быть при богослужении? Оказалось, желающих довольно, и я пригласил их за богослужение, которое обычным порядком с произношением поучения я и отправил для всех арестантов. Но мне даром это не обошлось: трудно, конечно, этому поверить, но мне воспрещено было посещать тюрьму, мне – члену тюремного комитета, православному и вместе тюремному священнику, обязанному давать наставления и арестантам. Видите ли, я стал развращать и совращать лютеран в православие, – так было сказано в официальной бумаге ко мне. Разумеется, я пожаловался на это оскорбительное и незаконное распоряжение епархиальному начальству, по сношении которого с высшим губернским начальством мне снова отворили двери тюрьмы; но при моем посещении тюрьмы уже всегда стал присутствовать сам исправник. Не стесняясь его присутствием, я делал свое дело, наставлял арестантов и отправлял для них богослужение. Один раз, после отправления мною в тюрьме богослужения и после моего поучения в присутствии исправника, один из богомольцев арестант-лютеранин объявил мне, что он желает принять св. православную веру. Я, разумеется, хвалю его доброе желание и спрашиваю, что его заставляет оставить лютеранство и принять православие? Не думает ли он за это принятие освободиться от суда и от заключения в тюрьме? Он ответил мне: потому он хочет быть православным, что Православная Церковь так хорошо заботится и об арестантах, отправляет для них богослужение, не лишает их даже св. причастия, – а вот они, лютеране, здесь лишены этого, «мы здесь как скоты какие». Вспылил на него исправник и начал доказывать, что за принятие православия он никакой выгоды не получит, что он ведь не знает православия, и что ему несравненно труднее исполнять веру православную, чем лютеранскую. Я сказал арестанту, что нужно содержать не ту веру, которая легче, а ту, которая истиннее и спасительнее; а что касается незнания веры православной, то Бог милостив, он более узнает ее, когда примет ее; и как он полюбит ее, когда она будет сообщать ему такое обилие благодати Божией, какое она дарует всякому православному! Исправник хотел было снова возражать, но я остановил его, сказав, что закон православного Государя Императора дозволяет всякому лютеранину и арестанту принимать св. православие, – и никто и никому не имеет права препятствовать в этом деле. «Поэтому будь тверд, будущий брат мой во Христе, – обращаюсь я, к изъявившему желание присоединиться к православию, – хотя ты и арестант, будь тверд в своем добром намерении принять истинно Христову и спасительную веру православную». Через короткое время я посетил тюрьму; мне хотелось еще побеседовать, с изъявившим желание принять православие, арестантом. Но мне сказали, что едва ли не на другой день после моего последнего служения в тюрьме, изъявивший желание присоединиться к православию был выпущен из тюрьмы и отправлен в свою деревню. «Вот какая сильная вера православная, – вырвалось у меня, – лишь только арестант изъявил желание принять ее, как и выпущен был на волю».

в) Как сказано было выше, при присоединении крестьян к Православной Церкви, в Лифляндии, должен быть соблюдаем шестимесячный срок между изъявлением ими желания принять св. православие и самым принятием. Один раз является ко мне уже почти старик-лютеранин и объявляет мне по-латыни свое желание присоединиться к православию. Я спрашиваю его: изъявлял ли он ранее желание принять православие, и где именно? Он сказал мне, что нигде не изъявлял этого желания. Я объявляю ему, что по закону, при присоединении крестьян к православию, в Лифляндии требуется шестимесячный срок. Но я, отец, объявляет мне, ищущий св. православия, не крестьянин, а мещанин такого-то города, – хотя и живу на мызе, но живу по паспорту, – вот вам и мой документ. Рассмотрев его и прочитав закон о шестимесячном сроке, я убедился, что этот срок касается только крестьян – латышей и эстов, а передо мною стоящий – не крестьянин, а мещанин и даже немец. Поэтому по наставлению его в православной вере, ничто же сумняся, я присоединил его к св. Православной Церкви, а после, узнав, что у него есть дети-дочери, убедил его присоединить и своих дочерей. Оказалось, однако ж, что новоприсоединенный жил незаконно с одной крестьянкой и, что между прочим причиною его присоединения к православию было опасение его быть посрамленным от пастора лютеранского лишением его причастия. Это меня очень огорчило; призываю новоприсоединенного и со скорбью объявляю ему, дошедший до меня слух об нем. Хотя он опровергал справедливость этого слуха и даже представлял по-видимому основательные причины несправедливости его, но сознался, что народ говорит это. Поэтому, чтобы не было нарекания на него и на меня за присоединение его к православию и даже на самую св. Церковь Православную, я сильно стал настаивать на том, чтобы он вступил в законный брак с тою женщиною, тогда уже вдовою, с которою он жил по слухам незаконно. Он послушался меня, и я повенчал их; таким образом, говор, смутивший меня, прекратился.

3) Присоединить к св. Православной Церкви из римско-католического исповедания привелось мне очень немногих, и то – солдат, находящихся в воинской команде, которою я заведовал. Католического ксендза в моем приходе не было, – и вот, при посещении команды, и особенно тогда, когда православные солдаты начинали говеть, я внушал неправославным и их товарищам, чтобы они присоединялись к православию и вместе с другими исполнили свой христианский долг. И некоторые послушались меня и присоединились к св. Церкви Православной.

Недавно Бог привел мне присоединить одного католика, уже отставного солдата. Он женат был на православной уже несколько лет назад тому и нанялся дворником при церковном доме. Узнав, что он католик, я стал убеждать его присоединиться к православию; он не отказался. Хорошо то, что он оказался грамотным и учиться православию мог еще и по книге, которую я ему дал. Дело было перед Пасхой и потому он очень хотел встретить этот великий праздник уже православным; да к тому же он несколько лет не был на причастии. Поэтому с благословения архипастыря, в Великую пятницу я присоединил его к Православной Церкви, а в Великую субботу приобщил его св. Таин. И новоприсоединенный светло встретил светлейший праздник Господень.

А то явился ко мне с желанием принять св. православие один католик-чиновник. Побеседовав с ним о вере Христовой и об отличии католичества от православия, я дал ему для прочтения, составленное мною, краткое письменное опровержение заблуждений католической церкви. К сожалению моему, этот католик после уже не являлся ко мне и не возвратил мне моей рукописи. Присоединился ли он где-либо, или нет, не имею сведения.

Пр. И. Пост…

(Продолжение следует).

В некоторых приходах, – нужно правду сказать, далеко немногих, – введено и вводится общее церковное пение. Сверх всякого ожидания, это дело идет туго, и к сожалению, находит себе противников там, где их и не ожидалось… Приходится от почтенных даже лиц в среде самих священников слышать недоуменный вопрос: к чему эти хлопоты о заменении пения клиросного общим пением? Не лучше ли заботиться об устройстве хора певчих? Почему крайне необходимо почаще возвращаться к вопросу о надлежащей постановке общего пения при богослужении.

Что такое общее пение, и что такое пение клиросное, и какое из них имеет ныне более права на существование?

Общее пение, есть пение, всех присутствующих в храме. Каждый присутствующий при богослужении, имеет право на участие в этом пении, как имеет право на выражение своих религиозных молитвенных чувств, одушевляющих его. Если присутствующий объят религиозным чувством, то оно находит себе необходимое, законное выражение в общем пении; если же чувство это в нем спит, то его возбуждает общее пение: оно навевает на молящегося религиозное настроение, возбуждает у него желание молиться, увлекает в молитву и величием своим располагает его пасть пред лицом Вседержителя. В этом, по нашему мнению, главная сила общего пения, главное его достоинство, которого не имеет и не может иметь пение клиросное. Так как клиросное пение есть пение некоторых, избранных из среды присутствующих в храме, то поэтому оно, специализируясь только в избранном кружке, с течением времени все более и более обращается как бы в ремесло для избранных, и в музыку, для остальных присутствующих в храме. От этого клиросное пение и не служит для выражения религиозного чувства присутствующих в храме, и редко у кого возбуждает его. Ни для кого, напр., не тайна, что певчий, выделывая различные трудно выполнимые пьесы, нисколько не молится, и желание молиться в нем не возбуждается и не ослабляется от большей или меньшей трудности выполнения пьесы. Он поет, а не молится: самое выполнение пьесы отвлекает его от молитвы; он сосредоточивается, но сосредоточивается не на молитве, не на смысле ее, а на выполнении пьесы. Посему клиросное пение не служит выражением религиозного чувства певчего и не возбуждает его в нем, как исполнение выражения чужого чувства, а не его. Быть может, немногие также будут оспаривать и то, что клиросное пение не возбуждает религиозного чувства и у слушателей. Мы слушаем хорошее клиросное пение и наслаждаемся им, как музыкой, но желания молиться, беседовать с Богом, при посредстве этих хитрых сочетаний звуков, не ощущаем в себе… Вероятно, ни одному из нас приходилось слышать слова товарища: «пойдем в собор, послушаем архиерейских певчих!» – видите: идем слушать, а не молиться. Скажу более, что если, слушая хорошее клиросное пение, и явится желание сделать поклон, то скорее отгоняешь это желание, как отвлекающее от слушания, чуждое ему. И это понятно, ибо для религиозного чувства вовсе не требуется каких-либо хитро-музыкальных выражений; как просто само оно, так должно быть, и есть, просто и выражение его; один вздох молящегося может выразить гораздо более, чем какое-либо хитрое «Да исправится», «Покаяния отверзи ми» и под. Сложное сочетание звуков есть принадлежность человеческой музыки, а не молитвы; оно питает воображение, а не сердце.

Второе, весьма важное достоинство общего пения, состоит в том, что при нем всякий, присутствующий при богослужении, есть лицо активное относительно богослужения, а не пассивное. Всякий присутствующий сам участвует в совершении богослужения, участвует душою и телом. Поэтому и на богослужение он смотрит, как на свое дело, близкое ему, а если это богослужение неспешно и вразумительно, то он невольно увлекается им, участвуя в нем пением и чтением, и, увлекаясь, уносится пред лицо Вседержителя. А это и есть одна из целей нашего общественного богослужения. При клиросном пении цель эта не достигается. При нем присутствующий есть только зритель и слушатель дела других, а не участник самого дела. Здесь между прочим одна из причин того, что в богослужении некоторые видят ныне только религиозное развлечение, а на священно-церковно-служителей смотрят, как на своих развлекателей и с этой точки и ценят их. А так как службы наши все одни и те же в продолжение десятков веков, то пассивно присутствующий при них настолько привыкает к ним, что они начинает ему быть скучны, а потому он реже начинает их посещать. Что и видим мы ныне везде. Еще прежде, когда просвещение, грамотность несильны были в народе, народ не был так требователен ко всему, в том числе и к богослужению; тогда он шел в церковь большею частью потому, что «как же не идти?» тогда он довольствовался предлагаемым, т. е. тою службою, какая была в его храме; тогда достаточно было и пения какого-нибудь одного дьячка, а не то, что пения певчих: это уже была роскошь, и роскошь редкая, не для всех доступная. А ныне не то. Ныне, прежде, чем пойти в церковь, прихожанин спрашивает себя: «Идти ли?» «Зачем идти? И дома помолюсь!..». Ныне ему в храме нужно дать пищу для духа, а также и подходящее занятие для тела, что может мало-помалу достигаться чтением и пением в храме его самого, а не других, слушая которых, он скучает, а иногда и дремлет…

Наконец, третье достоинство общего пения и чтения состоит в том, что оно способствует заучиванию и усвоению поющими и читающими церковных песнопений, молитв, псалмов и пр. А это очень важно для наших паств, а особенно для тех молодых людей из крестьян, которые получают хотя малое образование в народных школах. По выходе из школы, они почти теряют связь с нею, а также почти и религиозное образование свое теряют в дальнейшей жизни своей. Для них-то храм, если в нем богослужение совершается с общим пением и чтением, с беседами и проповедью, является продолжением школы, где религиозное образование их будет полнеть, богатеть, а религиозное чувство будет питаться непосредственно, само почерпая пищу от служб церковных, Слова Божия, житий святых и пр. При клиросном пении и дьячковском чтении это не так легко достигается, встречая самые трудные препятствия.

Все это мы говорим, сравнивая общее пение с пением певчих; но что же сказать о пении какого-нибудь одного или двух дьячков?.. Но тут-то к соблазну общему, общее пение и находит себе претыкание, трудно устраняемое, хотя бы священник и искренно желал практиковать его в своем приходском храме. Слагается общее мнение, что дьячки или псаломщики враги общего пения. Они полагают, что пение и чтение в церкви есть «их одних дело», и, что мешаться в это дело никто не должен, а тем паче мирянин. А так как дело это немудреное и условное, то они опасаются, что если к нему присмотрятся и привыкнут прихожане, то станут сами за них службу отправлять, и дьячки вовсе не нужны станут. Так, по введении в нашем храме общего пения, ко мне приходил мой псаломщик и говорил, что прихожане говорили ему, что дьячки теперь им не нужны и, что они сами будут петь и читать в церкви. Конечно, прихожане, может быть, и не понимают того, что для пения хором нужен управитель этого пения, – регент или запевало, – а для чтения прихожанина в храме нужен человек, который показал бы, что читать, – нужен уставщик, типикарь; но ведь псаломщик, как бы он ни был малообразован, должен понимать это. Стало быть, он должен понимать и то, что введение общего пения и чтения при богослужении не ведет в конце концов к удалению псаломщика из причта, а, что оно налагает только новые обязанности на него, более трудные, чем те, которые лежат на нем при пении клиросном. Так, при пении клиросном, псаломщик есть певчий и чтец, а при пении общем он есть регент, или запевало, и типикарь. При пении и чтении клиросном, псаломщик совершенно машинально отправляет по заведенному порядку богослужение: слышишь какие-то звуки при его чтении, и только при усиленном внимании, едва-едва схватишь какое-либо слово, а не мысль (ее где уж уловить!); слышишь Херувимскую, которую он несчетное число раз пел и так привык к ней, что уж она ничего у него не выражает, а религиозное чувство его совершенно одинаково напряжено как до службы, так и во время службы и после службы. При общем же пении и чтении ему нужно, что называется, ухо держать остро и смотреть зорко за поющими и читающими: одного нужно присоединять к поющим, другому сказать: «пой громче», третьему: «пой тише», четвертого надо навести на ноту, пятого вовсе остановить и т. д.; нужно также прислушиваться к общему хорошему звуку: не рознят ли голоса; нужно назначить чтецов на псалмы, каноны и пр., а иной раз нужно еще за неделю распределять чтение. Одним словом, при общем пении и чтении, псаломщику надо быть душою поющих и читающих. Вот этого-то, по своей косности, и не хотят наши псаломщики. Они так привыкли к машинальности в службе, что совершенно не хотят пальцем тронуть для чего-либо лучшего… А иной, по-видимому, и не противодействует общему пению и чтению, но так держит себя с поющими и читающими, что совершенно отбивает у них охоту и петь, и читать. Практика моего псаломщика показала мне следующие для этого приемы: а) приказание священника относительно общего пения и чтения исполнять только наружно; б) новых поющих и читающих не прибавлять; в) имеющимися поющими и читающими не руководить: на тон не наводить, рознящих не останавливать и пр.; г) если запели согласно, то постараться как-нибудь нарушить это согласие, для чего нужно или заспешить пением, или громко перейти на другой голос, – с ноты, напр., тенора, на ноту дисканта и пр., отчего неопытные, тянущие по большей части в унисон с дьячком, голоса крестьян совершенно путаются; д) если видишь, что много желающих петь, то затяни какой-либо необыкновенный напев, а что-нибудь вроде нотного, тогда верно все станут, и воспарят в небеса один дьячок с присными ему… е) по приходе всегда и везде распускай молву, что, дескать, это общее пение и чтение – выдумка нашего попа; что он, дескать, это ради своей отлички делает и пр.; ж) каждому могущему петь, тверди и в церкви, и в приходе: «ты не можешь петь, замолчи», а не могущих петь, но желающих, поощряй, и всем на них указывай и т. д. и т. д. Вот некоторые приемы из тех, которые употребляются нашими псаломщиками для того, чтобы засушить общее пение и чтение, если таковые и введены. Но так как в самой основе этого «засушивания» лежит нечто нечистое, грязное, именно: лень, нежелание потрудиться для блага Церкви Христовой, то мы не должны останавливаться пред этим препятствием, а, имея в виду преимущества общего пения и чтения, должны со всей энергией вводить их у себя. Какие же средства можно указать для этого?

К несчастью, фактическими вводителями этого пения и чтения оказываются всё те же враги его, те же псаломщики. Священнику в этом деле может принадлежать только мысль, а приводить ее в исполнение будет псаломщик. В случае противодействия псаломщика священнику в этом, дело тормозится, но только тормозится, а не останавливается совершенно, и в борьбе из-за пения, которая возникает тогда между священником и псаломщиком, победа в конце концов остается за общим пением; ибо у священника есть могущественные союзники, которые и решают участь этой борьбы. Эти союзники – время и само пение. Само пение, сама практика этого пения будут находить певцов, и певцы эти, против желания псаломщика, мало-помалу будут привыкать к пению и службе, и мало-помалу будет образовываться величественный хор из всех присутствующих. Кто учит, напр., в городе мещан, поющих на клиросах стройно и хорошо? Никто, кроме времени и самого пения. На моих глазах, в городской церкви, где отец мой был священником, выросли, хорошо поющие молодые люди, без всяких учителей. Они становились на клирос с 5–6-летнего возраста и, конечно, рознили поначалу, или, как отцы их выражались, «притирались» к пению; потом ухо их стало постепенно привыкать к тонам, а голос – к напевам; затем, голос их находил товарищей и присоединялся к ним и т. д., и т. д. Глядишь, к 15–20 годам образуется отличный певчий, который почти всю службу наизусть знает. Кто учит крестьянина петь его прекрасные хоровые песни? Никто, кроме времени и самого пения. Может быть, кто-нибудь скажет, что все-таки и мещане поют «на клиросе», стало быть, не все, а некоторые, и песни поют только могущие петь, а не всякий. Но неужели вы думаете, что и в церкви, при общем пении, будут петь буквально все, и способные, и неспособные? Напрасно так думать о народе нашем. Вот почти два года, как я ввел в своем храме общее пение, и, помнится, в первых числах января 1886 года прямо призывал петь всех: и мужчин, и женщин, и детей, но призывал только для ободрения прихожан, сам сознавая, что петь будут только могущие, что и оправдалось. И до сих пор поют только те, кто может, кто способен. У иного спрашивал я сам: «Отчего ты не поешь к церкви, не становишься к поющим?» – «Не могу», – отвечает. Да и могущие-то, как убедила меня почти двухлетняя практика, поют только то, что могут, что достаточно просто, не сложно, и притихают, если запел псаломщик что-либо новое или трудное. Особенно хорошо выходят самые простые и несложные: аминь; Господи, помилуй; Тебе, Господи; и духови Твоему и пр. Очень хорошо выходят также часто употребляемые: Царю небесный, Святый Боже, Достойно есть, Отче наш и пр. Наиболее сложные Херувимская да Милость почти один дьячок поет, хотя теперь и к ним начинают привыкать, особенно к простому придворному напеву, и если поются, протяжно, не спеша. Напрасны, стало быть, опасения за нестройность до безобразия; напрасно петь общим хором кое-что, как некоторые заявляли и в «Руководстве для сельских пастырей». Народ сам находит, что ему петь, и, благоговея пред святынею храма, никогда не допустит безобразия. Вот почти два года мы поем общим хором и ни разу не видал я никакого безобразия от народа. Итак, первые учителя общего пения, суть: время и само пение. Но так как из только что сказанного видно, что время и само пение суть учителя только пассивные, если можно так выразиться, то на них одних положиться нельзя, а нужны еще и активные учителя, каковыми могут быть и должны быть псаломщики. Конечно, псаломщику для того, чтобы быть учителем и душою общего пения и чтения, нужно быть а) человеком более, много более образованным, чем нынешние псаломщики, и б) нужно ему быть также с хорошим голосом и иметь некоторое знакомство с нотою и тонами. Имея же в виду неразумное противодействие псаломщиков общему пению, нужно, при поставлении их, обязывать ставленников учить прихожан пению, – мальчиков в школе, взрослых спевкам, – и таким образом активно помогать времени и самому пению в образовании хора из всех присутствующих в храме, величественнее которого едва ли что может быть, а при совершении богослужения безотлагательно нужно требовать от псаломщика, чтобы он присоединял к пению и чтению всех желающих. О достоинстве же псаломщика вообще нужно судить не по его собственно умению петь и читать, – ибо без этого умения псаломщик немыслим, – а по умению петь и читать в церкви прихожан, равно как о достоинстве священника – по религиозно-нравственному состоянию его прихода.

Наконец, для более успешного введения общего пения, мы считаем крайне необходимым, чтобы псаломщики становились при совершении богослужения не на клиросах, а посредине храма. Если псаломщик стоит на клиросе, или вообще впереди поющих, а не между ними, то при общем пении голос его и размер пения весьма мало слышны и уловимы. Практика убедила меня, что тогда поющие часто сбиваются с тона и размера, – или спешат, или отстают. Не потому ли и регент всякого хора старается становиться в центре поющих, и запевало хоровых песен – в средине поющих. Это условие еще необходимее потому, что на клиросе далеко не все желающие петь и читать могут поместиться, а должны они располагаться позади клироса, и там, не слыша хорошо голоса псаломщика за общим гулом, – только портить пение. Не в дальнем расстоянии от нас, один священник пригласил прихожан петь при богослужении, но псаломщикам не велел становиться посредине храма. Приглашение это осталось без всякого приложения.

Остается сказать еще несколько слов о том, что возложить обучение народа пению и чтению в храме на псаломщика будет совершенно согласно со справедливостью. Ныне каждому члену причта прибавлено работы, кроме одного псаломщика. Так, на священника ныне возложены и внебогослужебные собеседования, и церковно-приходская школа, и усиленное проповедание слова Божия при богослужении, и пр.; на диакона – обучение грамотности в церковно-приходской школе, церковное письмоводство и пр. Одному псаломщику ничего не прибавлено, а посему возложить на него обучение пению и чтению в храме прихожан не только не противоречит справедливости, но еще устранит ныне существующую несправедливость.

Из всего сказанного приходим к следующему. Общее пение и чтение при совершении богослужения имеет полное преимущество пред пением и чтением клиросным, а посему имеет ныне более права на существование и, как таковое, должно быть со всей энергией вводимо в богослужение. Вводить же его должны быть обязаны псаломщики.

Священник Н. Урбсский

Октября 4-го. Говорил ныне слово без тетради (с Евангелием выходил), накануне только план обдумал. Но как хорошо, радостно говорить к народу от души, искренно, а не по казенному!¹³⁷ Смотришь на них, – слушающих мужичков-то (у меня в приходе одни мужички), и невольно хочется любить их, сказать им все, всю душу выложить! Так хорош, прекрасен в это время взгляд их – ясный, доверчивый, так будто и хочет сказать: «говори, говори, батюшка, мы любим слушать тебя, когда ты толкуешь нам от божественного… Слово твое вмещается в нас...». И ведь не только это фантазия, – на самом деле так говорят… Я и не знаю, как передать словами, что значит искреннее, задушевное слово пастыря к своим овцам словесным! Не ошибусь, кажется, если скажу, оно заключает в себе самый рай, отворяет двери царства Божия… Да и как же иначе? Я говорю с любовию, а они любовно слушают. Ведь тут соединяет нас одно чувство, одна мысль, мы – одно составляем… Это именно – «едино стадо и един пастырь». Не рай ли это? Не царство ли Господне? И как напрасно многие из наших братий (сколько раз это слышал) утверждают, что мужик бесчувствен: «сколько-де ни говори, сколько ни проповедуй – толку не будет...». О, какая клевета! Да оно, может быть, и правда, если мы, учителя, будем сами-то относиться к делу проповеди халатно, даже бесчувственно; но тогда добросовестен ли, справедлив ли будет вышесказанный урок по адресу мужичков? Не вправе ли, напротив, они тогда каждому из нас заметить: «врачу, исцелися сам!..». Нет, братия, если у нас еще есть в Церкви добросовестные и внимательные слушатели, так это мужички. В них наша сила, в них вся наша деятельность! Это прекрасная нива, но почти не початая, это – «новь», для возделывания которой требуется труд не слабый и принужденный, а горячий, искренний, душевный! – Отсюда ведь, пожалуй, кто-нибудь и заключение сделает: «эка, дескать, мужиков-то возлюбить!» А вот и нет, заключением-то поспешишь! Нет, серьезно-то говоря, я своих прихожан-мужичков очень люблю; но… тут мне невольно, сами собой, припоминаются слова св. апостола Павла: «не то доброе, которое хучу, делаю, а злое, которое не хочу, то соделаю...». Так было дело. Отошла утреня (4 окт.). Только что собрался читать входную молитву (пред литургией), а сторож и объявляет: «из деревни мужик, батюшка, приехал, – причастить двоих, да вот одну женщину исповедовать». Закипело во мне сердце (нужно сказать, что я завел порядок – с требами обращаться после обедни). Подзываю мужика и спрашиваю о состоянии больной¹³⁸, «не подождет ли-де после обедни?» – «Да Бог знает, – говорит, – слаба, уж вы потрудитесь сейчас, батюшка!» – «Послушай, – говорю, ты один хочешь поскорей отделаться, а тут задерживаешь сотни на целый час в ожидании обедни! ведь грех будет...». Мягко так говорю это. А он: «Да нет, уж потрудитесь, батюшка, авось как-нибудь...». Ну тут уж я, признаться, и распалился, так, что даже один из прихожан смягчать меня стал: «Да уж поезжай, батюшка, подождем, что ж делать-то?» А я и этому горячую нотацию в ответ. Поехал в большом раздражении и полпути журил злополучного мужика, только вздохами, бедный, отделывался… Наконец, опомнился и я, – «да что ж это? – думаю, – собираюсь ныне толковать о любви к врагам (это проповедь-то без тетрадки), а сам злюсь и чуть не проклинаю (и это со святыми дарами-то, Боже мой!..) присных своих!..» И так мне скверно стало. А мужичок-то немилосердно (это, чтобы батюшку-то успокоить, поскорее доставить, а грязь была) стегает своих лошадок и уныло молчит… «Господи! – молюсь, – прости меня окаянного!..». Дело-то, конечно, обошлось, с мужиком после, всю дорогу, проговорил мягко, дружески, как бы заискивая уже у него прощения, а все-таки в сердце червь остался!.. И сколько я раз давал себе слово – идти, бежать с требою во всякое время без прекословия и ропота! Тут невольно припомнилось мне письмо одного моего друга-священника, и я хочу частичку выписать. Пишет он: «Ты жалуешься на недостаток самостоятельности и устойчивости в характере, замечая в себе апатию к деятельности, и спрашиваешь меня, что это такое? Вопрос такой требует обширного исследования. По возможности кратко выскажу свое мнение. Подобным недостатком страдаешь не ты один, а многие, к числу которых присоедини и пишущего тебе. Мне думается, что эта апатия в нас, желание сделать все как-нибудь, да поскорее, вовсе не от слабости характера зависит, а скорее от недостатка религиозного чувства, которое в нас – пастырях, желающих принести пользу, должно быть особенно сильно; а так как у нас часто его почти не бывает совсем, то и происходит, что мы смотрим на наши требоисправления с точки зрения сухости и безжизненности, и вследствие этого, перебили свои языки настолько, что уже через 3 года пастырства не в состоянии прочитать внятно и отчетливо положенных молитв известной требы. Ты знаешь анекдот про одного ученого астронома, который все звезды разыскивал, а под ноги не смотрел, да и упал в яму. На подобного астронома многие из нас похожи, особенно из молодых. Мы все ищем себе какой-то деятельности, желаем ею натворить в своем приходе просто чудес, а на деятельность главную, к которой мы Богом приставлены, мы не обращаем никакого внимания, как будто дело второстепенное. От этого-то и происходит, что мы по большей части падаем (подобно астроному) в яму, т. е. делаемся апатичными, чувствуем лишь утомление… И все это оттого, что мы сбились с прямой дороги и пошли по кривой, а вследствие этого, и благодать Божия нас оставила. Если бы религиозное чувство в нас было, разве мы находили бы требоисправления сухими и безжизненными? Они кажутся нам такими потому, что мы сами-то мертвы. Нам прежде всего нужно, кажется, воспитать себя так, чтобы не отправлять треб сухо и безжизненно, не печалиться, когда нас зовут крестить, причащать или после обедни два акафиста читать, а радоваться, и во время службы, в беседе с Богом чувствовать духовное наслаждение. Если бы достигли сего при требоисправлениях, то громадную принесли бы пользу, о которой, может быть, и никто бы не знал, кроме Бога. От треб же наша деятельность, незаметно для нас самих, простиралась бы дальше и имела бы несомненный успех, Господу, помогающу нам».

Октября 6-го. Сегодня пришла одна бедная женщина прихожанка и говорит: «Эх, батюшка, вовсе не слушает народ вашего чтения!», и рассказала горестную историю о том, как у нее из сундука, во время обедни, влезли в окно и вынули 4 руб. денег… «последние!» прибавила она со слезами. Признаюсь, больно кольнуло мое сердце вышеприведенное восклицание моей духовной дочери. «Да и в самом деле, не так ли?» – умело размышлял я, – не напрасно ли мое слово? Точно ли чтения-то (беседы и проповеди) наши пользу приносят? Вот и у псаломщика овец со двора свели; у диакона яблоки отрясли, у соседа – мужичка бедного и трудолюбивого – сукна рублей на 8 унесли, у нищей вдовы (побирается) 7 цыплят украли, там рожь выгребли, там клеть какую-нибудь обобрали и т. д., и т. д.». И грустно стало мне… Но прочь сатанинское уныние! Разве апостол Павел не имел в виду этих пороков, когда писал вдохновенные слова сии: «обличи, запрети, умоли, настой благовременне и безвременне» (Рим.4:2). А вот слова великого учителя Церкви св. Иоанна Златоустого: «Если простое увещание сильно действует, то не гораздо ли действительнее увещание духовное? Слово, произнесенное из Священного Писания, сильнее огня смягчает ожесточенную душу и делает способною ко всему доброму. Но какая, скажешь, польза, когда иной слушает, но не исполняет того, что слышит? Немалая польза и слышать только. Узнаешь сам себя, вздохнешь и, может быть, дойдешь и до того, что будешь исполнять слышанное. А кто не знает даже, что он согрешил, может ли воздерживаться от грехов, прийти в познание самого себя?» (Сборник кратких поучений св. Иоанна Злат. Ч. 1, бес. 39, стр. 145). В дополнение сего позволю себе сделать здесь выписку из сочинения епископа Феофана. «Горе вам… яко затворяете царствие небесное пред человеки (Мф.23:13). Это сказано архиереям, – так начинает епископ Феофан, – которые и сами не учат народ спасительному пути, и священников не заставляют делать то; сказано и священникам, которые оставляют народ в небрежении, не заботясь толковать им, что нужно для спасения души. От этого народ пребывает в слепоте, и одна часть остается в уверенности, что идет исправно; другая хоть и замечает, что у нее не так дело идет, но не идет, куда следует, потому что не знает, как, и куда идти. От этого разные нелепые понятия в народе. От этого находят у него прием и раскольники, и молоканы, и хлысты; от этого удобно идет к нему и всякое злое учение. Священник обычно думает, что у него в приходе все исправно, – и хватается за дело только тогда, когда это зло уже разрастается и выходит наружу. Но тогда уж ничего не поделаешь. Священник первым делом совести своей должен считать – взрослых усовершать в ведении христианской веры, а юное, народившееся поколение, с первых сознательных лет подготовлять, толкуя им, что нужно и можно им знать» (стр. 260–261). По поступлении в приход, я горячо взялся за дело проповеди и не проходило ни одного праздника без поучения; но потом, заметив, что другие из моих собратий обходятся и без этого, я стал лишь изредка предлагать слово Божие. Иду однажды от обедни с мужичком (мужик прямой, откровенный). Он и говорит: «Эх, батюшка, без проповеди-то будто я и у обедни не был. Все нет этакой радости-то на сердце...». Меня поразило это простое замечание крестьянина, и с этих пор я постановил себе в непременную обязанность, хоть что-нибудь, хоть самое краткое сказать или прочитать народу после обедни в праздничный и воскресный день.

Октября 9-го. Захожу как-то к одному больному прихожанину своему. За беседой, он, между прочим, рассказал мне следующее: «Когда ты, батюшка, собирался уходить от нас, помню это было в воскресенье, и ты рано отслужил тогда обедню и с мамашей уехал в N, так мне и сказал кто-то, как из церкви мы вышли: «Ведь батюшка-то наш хочет уходить от нас, поехал другой приход искать...». Грустно мне было слышать это, и я, помню, сказал с неудовольствием: «Что ж? с Богом: если бы начальство переводило его от нас, мы пожалели бы, больно бы пожалели, а когда сам уходит, дай Бог ему счастья! – И тут-то вот, батюшка, – продолжал больной старичок, – когда вы с мамашей уехали в N, я видел сон про тебя: будто высокая гора представилась мне, и ты, батюшка, идешь на нее, а одежда на тебе длинная… Вдруг смотрю, упал ты и покатился под гору, потом, будто, запутался в длинной своей одеже-то, да и остановился, а встать не можешь… И подошел я, будто, к тебе, да и говорю: «вставай, батюшка, вставай родимый, дай-ка, я подыму тебя! и проснулся». Помню, когда рассказывал старик свой сон, слезы у меня навернулись, и я от всего сердца возблагодарил Господа Бога, что молитвами простых и верующих чад моих духовных удержался я на «горе»… О, если бы помог Господь совершить мне этот трудный путь до конца!..

Священник В-в

1) В праздники двунадесятые, храмовые и высокоторжественные должно ли обоим священникам, состоящим на службе при одной церкви, совершать всенощное бдение, и если должно, то как им обоим служить без диакона?

Предлагающему этот вопрос для разрешения, о. В-лию М-цкому свящ. В-ской еп., кажется должно бы быть известно, что всенощное бдение совершается только одним священником, а другие священники выходят только на литию и благословение хлебов, а также на полиелей к величанию, чтению Евангелия и целованию его, причем другие священники никаких молитвословий или возгласов не произносят, кроме первенствующего. При соборном же служении литии двумя священниками, без диакона, второй из них может по очереди с первым произносить прошения в молитве «Спаси Боже», а пред чтением Евангелия – второй священник может произнести положенное для диакона.

2) При соборном служении двух священников, как им стоять пред престолом или аналогием: стоять ли рядом (попарно), или же одному пред престолом или аналогием, а другому сбоку – по правую руку первого?

Если вопрошающий о. В-лий М-цкий свящ. В-ской еп. никогда не видал соборного служения, какой-либо церковной службы, а тем более сам никогда не участвовал в таком служении, то мы можем сказать ему, что у нас повсеместно только один архиерей при соборном служении стоят рядом, а пресвитеры, как при архиерейском служении, так и при служении без архиерея располагаются в таком порядке: пресвитеры, сослужащие архиерею, располагаются по бокам – по правую и левую сторону престола или аналогия, пред которым стоит архиерей; также точно располагаются пресвитеры при соборном служении и без архиерея, причем только один из них, первенствующий, предстоит прямо пред престолом или аналогием, а остальные по правую и левую сторону престола или аналогия.

3) Можно ли вынимать частицы из просфор о здравии живых и за упокой умерших только до Херувимской песни, или же дозволительно вынимать эти частицы и на престоле во время пения «Достойно есть»?

Интересующегося решением этого вопроса свящ. Тифлисской г., о. М-ла М-дзе, отсылаем к № 52-му нашего журнала за 1886 г., где подробно было разъяснено, что поминовение живых и умерших с вынутием частиц после перенесения св. Даров с жертвенника на престол – после «великого выхода» не может быть допускаемо, как действие, не оправдываемое древнехристианской практикой и противное существующему Уставу в Православной Церкви.

4) Может ли диакон служить (?) литургию без приготовления и не причащаясь св. Таин, а равно и священник, отслужив одну литургию, может ли участвовать в соборном служении другой литургии, тоже не причащаясь св. Таин?

На этот вопрос священ. П-ской еп. о. И. Ч-ского должно ответить словами 8 Апост. правила, которое как священников, так и диаконов подвергает отлучению, если они при совершении литургии уклоняются от причащения св. Таин, не имея самой благовидной и очевидной причины, препятствующей им приступить ко св. причащению (см. 8 Апост. прав. и толков. на него Вальсам., Зонары, Аристина и в славянской Кормчей). Итак, по 8 Апост. прав., как священник, совершающий литургию, так и диакон, участвующий в совершении оной, должны причащаться св. Таин, исключая разве каких-либо особенных, чрезвычайных обстоятельств, препятствующих им сделать то. Но дело в том, диакон, а равно и священник, отслужив с приготовлением одну литургию и причастившись за оною св. Таин, может ли в тот же день участвовать в соборном служении другой литургии, не причащаясь св. Таин за этой – второй литургией? Диакон не есть совершитель таинства евхаристии, а только лицо, прислуживающее епископу или пресвитеру при совершении таинства Евхаристии, посему у нас иногда – по крайней нужде, допускается, что диакон, приготовившись к одной литургии и причастившись за оной св. Таин, участвует в совершении и другой литургии, но только уже за этой литургией не приобщается св. Таин. Священник же есть совершитель таинства евхаристии; таким он является, как в то время, когда он один служит литургию, так и тогда, когда соборно – с другими иереями отправляет обедню; посему у нас не допускается и не может быть допущено, чтобы священник, совершив одну литургию и причастившись за оной св. Таин, мог в тот же день участвовать в соборном совершении другой литургии и не причащаться за этой литургией св. Таин. По крайней мере, в «Учительных Известиях» (при Служеб.) категорически сказано, что священник (равно и епископ) в один и тот же день не может совершать более одной литургии.

З.

К каждому епархиальному преосвященному, как известно, много поступает прошений от священников с нижайшею и покорнейшею просьбою о переводе их на известное, вакантное священническое место. Причина, почему проситель желает перехода на другое место, во всех почти прошениях выставляется одна – бедность прихода, а отсюда и невозможность содержать свое семейство. Если вакантный приход пользуется в епархии известностью по его богатству и доходности, то на одно и то же место прошения подаются десятками.

Что делать в этом случае преосвященному? Кого переводить? Кто из просителей действительно терпит более других от недостатка средств к жизни? Кто, потом, из них всех достойнее, и кого, поэтому, нужно поощрить переводом на лучшее место? Решение этих вопросов вне нашей компетенции. Мы имеем возможность сказать несколько слов на другой, связанный с этим, весьма серьезный вопрос, именно: как влияет на нравственно-духовное состояние прихожан переход священников из одного прихода в другой? Благотворно или нет? Едва ли кто скажет, что благотворно. Мы знаем, что есть такие приходы, в которых в течение десяти лет перебывало до пяти священников; средним числом каждый из них прожил два года. Что он может сделать доброго и полезного в такой короткий срок? Ему только в пору за это время ознакомиться внешним образом со своими пасомыми, а действовать на нравственное состояние прихожан, учить, некогда. Узнав, что его духовные овцы живут скудненько, да кроме того и их-то маловато, он всеми мерами старается уйти от них и – уходит. Хорошо, благо ему, если его новые духовные овцы имеют хорошие пажити и живут достаточно, – он к ним приютится, останется с ними доживать свой век. А что, если и эти новые прихожане живут в бедности? Что тогда? Искать других? Да, когда же будет конец? С каким, после этого, стадом он явится в день страшного испытания Владычня? К которому стаду он обратится, чтобы сказать: се аз и дети моя?..

Не ошибемся, если скажем, что священников, переменявших свои приходы от одного раза и более, будет никак не менее трети всех священников, напр., хоть в Нижегородской епархии. В этой епархии особенное странствование священников было развито при преосвященном Иеремии, где – в видах, якобы, пользы службы, по личному усмотрению преосвященного, где – по добровольному желанию. Мы знали несколько священников, которые жили чуть ли не в десяти приходах.

При всех этих передвижениях священников с одного места на другое принималось ли и принимается ли во внимание духовное благо православной паствы? Не говоря о тех перемещениях, кои делались преосвященными в видах пользы службы, все остальные передвижения священников совершались и совершаются с единственной целью – скверного ради прибытка. Духовные же овцы, паства, остаются в стороне, должно быть по известной поговорке: кто ни поп – так батька.

Слова нет, что трудно семейному священнику жить в малом или большом, но бедном приходе. Но ведь есть же пастыри, и заслуженные, которые весь век свой живут в бедных приходах, в тех именно, куда поступили первоначально, с большими семействами, и нимало не помышляют о переходе в другой, более богатый, приход. И каким же почетом, каким уважением, какой любовью они пользуются в своих приходах! Они – пастыри и пасомые – сроднились, сплотились в одно целое; священник не закрывает своих глаз при виде бедности своих прихожан и прихожане, живущие не в избах с красными углами, и во сне не видавшие сладких пирогов, готовы поделиться последней коркой с излюбленным ими батюшкой. Все к нему привыкли, от мала до велика. Он всех знает, знает не только по имени, но знает духовное состояние каждого своего прихожанина. Быть может, он не громит ораторским красноречивым словом с кафедры, но подчас одно его слово, сказанное при случае, и уместно, долго помнится прихожанами и передается по всему приходу, из дому в дом.

Вот истинный, добрый пастырь! Он, хотя и не душу свою полагает за овцы, – а, впрочем, кто знает? если придут такие обстоятельства, где потребуется его самопожертвование, он, быть может, и душу свою положит за паству свою, – но по любви своей к прихожанам, ограничивает себя во всем, что требуется современным комфортом. Многого он и не требует, необходимое же все у него есть. «Где же и необходимое-то, когда приход бедный, а священнику нужно может быть содержать детей в училище и семинарии?» – возразят нам странствующие священники.

А вот послушайте, мы вам скажем. Живя постоянно на одном месте, он и землицу удобрил, потому и хлебец у него стал родиться более, чем прежде, когда он поступил только в этот, так называемый бедный приход; к тому же Бог счастье дал ему и в пчеловодстве, и садоводстве. Определим его весь доход от хозяйства и прихода примерно в пятьсот рублей. Доход, скажем, самый скромный, но на этот доход он живет дома сам, с своей семьей, и содержит детей в духовно-учебных заведениях, конечно, не роскошно, а все-таки прилично. Да и дети, не избалованные домашним воспитанием, сами не просят излишнего, не совестятся из ложного стыда своих товарищей, имеющих отцов в богатых приходах, а занимаются своим делом.

Да, так вот наш священник в бедном приходе, благодаря своей деятельности по хозяйству, не отвлекающей, заметим, его и от прямой пастырской обязанности, живет себе, уважаемый и любимый прихожанами и без особенной вопиющей нужды! Конечно, этого он достиг не вдруг, на все это потребовалось немало труда и забот, – но, что же, и где же дается без труда, даром? Не видать горького, не видать и сладкого – давно известно. Многие священники, желая вкусить прямо, сразу, сладкого, а встречая везде одно горькое, и странствуют из прихода в приход и, не имея силы воли или желания приложить труд к изменению своего положения, падают духом и делаются уже не пастырями, а, сами того вполне не сознавая, наемниками.

Резко это последнее слово, но оно сказано не в осуждение странствующих священников. Не они, собственно, здесь виноваты, – их вина только в том, что они не имеют силы воли бороться против житейской невзгоды. Виновата здесь та подоходная лестница, какая существует в жизни одного только духовенства, и о которой сейчас поведем мы свою речь.

Большинство сельских священников – воспитанники, окончившие курс в семинарии, получившие почти одинаковое образование. Но посмотрите теперь на них в их приходах и увидите, как сделалась разнообразна их жизнь; в каких разнокалиберных положениях они очутились на жизненном пиру.

Вот священник, студент, живет в приходе, имеющем до 400 душ; вот его сосед, товарищ по семинарии, владеет тысячным приходом. Видите, одному бабушка поворожила, а другому нет, – один получает, примерно, до восьмисот рублей, а другой до трехсот только. Вот священник-пахарь. Чтобы сколько-нибудь поддержать свое благосостояние, все полевые работы производятся семейством священника во главе самого батюшки. Вот священник, имеющий возможность содержать одного сына в столичном городе, другого в губернском – в институте, и дочь в женском училище! Вообще можно сказать, что разнообразие священнической обстановки и положения можно продолжить до бесконечности. И странно! И странно именно то, что на эту странность мало обращают внимания! Нигде, ни в каком учреждении общественном нет такой подоходной лестницы, какая существует в жизни одного только духовенства. Там чиновники одного наименования, т. е., занимающие одну и ту же должность, где бы они ни находились внутри России, получают равное вознаграждение. У нас же, на нашей своеобразной лестнице, есть множество ступеней: от 150 до 1500 руб., одним словом, что ни приход, то ступень! А ведь все священники, все, получившие почти одинаковое образование? Где же тут равномерность? И где же тут справедливость.

Вот оттого-то мы, священники, некрепко и сидим на своих местах, оттого и наша-то деятельность бывает часто безлюдна. Не вполне узнавши одних прихожан, идем к другим, а там к третьим, четвертым… Что же в результате? Пока были силы, искали теплого пристанища; его обрели, молодые благородные порывы улетучились, силы ослабели; бодрости духа как не бывало. Грустно!.. Но что же делать? Как же быть?

Далее. Говорят, про раскол, что он все более и более в глуши усиливается. Да и как ему не усиливаться? Кто против него ратует? – А православное духовенство, священники? говорят нам. Скажем на это: едва ли где так часто меняются священники, как в приходах, зараженных расколом, или наклонных к нему. Лишь только поступает в такой приход священник, как уже начинает подумывать, как бы поскорее уйти из этого прихода и при первой возможности к выходу – уходит. Поступает на его место другой – та же история. Как же, и когда же тут бороться с расколом? Как ни будь священник знаком с расколом и его лжеучением, как ни будь деятелен и способен вести беседы с раскольниками, он, в столь короткое время положительно ничего не успеет сделать. Поживи он с ними побольше, останься с ними навсегда, тогда он много бы мог сделать. Положим, он и не обратил бы всех их на истинный путь, но удержал бы от перехода в раскол колеблющихся и сомневающихся в православии. Пастух, который зорко следит за своим стадом и неусыпно караулит его от хищных зверей, все стадо сохранит в целости. Так и пастырь духовных овец, наблюдая постоянно за ними, не должен попустить, чтобы, хотя единая овца удалилась из его стада. Повторим, что священник, живя весь век свой в среде раскольников и умея с ними беседовать и притом ведя тихую и воздержанную жизнь, если и не обратит их на правый путь, так заставит уважать себя, полюбить себя. А это много значит, это почти половина дела. Если на его место поступит священник с такими задатками, дело подвинется вперед очень и очень успешно. А то, что же теперь видим? Расходятся по иным путям и дебрям овцы, не имущие постоянного пастыря!

Итак, как же быть? Что же делать?

Чтобы священники крепко и с пользой сидели на своих местах, и чтобы не было повода к странствованию их из одного прихода в другой, необходимо уничтожить ту подоходную лестницу, о которой у нас была речь выше: нужно сделать так, чтобы не было бедных приходов!

Вполне понимаем, что мы этим затрагиваем трудноразрешимый вопрос. Но мы и не беремся его решать: это не по нашим силам, да на это мы не имеем никакого права. Мы только желаем, как в видах справедливости относительно священников, так и пользы самого пастырского служения, одного, чтобы не было бедных приходов, и, потом, просим заметить, чтобы все приходы в материальном отношении были равны, чтобы каждый священник получал одинаковое вознаграждение, где бы он ни жил, в большом или малом приходе, в православном, или в зараженном расколом.

«Как? Да разве это справедливо? Ведь труд у священников неравный. Священник в большом приходе больше и трудится, у священника же в приходе малом меньше и труда, как же вы хотите, чтобы за неравный труд было одинаковое вознаграждение?» – могут нам возразить.

На это возражение можно ответить тоже вопросом. Правда ли, что священник в большом приходе трудится больше священника малоприходного? С формальной стороны, со стороны исправления треб – и только треб – правда: у такого священника, с этой стороны больше труда; но ведь правда и то, что деятельность священника должна проявляться не в исправлении одних только треб, а главное в народоучительстве. Священник, у которого по малолюдности прихода мало бывает треб, взамен этой формальной деятельности и трудится на этом поприще народного учительства, в церкви и дома, в своей скромной церковно-приходской школе, труд в которой, заметим, пока еще ничем не оплачивается. Мы не хотим порицать священников, владеющих большими приходами, что они слишком формально относятся к своему делу; им, быть может, не достает и времени для более плодотворной деятельности. Мы хотим только доказать, что при добросовестном отношении к своему долгу у каждого священника всегда может быть дела, как говорится, по горло, – потому и вознаграждение всеми священниками должно быть получаемо равномерное.

Оговоримся: вполне равномерного вознаграждения не должно быть: священник в большом приходе, особенно православном, всегда получит более священника малоприходского, так как у него всегда будет много треб необязательных, которые по своей необязательности не должны входить в норму содержания приходского духовенства. Пусть же утешатся этим те, которые нам возражали, что несправедливо давать за неравный труд равное вознаграждение. Вполне равного вознаграждения в православных приходах ввести невозможно: разность, хотя и не такая, какая существует в настоящее время, все-таки будет.

Нас могут спросить (и весьма основательно спросят): говоря об одинаковом вознаграждении священников, откуда, из каких источников должно идти таковое вознаграждение? Присутствие по обеспечению быта духовенства ныне закрыто; посему и говорить об одинаковом вознаграждении всех священников, в настоящее время нет резонного основания: все это одни слова, никогда, кажется, не осуществимые в жизни духовенства, так сказать, мечты, воздушные замки.

На это повторим прежде сказанное, что вопрос этот мы и не беремся решать. Мы только выставляем на вид все неудобство подоходной лестницы, вредно отзывающейся на положении священников и особенно тех из них, которые странствуют из одного прихода в другой в ущерб себе и во вред прихожанам.

Затем, мы желали доказать, что священнику необходимо нужно жить на одном месте, каков бы ни был приход, богатый или бедный, православный или зараженный расколом. Да, так и должно быть, если пастырская обязанность потолику считается вполне выполненной, поколику сам пастырь принимает все меры к просвещению своей, данной ему при поставлении, паствы, в большинстве своем до сего дня сидящей в умственной тьме.

Если бы все священники жили на одном месте, если бы у них не было, благодаря подоходной лестнице, погони за богатыми приходами, – народ наш, по крайней мере на одну степень подвинулся бы в своем развитии, и даже сам раскол пошатнулся бы.

Священник П. Остроумов

Едва ли кто может отрицать, что наш народ, при всей твердости в православии, находится еще в состоянии, далеком от той высоты, на какой он должен бы стоять, как народ православно-христианский. Он верует крепко и, пожалуй, глубоко, но это – вера еще непосредственная, не уясненная сознательно, и не освященная даже в самих основных ее истинах, не свободная и от примеси чуждых ей элементов, от разных суеверий и воззрений, оставшихся в народе еще от времен язычества. О недостаточности просвещения нашего народа в истинах православной веры свидетельствует то, например, что некоторые, а может быть и многие, из среды его не знают даже символа веры и не умеют правильно прочитать и главнейших молитв, и тем более объяснить их; а есть и такие, что и о самом Спасителе нашем Иисусе Христе имеют слишком смутные и ограниченные сведения. Но зато, что касается внешнего поведения христианского, народ наш знает, что, например, в посты следует поститься, что нищих, убогих и сирот нужно призирать и оказывать им помощь, что в своих нуждах нужно обращаться с молитвами к Богу и святым угодникам Его, и что наиболее действенны не единичные молитвы, а молитвы Церкви, что нужно чтить святыни (иконы и останки святых) и, что – дело богоугодное и лично посещать места наиболее чтимых святынь для поклонения им, – и стремится по мере сил исполнять все вышеуказанное на деле. Очевидно, народ наш усвоил православную веру более с практической ее стороны, нежели с теоретической, со стороны вероучения; а отсюда очевидно далее и то, в чем главным образом заключается необходимость содействия большему развитию и возвышению в народе православной веры, и в чем должно выражаться самое это содействие, особенно со стороны пастыря Церкви. Нужно, чтобы народ наш стал более просвещенным в своей вере, чтобы он более сознательно и разумно усвоил ее высокие истины и не связывал с ними никаких чуждых элементов. Но, чем же, и как достигнуть этого?

Как на общее и первоначальное средство для этого, следует указать на народную школу. До последнего времени на народную школу смотрели, как на учреждение, имеющее своею целью только грамотность, то есть умение читать и писать по-русски, и считать, религиозному же обучению и воспитанию детей придавалось мало значения. Высказывалась даже мысль, не следует ли и совсем исключить из школы элемент религиозно-церковный на том основании, что раскрывать истины религии и воспитывать дух церковности есть дело только Церкви, а не школы, которая должна преследовать лишь житейско-государственные интересы. К счастью, взгляд этот на народную школу теперь уже оставлен, и последняя получила новый тип, вполне соответствующий и желаниям самого народа, – тип строго религиозной и церковной школы или церковно-приходской. Цель этой школы состоит не в одном лишь обучении русской грамоте и письму, но главным образом в том, чтобы положить в детях твердые основы для религиозно-церковного и нравственного направления, которые бы служили им руководительными началами и по выходе их из школы, и еще больше укреплялись бы в них через чтение религиозно-нравственных книг строго православного направления и через живое участие к вере и Церкви Православной; а потому и было признано необходимым сообщать детям в школе и все главнейшие сведения о православной вере и Церкви, ее богослужении и христианских обязанностях в отношении как к отдельным лицам, так и к обществу, и государству, и притом сообщать не в форме простых уроков, а в форме живых, доступных детскому пониманию, бесед. Поскольку же указанная цель будет достигаться при мудром руководительстве приходского пастыря, постольку, бесспорно, и церковно-приходская школа будет содействовать и более сознательному проникновению православной веры в жизнь народа, а, следовательно, и развитию, и возвышению ее народного характера. Ввиду этого, главным образом самое учреждение церковно-приходской школы взамен прежней, имевшей светское направление, нам кажется фактом величайшей важности в истории народного просвещения. Другим, специально уже пастырским средством, для развития и возвышения народного характера православия служит церковная проповедь. Что же нужно, чтобы она имела успех в указанном отношении? Нужно, конечно, чтобы и по предмету, и особенно по форме изложения она была удобопонятна и вразумительна для народа. Предметом ее должны быть главным образом истины православной веры и нравственности, т. е. в сущности то же самое, что пастырь Церкви должен раскрывать и разъяснять и в школе, в качестве учителя или законоучителя; не должны быть оставляемы без объяснений и недельные евангелия, читаемые на литургии, и самое богослужение, особенно литургия; было бы также чрезвычайно важно, если бы пастырь, и по возможности каждый, постарался раскрыть прихожанам и то, как Православная Церковь всегда матерински-любвеобильно заботится о каждом человеке, начиная с самого рождения его до смерти, как она удовлетворяет все его духовные нужды и потребности; такое раскрытие усиливало бы и любовь пасомых к православной вере и Церкви¹⁴⁰. Нисколько не будет неуместным, если пастырь по временам будет касаться в своих проповедях и внешней жизни, явлений природы с их благотворным и вредным влиянием на труд земледельцев, и наиболее выдающихся и интересных событий общественной жизни, словом – всего, что может возбудить внимание слушателей и тронуть их сердце. Случится ли, напр., что град побьет поля поселян, или после продолжительной засухи падет благотворный дождь на высохшую землю, или издано будет правительством какое-нибудь благодетельное для народа распоряжение (вроде распоряжения об отмене подушного оклада), или возникнет война с каким-нибудь государством, особенно из-за родственных нам по вере и крови народов, – все подобные явления и события пастырь не должен оставлять без всякого внимания, напротив, должен упоминать и освещать их с христианско-православной точки зрения; ибо через это, слово его получит для слушателей самый живой интерес. Автору настоящей статьи привелось слышать от одного из сельских пастырей, что, когда во время последней турецкой войны из-за Болгарии он в своих проповедях касался военных событий с целью показать, что из-за веры и любви к царю может сделать русский солдат, тогда проповеди его производили на слушателей необыкновенно сильное впечатление. Известно, что и Сам Иисус Христос касался иногда не только наиболее важных событий истории (Лк.13:1), но и вообще речи Свои привязывал к реальным отношениям народной жизни и к явлениям природы (притчи). Относительно формы церковной проповеди достаточно заметить лишь, что наиболее удобной и целесообразной должна быть признана не форма слова, столь распространенная у нас в настоящее время, а форма беседы, или катехизации (когда объясняются истины веры), или гомилии (когда объясняется Евангелие и вообще Писание). Как известно, народ наш не привык еще мыслить стройно и последовательно, и, вследствие этого, внимание его скоро ослабевает, когда раскрывают перед ним какую-либо истину или мысль в длинной логической цепи положений и доказательств; он мыслит больше конкретно, в живых и наглядных образах, и эту особенность народного мышления пастырь всегда должен иметь в виду и, по возможности, сообразоваться с нею, так как только при этом условии проповедь его будет интересна и хорошо понята народом.

Для уяснения истин веры и проникновения их в жизнь народа, имеет столь же великое значение, и едва ли даже не большее, чем проповедь, и само православное богослужение. И это нисколько не удивительно. «Кто любит и знает наше богослужение, тот находит в нем неисчерпаемые сокровища Боговедения, благочестия, мысли, разума, красоты и поэзии. Оно – само по себе училище для народа и живая проповедь, поучающая народ – словом Божиим, молитвою, образами и звуками. Каждое слово в нем есть достояние народное» (Доброе слово воспитанникам духовных семинарий и академий. 1881 г., стр. 43). Оно, можно сказать, есть та почва, на которой народный характер православной веры и Церкви наиболее проявляется, и орган, через который он сохраняется и развивается. Поэтому и относиться к нему следует с большим вниманием, и тот пастырь, который совершает его с сознанием всего высокого величия и важности его, и с должным благоговением, и который умеет передать каждое его молитвословие во всем значении и раскрыть внутренний смысл каждого действия его, тот «совершает благое зиждительное дело для народа, просвещает светом людей, во тьме сидящих, и исполняет великий долг свой в Церкви; напротив, кто небрежно совершает службу, тот святотатственно похищает у народа «Богом данное достояние» (там же, стр. 43). Но сколь ни важно должное отношение пастыря к богослужению и к совершению его, нельзя все же не пожелать, чтобы и народ принимал некоторое возможное для него деятельное участие в богослужении, как это и было в начале христианства. Тогда все предстоящие во храме сами давали ответы на возгласы пресвитера или епископа и принимали участие в пении. Так же должно бы быть и теперь; по крайней мере, некоторые главнейшие песнопения и молитвы, например, «Святый Боже», «Херувимскую песнь», «Достойно», «Тебе поем», молитву Господню и символ веры (на литургии). «Слава в вышних Богу» (на утрени) народ сам должен бы петь под руководством хора или псаломщика, – не говоря уже об ответах на возгласы пастыря, которые по самой идее должны быть даваемы всеми присутствующими в храме. Пусть общее пение народа на первых порах и не будет стройным, но затем народ понемногу приучится, особенно если будут приложены к тому надлежащие старания со стороны причта, и пение его получит тогда достаточную стройность. Ожидать какого-либо нежелания со стороны самого народа участвовать в общем церковном пении и приучаться к нему не только нет ни малейшего основания, но наоборот есть полное основание предполагать, что народ отнесется к этому с полною охотою и любовию; он любит церковное пение и желает участвовать в нем, доказательством чего могут служить наши штундисты, у которых общее пение является одним из средств привлечения православных в свою секту, как это признано и членами, бывшего минувшим летом в Москве, съезда противораскольнических миссионеров («Вера и Разум», 1887 г., Приложение, стр. 449). Само собою понятно, что церковное пение может быть только простое, общепринятое, и даже в тех церквах, при которых существуют особые хоры, следовало бы избегать модного, так называемого партесного пения; наш простой народ смотрит на такое пение, как на оскорбление святости храма Божия, и в некоторых местностях (напр., в Владимирской епархии) прихожане подавали даже прошение архиерею о воспрещении употребления его во храмах («Церк. Вест.», 1887 г., № 35, стр. 572). На очищение церковного пения от новых, несвойственных ему по своему характеру, напевов (мелодий), а также и на введение общего пения во храмах, в настоящее время у нас, к счастью, уже обращено внимание, кого следует: возобновляются прежние, строго церковные и понемногу вводятся в употребление (недавно, напр., преосвящ. Модестом нижегородским сделано распоряжение петь на молебнах во время крестных ходов ирмосы по столповому напеву. «Церк. Вест.» № 35, стр. 572); делаются, кажется, уже и опыты введения в церквах общего пения. Но раз будет введено общее пение по крайней мере главнейших свящ. песней и респонсорий (ответов) на возгласы пастыря, это в связи еще с восстановлением прежних строго-церковных напевов несомненно будет оказывать на народ весьма благотворное влияние в том отношении, что он еще более полюбит богослужение и яснее уразумеет, сокрытые в нем глубокие истины, а через это усилится и характер народности православной веры и Церкви. Нам кажется, что в виду этой последней цели (усиления и возвышения народного характера православной веры и Церкви) хорошо было бы учредить особое торжественное празднество в воспоминание введения у нас на Руси православной христианской веры, приспособив его ко дню памяти св. Владимира. Факт введения у нас православной веры, бесспорно, есть факт чрезвычайной важности; вместе с ним началась новая духовная жизнь нашего народа; а между тем, факт этот мало, или почти не знаком народу, и даже сам виновник его св. Владимир не чествуется им так, как следовало бы по важности совершенного им факта. Известно, что в следующем году 15 июля, по случаю 900-летия после крещения Руси, предполагается в нашем городе торжественное празднование, и вот это время, нам кажется, было бы удобным моментом узаконить празднование 15 июля повсеместное и ежегодное; через это укрепился бы в сознании народа столь важный в его духовной жизни факт, каков факт, введения православной веры, и вместе усилилась бы и любовь его к своей вере.

В заключение сделаем еще несколько замечаний об участии пастыря в общественной жизни своего прихода, поскольку участие это может содействовать, если не развитию и возвышению народного характера православной веры и Церкви, то по крайней мере поддержанию его. Пастырь Церкви поставляется в своем приходе, конечно, не затем только, чтобы совершать богослужение и таинства и проповедовать истины Откровения, но и затем, чтобы жить с своими пасомыми, направлять их ко всяким добрым начинаниям, руководить и поддерживать их. Он видит, напр., что в его приходе бедные, сироты и больные остаются без всякого призрения и помощи, – и вот он должен склонить своих прихожан к милосердию в отношении к таким лицам и даже к учреждению постоянного приюта для них, причем я сам должен показывать пример посильной благотворительности. Ему не должны быть совершенно чуждыми также и хозяйственные интересы своих прихожан; и в этом отношении он должен, по мере знания и опыта, давать советы в потребных случаях и сообщать полезные сведения касательно, напр., «такого или иного производства, полезного в крае, касательно лучшей обработки земли с целью извлечения из нее большего дохода, касательно борьбы с вредными насекомыми, опустошающими наши поля, касательно борьбы с эпизоотиями» и т. п. (Руков. для сельск. паст., 1887 г., № 27, стр. 318). Служением своим таким интересам пастырь может послужить в некоторой мере и духовным интересам: он приобретет себе у своих пасомых больший авторитет и любовь, а вместе с этим и через это самое будет более действенным его слово и в делах веры и Церкви.

Ф. Ор-ский

Из многих заметок, разновременно помещавшихся на страницах «Руководства для сельских пастырей», можно было видеть, что церковное пение в наших православных храмах не всегда и не везде исполняется, как должно. Причиною этому бывают почти всегда и везде неумелые певцы, которые по небрежности своей или по унаследованному обычаю допускают в исполнении своего святого дела вопиющие искажения. Предстоящему при богослужении богомольцу, трудно, а иногда и совершенно невозможно бывает уследить за мыслью той или другой исполняемой церковной песни, служащей выражением молитвенного настроения, какое она, по мысли Церкви, должна возбуждать в стоящих во храме. Все это говорилось об исполнении тех церковных песнопений, какие мы привыкли часто слышать. Но у нас множество церковных песнопений, которые мы редко слышим. Я разумею здесь все то, что в течении года в церкви поется на глас по богослужебным книгам: Октоиху, Минее, Триоди и т. д., как-то: стихиры на Господи воззвах, литийны, стиховны, хвалитны, тропари на Бог Господь, ирмосы и прочее. Известное дело, богослужебная книга – не Обиход; в ней, кроме общего указания гласа, в редких случаях с прибавлением: «косно», «со сладкопением», «тихогласно» и «высочайшим гласом», – нет более точного указания на то, как петь ту или другую церковную песнь; какую мысль ее более оттенить, и какую стушевать; что петь протяжнее, что скорее: где повышать и понижать голос, где делать, и какие, остановки и прочее. Обыкновенно же все это делается так: певцы, для соответствующих гласу интонаций в повышении и понижении голоса, остановок и т. п. смотрят на имеющиеся в тексте песни знаки препинания: запятые, двоеточия, точки с запятой (знак вопроса) и точки, а иногда даже и звездочки, как, напр., в месячных Минеях. Но такой способ пения удобным, разумным и правильным назвать нельзя. Бесспорно, что знаки препинания служат уяснением мысли при чтении. Но при пении, в особенности скором, напр., стихир, если рабски держаться всех этих знаков, – от этого значительно только может пострадать смысл церковной песни. Я думаю, эта мысль моя не требует усиленных доказательств. Для этого стоит только взглянуть на текст той или другой церковной песни по книге, так можно видеть в ней множество слов определительных, дополнительных, звательных, и прочая, которые все отделены запятыми или двоеточиями. Иногда даже по особому строю славянского языка самое подлежащее отделяется от сказуемого запятой. Например, в первой хвалитной воскресной стихире пятого гласа подлежащее: «безплотныя Твои ангели» отделено запятой от сказуемого – «не уразумеша, како воплотился еси»: и далее: подлежащее «стрегущии Тя воини» отделено запятой от сказуемого – «не чувствоваша, когда воскресл еси». Ясное дело, что петь такие места с рабским сохранением знаков препинания никак нельзя; иначе выйдет только затемнение, или, если так можно выразиться, растяжение смысла. Таким образом, если этот способ пения одобрить нельзя, то другой, противоположный ему способ, заслуживает полнейшего порицания. Я разумею здесь тот способ, который практикуют многие певцы, слепо следующие обычаю, или примеру других, или дающие полную волю своей фантазии, делая вариации, колена и остановки там, где нет никакого знака препинания, и где ему по смыслу церковной песни и быть не должно. На это уже многие из моих собратий указывали в своих заметках на страницах «Руководства для сельских пастырей». Следовательно, дело это всем известное. Но для более ясного доказательства своей мысли я должен указать еще на несколько примеров, из которых наглядно будет видно, насколько неправильное пение церковной песни извращает подлинный ее смысл. Вот, всем известный – первый ирмос Великой субботы, который певцы поют так: «Волною морскою», останавливаются и делают колено, «скрывшаго древле», снова останавливаются и делают колено, «гонителя мучителя, под землею скрыша», тоже остановка; подлежащее же «спасенных отроцы» вздымают на высокие ноты и небольшим коленом как бы соединяют с последующими словами «но мы яко отроковицы», составляющими подлежащее следующего предложения. Какой же смысл получает эта песнь от такого исполнения? А вот какой: спасенных отроцы, т. е. потомки спасенных, скрыли под землею не Христа, покрывшего волною морскою древнего еврейского гонителя-мучителя, т. е. египтян, а самого этого гонителя мучителя. Но ведь это бессмыслие, а по пению выходит так!.. Первый тропарь пасхального канона поют: «Очистим чувствия, и узрим» – останавливаются, «неприступным светом» – опять, «воскресения, Христа» – сливают в одно и останавливаются. Возможно ли молящемуся при таком пении этого тропаря постичь тот смысл его, какой придал ему вдохновенный творец? Четвертую песнь того же канона поют: «На божественней стражи», останавливаются, «богоглаголивый Аввакум» – снова «да станет с нами, и покажет» – еще, «светоносна ангела» – отдельно. Что это, как не бессмысленный подбор созвучий слов, затемняющий только ясный смысл этой церковной песни?! Много бы еще можно привести примеров подобного искажения церковных песней неосмысленным пением певцов, да это повело бы только к увеличению этой моей заметки. Но и из приведенных уже примеров достаточно ясно, что пение церковных песней по богослужебным книгам в наших церквах нуждается в более осмысленной постановке. Чтобы сделать пение вполне осмысленным и выразительным, по моему крайнему разумению необходимо в тексте всех церковных песнопений иметь какие-либо знаки для колен и остановок, согласно с указанным гласом, отдельно от имеющихся там знаков препинания¹⁴¹. К такому убеждению пришел я после долгих, но напрасных усилий и трудов, положенных на то, чтобы приучить своих певцов к правильному, точному, осмысленному и выразительному церковному пению, и убедивших меня, что указания, разъяснения и спевки этому делу не всегда могут помогать, и, что нужно буквально заучить каждую церковную песнь, дабы при исполнении ее в церкви всегда делать колена и остановки в ней на одних и тех же местах. А между тем, сплошь и рядом приходится во время служб церковных петь по богослужебным книгам много такого, что поется только однажды в год, напр., из служб минейных и проч. Возможное ли дело нашим певцам в таких случаях обойтись без великих ошибок в остановках, при пении совершенно незнакомой песни, а, следовательно, и в правильной передаче содержимого ею смысла?! Ведь у нас нет канонархов, которые в таких случаях много помогают монастырским певцам.

Для осуществления такой вышесказанной мысли на деле, я стал брать богослужебные книги на дом. Здесь, прочитав со вниманием каждую церковную песнь, и применяясь к назначенному для ее пения гласу, я разделил ее поперечной чертой (карандашом) по предложениям, для того, чтобы певчие видели, – где им делать колено или остановку во время пения. И вот, благодаря этому, конечно незатейливому способу, со временем достиг я того, что осмысленное пение церковных песней по богослужебным книгам в нашей сельской церкви стало благозвучнее, осмысленнее и выразительнее, а для исполнителей его – тверже и сильнее. Обыкновенное затруднение певцов, где делать колено, или остановку, и часто происходящие от этого ошибки, у нас совершенно прекратились.

Священник Михаил Нильский

4) Из раскола присоединено мною к св. Православной Церкви тоже, как и католиков, немного. Припоминаю вот какие случаи.

а) Раз, выходя из церкви, по окончании уже службы, я заметил человека мне незнакомого, который не молился, а только осматривал церковь. Останавливаюсь перед ним и спрашиваю его, кто он?

– Да я, отец, старовер, – отвечает он мне, – и пришел вот в вашу церковь; у нас в здешнем округе далеко нет моленной.

– Приходите в нашу церковь и молитесь, – сказал я ему, – мы ведь не вы, староверы; вот, у вас в моленной так не позволяют православным молиться. Ровно наша молитва идет не к Тому же Спасителю, что и ваша; ровно мы не почитаем пресвятой Богородицы и всех святых, к которым мы, как и вы, часто обращаемся в своих молитвах. Зачем же вам чуждаться нас?

– Вот, я был за вашею службою в первый раз, но мне она понравилась. И поют, хоть не так, как у нас, а приятно. И молитвы очень схожи с нашими.

– Видите сами, что и у нас за православным богослужением можно усердно помолиться и достойно послужить Царю небесному. Так с Богом и ходите в нашу церковь в каждый праздник, и смело молитесь Богу, как только умеете.

В следующее воскресение я заметил в церкви того же старовера и пригласил его уже к себе на дом, где и вел с ним не короткую беседу. Оказалось, между прочим, что он рабочий в одной артели у православного хозяина и вовсе не закоренелый раскольник. К сожалению, он подвержен был слабости неумеренного употребления водки. Пожалел я его и в этом, и в том, что он, как овца, не имеющая пастыря; некому за ним приглянуть, некому остановить его от дурных дел. И посоветовал я ему поступить в мое стадо духовное; вот, я и стал бы пасти его. Он не отказался, усердно ходил в церковь и в следующий же пост, когда из артели его хозяин и многие говели, по моему совету начал говеть и он. Я принял его на исповедь, присоединил к св. Церкви и приобщил св. Таин. При ближайшем знакомстве с моим новым духовным сыном, я узнал, что он уже несколько лет живет незаконно с одной женщиной. Я стал настаивать, чтобы он повенчался с ней.

– Да как мне венчаться с моей сожительницей? – говорил он мне, – Ведь у нас есть уже несколько детей. Стыдно: жили, жили так, без брака, народили детей, да вздумали венчаться, скажут про нас.

– Дети отнюдь не препятствие к законному браку, – сказал я ему, – а доброму христианину нужно стыдиться и бояться греха, а не св. таинства, каково и брак. А, чтобы вам не было стыдно, приходите в церковь с своей сожительницей еще ранее литургии, пригласите свидетелей, вам близких, и я повенчаю вас до литургии, когда в церкви никого еще не бывает. Так и было сделано, и я повенчал их, а детей их, крещенных в расколе, присоединил к св. Церкви Православной. Крепко меня заботила слабость новоприсоединенного, от чего он и сожительница, и дети терпели нужду. И я сильно стал настаивать, чтобы он бросил свою слабость; хозяина его уговорил помочь этому несчастному семейству, смотреть за новоприсоединенным, чтобы он остерегался пьянства, – напоминал ему, что я не велел ему пить. И слава Богу, он оставил пить водку, стал жить довольно исправно и благодарил Господа, что Он помог ему пристать к доброму стаду.

б) Как прежде было сказано, я был членом тюремного комитета и тюремным священником. Посему посещал заключенных в тюрьме и наставлял их. При одном посещении тюрьмы я нашел между арестантами раскольника, довольно еще молодого человека, неженатого. Без сомнения, я обратил на него особенное внимание. Сначала он очень неохотно со мной и говорил.

– Что это вы со мною не хотите и говорить? – спрашивал я его. – Разве я что худое вам хочу сделать, или сказать? Вы видите, я священник; а если Господь наш Спаситель велел каждому христианину посещать находящихся в темнице, то особенно нам, священникам. Вот, я и пришел к вам, желая исполнить заповедь Господню. Уверен был я, что вы примете меня охотно; – и посмотрите, ваши товарищи не чуждаются меня; – иные приняли от меня даже благословение, хотя иные из них, даже неправославные, дальше от меня, чем вы. Бог с вами, я не заставляю вас принять от меня благословение, но зачем вам чуждаться-то меня?

– Да я ведь не ваш прихожанин, – сказал мне арестант.

– Так что же? Ужели оттого только, что вы поговорите со мною, вы сделаетесь моим прихожанином? Насильно я никого не хочу и не могу привлечь в мою церковь. Вы говорите, что вы не мой прихожанин, а чей же вы теперь прихожанин? Вот у лютеран есть здесь пастор, а у вас нет никого, кто бы мог вас наставить на добрые дела и утешить, вот, в постигшем вас несчастии. И я хотел бы вас сердечно пожалеть; вы несчастный человек, – вот, сидите за железными решетками, да за крепкими замками. Отчего же вы отталкиваете меня от себя и не хотите, чтобы я утешал вас?

– Я не отталкиваю вас, отец, но я боюсь вас. Наши наставники крепко наказывали нам бегать от священников, как от волков.

– Очень жаль, мой друг, ваших разумных наставников, которые считают нас священников за волков. Мы поставлены на свою должность законными архипастырями, епископами, преемниками св. апостолов. А ваши наставники кем поставляются?

– Да кто их знает? Думаю, их выбирает общество.

– Верно, их выбирает общество, или миряне, а кто поставляет их на должность наставников, или пастырей духовных? Да никто; миряне не имеют права или власти поставлять себе духовных пастырей. Все равно, что овцы не могут поставлять над собою пастухов. Пастухов над овцами своими поставляет хозяин овец; и над духовными овцами, над христианами, поставляет духовных пастырей Сам небесный Хозяин, глава Церкви, или всех верующих, Сам Христос. Он поставил пастырями верующих сперва св. апостолов, а они в свою очередь поставляли епископов, пресвитеров, или священников и диаконов. Ближайшие преемники св. апостолов поставляли других епископов, пресвитеров и диаконов; и вот, в нашей Православной Церкви от самых св. апостолов всегда без перерыва были, и теперь есть, епископы, священники и диаконы. А где они у вас?

– Да, у нас нет ни епископов, ни священников, ни диаконов; у нас одни только наставники¹⁴³.

– И наставники, только избранные мирянами, а никем не поставленные; значит, они не имеют благодати священства, не могут совершать ни богослужения, ни таинств.

– Нет, отец, наши наставники отправляют службу всегда.

– Отправляют, но самовольно; никто их на это не поставил. Притом, какую службу они отправляют? только часы, молебны, да всенощную; а самой-то главной службы – литургии, или обедни, и не совершают. Оттого как сами они не причащаются св. Таин – Тела и Крови Христовой, так и вас не причащают.

– Да у нас никто не причащается.

– Горько надобно сожалеть, плакать надобно о том, что вы лишены такого великого дара Божия, как св. причастия. Вы, конечно, знаете, что и католики, и лютеране, вообще все христиане причащаются, а вот вы не причащаетесь. Знаете ли, кто еще не причащается? А это неверующие во Христа: язычники, магометане, да евреи, распявшие Спасителя нашего. Вот ведь кому вы уподобляетесь! Как же не пожалеть вас несчастных? Сам Господь приобщил Своих учеников и апостолов на тайной вечери, и велел им сие творить в Его воспоминание (Лк.22:19). А вы и ваши наставники не слушаетесь Спасителя, не приобщаетесь. Аще не снесте плоти Сына человеческаго ни пиете крови Его, – сказал Сам Христос, живота не имате в себе (Ин.6:53). Видите, жизни вечной лишается тот, кто не вкушает пречистой Плоти и Крови Христовой, или, кто не причащается. Посудите сами, мой друг, какие же добрые у вас наставники, что не учат вас тому, чему учил Сам Спаситель, – не делают того, что заповедал Сам Христос? Думаю, что надобно прежде всего слушать Христа, а не самовольно поставленных ваших наставников. Прошу вас, мой друг, подумать об этом, крепко подумать; дело касается вечного спасения нашего.

Во второе посещение мое тюрьмы мой знакомый встретил меня и разговаривал со мною уже охотнее, чем в первый раз. Я продолжал свой разговор с ним о вере Христовой; рассказал ему, как она явилась у нас в России, как всегда были у нас епископы, из них главные митрополиты, священники и диаконы; как митрополитов сменили патриархи, и как произошло исправление богослужебных книг при патриархе Никоне.

– Да, отец, наши наставники сильно бранят Никона, говорят, что он перепортил книги церковные и ввел в Церковь такие новшества и ереси, что Церковь великороссийская лишилась благодати и в ней нет спасения.

– Я уже сказал вам, мой друг, что ваши наставники самозваные и ложные учители; может ли истинный учитель христианский учить противно учению Христа Спасителя нашего? Христос учит: все причащайтесь, а ваши наставники учат: никто не причащайтесь. Также несправедливо они обвиняют и патриарха Никона; они говорят, будто он испортил книги церковные. А вот посудите сами, испортил ли он книги, или только исправил? Мы читаем молитву Господню: Отче наш, иже еси на небесех, а вы читаете: Отче наш, иже еси на небесех, – но все ли это одно? Ужели перестановка ударения повредила, испортила молитву Господню, и она из-за этой перестановки перестала быть молитвой Господней? То же надобно сказать и о молитве к Богородице; здесь мы читаем: радуйся, благодатная, а вы: радуйся обрадованная? В чем же тут порча? Благодатная – это значит, получившая благодать от Бога; обрадованная – получившая радость от Бога; то и другое верно, почти одно и то же; потому и обрадовалась Богородица, что получила благодать Божию. Патриарх Никон заменил слово обрадованная словом благодатная, потому что так стоит это слово в греческом Евангелии, с которого переведено и наше славянское. Что же касается новшеств, какие будто ввел в Церковь патриарх Никон, то под этими новшествами разумеются некоторые обряды, как-то: хождение не по солонь, отмена седмипросфория на литургии, двоение аллилуйя и тому подобное; но эти обряды святейший Никон изменил на основании древнейших книг и согласно с обычаями греческой Церкви, от которой мы, русские, приняли Христову веру. Ересей же патриарх Никон никаких не вводил, и никто его в этом никогда не обличал и не обличил, кроме отступников от св. Церкви Христовой, каковы ваши непризнанные наставники. Напротив, великий собор Московский 1667 г., на котором были два патриарха восточные, были митрополиты и много епископов, – собор, осудивший патриарха Никона за его самовольное оставление управления Церковью и за ссору с царем, одобрил и утвердил его исправление книг церковных, равно и введенные им обряды, и не нашел в них никакой ереси, а осудил тех, которые стали укорять русскую Церковь за ее мнимые новшества и отделились от нее. Посудите же сами, мой друг, кто лучше может судить о делах церковных: целый ли собор архиереев, которых Сам Дух Святый поставляет пасти Церковь Господа и Бога, и все устроять в ней благообразно и по чину, или, какие-то, непризванные никем, а потому и ложные наставники, миряне, которые и сами-то плохо знают св. веру Христову и не могут отличить, что ересь, что догмат святой веры, что обряд? И такие-то непризванные и слепые учители хотят учить и вести других по дороге в царство небесное! Жаль их, жаль особенно вас, которые слушаете их и идете за ними. Разве вам не известно, что если слепец поведет слепца, то оба упадут в яму? И вы, если не обратитесь на путь истины и не оставите своих наставников, упадете вместе с ними в яму глубокую, погибельную.

– Да как же, отец, другие-то слушают наших наставников? а ведь их много; иные из них грамотные, есть даже купцы, и богатые купцы.

– Что же из того, что много таких, которые идут за непризванными и ложными учителями? Враг рода человеческого – диавол, приготовил погибельную яму огромную, всем будет в ней места, и богатым, и бедным, всем тем, которые не слушают Христа Спасителя и не исполняют Его повеления.

– А наши учат, что всем церковным место в аду; они, зараженные Никоновскими новшествами и погибельными ересями, непременно пойдут в ад.

– Вот что сказал Сам Христос: аще кто мне служит, мне да последует, и идеже есмь Аз, ту и слуга Мой будет (Ин.12:26). Кто же служит и следует за Христом Спасителем, – вы или мы? Он поставил в созданной Им Церкви святых апостолов и других пастырей и учителей, и всем верующим велел слушаться их: слушаяй вас, Мене слушает, и отметаяйся вас, Мене отметается (Лк.10:16). Сам же Господь, как я сказал, велел всем приобщаться Тела и Крови Его и обещал: ядый Мою плоть и пияй Мою кровь, имать живот вечный (Ин.6:56). Скажите же сами, мой друг, кто будет со Христом в раю; мы ли, исполняющие Его повеление и слушающие постановленных Им в святой Церкви пастырей и учителей, или вы, самовольно отказывающиеся от исполнения Его святых заповедей и следующие не за Ним, Спасителем, а за своими ложными учителями?

– Выходит по-вашему, отец, что вы правы; а как же это наши-то наставники учат нас не так?

– Да оттого они и учат неправильно, не по Божьему, что они ложные учители. А вы вот слушаете их. Сердечно жаль вас.

После этой беседы мне нужно было отлучиться на довольно продолжительное время. Воротясь домой, я не замедлил посетить тюрьму. Мой прежний собеседник охотно подошел ко мне и принял от меня, как и другие, благословение. Истово я благословил его и сказал: «да будет на тебе благословение Божие, раб Христов NN. Правда, вы не считаете себя моим прихожанином, но я не хочу вас исключить из моего стада духовного и сердечно желаю, и молю Милосердого Господа, чтобы вы получили спасительную благодать Божию, от которой вы удаляетесь».

– Да ужели, отец, у нас нет благодати Божией, и мы не спасемся?

– Нет у вас, мой друг, спасительной благодати Божией; хоть и горько это тебе слышать, но я не могу сказать тебе неправды. И посуди сам, ведь Спаситель установил св. таинства, через которые мы только и можем получить спасительную благодать Божию. Эти таинства совершать могут только епископы и священники, как преемники св. апостолов; и до патриарха Никона, и после него, всегда в Христовой Церкви были епископы и пресвитеры, всегда ими совершались св. таинства; а у вас нет ни священников, ни таинств. Как же вы получите спасительную благодать Божию? а без нее спастись нельзя. Благодатию есте спасени чрез веру, и сие не от вас Божий дар (Еф.2:8). Все грехи, какие вы делаете, остаются на вашей душе; а грешники в царство небесное не войдут (1Кор.6:9–10).

– А как же, отец, наши-то наставники принимают нас на исповедь и разрешают нас от грехов?

– И себя, и вас они только обманывают. Никто им не дал права совершать таинство покаяния и прощать другим грехи. Христос только св. апостолам дал такую власть: приимите Дух Свят, имже отпустите грехи, отпустятся им и имже держите, держатся (Ин.20:22–23). А от кого получили такую власть ваши наставники?

– Да, не от кого им получить; их выбирает общество и ставят попечители – миряне.

– Как же теперь можно сомневаться, что у вас нет спасительной благодати Божией, а без неё спасение нельзя?!

После нескольких посещений и бесед моих с арестантом раскольником, он не отказывался уже от присоединения к св. Православной Церкви, но его удерживало ещё то, что отец его перед смертью наложил на него проклятие, если он присоединится к великороссийской Церкви, и что в таком случае ему и в аду-то не будет ни дна, ни покрышки. Я объяснил ему, что неразумное и несправедливое проклятие его отца нимало не может повредить его душе, и, что пред присоединением его к св. Церкви именем Самого Господа и Спасителя нашего я сниму с него это проклятие. В деле спасения нашей души нам нужно слушать Бога, а не людей, хотя бы и родителей, и кто любит отца и матерь более Христа, тот не достоин Его (Мф.10:37). А, что касается ада, то истинному сыну св. Церкви Христовой действительно там нет места, – ему место в светлых обителях рая с любящими Господа и исполняющими Его св. повеления, – чего от всей души я и пожелал ему.

Арестант был присоединен к св. Церкви.

П. И. П.

Священно-богослужебные сосуды, составляя необходимую принадлежность православного христианского богослужения, должны быть предметом особой заботливости со стороны священнослужителей Церкви. Чтобы предохранить их от преждевременной порчи, необходимо содержать их в надлежащей чистоте, тщательно вытирая их после каждой литургии губкой и шелковым платком, и, сохраняя в сухом и недоступном для пыли месте. При соблюдении этого условия, потир и дискос, сделанные из серебра или золота, могут быть годными к употреблению в течении многих лет.

Но в последнее время, вместо золотых и серебряных, получили большое распространение, особенно в северо-западном крае, священно-богослужебные сосуды медные, вызолоченные посредством гальванизма и приобретаемые преимущественно в беднейшие церкви. Последние, по неимению средств, принуждены покупать эти сосуды, как наиболее доступные по цене, сто́ящие в отдельной продаже 25 руб. Но эта сравнительная дешевизна доказывает только их непрочность и малопригодность, так как после десяти-пятнадцати богослужений, даже при самом тщательном уходе, вся позолота с них сходит, и при дальнейшем употреблении в них образуется уже окись меди, что и ощущается при потреблении даров после литургии. Конечно, устранить этот недостаток можно посредством наложения новой позолоты через огонь. Но, не говоря уже о том, что это сопряжено бывает с значительными издержками, пересылка сосудов в Москву или Петербург для означенной операции и неудобна, и затруднительна. Местные же золотых дел мастера у нас – евреи, которые кроме полного невежества в своей специальности, допускают еще (грубый) обман, способный ввести в заблуждение насчет прочности работы не одних сельских священников. Кроме того, многие причты не решаются вверять священные сосуды евреям из опасения, что в руках иноверцев, нередко фанатиков, они могут подвергаться глумлению, и в силу убеждения, что к христианской святыне евреи прикасаться не должны.

Сказанное наводит на мысль о введении в употребление, по крайней мере в беднейших церквах, такого рода священно-богослужебных сосудов, которые бы, при сравнительной дешевизне, свободны были от недостатка, присущего медным сосудам и в то же время соответствовали бы своему назначению. Такого рода сосуды, по нашему мнению, могли бы быть приготовляемы из стекла или фарфора¹⁴⁵ и, при достигнутом в настоящее время усовершенствовании стеклянного производства, можно было бы придавать им и художественную отделку, окрашивая в тот или другой цвет и покрывая в надлежащих местах позолотой и эмалью. Употребление подобного рода сосудов едва ли противоречило бы и древней церковной практике, так как не безызвестно, что в древней христианской Церкви употреблялись сосуды, сделанные из глины и даже тыквы. Могут возразить, что ломкость и хрупкость стекла и фарфора исключают возможность употребления приготовленных из них сосудов при богослужении. Но, во-первых, сосуды эти должны обладать такою степенью толщины, которая бы гарантировала их прочность; а во-вторых, кому же не известно, что и при употреблении металлических сосудов необходимо соблюдать крайнюю осторожность, и, что невнимательность и небрежность со стороны служащих, в том и другом случае могут повлечь одни и те же печальные последствия?

Для нас же стеклянные и фарфоровые сосуды могут представить практическое удобство и в другом отношении. Известно, что церкви, особенно сельские, очень мало гарантированы от нападений людей злонамеренных. Какой-нибудь отставной солдат прежних времен или старик, неспособный к хозяйской работе, составляют всю охрану церковного имущества. Вот почему случаи святотатства стали повторяться очень часто, и конечно серебряные или золотые сосуды более всего привлекают хищнические взоры мошенников. Сосуды из стекла или фарфора, удовлетворяя своему назначению, не представляли бы в то же время приманки для святотатцев.

В настоящей заметке, наметив вопрос о сосудах, мы желали бы услышать от других обстоятельное обсуждение этого вопроса, причем просили бы совета относительно того, как нам, священникам бедных церквей, для которых и лишний рубль много значит, выйти из затруднительного положения.

Свящ. И. Б.

Могут ли притчи выдавать метрические выписи о нескольких лицах на одном листе. – О выдаче единовременных пособий заштатным и сиротствующим лицам из духовенства. – О сдаче в исправности церковного имущества священно- и церковнослужителями, перемещающимися из одного прихода в другой. – Порядок испрашивания разрешения на погребение усопших на церковных погостах. – О произнесении поучений во все воскресные и праздничные дни. – Когда должны быть исключаемы из исповедных росписей лица безвестно отсутствующие. – Меры к урегулированию контроля за надлежащим исполнением духовенством своих обязанностей. – О порядке испрашивания разрешения на производство причтовых построек на церковных землях.

– Черниговская духовная Консистория дает знать духовенству епархии к сведению и руководству, что закон не воспрещает выдавать метрические справки на одном листе о нескольких лицах, но каждый лист должен быть оплачен гербовым сбором в восемьдесят копеек серебром.

– Симбирская духовная Консистория циркулярно предписывает благочинным епархии поставить в известность заштатных и сиротствующих лиц из духовенства, проживающих в подведомых им округах, чтобы они на будущее время с прошениями своими о пособии обращались к епархиальному начальству через окружных благочинных, с тем, чтобы последние представляли эти прошения, куда следует по назначению, не иначе, как с приложением к ним, засвидетельствованных ими, благочинными, сведений о положении просителя, ежегодно, не позже июня месяца.

– Курская духовная Консистория объявляет священно-церковнослужителям епархии, чтобы они при перемещении из одного прихода в другой непременно получали – священники от бывших своих благочинных, а прочие члены причта от приходских священников – квитанции в том, что по церкви от них все принято, и причтовые доходы от земли и других церковных угодий они получили только по день своего перемещения на другой приход. Благочинные же епархии, при предъявлении указов на перемещение в их благочиннический округ кого-либо из священно-церковнослужителей, должны требовать помянутой квитанции от перемещенного, и, если у кого квитанции не окажется, то такого не допускать к новому месту служения и требовать, чтобы он возвратился на прежнее место, и, рассчитавшись во всем, представил надлежащую квитанцию.

– Полтавская духовная Консистория разослала циркуляры благочинным, для объявления духовенству, с отобранием подписок в исполнении, что они, а) будут подлежать законной ответственности за личное дозволение погребать умерших на церковных погостах; б) в случае прошений о сем прихожан, священники должны свидетельствовать на таковых прошениях: в каком расстоянии церковные погосты от жилых строений, доброй ли жизни просители, в чем выразилась их забота о благосостоянии храма или причта, и подобное тому; в) внушить прихожанам, что без таких сведений просьбы их не будут подлежать рассмотрению.

– Нижегородская духовная Консистория вменяет в обязанность всем приходским священникам во все воскресные и праздничные дни говорить поучения, с обозначением об этом в журналах о службах.

– Калужская духовная Консистория подтверждает духовенству епархии, чтобы лица, безвестное отсутствие которых не будет признано епархиальным судом, отнюдь не исключались из приходских исповедных росписей, впредь до достижения ими восьмидесятилетнего возраста, хотя бы в своем приходе они и не имели оседлости.

– Пензенская духовная Консистория вменяет в непременную обязанность благочинным епархии, как это требуется § 13 Инстр. благоч., выдавать в каждую церковь своего округа за своею скрепою и печатью тетради для записи в ней случаев 1) неисполнения своих обязанностей по нерадению, самовольству и 2) отлучки из прихода без ведома священников членов причтов, с прописанием на этих тетрадях § 13 Инстр. благоч., и о времени выдачи таковых тетрадей доносить Консистории.

– Чтобы иметь возможность благовременно уведомлять кого следует о сроке освящения церквей по случаю их построек или обновления и делать надлежащие по сему случаю распоряжения, Литовская духовная Консистория обязывает духовенство епархии испрашивать обычным порядком у епархиального начальства разрешение на освящение церквей заблаговременно и отнюдь не позже двух недель до предположенного срока.

– Холмско-Варшавская духовная Консистория объявляет духовенству епархии, что каждый священно- или церковнослужитель, желающий получить от епархиального начальства, как разрешение на возведение построек на церковной земле, так и свидетельство о праве собственности на возведенные уже постройки, обязан подать прошение непосредственно в Консисторию, причем проситель – настоятель прихода обязан приложить к первому прошению – о разрешении потребной для него постройки свидетельство местного благочинного, – другой же член причта, сверх того, свидетельство и от своего настоятеля о том, что с их стороны не встречается препятствий к разрешению на просимое возведение постройки на церковной земле; ко второму же прошению – о выдаче просителю свидетельства епархиального начальства о праве собственности на возведенные уже на церковной земле постройки должны быть приложены три свидетельства: первое – от благочинного о том, что постройка действительно произведена с разрешения начальства; второе – от войта гмины о том, что строитель при производстве постройки не пользовался ни сервитутом, ни даровыми работами прихожан, ни денежным и вообще никаким от них пособием и третье – от уездного начальника о том, что строителю не было выдаваемо пособие ни из церковно-строительного капитала, ни из других казенных источников. Как прошения, так и все приложения к ним должны быть оплачены соответствующими гербовыми марками, с приложением, сверх того, двух таких же марок – одной на свидетельство, а другой на ответную бумагу.

1) Есть ли юридическое основание к венчанию браков в праздник Воздвижения Креста Господня и в день Усекновения главы Иоанна Предтечи?

По 52-му прав. Лаодикийского собора запрещено совершать браки во дни св. Четыредесятницы, как в дни печали, умерщвления плоти и сокрушения о грехах. С окончательным установлением других многодневных постов, действие Лаодикийского канона, запрещающее браки в св. Четыредесятницу, было распространено и на другие многодневные посты, установленные Церковью (см. Слав. Кормчей книги ч. II, гл. 50). Выходя из того же традиционного правила собора Лаодикийского, запрещающего браки во дни св. Четыредесятницы, Церковь не дозволяла совершать браки и в посты однодневные – среды и пятки, хотя в общеканоническом кодексе и в нашей Славянской Кормчей (гл. 50) и не находим такого запрещения. Что древне-вселенская Церковь запрещала браки в посты однодневные, об этом можно судить потому, что 69 Ап. пр. поставило пост среды и пятка наряду с постом св. Четыредесятницы, а св. Петр Александрийский в своем 15 пр. указал на значение поста среды и пятка, как еженедельной Четыредесятницы. Не подлежит сомнению, что и древнерусская Церковь, следуя практике Церкви греческой, также приравнивала пост среды и пятка к св. Четыредесятнице и потому запрещала браки в эти дни. Так, напр., новгородский митрополит Макарий (спустя три года после издания печатной Кормчей) в уставной грамоте поповским старостам своей епархии наказывал, между прочим, «беречь накрепко и иным попам наказать», чтобы не венчали браков по средам и пятницам. В поучении «о семи сакраментах или таинствах», напечатанном 1716 г. в Чернигове, к запрещенным дням для браков отнесены, между прочим, среды и пятки (см. «50 гл. Кормчей книги, как исторический и практический источник русского брачного права». А. Павлова, проф. Московского Университета. Москва. 1887 г., стр. 92). И в греческом Пидалионе (изд. 1864 г.) пост среды и пятка также приравнен к св. Четыредесятнице и здесь ясно выражено, что в эти дни, как еженедельной четыредесятницы, неприлично венчать браки: «если пост среды и пятка равен Четыредесятнице, то ясно, что как в св. Четыредесятницу, по 52 прав. собора Лаодикийского, не бывают браки, так неприлично совершать их в среды и пятки» (стр. 94).

Как скоро древнехристианская Церковь распространила действие 52 прав. Лаодикийского собора не только на все многодневные посты, но и на однодневные – среды и пятки, то естественно – с логическою необходимостью она должна была прийти к тому, чтобы и другие однодневные посты – праздник Воздвижения Креста Господня и день Усекновения главы Иоанна Крестителя признать днями, закрытыми для браков. И древнерусская Церковь, с самого начала следовавшая практике Церкви греческой, без сомнения должна была прийти к тому же, чтобы, кроме среды и пятка, признать и другие однодневные посты днями, закрытыми для браков. И действительно в «Православном Исповедании» Киевского митр. Петра Могилы принято в качестве общей церковной заповеди следующее положение: «браков в дни, запрещенные Церковью, не венчать» (вопр. и отв. 95), под какими днями, – говорит проф. Павлов, – без сомнения разумеются не только посты многодневные, но и посты однодневные – среды и пятки, день Воздвижения Креста Господня 14 сент. и день Усекновения главы Иоанна Крестителя 29 авг., соблюдение которых наравне с прочими четырьмя многодневными постами предписывается также одною из церковных заповедей «Православного Исповедания» (вопр. и отв. 88).

Но дело в том, что традиционное правило о не венчании браков в посты однодневные неодинаково понималось в древнерусской Церкви, как оно теперь понимается и применяется. В XVI веке, напр., это правило понималось так, что нельзя венчать браков в самые однодневные посты, а не на кануне их, т. е. до вечерни, после которой по церковно-богослужебному Уставу начинается уже следующий день. Так, известно, что в 1500 г. 3 февр. брак дочери великого князя Ивана Васильевича Феодосии с князем Василием Холмским повенчан был митр. Симеоном в четверг; в тот же день повенчаны митр. Макарием 3 февр. 1547 г. брак царя Ивана Васильевича и в следующем году 3 нояб. брак его брата князя Юрия («50 гл. Кормчей книги, как исторический и практический источник русского брачного права» проф. А. Павлова, стр. 93. Москва. 1887 г.). Если находили неприличным венчать браки по средам и пятницам, то можно думать, что и другие однодневные посты, как-то: праздник Воздвижения Креста Господня и день Усекновения главы Иоанна Крестителя, признавались днями недозволительными для браков. С другой стороны, не подлежит сомнению, что и нынешняя церковная практика, не допускающая венчание браков накануне постов однодневных – среды и пятка (а не в самые эти дни) ведет свое начало тоже издалека, «иначе, – говорит проф. Павлов в своем исследовании о 50 гл. Кормчей книги, – не имея для себя прямого законного или канонического основания, не могла бы сделаться господствующею». Как бы то ни было, принятая у нас практика венчать браки в самые однодневные посты – в среды и пятки, а равно и в другие однодневные посты – в праздник Воздвижения Креста Господня и в день Усекновения главы Иоанна Крестителя не имеет для себя основания в существующем – действующем у нас церковном и гражданском законодательстве. Правда, в половине прошлого столетия в Св. Синоде составлены были два трактата о порядке и условиях к заключению браков; в старшем трактате, принадлежащем С.-Петербургскому архиепископу Гавриилу Кременецкому, выражено было такое правило, чтобы браков не венчать, между прочим, противу двунадесятых праздников и Усекновения главы Иоанна Крестителя, а в несколько позднейшем трактате внесено было правило, чтобы не венчать браки на среды и пятки, исключая те дни, в которые мясоястие разрешается, а также на дни нарочитых святых (и след. на день Усекновения главы Иоанна Крестителя?), но ни тот, ни другой трактат не был в свое время опубликован (самый текст того и другого трактата новейш. в прилож. к исслед. проф. А. Павлова «50 гл. Кормчей книги, как историческом и практическом источнике русского брачного права»). К тому же нужно сказать, что, принятая у нас практика венчать браки в вечернее время постов однодневных (а равно и других, дозволенных для браков дней) находится в прямом противоречии как с древними, так и позднейшими правилами о времени суток, приличном для венчания браков. По 50 гл. Кормчей книги строжайше запрещается иерею венчать браки «по обеде, ниже вечере», а предписывается венчать «по рану, по божественной литургии, или по часех». То же требование, чтобы браки были венчаны днем, выражено в протоколе Св. Син. 3 дек. 1742 г., № 28; в Инструкции благочинному § 19. Да и в самом обыкновении (весьма теперь распространенном у нас, особенно в городах) венчать браки вечером в дни однодневных постов (а равно и праздничных дней) не выражается ли отголосок древнейших постановлений Церкви, по которым считалось неприличным – неуместным совершать браки в самые дни постные и праздничные (а не на кануне их)? Не из опасения ли нарушить строгость поста среды и пятка и других однодневных постов, как дней печали, умерщвления плоти и сокрушения о грехах, а также не из опасения ли нарушить духовную радость Церкви в дни великих праздников мирскими увеселениями и пиршествами на браках, возникло, и несмотря на упомянутое запрещение, существует довольно распространенное обыкновение венчать браки вечером по средам, пяткам и праздничным дням, как в такую пору суток, которые по церковному исчислению относятся к следующему дню?

Таким образом, мы должны сказать, что существующая у нас практика относительно венчания браков в однодневные посты, а равно и в праздничные дни (а не накануне их) не имеет оправдания для себя в юридически действующих у нас постановлениях церковных, а распространенное у нас обыкновение венчать браки вечером в означенные дни находится в противоречии с юридически-действующими постановлениями нашей Церкви. Правда, некоторым оправданием существующей у нас практики относительно венчания браков в самые праздничные дни и в самые однодневные посты может служить Указ Св. Син. 1839 г. 25 апр., которым было объявлено Высочайшее повеление о венчании браков накануне высокоторжественных дней тезоименитства и рождения Их Императорских Величеств и прочих членов Императорской Фамилии, но отсюда было бы слишком смело и произвольно выводить общее заключение о венчании браков вообще накануне праздников и постов однодневных. Вообще вопрос о венчании браков в самые праздники и посты однодневные или накануне их, юридически решен может быть только в законодательном порядке.

2) Какому наказанию подлежит священник, без предварительной огласки повенчавший брак законный – правильный?

За совершение брака без соблюдения предписанных об оглашении и других предостерегательных правил, когда на сие не было особого разрешения, священники православные (и неправославные) подвергаются: в первый раз, выговору более или менее строгому; а во второй раз, отрешению от должности с воспрещением определять их вновь к приходу (Улож. о наказ. ст. 1577, по изд. 1885 г.). Если же брак будет повенчан без предварительной огласки и без соблюдения других предбрачных предосторожностей, и брак окажется незаконным – неправильным, то священно-церковнослужители подлежат наказанию по 188, 189 и 190 ст. Уст. дух. Конс., смотря по тому, в каком отношении брак окажется незаконным – по несовершеннолетию ли брачующихся, по родству ли и проч.

3) Священник, при сослужении с диаконом, должен ли часть Тела Христова прежде всего преподать диакону, а потом уже для себя, или же – наоборот?

По 18-му прав. 1-го Всел. собора священнослужители должны причащаться св. Таин в порядке иерархическом (прежде всего епископы, потом пресвитеры и, наконец, диаконы) и притом низшие должны принимать св. Дары от высших. Этот порядок, узаконенный оо. первого Вселенского собора, вполне соблюдается в нашей Церкви при архиерейском служении: архиерей прежде всего себе преподает часть св. Агнца, потом архимандритам и иереям; в таком же порядке все они причащаются и Крови Христовой (см. Чиновн. архиер.). Но от этого порядка почему-то допущено некоторое отступление при совершении литургии иереем: по указанию Служебника священник, сослужащий с диаконом, должен прежде всего преподать часть Тела Христова диакону, а потом уже себе, хотя приобщиться Крови Христовой должен прежде сам и потом уже преподать ее диакону. Во всяком случае, иерей сам не в праве отступать от того порядка, какой указан в Служебнике, относительно причащения священнослужителей при иерейском служении.

сост. протоиерей Виктор Ильенко